Галина Артемьева

Чудо в перьях

Дурачок

Детская площадка помещалась между двумя девятиэтажками хрущобного типа. Песочницы, скамеечки, гигантские шаги, горки, качели. За всем этим следила дворничиха Нюра. Поддерживала чистоту и порядок. А порядок был такой: с понедельника по пятницу творите чего хотите, а в субботу-воскресенье – кыш: место принадлежит ее Васеньке. Все по справедливости – в выходные нечего у дома толочься, родители должны детями заниматься, в зоопарк возить, на экскурсии или дома воспитывать. А ее Василек дома всю неделю не бывает. Он учится в специальном интернате для необычных детей. Она так называла своего сыночку – необычный. Для всех остальных – детей и взрослых – он был дурачок.

Дурачка ей отдавали по пятницам. Сын с матерью чинно шли домой. По дороге Нюра рассказывала все, что наболело за неделю. Дурачок внимательно слушал, старательно вышагивая, пытаясь не наступать на тротуарные трещины. Высказав все за двадцать минут пути, Нюра успокаивалась, удивляясь, как такой несмышленыш умеет все понять.

Становилось поздно. Они пили чай с сушками и ванильными сухарями. Сушки Васенька сначала надевал на толстенькие пальчики. Как колечки получались. Пальчики растопыривались. Им вместе делалось смешно.

–  Гы-ы-ы, – смеялся Васенька.

Потом он съедал свои колечки. Показывал матери пустую руку: все, нету, ам.

Потом они ложились спать.

После субботнего завтрака Нюра совершала привычные приготовления: проверяла на лоджии свой поливальный шланг и одевала Василька для прогулки. Гулять дурачок выходил в синем сатиновом халате и черных ботинках на шнуровке. Ему так нравилось. Он почему-то не мерз. Только в самые лютые морозы разрешал надеть на себя шаровары и пальто. Но тогда он себе не нравился и делался печальным и неуклюжим.

А так, в халате, он, может, думал, что он птица. Он усаживался на качели, раскачивался что было сил, полы халата распахивались, как крылья. Он старался кричать по-птичьи: ар-ар-ар. Получалось очень громко. Птицы не осмеливались соперничать с ним и, пораженные, наблюдали за победителем с верхушек деревьев.

Он качался часами, не уставая. Ему не надоедало.

Мать любовалась его наслаждением со своего наблюдательного пункта. С лоджии на первом этаже. Сидела такая маленькая и безобидная со счастливым лицом. Но колючие глазки недобро провожали всякую опасную для ее Васеньки мелочь.

Вот новые жильцы, не знающие порядка, выводят собаку выгуливать в песочницы.

–  Это что такое!!! Собакам здесь запрещено!!! Здесь дети гуляют!

–  А кто ты такая мне указывать?!

–  Я тебе покажу, кто я такая. Я здесь на службе, зарплату получаю.

–  Да моя собака чище твоего ребенка!..

После таких вступительных слов Нюра беседу не продолжала. Она молча врубала шланг на полную мощность. Защитница-вода радостно обрушивалась на чужаков. Собака рвалась прочь, таща на поводке орущего человека. Ори, ори, вода твои гадости до моих ушей не допустит. А жаловаться не пойдешь: на детской площадке собакам гадить не положено.

Не только собакам запрещалось мешать Васенькиному отдыху. Безжалостно-любопытным «обычным» детям тоже не разрешалось подходить к играющему Васильку. Родителям Нюра объяснила давно:

–  Глядите, они его обидят, а он сильный, расстроится, ударит, кто потом будет виноват? Вы давайте своих стерегите, а я своего пожалею.

И то верно. Даже взрослым было жутковато смотреть, как взлетает Василек в небо в распахнутом халате. Страшно было слышать его гортанные выкрики «ар-ар-ар». За ними чудилась угроза, слышалось недовольство.

Пусть себе гуляет один на выходные. Зато их детям принадлежит весь мир. По справедливости.

Нагулявшийся Васенька валился с ног от усталости. Нюра наливала ему щей и велела дуть – горячо, ай! Василек надувал щеки, делал ветер, капуста в щах двигалась, толкалась, плыла. Он показывал на нее пальцем, смеялся.

И все-таки: какой интернат у ее сыночки хороший! Всему научили: и в туалет ходить, и попу вытирать, и ложкой кушать. Руки мыть умеет. Но не любит. Она дома его и не заставляет, в понедельник утром его умоет. А так – уж какой такой грязи он в собственном доме наберется! Ничего. Главное, нарадоваться друг другу, наговориться.

Нюра рассказывает Васильку про чужую собаку, про то, что во вторник привезут новый песок в песочницы. Как она его весь просеет, чтобы не было камушков. Еще кормушки для птиц одни тут обещали сделать. Развесят они кормушки, прилетят разные птички: пи-пи-пи, чирик-чирик, тюк-тюк-тюк.

Васенька хохочет. Значит, правильно она это с кормушками придумала. Надо будет тех-то поторопить, чтоб к следующим выходным…

Спать ее дитя укладывается прямо в халате, чтобы с утра быть готовым взлетать и качаться, приближаться к небу и отдаляться.

Нюра любуется им, любуется. В кого он у нее такой? Кабы знать…

Она тогда пришла к доктору и спросила:

–  А можно забеременеть, если случайно в бане наденешь мужские трусы?

Доктор стал странно кашлять и хрюкать, и головой качать: нет, мол.

–  Тогда я не беременная, – свободно вздохнула Нюра.

Только врач знал больше, даром, что ли, учился!

–  Беременная, – постановил он. – Ну что, на аборт направлять?

–  Это зачем же? – обиделась Нюра.

Но она все равно ничего не могла понять, как это у нее возникло. Она тогда жила еще в общежитии бедной лимитчицей и вечерами ходила убираться в баню, чтобы не мешать своей соседке по комнате встречаться с женихом.

Мужики в бане ее не стеснялись, иногда наливали пивка. Чего не выпить пивка, если угощают? Да и предлагали-то обычно полкружечки.

Может, подмешали ей что в тот вечер? Ничего она не помнила и до сих пор не знает. Помнит только, что уже утром все смеялась со своей соседкой, трусы мужские семейные на себе показывала: во, доработалась! Трусы чьи-то в горошек на себя натянула. А как же тот мужик – без трусов домой поперся?

–  Ах-ха-ха-ха!!!

Ну и ничего. И хорошо. И все сладила. И квартиру заработала. И сын инвалид. И должность – начальник двора. Ничего. Жалко только, один он у нее. Случись что с ней – отнимут ведь все у него, беззащитного. Ему бы братика или сестричку. Чтоб не один. Чтоб вместе.

Да и зачем о печальном думать? У нее у самой еще сил полно. И в интернате, глядишь, Васеньку еще многому научат. Ему же четырнадцать всего. Ему еще расти и расти.

Нас здесь никто не понимает

–  Давай-ка я тебе спинку кремом намажу, а то вон покраснела уже. Вечером будешь как рак вареный, все развлекаловки наши накроются медным тазом.

–  Ну, ты лучше не тяни, рассказывай!

–  Вот я и рассказываю. Подставляй давай спину… Она давно хотела ребеночка усыновить, эта американка. У нее почему-то своих детей не было. У них там как-то так получается, что все есть, а дети на свет появляться не хотят. А у нас полный развал и тьма египетская, но дети так и прут. Приключениям навстречу, что ли? Страданиям и унижениям? Или там, на небесах, праведников не хватает? Хотя какие из наших детей праведники в этой грязи? С другой стороны, не в благополучии же и заботах о себе они произрастут? Они же здесь намучиться должны, чтобы белые одежды на небесах обрести…

–  Нет, ну чего ты отвлекаешься все время? Ты ситуацию давай!

–  О’кей, ситуацию: американская баба хотела ребеночка. Давно. Кстати, мужа у нее не было. Самостоятельная, работающая женщина с домом, садом, бассейном, машиной и всякими другими удобствами. Все могла. Все, что задумывала, у нее получалось. Кроме ребеночка. Конечно, можно было бы усыновить какого-нибудь черненького младенчика из голодающей африканской страны или желтенького азиатика. Но ей хотелось белого, как она сама. Девочку беленькую. Чтобы со временем они стали подружками и можно было бы ее всему научить, что сама умеешь: губы красить так, чтобы помада не расползалась, брови выщипывать, ноги брить, морду кремом на ночь мазать, педикюриться регулярно, мужиков презирать. В общем, глодала ее мечта передать свой бесценный жизненный опыт, так сказать, дочери. Но где взять беленькую? Они редкость! В странах, где беленькие рождаются, с детьми напряженка. И вдруг – чудо! Начался у нас развал. Эта потенциальная мать сразу принюхиваться стала: где паленым запахло, там и сиротки появятся. Она не знала, что сиротки у нас и так водились в большом количестве, только на экспорт не поставлялись. Запрещено было. Типа того, что Родина-мать своих детей не бросает… Но у нее, у тетеньки американской, короче, зародилась надежда. Каждое воскресенье она в своей церкви – у них там что-то вроде секты есть, Церковь Христа называется, – так вот каждое воскресенье она молилась, чтобы в России дела шли как можно поганей и обратились бы русские, в конце концов, к Америке за помощью. И они бы раскрыли свои широкие объятия побежденным без единого выстрела русским, а там, глядишь, и сбылась бы ее мечта и появилась бы в ее доме желанная беленькая дочечка.

И довольно в скором времени все пошло так, что лучше не придумаешь: все катилось в тартарары, и обещался голод, и нужны были духовные наставники вместо этих чудовищ-коммунистов. Вот уже из ее секты поехали в Москву миссионеры учить русских христианству, обращать к единственно правильной вере. Какое-то время пришлось подождать, и наконец разрешено было усыновлять наших сирот иностранцам, но только совсем больных, хиленьких, «не жильцов», как говорится. Помнишь, как-то калечек крохотных по телику показывали, как американцы в них вцеплялись, не глядя: берем, вырастим, это при том, что у них свои дети были, вполне здоровые. Там был мальчик безногий, Алеша, его мать в роддоме сразу оставила, как увидела, что у сыночка ножки нет. Сидел он в кроватке, серый, печальный такой бедняга, словно не ребенок, а отживший свой век старичок со своей пенсией в десять долларов. А потом видим, каким Алеша через год в новой семье стал – не узнать! Сделали ему протезик – от ноги не отличишь, бегает, в футбол играет, хохочет, загорелый, гладкий – ни следа сиротства не осталось! Здоровые дети детдомовские, наверное, завидовали увечным – здоровых вывозить не разрешалось.

Американка наша томилась в ожидании, вымаливала себе полноценное дитя. Наконец благая весть: наладили братья-миссионеры нужные связи, можно приезжать выбирать беби. Она рванула в Россию.

От детдома уже издали несло детской тоской и гадкой едой. Не верилось, что именно здесь водятся светлокожие, ясноглазые дети, что мечта ее исполнится, и вот приводят девочку пятилетнюю – просто из сказки девочка. И дальше было как в сказке – малышка сразу к ней побежала и говорит: «Мама!» Так обе друг в друга и вцепились, не оторвать. Стала она собирать бумаги, то да се, несколько раз моталась туда-обратно, деньжищ угрохала. Все вроде бы выходит. Медосмотр ребенку по всем статьям провела, чтобы избежать неприятных сюрпризов. Но при этом постоянно жутко тряслась: а вдруг в последний момент что-нибудь сорвется. Родители у девочки были живы, хоть и лишены родительских прав: отец в тюрьме, мать хоть и на свободе, но алкоголичка запойная, которая исчезала из дома, оставляя своих детей некормлеными по несколько дней. Дети вообще чудом живы остались, благодаря тому только, что у них в квартире прорвало водопроводную трубу и залитые водой по колено нижние жильцы, не достучавшись, вызвали милицию. Взломали дверь, возились на кухне с трубой, а потом чисто случайно глянули на ворох тряпья на драном диване, а оттуда глаза, неземным светом уже сияют – крайняя степень истощения. Дети поначалу глотать даже не могли, разучились. А мамаша, когда домой заявилась, о них даже и не вспомнила, будто их и не было у нее никогда. Тем не менее американка, ее, кстати, Джоселин зовут, боялась по-страшному, что вдруг-де родители как-то опомнятся и выцарапают у нее ребенка.

И вот когда все было почти готово, она прилетела с кучей подарков для своей девочки, а та вдруг не стала ничего брать и принялась плакать и что-то лепетать на непонятном своем языке. А переводчица и объясняет, что у Мэри есть братик на год ее младше и малышка умоляет маму взять и братика тоже. Но американка-то мечтала о девочке, и только о девочке. Из девочки вырастет очаровательная девушка, прекрасная цветущая женщина. А из мальчика? Вонючий бул-шит! И она сказала: «Нет, мы так не договаривались», и «Это не представляется возможным», и «Я прошу не оказывать на меня давление». Маша разрыдалась и принялась вырываться из ее рук, еще не услышав перевода, – поняла интонацию. Директор детдома – женщина с измученным лицом, от которой пахло потом и духами и еще изо рта от плохих зубов, стала приближать свое лицо к гладкому лицу Джоселин и просительно что-то втолковывать. Нельзя было усугублять ситуацию – так можно было не прийти к поставленной цели, лишиться долгожданной, вымоленной девочки или невероятно все усложнить. Она махнула рукой: «Хорошо, я готова и мальчика взять».

Мальчика ей оформили быстро, просто стремительно. Она медосмотр проводить не стала, вообще едва на него взглянула…

–  Ритка, подожди, подожди, неужели ты у этой самой Джоселин переводчицей была?

–  Естественно, а то кто же! Ты же знаешь мою планиду: живу себе тихо, никому не мешаю, а награды сами находят героя, приключения на голову так и валятся. Ну что мне эта американка, что мне эта Маша чужая, когда своя Маша дома без матери скучает, правда, слава Богу, не одна, а с бабушкой или с папой. А мать в это время таскается повсюду с гостьей из страны, где все четко знают, что такое хорошо и что такое плохо. Она под конец, знаешь, меня считала уже своей в доску, делилась своими впечатлениями, жить учила. Как начнет, бывало: «Маргарэт, слушай, нас здесь никто не понимает, какая же у них грязь на улицах» или: «Как эти русские все же бедно живут, а, Маргарэт!» А я все слушала, как пень. В конце концов, мне-то что: как приехала, так и уедет, платит отлично, делает доброе дело детишкам. Вот за ребятишек я рада была: они уже такого нахлебались на своем веку – мало не покажется! Жалкие дети до невозможности. Машин братик никого, кроме нее, не признавал, ходил за ней, как привязанный, без нее просто в панику впадал, но не ревел, как нормальные дети, а застывал: глаза в одну точку – и сидит, как каменный.

Я радовалась, что он, как говорится, сменит обстановку, попадет в благополучное окружение и – глядишь – через какое-то время сам станет благополучным, нормальным ребенком, по-английски заговорит. Свой язык полузабудет. И все страшное, что было в жизни, сотрется из памяти.

Пока суть да дело, Джоселин поручила мне учить детей английскому, а сама брала уроки русского, чтобы на первых порах как-то элементарно объясняться. Способная оказалась, хваткая. То, что выучивала, произносила почти без акцента, чисто, правильно. Зря говорят про них, что они тупые. Упрямые – да, это есть. Но секут все мгновенно и своего не упускают.

Наконец все было готово. Забрала американская мать своих детей в отель, нарядила во все новое – загляденье. Можно в рекламе снимать, если бы не глазки их – скорбные слишком, взрослые. Дня три она еще была в Москве, мы вместе гуляли, адаптировали детишек к новым условиям жизни. С Машей Джоселин болтала без умолку, причесывала ее, на прогулках ручку девочкину из своей ни на минуту не выпускала и обращалась исключительно со словами «хани» и «свит харт» [1]. Мальчик неприкаянно телепался при Маше, или же я его за руку брала, если дорогу переходили или что-нибудь такое. «Ничего, – я думала, – стерпится-слюбится». Тем более – мальчик хороший. Умненький. К языку гораздо способнее сестрички. Та отвлекается, забывает, а этот все, что скажешь, – уже помнит. Джоселин еще гордиться своим сыночком будет и спасибо скажет, что ей его в дети отдали.

В общем, все нормально. Улетали они днем. Вечером устроили у меня дома прощальный ужин, директриса детдомовская была, я пирогов напекла, купила ребятам на прощание подарки: Маше куклу, мальчику – зайца пушистого. Моя собственная Маша обзавидовалась. «Счастливые, – говорит, – им все, а мне ничего. Да еще в Америку едут». А директриса услышала и говорит: «Ой, детка, не завидуй ты их счастью. Ты с мамочкой остаешься, а они – с чужой тетей в дальние края…» А я еще думаю: «Ну, запричитала. Чужая тетя, чужая тетя. Их собственная мать куда как страшней этой чужой тети». Ну, в итоге вся троица играла дружно, про нас забыли, веселятся. Я на прощание у Джоселин спрашиваю: «В аэропорт приезжать?» Она говорит: «Да в принципе не надо, сама справлюсь, они у меня самостоятельные, помогут маме. Но если хочешь, рейс такой-то, мы там будем за два часа. Я тебе буду писать. И звонить. Фотографии детей пришлю». Так что попрощались по-хорошему. В аэропорт я решила не ехать: дел полно, и действительно, справится сама Джоселин, не маленькая. Я свои обязанности выполнила, и до свидания. Утром зарядила стиральную машину. Маша с бабушкой гулять отправились, села за компьютер: перевод у меня был большой, технический, ненавижу их. Звонок. Наталья Николаевна, директриса. «Рита, может, съездим в Шереметьево? Я бы за вами на машине заехала. А то как она там? С двумя детьми, без привычки». Я прямо разозлилась: «Да бросьте вы, что там с ними случится!» – «Ну, тогда я сама поеду». Ну, и, конечно, я устыдилась, и поехали мы с ней вместе. Пусть уж все как по маслу пойдет у детей в их новой жизни. По пути – пробки жуткие. Но я даже не переживала. Успеем – не успеем: какая разница? Ведь попрощались уже. Ну, опоздаем, так не на самолет же. Подъехали мы в результате где-то за час до отлета самолета. Ясное дело, что бесполезно, они наверняка уже багаж сдали, паспортный контроль прошли, и мы их больше не увидим. Но раз уж ехали… А вдруг? Читаю я по бумажке номер рейса, ищу на табло – нет! Быть того не может, не улетел ведь самолет на час раньше. Бегу в справочную. «Рейс такой-то? Да у вас время неправильно записано, он час назад улетел!» Джоселин такая пунктуальная, неужели спутала? Так, глядишь, она-таки на самолет опоздала и мечется где-нибудь неподалеку. Обалдела, видно, от всех этих хлопот и время перепутала. Эх, надо было мне билет ее посмотреть, все уточнить. Объясняем девушке в справочной ситуацию, она успокаивает: «Сейчас мы по компьютеру проверим, улетели они или нет». И спустя минуту радостно объявляет: «Зря волновались, улетела ваша Джоселин Данн и Мария Данн вместе с ней». Я поворачиваюсь к директрисе – довольна, мол? А она баба настырная: «Их трое Даннов должно было лететь, третий у вас есть? Александр Данн?» Я думаю: «Ну чего ты лезешь, ну тебе же ясно сказали – улетели. Все. Домой надо ехать. Времени столько зря потеряли из-за ее добрых чувств». И вдруг слышим: «Нет, здесь только двое». Как в дурном сне.

Директриса начала, как бабка старая, причитать: «Ой, батюшки, где ж она его дела! Ой, чуяло мое сердце!» Я ей: «Вы что, Наталья Николаевна, триллеров насмотрелись? Думаете, съела Джоселин Сашу? Да просто не занесли его в компьютер – и все дела». – «Да, – отвечает, – за двадцать лет работы я таких триллеров насмотрелась, что весь род людской возненавидеть можно. Не знаю, как Господь Бог нас еще терпит». А девочка информационная тоже на меня обижается: «Как это не занесли в компьютер? Что вы такое говорите? Это исключено. Они же государственную границу пересекали!» И тут я забеспокоилась – и правда, куда мальчик девался? Девушка посоветовала к месту регистрации того рейса подойти, может, там помнят женщину с детьми. Или с девочкой? Мы бегом туда. И на наше счастье – просто-таки большое человеческое счастье, огромное и чистое, – увидели нашего Сашу. Вернее, сначала я зайца своего белого углядела. Мальчик сидел на большой дорожной сумке и прижимал к себе зайца, заслонялся им от всего.

–  Сашенька, миленький, ты что же здесь сидишь? – довольно глупо спрашивает Наталья Николаевна.

–  Маша с тетей – в туалете, – еле выговаривает мальчик.

Видно, долго-долго так просидел и уже совсем в себя ушел, оторванный от сестренки и от всего привычного.

Но как глубоко чувствует своим детским горемычным сердечком! Ведь раньше называл Джоселин «мама», а тут – «Маша с тетей». И мы видим, что вместе с зайцем он прижимает к себе конверт. Спрашиваем, что у него там.

–  Билет… Не потерять… – лепечет. Никакого там, конечно, билета не было.

Документы его и записка печатными буквами: «Александер Саблин. Прошу доставить по адресу…» Адрес, ясное дело, детдомовский. Ты представляешь: «Прошу доставить»! Как вещь какую-то! А имя как написала! Александер… Торопилась, мразюга, на свой лад написала. Вообще-то она внимательная, тщательная, в спокойном состоянии такой ерундовой ошибки у нее бы не было.

Видишь, сделала как хотела. По-своему. Не допустила давления на себя. Планировала девочку – увезла девочку. А ненужного отвергла, обрубила. Хирургическим методом. Отрезать и выбросить, что не нужно. А рана заживет.

Знаешь, чего стоило уговорить его ехать с нами? И самим не реветь, а быть спокойными, как будто все идет как надо. Даже не помню, что мы ему тогда плели, какую чушь. Едем в Москву, он сидит в машине между нами, задремал. Веки тоненькие, синенькие, ротик открыт, осунулся сразу весь, скулы обозначились. Дышит, не слышно как. Я даже несколько раз руку к его личику подносила, чтобы почувствовать теплое дыхание. Подъезжаем к моему дому, и я вдруг заявляю:

–  Наталья Николаевна, я его к себе беру. Нельзя ему сейчас в детдом, он угаснет там один.

В общем, беру я сонного Сашу на руки, заваливаемся мы с ним домой. Машка счастлива: продолжение вчерашнего праздника. Мама моя в шоке. Ребенка уложили на Машин диванчик, спит беспробудно. А мы с Натальей решаем, что делать. Выцарапывать ли нам Сашину сестричку, жаловаться ли кому-то на Джоселин. Как вообще в этой ситуации поступать. И что сейчас делается с девочкой, обманутой, оторванной от брата. Она же привыкла о нем заботиться, прежде чем о себе. И как еще проявится железная воля и целеустремленность ее американской матери? Мне страшно делалось, когда я представляла Машу, понявшую, что ее братик брошен среди чужой толпы, а она ничем помочь не может. И не вырваться ей, не убежать. Летит…

Потом еще с Вадимом был разговор. Он добрый, ты же знаешь. Но когда я говорила, что давай, мол, еще ребенка родим, что Машке одной плохо, он всегда отказывался: «Ты пойми – сердце только одно. Не смогу я больше никого так любить, как Манюру». А тут я ему чужого, да с такой бедой. Я ему рассказываю, а он:

–  Давай определимся, мы его как – на время или навсегда в дом берем? На время – слишком жестоко для него: сколько можно ребенка из рук в руки перекидывать, а навсегда – потянем ли мы? Прокормить – прокормим, не вопрос. А вопрос в том, что Машка и так на шее у твоей мамы в основном. Парня что – туда же? А парень-то не простой. Генетика – жестокая штука. Что с ним будет в пятнадцать-шестнадцать? Это знаешь какой сволочной у мужиков возраст? Он, может, в пропасть покатится и еще нашу Машку за собой прихватит.

Мама моя золотая выступает в своем репертуаре:

–  Ничего, Вадим, моя шея выдержит, у ребенка такое горе. И что уж мы – такие порочные, что из маленького мальчика человека не сделаем?

А я мужа слушаю и во всем абсолютно соглашаюсь. Прав он. Мальчик мне уже чуть ли не генетическим монстром кажется, и хочется забрать его из Машкиной комнаты, чтобы чего не случилось… А мальчик спит с моим зайцем, синие веки его неподвижные, даже на свет из коридора не вздрогнули, и опять кажется, что не дышит. Настрадался.

–  Вадим, – говорю, – пусть за нас Господь Бог рассчитывает на такой долгий срок. И пусть он меня накажет, если я плохо поступаю. Давай ребенок останется с нами. А мы будем стараться, чтобы не в чем было себя упрекнуть…

…Ну что, хотела ты ситуацию – вот тебе ситуация. И хватит на сегодня. Вон, глянь, как на нас смотрят, как будто что-то понимают. Интонации, наверное, драматические угадывают. Залежались мы с тобой на этой жаре. Пойдем поплаваем.

Платье года

–  Та-ак, началось. Теперь сосредоточься. Хотя первые две – смотреть нечего. Миланский вещевой рынок. Десять евро. Девчонки способные делали. Но нищие. Им бы хоть журналы мод поновее купить, в Лондон-Нью-Йорк-Париж слетать, по дорогим магазинам пошастать, на теток богатых посмотреть… И модели у них – никакие, куколки из толпы провинциальной…

–  Ладно, не ворчи. Привел на праздник моды – давай смотреть. Мне как раз девочки понравились. Смазливенькие. Вполне.

–  Это ты настоящих не видел. Настоящая выйдет – пойдет кино. Она просто движется, а ты книги старые вспомнишь, музыку, запахи, черно-белые пленки, давно забытые. Тебе будет интересно все про нее узнать, тайну какую-то ее разгадать. Хотя – предупреждаю – тайны никакой нет, на это не нарывайся. Лучше со стороны надеяться на тайну, воздухом – которым с ней вместе дышишь – хотеть вдохнуть.

–  Ой-ой, бедолага. Кто ж это ее в стеклянные крылья одел. Ой, сейчас грохнется. Не крылья, а витражи из мотельного сортира.

–  Да есть тут один. Пидорино горе из Чебоксар. Я тебе потом покажу его. Без слез не взглянешь. А девка сильна – протащила, на ногах устояла, орловский тяжеловоз.

–  Жалко ее. Она под стеклом вся голая. Белая совсем. Хоть бы в солярии позагорала…

–  Тихо-тихо. Вот. Идет. То самое. Чувствуешь? И неважно, кто, откуда, как зовут. Главное, что она есть. Она здесь – и мир меняется. В другое измерение попадаешь.

–  Нормально ты рассказываешь. Но я еще не въезжаю. Хорошая, да только отстраненная какая-то слишком. Совсем уж не здесь.

–  Это она в образе. То, что надо. Вживую – очень хороша. Вот как в кадре будет – запечатлеется это на пленке, нет? Я потом ее попробую поснимать, овчинка стоит выделки. И ведь смотри – без макияжа совсем, интересно, кто визажист?

–  Что, незнакомка? А говорил, всех здесь знаешь.

–  Приятная неожиданность. Стоп! Вот идет старая любовь. Каталожная девочка. Все ее зовут, всем она нужна. Классная, а? Как смотрит! Будто у нее есть все. Все сокровища мира. Будто она столько такого знает!

–  Да-а. Стоп-кадр. Подойдем потом к ней.

–  Не-а. Тут уже – опоздал. Замужем эта сказка за крупнейшим зарубежным издателем. Она на этот показ из любви к искусству прилетела. Чисто по привычке. А ты думаешь, откуда у нее такой вид неземной? Хотя тут два варианта: у нищих тоже неземной вид бывает, но недолго, в период больших надежд, или потом уже у тех, кто, вознесшись… Ты глянь, глянь на ее плечи, на кисти рук – висят вдоль тела, а не синие с красными пупырями – ангел кушает хорошо и загорает в феврале где надо.

–  Ты что меня сюда, как в кино, привел? Руками не трогать? Все ценности являются частной собственностью, что ли?

–  Будет вам и белка, будет и свисток. Все еще только началось. Ты давай расслабься и получай удовольствие. Во – еще один праздник жизни идет. С большими запросами, но по сравнению с той – бледно, да? Аура не та. Ростов-папа. Пока молчит – ничего. Великая живопись Нидерландов. А поступь! Следы целовать хочется. Но в глазках проглядывает. Неуловимое что-то. Ну, а как общаться начнет, все проясняется. Вся родословная. Она как-то за меня замуж просилась, пару лет эгоу [2], ребенка даже хотела оставить. Я ей говорю: «Нет, Наталка, тебе – только за иностранца. Я тебя недостоин. Что я тебе могу дать? Тебе ж не только деньги, тебе любовь нужна, поклонение перед твоей нерукотворной красотой. Для нерусскоговорящего ты и будешь богиней. А меня – не замай».

–  Ну-у, у тебя тут… ботанический сад! Ух, попрыгунья-стрекоза какая!

–  Маленькая для модели. Метр семьдесят. Но взяли за стиль и задор. Есть, да? Видно, да? Ничего не боится. Акробатка. Сейчас кувыркнется, смотри. В вечернем платье! А? Кто б еще смог? И в складках не запуталась. Легкая. Хохочет. Весна. Откуда это берется, куда девается? Ну, эта сильная, у этой надолго. В распыл не пойдет. Упрямая. На руках хочется носить, да?

–  Веселая… Ну, и кто у нее? Миллионер? Звезда спорта? Президент сверхдержавы?

–  Не понятно пока, что да как. Есть тут одна. Девушка Дина. Качок такой. Никого к ней не подпускает. Серьезно – морду может набить. Ревнивая. Но между ними ничего нет. Эта думает, что у нее просто верная подружка рядом. Она ж не знает, как эта подружка всех от нее отшивает. Она вся в тренировках, съемках, учебе. Тут мне жаловалась: «Вот ты меня на обложку снимаешь, а на самом деле я никому не нужна, ребята ко мне не подходят даже». Я ей: «Ты Дине своей скажи спасибо. Оглянись вокруг, глазки протри». Не разговаривает теперь со мной. Обида навек. А Дина ради нее жену свою, можно сказать, с которой три года прожила, которой с иглы соскочить помогла, бросила. Ушла, прямо скажем, в никуда, тут ведь неизвестно даже, отломится еще или нет. Любовь…

–  А давай я этой Дине в рыло, а? Какую себе присмотрела!

–  После, после. Все в твоих руках, как говорится. Только рылобитием тут вряд ли поможешь. Тут надо как-то по-умному. Может, наоборот, Динину бдительность усыпить, за ней самой ухаживать начать. Будешь такой конкретный Динин ухажер-дурачок, который ни о чем не догадывается, просто любит сильных тетенек. Сердце-то у нее все-таки женское. Расслабится. Ну, ты и сманеврируешь. Если только время будет возиться со всем этим.

–  Да, тут не сериал, у меня счет на минуты идет. Я с удочкой часами у речки сидеть не могу и думать, на какую наживку золотая рыбка клюнет, – это только пять минут помечтать есть, когда под душем стоишь или зубы перед сном чистишь…

–  А ты чистишь? Молоток! А я сразу – бамс – и вырубился. Вообще-то надо зубы беречь, это капитал. Кстати, глянь, глянь, какие беленькие зубки и черненькие глазки. Это я ее из Алма-Аты вытащил. Она там бухгалтером была. Представляешь – бухгалтер! Ее там каланчой дразнили. Сутулая вся ходила, стеснялась роста. Сейчас – смотри. Цветок какой! Долго здесь не засидится. Самый модный тип внешности.

–  А я чего-то никак привыкнуть не могу. Не готов. Хотя что-то явно есть. Ого! А это чего? Парень или девка? Лысое чего-то идет, ноги кривые, кулаки мозолистые.

–  Девка.

–  Да ладно!

–  Девка, точно тебе говорю. Альтернативная модель.

–  Тьфу ты! Вот бы Дине той к этой, так сказать, девке и подкатиться. Были бы чудная пара.

–  Как же, как же. У этой лысой потрясающий мужик. Как приклеенный за ней ходит. Она ему грубит, ему в кайф. Парадоксы личной жизни. Я ж тебе говорю: переключайся на экзотику.

–  Не, чего-то пока не созрел.

–  А вот – лохматенькая пошла. Не нравится? Клевенькая. Только безвольная сильно. С каждым может, и, знаешь, ляжешь с ней, а она: «Ой, не дави, мне тут больно». А в самый такой момент пропоет: «Ну, ты все или нет, а то я устала». Как-то после повторять не тянет. А так – замечательный кадр. Готовит здорово. Всех кормит, сама не ест, растолстеть боится, так хоть посмотреть, как другие едят, любит…

–  Чего-то я от них устал. Много слишком.

–  Ну вот, здрасьте. А столько было задумано. А мне тут еще сидеть и сидеть. До самых призов.

–  Ладно, сиди, ты привычный. Потом доскажешь, кто тут у вас победил. У меня самолет в девять, не проспать бы.

–  Ну, давай. Привет Шведрии. Позвони, как вернешься, чего-нибудь организуем.

Высокий, статный мужчина поднялся во весь рост в темноте следящего за подиумом зала и, не пригибаясь, не спеша, направился к выходу. Сидевшая по соседству девчонка даже не пикнула, когда он наступил ей на ногу. У нее только что сорвался грандиозный план знакомства с тем, кто сейчас равнодушно покидал шикарное представление. Сидели, обсуждали вешалок, явно искал себе кого-то. И вдруг – хоп-хоп – встал и ушел. Так делает только тот, кто все может. Тут чутье ее не подвело. Не надо было только телиться, до окончания показа ждать. Это ничего, что у нее метр шестьдесят пять и в модели ей не прорваться. Она все равно станет звездой покруче их всех. Главное – действовать. И не размениваться на мелочи. Сейчас главное сообразить – остаться ли с этим, фотографом, – он всех знает, от него будет прок, или бежать за тем, непонятным, но явно с большими возможностями. Да что тут думать! За ним! Этот-то никуда не денется, до конца будет сидеть.

На ходу, спотыкаясь о чужие ноги (навыков величественного безразличия пока не было), она успела как можно выше подтянуть резинку мужских трусов, чтобы над поясом невзрачных джинсов виднелась гордая надпись «Келвин Кляйн». Трусы – ее последний трофей на поле битвы с обстоятельствами жизни были добыты в шкафу одного придурка, решившего шумно и весело попраздновать свой день рождения…

Трусы, как ожидалось, и сразили пресыщенного богача.

–  Извините, я вижу, вы покинули наше представление до его окончания. Я корреспондент журнала «Мир женщины». Мы – одни из организаторов этого конкурса. Позвольте задать вам несколько вопросов.

–  Ну давай, чудо в перьях, спрашивай. (А глазки-то у нее – ничего, живенькие, и зубки – беленькие, и активная какая, быстрая, не скучная. Не то что эти, из Андрюхиного черно-белого кино.) – Валяй, задавай свои вопросы.

Чудо в перьях

А чего людей бояться? Большие, но медленные. Крыльев для улететь в случае чего – нету. Прыгают грузно и низко. В высоту тяжелыми предметами бросаются лениво – вечный недолет. Бездарны по части сочувствия и понимания чужих мыслей и флюидов.

Некоторые даже готовы к дружбе и сотрудничеству. В смысле: едой, бывает, делятся. И даже радуются чужой радости. Коварны по-настоящему, профессионально, редко бывают, только по пьяни или по большой любви. Короче, приспособиться можно. Так старшие учили. И оказалось, что так и есть. Главное – дистанцироваться. Не принимать всерьез их беды и чаяния, в душу не пускать, не задруживаться. Типа: не верь, не бойся, не проси, а когда сами предложат и сами все дадут, подумай хорошенько, прежде чем брать и какаться на лету от счастья. Вдумайся просто: оно тебе надо? С чегой-то вдруг сами предлагают и все дают? Может, не стоит и подлетать? Может, они от зависти? Тебе крылья даны, а им – голые лопатки без перьев, что они могут? Зато ты у них с ладони клюешь. Когда они предлагают.

Может, ну их совсем?

Может, и так. Однако есть еще такая штука – фатум. Она же рок. Она же судьба. И рок этот катится сам по себе, куда хочет. Надо – не надо. И мудрость предков бессильна. Это судьба распоряжается, какая трепетная птица будет без затей заглатывать, давясь, у помойки остатки человечьей жракалки и взлетать в случае чего на высокую тополиную ветку к сытым и довольным детям, а какая начнет искать выходы в иную реальность и завязывать на свою голову противоестественные контакты. Когда речь идет о судьбе, жаловаться облакам, выклевывать перья на груди и каркать до хрипоты – полная бессмыслица. Живи себе по-своему и радуйся, чему получается.

Она была ворона. Она любила экстрим и риск. Она видела мир с высоты. Ей нравилось жить. Ей было дано знать все про всех без слов и чтения мыслей. Ее влекли живые существа, непохожие на родных и близких.

Юность ее прошла в компании недомашних людей. Среди людей тоже есть такие. Не-вписывающиеся. Без места прописки. Их то есть как бы и нет. И при этом они вполне есть, и живут, как положено: хотят есть и спать, мерзнут на холоде, потеют, если жарко или когда больны, отправляют естественные потребности вплоть до секса, опасаются, сбиваются в стаи, чтобы выжить. Заводят друзей среди птиц, зверей и насекомых.

Тем летом несколько баклажанного цвета людей заселились за большой скамейкой на Петровском бульваре. Они там хорошо обжились, как вожди на дачах: скамейка под себя дождь не пропускала, спать сухо. Менты не лезли – им чего, из-под каждой лавки дерьмо выгребать? Им за это деньги не платят. Бутылки по всему бульвару: молодежь хорошо гуляет веснами. Денежкой одаривают не скупо, не замозолились еще юные души бытовыми склоками. Травка зеленеет. Деревья шебуршат листьями. Птицы выкрикивают что-то в адрес неба, слова разбираешь, если нутро окропить удается. И никому, главное, ничего не должен. И сердце открыто для нормальных справедливых отношений.

А ворона как раз незадолго до этого родилась, научилась летать и сугубо интересовалась мироустройством, решая, кем быть. Люди влекли ее неприличием своей конституции, постоянством местопребывания, звуками голосов и еще чем-то необъяснимым. Может быть, подобное влечение было ее генетическим пороком, кто знает.

Так что они подружились. И довольно быстро. Подскамейные люди немедленно заметили стремящуюся к одомашниванию черноокую птицу и обрадовались. Торопливо стали делиться хлебом насущным. Рядом с домашним животным они казались себе более настоящими, не так безнадежно замкнутыми в своем изгнании.

–  Цып-цып-цып! – звали они, подняв головы к ватным облакам, когда приходила пора утолять голод. – Гули-гули-гули!

Ворона стремительно подлетала. И чаще всего не одна.

–  Прилетели, гуси-лебеди? – восхищались бескрылые. И немедленно кидали куски своей еды в сторону званых гостей.

Успокоенные едой, некоторые люди извлекали из себя протяжные звуки, непохожие на обычную деловую перекличку.

–  Дывлюсь я на нэбо, – запевал главный воронин друг высоким жалобным голосом. – Тай думку гадаю…

Ворона принималась неистово каркать от жалости, чуя его неподдельную тоску. Друг постигал, что ворона сочувствует и переживает. Рыдая, он спрашивал вещую птицу:

–  Чому я нэ сокил, чому нэ летаю?

Она понимала его стремление к небу и невозможность осуществления этого порыва.

Однажды, чтобы утолить скорбь поющего, она притащила ему подарок: бублик. Исхитрилась цапнуть у булочной, когда разгружали. Летела трудно: низко, с передышками. Бескрылая компания оценила. Гляди-ка! У них теперь своя птица ручная. Не курица, не попугай. Ворона! Самое то!

Однако ворона не была ручной. Она стремилась к равноправной дружбе без позорного покровительства, когда каждый вносит свою посильную и честную лепту. Дарила, что получалось: то пеленку, трепыхавшуюся на балконе, то шпильку, затоптанную в грязь, то кусок блестящей шоколадной фольги. Труднее всего доставалось съестное, но и тут делилась по-честному. Раз исхитрилась выклюнуть у пьяного дядьки, вздремнувшего на бульварном солнышке, кошелек, глупо высунувшийся из кармана. Кошелька ее друзья испугались, тут же забросили подальше. Но деньги – денежки не пахнут – спасибо, подруга, молодец, ястребок. Любили они ее. «Цены тебе нет», – говорили.

Так прошло много времени. Лето. Осень. С холодами друзья исчезли из-под скамейки.

Наступила великая скука. Зима. Развлечений не осталось: один быт.

Следующая весна подарила вороне любовь и круговерть материнских забот. Она не зря приобретала добытчицкий опыт, пригодилось. Упитанные и активные, дети ее раньше других наладились летать, покинули родное гнездо.

Ворона вновь открылась радостям жизни: гонялась за кошками, дразнила бульварных прохожих невиданной дерзостью, планируя над головами, будто выбирая место посадки.

–  Крадись-крадись-крадись-кради! – повторяли ей прописные вороньи истины рассудительные подруги, не в силах спокойно наблюдать рискованные выкрутасы, – иначе – крах! крах! крах! Кара-кара-кара!

Но благоразумные предупреждения обладают парадоксальным действием, мобилизуя смельчаков на поиски все большей остроты ощущений. Разве в момент лихого разгула кто-то станет вспоминать, что опыт – сын ошибок трудных?

Не надо было ввязываться в смертельную драку чужих нетрезвых людей. Она даже не была ни на чьей стороне. Просто возбуждал хаос. Злые запахи. Вот и носилась как черная оперенная стрела в опасной близости от всего этого безобразия. Бой колотился всерьез: участники забыли щадить собственные жизни. Легкомысленным шутникам не место в серьезной компании.

–  Кровь! Кровь! – пророчили с далекой высоты вороны.

Кррак!

И наступил крах. Подкралась кара.

Она не сразу про себя поняла. Лежала на земле распростертая. В сумерках и не разберешь – то ли тряпки кусок ветром под скамью забило, то ли пакет магазинный пустой. Потусторонняя тишина – ни машин, ни людей, ни птиц. Никаких желаний.

–  Чего было-то? – вяло спросила она у окружающей среды.

Но ответа не дождалась. Свидетелей беды не осталось ни одного – кому это надо. Ну, махали руками, пинались, ну, шибанули по ходу дела какую-то бесформенную дрянь, клюнуть норовившую кого ни попадя, – всего и делов!

Состояние организма подсказывало: если это не конец, то он уже близок. Более чем. Жаль только, что рассудок постепенно прояснялся: в беспамятстве умирать не так обидно. Вот уже возникли звуки, зашелестела трава, слабо вякнула брошенная в урну жестяная банка. Пришлось заняться подсчетом ран. Ноги шевелились так: одна чуть-чуть, другая вообще не могла. Крыло невозможно было заставить сложиться должным образом: валялось на отлете как неродное.

«Чому я не сокил?» – вспомнила птица жалобы бездомного друга. Она попробовала крикнуть истошно, чтоб поведать о своей беде, но голоса не было вообще – весь вышел в дурацком мероприятии.

–  Ка – фка… – выдулись бессмысленные звуки вместо крика о помощи.

Одна была надежда: страдания не длятся вечно. С этим пришлось уснуть.

Подкралось утро. Начался свет. Жизнь не прекратилась. Все вокруг, за исключением вороны, искрилось здоровой бодростью. К самому ее глазу деловито подбежал расторопный муравей, соображая, с чего начать, – словно она была уже добычей смерти.

–  Кыш, – шикнула ворона. Муравей нехотя отошел.

И в этот именно миг страница ее жизни перевернулась, начался новый отсчет. Другое измерение.

Кто-то очень большой, заслонивший безжалостный свет, осторожно дышал на нее чистым и теплым дыханием.

–  Спасена, – поняла ворона и позволила себе расслабиться и обмякнуть, теряя сознание.

А нашла ее большая собака по имени Варя. По случаю воскресенья ее повели гулять не во двор, а на бульвар.

–  Фу, – сказал хозяин, – брось, Варя. Дохлая птица.

Варя не отходила, показывая глазами на страдалицу: «Надо помочь».

–  Ну, дохлая же, ну смотри, – доказывал свое главный человек Вариной жизни.

Варя не двигалась.

Тут и хозяйка подошла. Она Варю сильно жалела: пару дней назад забрали у собаки последнего ребенка, девочку, писаную красавицу. Может, рановато. Побыли бы подольше вместе, надоели бы друг дружке, стали бы цапаться по пустякам, тогда разлука в облегчение. А тут… Варя есть перестала. Куксится. Гуляет понуро. Дома ляжет и смотрит неотрывно. Нечем ее отвлечь.

Варя тихо заскулила, как над щенком.

–  Дохлятину какую-то нашла, не оторвешь, – пояснил хозяин, закуривший сигарету, чтобы пережидать Варин каприз было не так скучно.

–  Почему сразу «дохлятину»? Может, живая? А, Варя?

Варя впервые за то время, что ее лишили детей, прямо взглянула на хозяйку.

–  Варя говорит – живая.

Женщина присела и услышала, как из обморочной груди вороны раздается бессознательный храп.

–  Живая! – подтвердила она. – Дышит, слышно как.

–  И чего теперь?

–  Ну, домой отнесем, посмотрим…

–  Да она по-любому не жилец на этом свете. Глянь, как лежит. Дома отдаст концы, девчонки месяц реветь будут. Пойдем, ну…

Варя стояла как вкопанная.

–  Вот как мы ее понесем, она ж вся переломанная? – спросил у Вари хозяин.

–  На картонке. На жестком надо, – обрадовалась его жена. – Чтоб не повредить ничего.

Пока они искали картонку, Варя напряженно караулила свою находку. Она вновь обрела душевное равновесие и силу. Ей было кого жалеть, маленького и слабого.

Неусыпно оберегаемая Варей ворона пришла в себя на кухонном столе большого человечьего жилища. За свою жизнь кухонь она этих нагляделась – не сосчитать. Снаружи. С уличных подоконников. Тянуло посмотреть из любопытства. А сейчас внутри – и все равно.

Какой-то человек, пахнущий аптекой и звериными муками, говорил что-то ласковое, как те, давние знакомцы, укрепляя попутно на ее ноге твердый, неизвестного назначения предмет.

Крыло уже было зафиксировано неподвижно и не пугало своей отчужденностью от остального тела.

–  Ну, матушка, скажи Варе спасибо. Спасительница твоя. Ну, давай встанем попробуем.

Варино дыхание витало рядом. Ворона стояла, глядя в светящиеся внимательные собачьи глаза. В сердце ее заколотилась беспримерная любовь. Варя сияла ответной нежностью.

–  Помирать нам рановато, – пообещал доктор. – Нормальная здоровая, боевая птица. Оклемается быстро. Жить будет долго и счастливо.

Так и вышло, как сказал ученый лекарь. Иначе и быть не могло. Потому что любовь творит чудеса. Тем более взаимная.

Они великолепно жили вместе: ворона, Варя и четыре человека еще. Из людей каждый был хорош по-своему. Хозяин – самый сильный. Но ворону почему-то боялся. Поэтому с ним интересно было играть – пугать, задирать, вытаскивать еду из тарелки. Ворона, как только крыло срослось, постоянно повторяла одно и то же. Вот выйдет хозяин на кухню, оглядится – нет никого. (Никого – это вороны, конечно.) Сядет за стол, а она тихими шажками – туп-туп-туп – и уже у его стула. А он как раз расслабился, ест. Она – поррр-х! И у него на голове. Как цирковой гимнаст. Всем смешно. А он напуган: опять ты со своими шутками!

С женщиной хорошо было дружить по хозяйству. Она вороны не боялась вообще, говорила с ней обо всем, пока занималась домашними делами. Ворона слушала то одним ухом, то другим, головой кивала. Хозяйка попутно подкидывала ей вкусные кусочки. Ворона подтаскивала упавшие ложки и другие запропастившиеся предметы. Душа в душу у них выходило.

Девочки играли с вороной в дочки-матери: сажали в кукольную коляску, повязывали на черноперую голову платочек и гуляли по коридору, баюкали свою деточку: аа-а, аа-а, на подушке голова, голова-головушка, спи моя соловушка… Ворона сидела в коляске, как в гнезде, зыблемом ветром. Потом, уступая правилам игры, валилась на подушку, закрывала глаза.

–  Т-с-с-с! Спит, – склонялись над ней две доверчивые ясноглазые головки.

–  Кар! – тихо, чтоб не напугать детей, предупреждала птица.

И маленькие заботливые матери вновь принимались за вечное материнское дело – баюкали свою общую дочку.

Но главным в жизни вороны была Варя. После всех дневных хлопот и игр Варя вылизывала свое чадо с растрепанной головы до хвостовых перьев. Спать укладывались вместе – ворона мостилась под мягкой Вариной бородкой, чтобы вбирать в себя покой материнского сна. У птицы был свой дом – большая клетка на шкафу в детской, но туда она залетала только от большой обиды. На Варю. Если та обращала внимание на посторонних.

–  Варрр-ря! Карррр-раул! – стыдила ворона, и если Варя немедленно не подбегала к ней нянчиться, ревновала как страдалец Отелло свою безгрешную Дездемону.

Гуляли они только вместе: ворона цепко держала Варю за ошейник и распускала крылья, если собака принималась бегать. Скорость получалась исключительная. Народ расступался, пугаясь птеродактиля.

Иногда ворона капризно проверяла крепость Вариного чувства. Она взлетала на дерево и смотрела, что будет. Варя поднимала голову, отыскивая взглядом трепещущую ветку. Потом ложилась меж могучих выпирающих корней, ждала.

Первое испытание длилось слишком долго для людей.

–  Ну пойдем, Варя, – горько вздохнул хозяин после получасового ожидания. – Пойдем. Вольная птица. Улетела. Правильно. Дома рев будет.

Варя и ухом не повела.

–  А… ну, тебе видней. Ждем.

Ворона мягко спланировала на ошейник.

Варя поднялась, отряхнулась и с достоинством повела своих домочадцев под родной кров.

Такие испытания ворона устраивала в исключительно редких случаях: после прихода к Варе парикмахера, когда собака не откликалась на предупреждающие вопли да еще и хвостом виляла чужому с острыми железяками в руках. Или если гулять уходила без птицы (были пару раз такие происшествия, так до конца и не понятые).

Прошло несколько лет. Река времени течет незаметно, бесшумно. Девочки почти сравнялись ростом с матерью. Волосы хозяина начали менять цвет. Но семейная жизнь тем и хороша, что поверхностные перемены с близкого расстояния не воспринимаются. Особенно если повседневный уклад устоялся прочно. А жизнеломными переворотами руководит судьба.

Как-то решили, что хватит Варе скучать и почему бы ей не стать снова матерью. Получить новый импульс. Обновить организм. Ну, и повели в нужный момент встречаться с отцом тех, отнятых до времени детей. Этому отцу вообще не доставалось негативных впечатлений. Крепкий убежденный оптимист. На Варю его запах навел тоску, поднял со дна памяти печаль и тревогу. Хотя они даже поцеловались и побегали вместе. И все такое. Но что-то не случилось, пошло не так.

Сначала, правда, все развивалось как полагается, живот рос. Поговаривали, что вот Варя родит, и одного малыша, самого-самого, оставят при матери насовсем. Придумывали имена новым ребятам-собакам.

Но потом заметили отклонения от прошлого раза. И вызвали на всякий случай доктора. Того, спасителя. И Варя, и ворона не опасались его. Видели его доброту и стремление быстро помочь.

Только день визита был неудачный. Плохой день. Доктор усыплял ротвейлера. Здорового, нестарого парня. Его хозяева уехали насовсем туда, где нельзя с собаками. Они, правда, долго искали, чтобы отдать своего умнющего верного пса в хорошие руки. Однако хорошие руки не справились с отчуждением сильного зверя, уверенного, что он был хитростью уведен этими доброхотами от своих, которые теперь мечутся и рвутся, как он, у чужих дверей. Он выл и рычал на обитателей, ничего не ел и наводил страх глубиной своего отчаяния. Пытались перетерпеть. Детей увели пожить к бабушке – от греха подальше. Уговаривали. Он выл и гадил, где мог, по квартире. Мстил.

Наконец терпение лопнуло.

Приводить в исполнение приговор должен был доктор. Он в звериные врачи пошел по большой любви и интересу ко всему живому. И не собирался никого умерщвлять в угоду всяким идиотам. Но любая профессиональная деятельность связана не только с радостями, но и с муками.

Пес смотрел на человека со шприцем, все зная. Он был не против. Он устал.

А потом врач в тесном облаке собачьей смерти пошел осматривать Варю.

Он только в подъезд вошел, а ворона уже была уверена, что к Варе приближается что-то ужасное. Она стала кричать и биться на кухне, куда ее заблаговременно изолировали, чтоб не дурила во время медосмотра.

–  Варя – Варя – Варя!!! – предупреждала она беспомощную свою любовь, долбя стены клювом и бросаясь на них слишком легким телом.

Осмотр был недолгим и не причинил Варе беспокойства. Ложная беременность – и все дела.

И вдруг заметили невозможную тишину. И побежали впустить птицу к Варе. Она лежала на каменном полу, как тогда, у бульварной скамейки. Но оживить ее было нельзя. Сердце остановилось.

–  Это я виноват, – сказал доктор. – Я принес с собой последний страх. Эти птицы все знают… Одно за другим, одно за другим…

Так кончается эта история. И только не надо говорить, что она тяжелая. И всплакивать в конце. И даже чтоб просто в носу щекотало.

Мало, что ли, этого добра вокруг? Ворон. Собак. Людей…

Елка

У них была нормальная семья. Вполне полная. Она и дочь. С мужем у Али как-то не заладилось сразу после рождения Витуты. Наверное, внутренний ребенок, который, оказывается, гнездится в душе каждого взрослого, заставил большого и вроде бы сильного мужика ревновать жену к собственной новорожденной дочери. Муж, скорее всего, не дозрел до отцовства и не приходил в восторг от сладких мелочей, которыми теперь восторгалась еще недавно всецело принадлежавшая ему юная женщина.

–  Ну, подумаешь, стала держать головку. Ну, подумаешь, научилась пить сок из ложечки…

Все это было скучно и бесперспективно. Он себе любви хотел, когда женился. Себе заботы. Себе верности. А тут вдруг стал крайним: подай то, принеси это. Вполне можно расценить как предательство и покинуть зону отчуждения с чистой совестью. Алименты платил исправно, но никогда не наведывался к тем, кто заставил его чувствовать себя несчастным и брошенным.

У нее тоже были основания считать себя преданной. Она же рожала ребенка от собственного мужа, не от случайного залета. Верила в надежность их любви, ведь три года уже были вместе, когда встал вопрос о ребенке. Да, собственно, что такое «встал вопрос»! Забылись во время отдыха, дни свои она не так посчитала, что ли, ну и забеременела. А почему бы и нет? Если так хорошо вместе. Если есть, где жить, есть работа, есть силы, любовь. У всех, в конце концов, рождаются дети.

Но он с заметным ужасом отвращения прикасался к ней беременной. А после родов и вовсе изменился. Знать бы ей, что это ревность! Можно было найти тысячу способов убедить мужа, что он для нее главнее всего. Но для этого нужна была мудрость, знание жизни, вера в себя, наконец.

Однако молодые женщины чаще всего мечутся по жизни впотьмах, руководствуясь обрывочными сведениями, полученными от замотанных бытовой рутиной матерей, идиотскими советами женских журналов и беспомощным лепетом подруг. Все они очень хорошо знают, каким должен быть настоящий мужчина, и, чуть что, упрекают своего спутника жизни в ненастоящести. При этом настоящего никто никогда не видел, и где находится эталон неизвестно.

Удивительно, что мужчины в этом отношении гораздо терпимее и не требуют от своих подруг доказательств их подлинности как женщин. Так уж они устроены: или желают свою спутницу – или нет. У них по-честному.

Женщина, переставшая быть желанной, не способна к анализу причин краха отношений, еще недавно казавшихся вечными и незыблемыми. Она только подбирает слова: предал, бросил, подонок, подлец, эгоист. И крепчает и закаляется в гордом одиночестве. Потому что даже вдвоем с ребенком – одиночество. И полное погружение в любимую работу – одиночество. И поездки в выходные в гости к такой же, как сама, подруге с сынишкой – одиночество.

Оно коварно. Оно нашептывает: ты сильная, ты можешь одна. Ты вырастишь дочь, и у нее все будет не хуже, чем у других. Лучше. Намного лучше. Потому что и дочь лучше других. Гораздо. Ей не повезло с отцом. Ничего. Зато с матерью – повезло. У нее будет все, потому что она способная, умная и красивая. Добрая и обаятельная. Лучшая мамина подруга и советчица.

Одиночество научит гордыне. Одиночество отучит терпеть естественные недостатки другого человека. Одиночество приспособит душу лениться, ибо общение – серьезный труд, сочувствие – подвиг, на который вряд ли станет способен тот, кто с головой погрузился в себя.

Миновали ожесточенно-неопределенные годы раннего Витутиного детства. Переболели, какими положено, болезнями. Поизнуряли себя поездками в какие положено кружки и спортивные секции. Приспособились к бессмысленно жестоким требованиям спецшколы. Вышли на нужных репетиторов. Поступили в университет.

За это же самое время защитили мамину кандидатскую, выпустили монографии, подготовили докторскую.

Аля привыкла рассуждать о себе и о дочери во множественном числе: мы сдали выпускные, мы прошли ученый совет. У них все общее. Хотя все Витутино – важнее.

Девочка вышла такая, как мечталось. Вита – жизнь. Витутой ее в младенчестве дачная хозяйка в Паланге называла. Так и пристало это имя.

Жизненные силы переполняли Витуту. Она все могла, и ничего ей не было трудно. Одно только казалось непостижимым: что за зверь такой – мужчина? Как с ним управляться? Она никогда не жила с мужчиной под одной крышей. Кратковременные дедушкины визиты в раннем детстве в счет не идут. От матери к девочке передалось недоверие к существам противоположного пола. Они с матерью не могли бы считаться настоящими подругами, если бы та не рассказала все про внезапное предательство и безответственность Витутиного отца, которого дочь не могла ни простить, ни понять: оставить такую безупречно-прекрасную женщину мог действительно только законченный негодяй.

И все же ее тянуло к этим неведомым существам, от них исходило обещание какой-то совсем иной жизни – настоящей.

С недавних пор к Витуте пришло понимание, что их с мамой жизнь – нечто не совсем подлинное, как бы ущербное.

Выросшая в атмосфере поклонения и полной самоотдачи матери, Витута привыкла воспринимать любовь извне и даже награждать любящего человека ответными ласками. Но сама любить она не умела. Пока.

Огромное жизнелюбие, темперамент, любовь к самой себе – все это привлекало к ней необыкновенно. И она играла молодыми людьми, как кошечка с пойманной мышкой.

Аля любила это ее особое выражение лица – охотничье. Внешнее безразличие и даже некая апатия притягивали очередную жертву. Витуте самое главное было – услышать объяснение в любви. Напитаться силой отчаянного мужского чувства. Увидеть, как покоряется большой, непонятный, чужой. Ей ничего больше нужно не было.

Они вечерами болтали о Витутиных поклонниках: о тех, кого пора уже было отшивать из-за слишком большой настойчивости, и тех, кого интересно бы одолеть.

Какая-то веселая пошла у Али жизнь, молодая. Звонки постоянные. Голоса мужские ее с дочерью путают. Начинают ласково курлыкать в трубку всякую чепуху:

–  Алло, Витутик, ну чего мы такой печальный? Один дома, а? Давай я приеду? Чего тебе привезти?

–  Я не один дома и не печальный, и не Витутик, – отвечает, давясь от смеха, Аля.

И радуется смущенному восклицанию о ее молодом голосе и сходстве с дочкой. И тут только начинает потихонечку догадываться, что если кто-то невидимый удивляется ее молодому голосу, то, стало быть, ее молодость уже в расчет не принимается. Она вроде бы считается уже ушедшей, ее так и не начавшаяся, между прочим, молодость.

Время, конечно, меняло ее лицо, делая его серьезно-взрослым. Но чтобы измениться внутри, надо приобрести какой-то опыт человеческих взаимоотношений, взять на себя ответственность не только за часть себя – собственную дочь, а за совершенно чужого человека, который мог бы стать самым близким, но мог бы и нанести страшный удар, чего она больше всего и опасалась. И что в итоге? Сидит глубоко в душе запрятанная девочка, так и не прожившая свою женскую жизнь, не навлюблявшаяся как следует, не нацелованная до полного изнеможения. Сидит в оболочке такой «рабочей лошадки», порядком объезженной жизненными обстоятельствами и трудами праведными во благо дочери.

А дочь – удалая охотница все реже бывает вечерами дома. И хотя Аля знает, где она и с кем, и в любой момент может отзвонить чаду на мобильный, чтобы удостовериться в полной ее сохранности, нет в ее душе покоя и радости.

И именно в такой поворотный момент – от радости счастливой слиянности с выросшей дочерью к осознанию неминуемой с ней раздельности – что-то новое появляется в ее собственной жизни.

Он пришел на кафедру, чтобы поговорить о том, что его интересовало. С ее монографией в кармане куртки. Спросил у Али, где можно найти такую-то – вытащил книгу из кармана, подчеркнул пальцем фамилию.

–  Уже нашли. Это я, – торопливо ответила собравшаяся убегать на лекцию Аля.

–  Вы?! – потрясенно переспросил молодой человек. – Я думал – она старая, мудрая такая профессорша.

–  А я и есть старая и мудрая. Ну, давайте ваши вопросы, времени нет совсем.

Ему надо было поговорить обстоятельно, не спеша. Назначили встречу на следующей неделе. Собеседник оказался интересным. Шесть лет, как закончил университет, теперь представитель конкурирующей фирмы. Работает успешно. Хочет в аспирантуру. Под ее руководство. Наработано много, статьи есть. Кто ж от такого аспиранта откажется? И столько общего с ней! В одном направлении мысли идут.

Он, разумеется, поступил. Работать стал истово. Вышел на идеи, полностью идущие вразрез с общекафедральными установками. Аля понимала, что он прав. Она давно подошла к подобным выводам, но не хотелось трудностей с докторской, поэтому пока отмалчивалась, концептуальных революций не затевала.

–  Вы подождите пока, Олег, не будьте экстремистом. Вот защититесь, тогда…

И вспомнила, как перед вступительными экзаменами в институт спросила что-то на консультации и вслух удивилась абсурдности ответа.

–  Да, это абсурд, – подтвердила преподавательница, – но на экзамене советую произнести этот абсурд, а потом уже, поступив, вы обретете свободу этот абсурд ниспровергнуть.

Но даже подойдя к защите докторской, не решилась Аля стать ниспровергателем: ей всегда было что терять и во имя чего подниматься к вершинам премудрости.

Олег упорно не желал впитывать положительный житейский опыт. Как-то в пылу спора он случайно перешел на «ты», обмолвившись:

–  Для меня дело не в защите, я на хлеб и так зарабатываю. То, что я говорю, на сегодняшний момент – истина, да и в твоей книге – о том же, только намеками, понимай, кто умный.

Он даже не заметил оговорки. А с ней – как в кино – произошли мгновенные изменения. После этих его слов «в твоей книге» она словно бы отодвинулась от него далеко-далеко и вгляделась внимательно: перед ней сидел мужчина. Не очередной робкий ученичок, не смеющий слова поперек сказать, и не трусоватый эгоист, как тот, что оказался способным оставить жену с грудным ребенком. Вот мужчина другой генерации. Твердо стоящий на ногах и уважающий себя за дело. И мужчине этому двадцать девять лет. А ей – сорок один. И у нее восемнадцатилетняя дочь. Поезд уходит. Но почему тогда возникает отчаянное – до слез – желание чувствовать себя женщиной, любимой, желанной, ведомой, покорной. И откуда это стремление прожить наконец не прожитую по трусости молодость – беззаботную, веселую, нежную, добрую, какой нет и не может быть в по-настоящему молодые годы из-за кучи тревожащих душу проблем, на поверку оказывающихся пустяками.

Она не спала ночь. «В твоей книге… в твоей книге»… Она хотела, чтобы это «ты» не было оговоркой, хотела услышать его голос. Пусть он просто позвонит. Пусть на «вы». Пусть о научной чепухе. Но он. Ей. Пусть.

Он и позвонил, как только настало утро. Хотя было воскресенье и по выходным научные руководители не консультируют аспирантов.

–  Я, знаете, все ждал, когда утро настанет, чтобы позвонить вам, – честно сказал он.

–  Я тоже ждала, – бесстрашно призналась она.

–  Тогда пойдемте в музей.

–  Тогда пойдемте.

И в Пушкинском, проходя по залам мимо греческих богов, мимо знакомых с детства картин, они говорили, говорили, говорили. Будто впервые увиделись. О детских снах и страхах. О том, кто что любит. О зиме и лете. О море и реке. О солнце и дожде.

Только вернувшись, Аля вспомнила, что Витута вроде бы не ночевала дома. Но как-то спокойно вспомнила, без паники. Ну, не ночевала дома взрослая девочка. А я и не заметила!

Боже, какое счастье! Все-таки это со мной случилось!

Все прежнее отошло в тень. Началась ее собственная жизнь. Сейчас она состояла из ожиданий встреч и ожиданий звонков. Встречи и звонки – это было полное счастье. Ожидание – беспредельное мучение. Все вместе составляло новую реальность.

Аля училась быть женщиной. Приглядывалась к Витуте по-новому. Оказывается, та знала, как правильно одеться, какая прическа молодит, а какая старит, что надо есть, чтобы не толстеть, и как накраситься по-хитрому: чтобы никто не заметил макияжа, а просто удивлялся твоему свежему сиянию.

Ей ничего не понадобилось объяснять про них с Олегом: умная девочка все поняла и приняла просто и естественно. Вполне можно было сказать, что она подружилась с маминым другом – так, неопасно подружилась, общалась, как с приемлемым взрослым, доверяя материнскому вкусу.

Иногда, критически глядя на Алю, Витута выдавала ценные объективные рекомендации, которым, как показывал дальнейший опыт, стоило следовать неукоснительно, но которые при этом безжалостно обозначали возрастную дистанцию между матерью и ее долгожданной любовью:

–  Нет, мам, ты в этих очках с Олегом не ходи. В таких уже никто не ходит. Лучше линзы.

Аля покорно заказывала линзы. Олег восхищался ее молодостью и удивлялся, почему это раньше она все в очках да в очках…

–  Что ты все время в этом пиджаке ходишь, как заслуженная учительница! – возмущалась Витута.

И правда: столько лет все в одном и одном, да еще радовалась – удачный какой пиджачок попался, и не мнется, и стройнит. Немедленно покупался свитерок, как у дочери.

Одного только и боялась она: как бы до времени не узнали на кафедре. Тогда с докторской ее точно прокатят. Пока она была одинокая мать, бьющаяся, чтобы поднять ребенка, и при этом всецело отдающаяся работе, завидовать было нечему. Ей даже помочь старались.

Но радостная роль счастливой любовницы молодого аспиранта… Б-р-р… даже подумать страшно, что начнется и какие серьезные недочеты обнаружатся в ее научном труде…

На кафедре она появлялась в привычном пиджачке, старящих ее очках. Олег правильно понимал причины этого маскарада. Он тоже должен был решать свои непростые проблемы. Его преклонных лет родители суровели с каждым прожитым годом, не собираясь делить единственного сына ни с кем извне. Он не раз порывался купить себе собственное жилье, да так и не решился из сострадания к своим старикам, не представляющим жизни отдельно от сыновней.

Время шло. Они сближались все теснее. По большей части Олег ночевал у Али. К командировкам сына родители привыкли давно и пережить отсутствие такого рода могли вполне – надо так надо.

Аля боялась привыкнуть к тому, что ее балуют подарками, деньгами, которые Олег приказывал тратить, не считая: еще будут. Все-таки привыкла. И настоящего стало мало, мечталось о будущем. Вот бы пожениться. Она еще успеет родить и вырастить сына. Девочку не хотела: лучше Витуты все равно не будет.

Но не самой же предлагать руку и сердце. Да еще с такими препятствиями, как ее докторская и его родители.

Морозным снежным декабрьским вечером все произошло само собой. Не так, как мечталось, но все же…

Аля пошла проводить Олега до метро: остаться не мог, прихварывала мать. Все в этот день шло наперекосяк: машина у него не завелась, после работы добирался к ней в час пик общественным транспортом, пробыл совсем чуть-чуть и засобирался к неведомой разлучнице-матери, не понимая, как в эти темные длинные вечера он нужен здесь. До метро шли молча, даже не под руки: оба забыли перед выходом перчатки, и оказался повод показать раздражение, не развивая его в дальнейшую ссору: идти, сунув руки в карманы, сосредоточенно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на ледяной колдобине. Так бы и идти. И попрощаться сухо у метро, но в самом людном и светлом месте он остановился, развернул лицом к себе, провел пальцем по ее губам, очертив их линию, нагнулся и поцеловал, долго-долго.

Очнувшись, Аля столкнулась глазами с женщиной, пристально на нее глядящей. И в ту же секунду узнала ее, но не нашла в себе решимости хотя бы кивнуть.

Попалась! Она все-таки попалась! Узнала ее эта кафедральная крыса. И ведь никогда раньше с ней здесь не встречалась! Головокружение от поцелуя мгновенно улетучилось. Аля крепко стояла обеими ногами на твердой почве тоскливой зимней Москвы. Оставалась одна надежда: в целовавшем Алю мужчине кафедральная карга могла не признать их же аспиранта.

–  Да наплевать, – засмеялся Олег, – пусть узнала. Все равно скоро поженимся. Ты не против? – он смотрел с улыбкой, сверху вниз, как взрослый на маленькую.

Она потянулась к нему, обняла, мороз щипал руки, и было действительно наплевать на все, кроме них и кроме тех слов, что он произнес. Эти слова все звучали и звучали в ней всю ночь. Всю ту одинокую, бессонную ночь.

Они так решили: раз скоро Новый год, пусть будет двойной праздник. Устроить помолвку в Новый год, отпраздновать вместе с родителями. Почему обязательно ждать сопротивления с их стороны? Может, они как раз обрадуются их счастью. Ведь перед ними открывается будущее их сына, у них наконец, вполне возможно, появится внук…

Аля нашла небывалую елку: такие же точно голубые красавицы росли у Кремлевской стены. Стоило это чудо целое состояние – плевать! Витута впервые отказалась встречать Новый год дома – плевать! И на многочасовые хлопоты у плиты – плевать! Все равно она была веселой и молодой. Любила весь мир, кто сможет устоять перед силой ее любви? Родители на то и родители, чтобы первыми почувствовать, любят их сына или притворяются ради незнамо какой выгоды.

На звонок в дверь она летела, готовая обнять тех, кто создал это чудо – ее будущего мужа, готовая любить и жалеть.

На пороге стоял Олег с нестарой, приземистой, квадратной женщиной, широко улыбавшейся накрашенным ртом.

–  Знакомься, Алечка, это моя тетя Лида.

–  Отца его сестра, – добавила гостья, обнимая разгоряченную Алю.

–  А где?…

–  А дома остались, – в тон ей ответила тетя Лида. – Принципиальные они у нас, заранее, за год приглашение надо было высылать по спецпочте.

–  Ну, видишь, не пришли пока. Не ожидали от меня, что жениться надумаю, – объяснил Олег, внося в комнату сумки с шампанским, подарками ей и Витуте и всякой ненужной теперь снедью.

Тетя Лида заглянула только на помолвку и проводы уходящего года. Жила-то, оказывается, на соседней улице – мир тесен. Шумная, бесцеремонная, уютная – своя, она восхищалась Алиной стряпней, квартирой, прической. От елки в исступление пришла: где такие берутся?

В десять открыли шампанское, и Лида – на правах старшей – напутствовала:

–  Ваше здоровье, молодые! Все у вас будет хорошо, Алечка и Олежка, я это вижу. Берегите друг друга. На стариков не обижайтесь, дозреют, стерпятся. А я вас благословляю! Целуйтесь теперь, мои голуби, весь Новый год, чтоб потом все двенадцать месяцев в любви пролетели. А я полетела к своим, заждались меня.

В коридоре, прощаясь, Лида шепнула Але:

–  А ты сама свекру со свекровью позвони, не гордись. Вон они тебе какого сокола отдают. Звони, говори с ними, пусть успокоятся, поверят, что в хорошие руки сын попал, что их не обидишь, уважаешь. Помоги им себя пересилить.

Но где там – помогать кому-то пересиливать себя, если всю жизнь прожила с неуязвленной гордостью.

Аля зашла в пустую Витутину комнату, вдохнула запах дочкиных духов, витавший среди разбросанных в сборах вещичек: где теперь ее девочка? Как хорошо они вдвоем встречали Новый год раньше, елку вместе наряжали, целовали друг друга под бой курантов, ждали обе счастья, а на самом деле как были счастливы тогда! Давно они не болтали, обнявшись, общей их жизни почти не осталось! Выросла! Выпорхнула из гнездышка! Пока она занималась собой, своей любовью, ее девочка перестала в ней нуждаться.

Дочка – вот ее единственная любовь! Не иллюзии надо строить, а беречь то, что есть.

Но Олег не был иллюзией. Он увел ее из темной Витутиной комнаты в их праздничную, пахнущую елкой и мандаринами, и они все не могли нацеловаться, надышаться своим счастьем, свободой стонать и вопить под праздничную музыку, хлопки петард и новогодний бой часов.

Год обещал быть счастливым. Олег практически переехал к ней. Свадьбу наметили на осень. За это время, в мае, защитится он, в октябре – она. Родители дозреют. О родителях Аля старалась не думать – не ее проблема. Иногда она слышала, как Олег звонит своим, никогда не произнося слов «папа», «мама»:

–  Это я. Как вы? Да, я тут. Да, сегодня остаюсь. Ага. Ну, пока, утром позвоню.

Вот и весь разговор. Аля понимала, что он заезжает к ним, завозит деньги, продукты. Но что об этом говорить? Звонить и уговаривать, как советовала Лида, она не могла, и точка. Да Олег и не просил ее об этом. У них и без того было много тем для разговоров. Он уже купил просторную квартиру, в которой велись отделочные работы по ее, Алиному, вкусу. А откуда у нее вкус? Вкус был у Витуты. Это она знала, в какой цвет стены красить, какую сантехнику устанавливать, какую кухню подобрать. Много чего знала Витута. И хорошо. Не до убранства комнат было Але перед сдачей докторской.

Защита Олега прошла блестяще. Зарубежные партнеры пригласили его на три месяца прочитать курс лекций в университете. Он не мог оставить дела своей фирмы и порекомендовал Алю: у нее гораздо больший опыт. Все лепилось одно к одному: то монотонное существование, когда каждый день был похож на предыдущий, кануло в прошлое. Защиту удалось перенести на сентябрь. Свадьбу назначили на конец декабря. Как раз она вернется, и новая квартира будет готова.

Одна была печаль – Витута. Они еще никогда в жизни не расставались. Ночевки в разных концах города не в счет. А так – на целых три месяца… И Витута, и Олег дружно утешали: ну что может случиться? С голоду не пропадет, университет за это время пропускать не будет, созваниваться можно каждый день. Когда-то все бывает в первый раз. Пора привыкнуть, что двое взрослых людей – мать и дочь – должны жить каждая своей жизнью. И три месяца – не три года, пролетят незаметно.

Разлука далась тяжело. Не хватало Олега страшно. Она, оказывается, привыкла быть любимой. Не хватало Витутиной болтовни, ее энергичного напора, силы ее молодости.

Они встречали ее на вокзале. Два самых дорогих ей человека.

Издалека, еще глядя на них из запыленного окна поезда, она уловила тень перемены. Не было долгожданного веселья в их лицах, не подрагивала нетерпеливо Витута, готовая сорваться и побежать навстречу материнским объятиям, взгляд Олега показался чужим. Не увидели они ее? Или разлука сумела-таки что-то разрушить?

Они медленно приближались друг к другу, и вдруг Аля увидела Витутин быстрый охотничий взгляд снизу вверх на Олега. И сообщнический молчаливый кивок его сверху вниз – Витуте.

Как это ей раньше в голову не приходило? Не она с Олегом – пара. Вот – пара. Прекрасные, молодые, сильные. Вместе. Они уже все решили. Когда? Может, задолго до ее отъезда? И эта ее поездка – Олегово благодеяние, – только чтобы развязать себе руки?

А его вздохи по телефону ночами: «Не могу без тебя, не могу…» Зачем? Чтобы раньше не вернулась? И то, что стариков уговорил, и они согласны, и придут и до свадьбы, и на свадьбу?

Какая теперь свадьба!

Ах, Витута, Витута! Не удержалась! Попробовала свои коготки. На материной единственной любви. На долгожданном счастье.

Нет, она, конечно, не со зла, не специально. Инстинкт охотницы – никуда не денешься. Поиграла. Забылась. И не нужен он ей. А вот теперь… Не знает, как матери в глаза взглянуть…

Он… вот кто виноват. Такой же, как все. Чужой. Вероломный. Мужчина. Враг. Все у нее взял, что мог. Все – знания, информацию, любовь, дочь.

Ведь Аля за долгие одинокие годы умела видеть людей насквозь. Ей не надо было слов. Она и так знала о людях и о жизни по максимуму. Сейчас главное было как-то дойти эти последние несколько шагов до них, не закричать, не заплакать. Впрочем, плакать она бы и не смогла: слезы высасывала изнутри бездонная тоска, мгновенно окрасившая все окружающее в тусклый серый цвет: и рыжую Витутину шубку, и огромную зеленую елку с красными бантами в здании вокзала, и подаренный ею на тот счастливый Новый год радостный полосатый шарф Олега.

–  Устала? – услышала она участливый голос предавшего ее человека. – Давай я понесу.

Они шли молча. Их вина и ее знание создали такую страшную смесь, что каждый вдох давался Але с усилием.

Она поняла: сейчас он отвезет их с Витутой домой, сам уедет к себе, у нее не останется. И все. Это было все. Рассказать ей у него не хватит смелости. Он просто спрячется, укроется от ее горя. Расхлебывать будут они с Витутой. Хотя – что «с Витутой». Она себя от матери сама отрезала. Что тут «расхлебывать»?

Надо просто стараться вдыхать и идти. Вдыхать и идти. И как-нибудь…

…Он хотел пропустить ее первой в дверь подъезда. Наверное, чтобы еще раз напоследок переглянуться с Витутой.

–  Вы идите, я чуть на воздухе побуду, – смогла произнести Аля. Пусть договариваются, как хотят. Ей надо продышать свою тоску, дух перевести.

–  Кисуленька, я сейчас чемодан занесу и на работу, может, чайку вместе попьем?

Он как ни в чем не бывало смел называть ее им же придуманным ласковым прозвищем. Но голос-то не прежний – участливо-горький. Сочувствует.

Она отрицательно качнула головой.

–  Ну я после работы приеду, – зачем-то продолжал ломать комедию молодой человек, не глядя ей в глаза.

Впрочем, и ей было не поднять на него глаз.

Ушел. Аля вздохнула. Начинался новый отсчет времени.

А ты как хотела? За счастье всегда надо платить! И вот она – плата. Ничего. Дыши. Смотри на пар собственного дыхания, на снежинку, прилетевшую умирать на твой рукав: все как всегда, и после такого все будет как всегда.

–  Вот кто знает, где настоящую елку купить! Вот у нас главный по елкам специалист! – донесся до нее когда-то слышанный голос.

Тетя Лида! Ее именно сейчас тут не хватало. О чем с ней теперь говорить? О своем позоре? Пусть племянник сам объясняет по-родственному.

Широкое лицо простецки сияло радостью. Глядя сквозь это лицо, как сквозь невидимое привидение, Аля нашла в себе силы проскрипеть неприязненно-ржавым голосом:

–  Вы меня с кем-то путаете. Я вас в первый раз вижу.

И, повернувшись лицом к подъезду, также «сквозь» взглянула на замершего у раскрытой двери Олега, увидевшего и услышавшего все разом.

Сюжет был завершен.

Минуя его, не коснувшись, вошла Аля в свой дом начинать новую старую жизнь.

Витута уже лежала, заботливо подоткнутая со всех сторон одеялом. Он позаботился, уложил. Ну пусть отдыхает.

И все же не выдержала, подошла:

–  Что, тебе нечего мне сказать?

–  Давай не сейчас, – тихо попросила Витута.

–  Почему же? Зачем откладывать? – Алю прорвало, и голос наконец-то зазвучал в полную силу.

–  Мне плохо просто, – пожаловалась Витута матери.

–  А мне хорошо?! Обо мне ты подумала?! Ты что думала, все всегда для тебя?

Аля смотрела в лицо дочери и видела забытые черты ее отца. Вот в кого она выросла. Бездушная, эгоистичная тварь. Вот чьи гены победили!

–  При чем здесь ты? Я думала о тебе, но ты-то здесь при чем?

Витута села на кровати, цепко и неприязненно глядя на мать.

–  Я тебя просила оставить меня в покое. Ты не хочешь. Тогда слушай. Я аборт сделала. Позавчера. В районной женской консультации. Я сделала аборт! Без анестезии! Меня там вырвало. И они велели мне мыть пол. После всего этого. Я мыла пол, а эта тетка там, нянька, что ли, сказала, что после первого аборта детей не бывает! Довольна?!!! Ты теперь довольна?!!!

Аля видела только бескровные губы дочери и черные круги под ее глазами.

–  Зачем же ты это сделала? Почему не подождала меня? Почему – так? И он – что он – не знал?

–  Я тебя не подождала, потому что ты – дура! Дура и только себя понимаешь! И думаешь, что самая умная. Все у тебя должно быть по правилам! Ты все лучше всех знаешь! Я тебя ненавижу!!! Ненавижу, слышишь!

Аля отшатывалась от страшных слов в ужасе и понимала, что от них не уберечься, что теперь должно быть именно так.

–  Я не хотела ребенка из-за тебя! Из-за твоих сволочных правил! Из-за того, что «сначала диплом и замуж за порядочного…». А он, он непорядочный, поняла? Женатый он! И я потом только узнала… Когда уже ребенок был!

–  Так это не… – Аля тут же осеклась, но состояние Витуты делало ее особенно чуткой.

–  Не Олег, ты хотела сказать? Ну, ясно, что ты еще можешь подумать! Одноклеточная, пошлая дура! Только тебе одной может быть больно! Только ты рассудишь по справедливости! Я все заранее знала! И никому из вас не хотела говорить! Но у меня температура поднялась. Он привел нормального врача. Умолял все тебе сообщить. Я с него клятву взяла, что он молчать будет, пока я сама не решу. Довольна? Все выпытала?

Неважно, какие слова произносила бедная ее девочка. Неважно, что «ненавижу» Аля впервые услышала от самого дорогого ей существа. Случилось непоправимое. Гораздо страшнее всяких слов. И случилось – она знала – и по ее вине тоже. Она действительно – ни разу в жизни – еще не пыталась кого-то понять. Не умела простить, не умела смириться.

Надо было чему-то учиться. Чему-то самому главному. Она пока не знала, что это. И, как слепая, на ощупь, протягивала руки вперед, навстречу случившейся беде.

Махну серебряным тебе крылом… [3]

Оставалось пройти паспортный контроль. Антон встал в небольшую очередь – сегодня в цюрихском аэропорту почему-то всюду были очереди, – достал заранее паспорт.

«Ай лав ю со мач, ай вил мис ю» [4], – услышал он впереди себя нежный тихий шепоток. В шепотке слышались слезы. Впереди стояла красивая пара, как он сразу их не заметил? Не швейцарцы – иначе зачем английский. Но иностранцы. В смысле, не русские, не наши.

Мужчина – высокий, статный, ухоженный – одна стрижечка чего стоила, в костюме, который тянул на несколько тысяч баксов, судорожно обнимал тоненькую бледную девушку с короткими темными волосами.

«Вылитая Деми Мур», – определил Антон. Он увидел ее тонкие пальчики с длинными ноготками лопаточками (самая модная форма, жене его так же теперь маникюрша делает). Некоторые пальцы были украшены не слабыми колечками: в одном – крупный бриллиант, в другом – изумруд. И мужчина, и девушка были совсем из другого мира. Там летают на личных самолетах и не стоят в очереди на паспортный контроль. Но мало ли что бывает?

Девушка продолжала шептать свои отчаянные слова. Мужчина молчал, прижимая ее к себе. Антон постарался встать так, чтобы можно было увидеть его лицо: в глазах того стояли слезы, одна слеза катилась по щеке. Девушка подняла лицо, встала на цыпочки и выпила ее. Мужчина объятий не разжал, уткнулся лицом в ее волосы.

Антон был растроган. Он никогда не видел, чтобы такие мужики не то чтобы плакали, а вообще хоть как-то проявляли свои чувства. Сидят на переговорах с приветливо-каменными лицами, до последней минуты не поймешь, что решили. Хотя тут было все понятно – когда такая девушка говорит тебе о любви, и выпивает твою слезу, и прижимается к тебе беспомощно, а ты с ней должен расстаться, – тут можно и зарыдать. Все поймут.

В общем, пара излучала такую любовь и боль от предстоящей разлуки, что долго смотреть на них было трудно: становилось завидно. И хотя у Антона была красавица жена, и они любили друг друга, и верили друг другу, и скучали, расставаясь, ужасно, но тут у него как-то учащенно забилось сердце. Захотелось быть на месте этого мужика, чтобы так же красиво все было, и пусть даже больно невыносимо, но чтобы так же потянулось к тебе любимое, единственное лицо, чтобы слезу твою выпила. Очередь двигалась медленно.

«Вот счастье-то для этих», – подумал Антон и глянул вперед: много ли еще народу. И глаз не смог оторвать! Перед отчаянно прощающейся парой стояла еще одна, почти такая же. Только у этого, нового мужчины волосы были чуть светлее, и сам он был несколько круглее – типичный процветающий швейцарец, а девушка его была не Деми Мур, а вообще ангелоподобная Мия Фэрроу, какой она была в «Ребенке Розмари». (Жена у Антона любила кино и его приучила, так что ему типы внешности было легче всего определять, сравнивая с кинозвездами.)

Эта пара прощалась менее выразительно, но более темпераментно: жадно целовались, отстранялись, смотрели друг на друга, потом опять бросались друг другу в страстные объятия.

Ситуация из эксклюзивной превращалась в обыденную, комическую даже. Зависть прошла. Антон стал думать о своих служебных делах.

На подходе к пограничнику обе парочки жестом пропустили его вперед – не напрощались, значит. Он глянул напоследок на девушек: бывают же такие. Темненькая по-прежнему что-то жалобно шептала своему спутнику, гладила его по щеке узкой рукой, а голубоглазая «Розмари» как раз подставляла губки для очередного жаркого поцелуя.

Войдя в салон самолета и заняв свое место, Антон достал деловые бумаги и принялся их перечитывать.

–  Танька, блин, чуть в самолет из-за вас, козлов, не опоздали, – раздался почти над самой его головой задыхающийся хрипловатый женский голос. Стервозный такой голос энергичной московской девки.

Взъерошенная Деми Мур обращалась к запыхавшейся Мии Фэрроу. Обе плюхнулись в пустовавшие кресла перед пораженным Антоном. Он слушал, стараясь не пропустить ни слова.

–  Ну, Дашк, – сказала Мия более пискляво, но с теми же развязными интонациями, что и ее подруга, – ну, ты мне такое дело сделала, век тебе не забуду.

–  Да ладно, чего там, – отвергла благодарность Деми. – Ты давай рассказывай, как у вас там. Мы ж с тобой теперь соседки будем, мне к тебе только с горочки спуститься. Это тебе не Братеево с Теплым Станом.

Обе сыто заржали, и Танька, уже совершенно утратившая в глазах Антона даже приблизительное сходство с похожей на ангела Мией, принялась хвастаться:

–  У него такая вилла! Комнат двадцать! Не сосчитать! Две ванны джакузи! Мы все время – то в одной, то в другой. Смотри, какая я промытая, да? Сад большой, бассейн. Слушай, пферд – это лошадь? Вот, у него, значит, еще пферды есть, только не здесь, в другом каком-то месте. На пфердах скакать будем, сказал, по уик-эндам! Представляешь? А в моей ванной – ты бы видела (у него несколько ванн, с ума сойти!), так в моей – туалетных вод всяких – тьма: и Живанши, и Келвин Кляйн, и Шанель, и Элизабет Арден, и Тифани, и Герлен. И к ним такие же гели для душа, и кремы! Знаешь, кайф какой! Я даже с собой оттуда немножечко взяла…

–  Вот дура! – с досадой оборвала ее Дашка. – Это ж все твое будет, зачем же у самой-то себя переть, это тебе не из клубного сортира жидкое мыло скомуниздить. Сколько тебя учила, а ты… Ты, наоборот, делай вид, что для тебя это все – тьфу, дерьмо собачье, видела и не такое тысячи раз. Ты же, типа, сама не голодрань, человек приличный, хоть и от одиночества уставший. И тебе, типа, кроме любимого человека, ничего и не нужно.

–  Нет, Дашк, я не перла. Я у него в последний вечер, когда мы в ванне, ну, это… И я ему говорю: «А можно я с собой на память возьму вот эти духи?» Что я, когда ими подушусь, сразу этот вечер вспомню, как у нас все было. А Уго мне говорит: «Это же я специально для тебя и покупал, не знал, что ты любишь, волновался, вот и купил разное». Он увидел, что я Шанель взяла (она же самая дорогая, правильно?), так сегодня перед отлетом, смотри, чего мне еще принес.

–  Ух ты! – похвалила Дашка. – А мне мой сегодня, смотри, что подарил.

Танька молчала, видно, подарок разглядывала. Потом протянула:

–  Это да-а! Бриллиант настоящий?

–  Ага! Я на душки не размениваюсь. Это ж обручальное, Таньк! Мы с ним вчера помолвились, считай, официально. Он прием устроил, народу назвал, все от меня балдели по-страшному. В общем, показала я им европейский класс. А их бабы – такие коровы: накраситься толком не умеют, одеваются, как чушки, я-то волновалась, думала: как я там среди них. Но хорошо еще: все по-английски говорят…

–  Счастливая ты, Дашка, по-английски можешь. А я вообще – дура дурой, как глухонемая, все на пальцах объясняла. Ну, ничего, сейчас прилетим, на следующий же день на курсы пойду.

–  Курсы курсами, а ты как с Шуриком своим будешь? Уго твой знает, что ты замужем? Сказала ты ему? Как ты за него выходить-то собираешься? Они же ведь через месяц приедут!

–  Ой, Дашка! Я об этом все время думала: ну что мне делать, такого шанса ведь больше не будет у меня. Вот ты представь, возвращаюсь я сегодня в нашу трехкомнатную, к Шурику моему благоверному с его мамочкой. Я тебе еще не рассказывала, что она недавно отмочила? Он на работу собирается, у него что-то важное на девять утра было намечено, ну и мамусенька нас, сынулечек своих малолетних, перед выходом оглядывает, есть ли у нас платочек носовой и всякое такое, и вдруг она так тревожно: «Шура, а ты трусы сменил?» Он отмахивается, мол, спешу, мам, не до трусов мне, так она за ним к лифту бежит и на всю лестницу вопит: «Шура, смени трусы! Шура, смени трусы!» Он у нас мальчик послушный, вернулся трусы менять, на меня орет, торопится, я виноватой оказалась, представляешь, мамочке никогда ничего не скажет, всю злость на мне выместит. И что ты думаешь: опоздал он на свою серьезную встречу из-за трусов! Вот какие у нас дела! Надоело мне все это, мужику сорок пять лет, а без маминой юбки – никуда. И мама у нас – святая, непорочная, какая бы ей моча в голову ни ударила.

–  Да, слов нет, – хмыкнула Дашка, – ну думай, как ты будешь. Они как про развод узнают, ведь грызть тебя начнут, тебе тогда сразу уходить надо, а Вовчик как же? Хорошо, я себе крылья не обрубила. Свободная. Правда, ты все-таки за ними была как за каменной стеной, ни о деньгах, ни о том, как с начальником поладить, у тебя голова не болит. А я… Хватит, насекретутствовалась. Шефа кондрашка хватит, когда узнает, за кого я замуж выхожу. Козел вонючий. Теперь он под мою дудочку попляшет. Это ему не за триста баксов в месяц надо мной измываться. В общем, заживем, как белые люди.

Таньку грызла мрачная дума:

–  Даш, я знаю, что я сделаю: пойду в суд, подам заяву, типа, он алкаш, бьет меня, где он – не знаю. Они его вызовут, он не придет, нас и разведут. Мне Машка говорила, она со своим, он у нее правда пьянь был, так развелась. Легко и быстро. Шурик с мамулечкой даже и не узнают ничего. Я за Уго выйду, а потом уже им скажу. Во они обалдеют!

–  Это ничего, – одобрила Дашка. – А Вовчик? Может, Уго твой вообще детей не захочет. Или чужих не выносит. Знаешь, есть такие мужики – на чужих детей аллергия. Удавятся, а бабу с ребенком не возьмут.

–  Он добрый, Дашка! И как раз детей любит! И спрашивал меня, сколько у нас детей будет. И сказал, что много хочет. Придумаю что-нибудь. Еще не вечер. А Вовке только лучше будет.

Дашка откинула спинку кресла, которое уперлось прямо в колени Антону.

–  Мужчина, уберите свои ноги, вы мне отдыхать мешаете, – вызывающе брезгливо потребовала она, повернувшись к нему.

Он увидел ее цепкие пальцы, хищные ногти, кольцо с массивным бриллиантом. Отвечать не хотелось.

–  Дашк, ты что, не видишь, это же иностранец, не понимает он тебя, – проворковала Танька и ласково улыбнулась.

На всякий случай.

Юзер

1

Глупо как-то они познакомились. В кафешке встретил приятеля-фотографа, у которого когда-то подрабатывал. «Зайдем, – говорит, – кофейку тяпнем. Всю ночь туда-сюда, не спал ни минуты, а сейчас вот в журнал тащиться…»

Итон тоже всю ночь жил бодро, тусовался. Фу-ты ну-ты, имя Итон, а? Он сам себя так назвал, еще в шестнадцать лет, в босоногом деревенском детстве. Услышал где-то, понравилось. Не то что Игорем, как мама придумала. Итон – и все балдеют. В Москве тоже все поначалу балдели, спрашивали – в каком, мол, смысле – Итон? Он отвечал – в прямом. Круто получалось. Какая-то родословная вырисовывалась. Сразу делалось ясно, что он – человек-загадка, раз дали ему такое имя. Однажды спросили: «А как же по батюшке?» – «А у нас без батюшек», – таинственно намекнул Итон на нездешние корни. Так и привыкли в тусовке – есть такой Итон, стильный, много не говорит, не врет, всем вокруг интересуется. Как неродной.

Он и был им неродной, из Белгородских меловых карьеров. И хоть отчество у него имелось – Иванович, отца он никогда в жизни не видел, да и не мог видеть, его просто не было вообще. Мама рассказала ему по-дружески все про себя и про него – стесняться ей было нечего – она удачу свою воспевала и смекалку, а не позор.

Никто ее в молодости не любил, потому что она была некрасивая, а ей хотелось ребеночка, ужасно хотелось. Она уж и наряжалась по-всякому, и губки бантиком красила, и брови выщипывала, и на химический перманент тратилась. Но робость мешала. В компаниях зажмется в каком-нибудь уголке и сидит. Никто на нее и не глянет. И вот прокатились двадцать девять лет ее никого не привлекшей жизни. Почти тридцать. После тридцати пойдет четвертый десяток, совсем чуть-чуть до бабушки. Эта навязчивая мысль прицепилась, как сырая глина во время осенней распутицы к башмакам, – не отдерешь. От отчаяния и ужаса перед подстерегающей у порога старостью решилась она на небывало мужественный шаг.

К подружкиному мужу приехал младший брат – новоиспеченный лейтенант. Следовал к месту службы и остановился на одну ночь. Все как следует выпили на радостях, и лейтенант стал хвастаться, что теперь – все, прощай холостая жизнь, сейчас вот обоснуется на новом месте, приедет невеста.

–  Красивая, – вздыхал, сам себе завидуя, – вот такая же вот кудрявая, как она.

И кивал на Тоню. И все согласно кивали по-пьяному, что, дескать, да, тогда – ясное дело – красивая. Тут Тоня и поняла, что сейчас – или-или. Или будет у нее ребенок от любимого человека, который впервые в жизни ее красивой назвал, или она распоследняя дура, и пеняй тогда на себя. Все еще немножко выпили и позабыли про лишние детали жизни. Тогда она взяла лейтенанта за руку и увела в подругину спальню. Дверь на ключ замкнула, хотя все равно никто бы не пришел – водки на столе было еще много, да и компания вся была семейная, солидная, никому по углам целоваться уже надобности не было. Лейтенант был молодец. Сразу все понял. Налетел, как вихрь. И все называл ее Наталочка, Наточка. Для самоуспокоения, скорее всего. Не такой уж он был пьяный, чтоб Тоню от далекой невесты не отличить.

Все было очень-очень хорошо. Когда единственный ее любимый уснул, она быстренько оделась, поцеловала его на прощание и погладила по светлым волосам. Благодарила за будущего ребеночка, уверена была, что все будет как в сказке, – по ее велению, по ее хотению.

Ее отсутствия никто и не заметил. А вот Ваню хватились:

–  Куда подевался?

–  Да спит, уморился, весь день в дороге. Пусть спит, – постановил старший брат.

Она еще посидела со всеми, тихо переживая свое счастье, да и дома потом всю ночь не спала, все вспоминала, как он называл ее красивой, как крепко обнимал. Радовалась, что оказалась такая смелая и сделала, как захотела. Успела до тридцати, до старости.

Как только Тоня поняла, что беременна, легко нашла учительскую работу в другом поселке, учителей младших классов не хватало, а у нее уже был десятилетний стаж, опыт. Получила от совхоза домик, завела хозяйство, маму перевезла. Но даже ей, маме своей, не сказала, чей Игорек, – зачем? Зачем Ване неприятности? И Наталочке его? Они-то в чем виноваты?

Жаловаться на судьбу было нечего – они тихо и хорошо жили. Игорек у мамы своей учился в младших классах, никто его не обижал. У них был сад, огород, коза, кролики, куры. Все эти живые были первыми и лучшими Игорьковыми друзьями – козочка родилась, когда он учился ходить, и они вдвоем понимали, что они – дети, и мир больших им радуется и умиляется. Куры быстро вырастали большими из пушистых желтых писклявых шариков. Крольчата рождались слепенькими, маленькими, как мышки. Их мама-крольчиха перед тем, как выпустить их на белый свет, выщипывала из себя пух и устраивала им теплую постельку, мальчик приносил ей вату, ему было страшно, что она так больно себе делает и что ей-то самой будет холодно теперь. Крольчиха, хоть вату и брала, все-таки продолжала самозабвенно надирать из себя пух для новорожденных.

Бабушка объясняла: «Мать всю себя для ребенка не пожалеет, все отдаст, что там пух – ей для маленьких жизни не жалко».

Тогда мальчик начинал жалеть и свою маму, и мамину маму – бабушку. Они живут по какому-то особому закону, они к себе беспощадны, им лишь бы устроить тепло и покой тому, кто дороже для них самой жизни. Он их любил и уважал, и понимал, что раз так все устроено в мире, его дело – принимать их заботу, брать всю любовь, которую ему дают одинокие женщины, созданные, чтобы быть матерями не один раз в своей жизни и женами не на одну-единственную ночь. Одному мальчику вряд ли нужно такое море нерастраченной любви. Крольчата подрастали, открывались их глазки, и они навсегда вылезали из нащипанного матерью пуха. Крольчиха равнодушно давала убрать этот ненужный уже ее детям пух из клети. Цыплята становились белыми и пестрыми курочками-подростками, и мать-курица, зорко следившая за каждым чадом, успокаивалась и начинала жить своей жизнью. Взрослое существование живности никого уже не умиляло и не приводило в нежный восторг. И только человеческие матери с годами не остывали, а, напротив, все больше любовались, все большие жертвы приносили своему ненаглядному творению.

Мальчик был уверен, что именно так и должно быть. От кого ему было научиться, как быть мужчиной? Он умел быть маленьким, умел принимать заботу, умел любить тех, кто его любит. Много это или чего-то не хватает? Как знать…

После школы свято верующие в способности и исключительность Игорька мама с бабушкой снарядили его в Москву – учиться. В бесплатный институт он не попал. Срезался на первом же экзамене. Кто мог подумать, что в этом городе окажется столько умных, которые знали все, о чем он даже не догадывался, что это знать нужно. Он лишился веры в себя (но не любви к себе). И хоть город многое в нем сокрушил, покинуть его ошеломленный Итон был не в силах. Чуть-чуть подзарабатывал то здесь, то там. Втянулся в ночную жизнь. Хорошо было ввалиться в клуб, встретить знакомых, поорать сквозь грохот музыки про дела или мысли, которые недавно пришли на ум. Тяжелее всего обстояло дело с жильем, но и тут выручали клубные знакомства: то кто-то уезжал на месяц и оставлял ключ от комнаты в коммуналке, то у кого-то родители отбывали в загранку, одному скучно – можно пожить вместе.

Оставаясь внутри маленьким, он умел жизненную игру повернуть в свою сторону, сделать так, чтобы о нем заботились, жалели, помогали. Главное, никому не говорить о сокровенном: о младшеклассной учительнице-матери, копании в земле и курятнике, о простой жизни, когда на завтрак – стакан козочкиного молочка с хлебушком, на обед – мятая картошечка, на ужин – макароны с засоленным бабушкой огурчиком. Все это было постыдно обыкновенно.

Он говорил: «Наверное, в прошлой жизни я был вегетарианцем, так что в этой – стремлюсь наверстать упущенное». И его угощали стейком или фуагра, или… – да мало ли в этом чудо-городе еды с непонятными названиями для самых обычных вещей: мяса или гусиной печенки.

Мама самоотверженно велела: «Сиди в Москве. Там тебя никто не знает, в армию не заберут. Возможности там какие – с твоими-то способностями рано или поздно…» Но у него чего-то не получалось – ни рано, ни поздно. Не знал, с чего начать, куда ткнуться. На простую работу – унизительно, что он, последний деревенский алкаш – снег разгребать, да и как скажешь друзьям-студентам. Это им, городским везунчикам, такая работа не в лом, потому что экзотика. Он давно еще читал, что в Америке даже дети миллионеров работают в каникулы какими-то там подстригателями газонов или официантами, чтобы на карманные расходы у родителей не брать. Будь он сын миллионера, он бы тоже азартно вкалывал на временном быдляцком поприще – это была бы игра, спектакль, веселые каникулы. А если ты по-настоящему никто? Это же самоубийство – всенародно подтверждать такое, не имея при этом сытой миллионерской уверенности в то, что все понарошку.

Для непростой работы требовалось нахальство, напор, навыки городской жизни. Никому он не был нужен на непростой-то работе, и без него охотников пруд пруди. И мамины жалкие денежки стыдно было брать – отдавала последнее, но он был уверен – ей это нравится, это закон ее жизни. Тот самый крольчихин пух. И жалко ее, но сама она иначе не может. Значит – так и надо.

Так ему и жилось.

И тут появилась она. В этой несчастной кафешке. С какими-то двумя бяшками, которые выглядели вполне энергично и свежо – видно, ночь спали как паиньки. Невероятная девушка, ни на кого не похожа, с другой планеты. Хотя смеялась со своими спутниками по-земному. И по-земному сказала: «Жрать хочу, как животное». Но есть почему-то не стала, взяла только чай.

–  А я ее знаю, – донесся до него сонный голос приятеля. – Недавно для журнала снимал.

–  Фотомодель? – равнодушно выговорил Итон.

–  Не-а. Музыкантка. По всему миру ездит. Звезда.

–  Поет, что ли?

–  Да нет, на скрипочке. Классика. Здорово у нее получается, я слушал.

Он помахал инопланетянке своей грубой лапищей. Та запросто подсела к ним и стала деловито обсуждать собственные фотографии в журнале: вот той довольна, та – просто ужас.

Пахло от нее весенним садом. Липой цветущей. Черемухой. Пальчики длинные, тоненькие. Ложку держит не как все. И голову наклоняет, как птиченька. Глянула на него вопросительно.

–  Вот, познакомься, мой коллега, – щедро представил Итона известный фотомастер.

–  О-о-о! – уважительно пропела звездная девушка.

–  Итон.

–  В каком смысле?

Надо же, и она, как и все, как отзыв на пароль, задает дежурный вопрос.

–  В самом прямом, – последовал обычный ответ.

Сейчас спросит про отчество, – знал уже Итон, готовый, как старый актер, на автопилоте провести свою роль.

Но вышло иначе.

–  Тогда РАМ, – пожав плечами и улыбаясь, выговорила она непонятное.

–  То есть?

–  Что значит «то есть»? Вы говорите, что кончили Итон. У нас теперь, очевидно, вместо имени называют учебное заведение. Как на встрече выпускников дорогостоящих американских вузов. Сказал «Гарвард», и сразу понятно – стоишь миллион. Итон – тоже не бледно.

–  А ваша эта – Рама? В Индии учились? – нашелся он, пораженный открытием, – вот почему все удивлялись его имени, смеялись, наверное, за спиной – ничего себе имечко у придурка.

–  В Российской академии музыки, – миролюбиво пояснила она. – А зовут меня Антония, Тоня.

Мама! Почти мама. Та – Антонина. Но обе – Тони. Он думал, в городах так не называют.

–  А он – Итон. Имя его такое, – втолковал фотограф маминой тезке.

–  Ой, простите меня, пожалуйста, – девушка закрыла лицо своими тонкими пальчиками. – Не обижайтесь, ладно?

Они улыбнулись друг другу, и улыбки, как это часто бывает у людей, пообещали какое-то призрачное родство, что-то еще, чего так ищет одинокая душа, на что надеется даже в самом горьком отчаянии. Они ждали любви и влюбились.

Почему судьба толкает друг к другу совсем непохожих? Есть ли в этом хоть какой-то резон, кроме слепого, случайного, жестокого опыта? Какой естествоиспытатель, с какой вышины следит за исходом эксперимента? Чем награждает выстоявших?

Ей он рассказал все. Про маму. Как та кричит по телефону, чтоб он берег уши и носил шапочку, потому что в Москве северный ветер, она по радио слышала. Это она из-за кошки. Их кошка однажды зимой отморозила кончики ушек, и стали они у нее кругленькими, как у плюшевого мишки, а мама с тех пор боится за Игорька. Он рассказал про весенний ручей в овраге за их домом, про то, какое счастье обещает бегущая талая вода, как она пахнет землей и солнцем. Про аиста, который, ослабев, отбился от стаи и доверился людям. Как тот стучал своим длинным клювом в их дверь, когда хотел есть или общаться. Он говорил, как ему одиноко в этом городе, как он теперь не понимает – зачем все это: столько больших домов понастроили на земле, столько детей матери нарожали, куда все спешат, и почему зимнее московское небо одного цвета с землей, и почему в городе весна пахнет бензином и тоской.

Тоше тоже было что рассказать. Она тоже истосковалась. Она была совсем-совсем одна. Без папы и без мамы. Некому было сказать: «Ну-ка, повяжи шарф, без этого на улицу не пойдешь…» или: «Не ешь мороженое, аппетит перебьешь, сейчас обедать будем». Как же она тосковала по занудливой родительской чепухе, от которой страдали ее подружки с нормальным, не сиротским мироощущением.

Шестьдесят восемь и сорок три – вот сколько было ее папе и маме, когда они встретились и полюбили друг друга. Для каждого из них это была последняя любовь, прощальная.

Тоша – нечаянное счастье, родилась через два года как подтверждение их редкого, суеверного, отчаянного чувства. У родителей хватило ума не обрушить на детскую душу шквал своей восхищенной нежности. Воспитывали ее в любовной строгости, зная, что большую часть жизни придется их девочке пройти самой, без спасительного тыла родительских забот за спиной. С четырех лет, обнаружив способности к музыке, ее стали учить игре на скрипке. С этого же времени три раза в неделю в дом приходила англичанка Фаина Семеновна. Детские дни проходили в трудах, вскоре ставших смыслом и радостью жизни. Давно замечено, что поздние дети зачастую почему-то серьезнее и ответственнее своих сверстников, может быть, к моменту их зарождения из родителей уже выветривается вся юношеская дурь, зато ребенку передается обретенная опытом стойкость и мудрость. Отец ее – известный режиссер, свято веривший в спасительную праведность труда, ежедневным своим примером показывал дочери, что путь уважающего себя человека один – самозабвенная работа на выбранном поприще, без хныканья и нытья. Его ежедневное прощание с девочкой звучало так: «В поте лица будешь добывать хлеб свой». Она понимала все по-детски буквально: не оставляла занятий, пока действительно не выступал пот. Детские уроки не забываются. Росинки трудового пота давали ей право на еду – это она усвоила навсегда.

Когда подружки в школе, зная, кто ее отец, понимающе кивали вслед ее успехам – ну, с тобой-то все ясно, Тоша начинала постигать, на какое одиночество обрекает человека известность. Она возненавидела славу. Ничего, ничего никому не ясно. Знает кто-нибудь, что это такое – отсутствие малейшего сострадания со стороны того, кого уверенно называл другом, в случае полного бесповоротного успеха – как человеку трудно разделить не горе, а радость, как он на время исчезает, чтобы пережить уколы зависти, что ли? Или недобрые слова, которые обязательно доходят до того, о ком были сказаны, обросшие зловонной бижутерией пошлости «испорченного телефона»? Как научиться ничего не замечать, не срываться, всех понимать и прощать… Как же надеешься на этом фоне на семью – на тех, кто, как часть самого себя, не предаст, не осудит, кто знает, как все по-настоящему дается.

Тоша была человеком домашним. Она ценила общество родителей, словно предчувствуя грядущее одиночество. Какое блаженство – узурпаторски втиснуться между ними, сидящими рядом, и повторять, как заклинание, магические слова: папа и мама.

Папа покинул их, когда ей исполнилось восемнадцать. Ушел, как праведник, – уснул и не проснулся. Он прожил долгую жизнь, но к расставанию с ним жена и дочь готовы не были – ни малейших признаков стариковства, бодрый, моложавый, ни на что никогда не жалующийся, он не дал ни мельчайшего повода к беспокойству. Тем сокрушительнее показалась эта внезапная потеря.

Не стало мамы – прежней: счастливой, веселой, доброй, уютной. Ее душа рвалась вслед за мужем, натыкалась на несокрушимую преграду, раненная, возвращалась назад и снова билась, билась, как пленная птица о стекло, в надежде выхода в бесконечность. Все ее существование превратилось в циклический поиск разгадки нескольких терзающих вопросов: «Почему, почему он ушел один, ведь мы должны были вместе?» и «Как же это, что я ничего не почувствовала вечером, что мы с ним – в последний раз?» и «Что же я спала и не слышала его последнего дыхания?».

Часами стоя у окна, вглядываясь в нависающие бесформенные тучи, она вдруг начинала по-детски жаловаться – так маленькие просят избавить их от страшного наказания: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, ну возьми меня к себе, ну, пожалуйста, прости меня, мне надо к тебе, умоляю тебя, пожалуйста». Она совсем отвернулась от жизни, упрекая небо в своей оставленности.

Бездонная высота не прощает отчаявшихся. Самоубийственная предательская слабость, чрезмерная привязанность к тому, кто не создан вечным, капризное настойчивое нетерпение человека, привыкшего быть любимым и опекаемым и не желающего смириться с потерей, лишь усугубили трагедию – семья перестала быть семьей, распалась на две отдельно страдающие человеческие единицы. Мать жила своим прошлым, утраченным земным раем. Тоша обязана была строить свою жизнь, не отступая от давным-давно обозначенной линии.

Вскоре мать упросила небо, и оно сжалилось, послало ей смертельную болезнь. Слабая женщина не сопротивлялась, не думала об оставляемой дочери: та в отца, та все преодолеет. Хорошо верить в чью-то силу и собственную слабость, тогда по отношению к сильному можно позволить себе абсолютно все, опереться на него всей убийственной тяжестью собственной слабости, повиснуть: тащи меня дальше по этой невыносимой дороге, ведь ты же меня любишь. Тоша и тащила, до последней минуты надеясь на счастливый для себя исход: на то, что мать опомнится, призовет на помощь жизненные силы, которые помогут ей выкарабкаться, побыть подольше на этом свете рядом с так нуждающейся в ней дочерью. Но чуда не произошло, и осталась она одна-одинешенька. Даже без друзей: во взрослой жизни, когда во всем сам за себя, на них не оставалось сил и времени. К тому же завистливые высказывания измученных родительской опекой знакомцев – «счастливая, повезло тебе: одна живешь» – не способствовали дальнейшему сближению.

Только Итон все понял. Только с ним смогла она – впервые – оплакать свое одиночество.

Она была уверена в его силе и мужественности: один – пробился – в Москве, не зная, что в этой цепочке самое главное звено – пробился – действительности не соответствует. Приспособился, исхитрился – вот это, пожалуй, да. Только какой же влюбленный будет думать так о том, к кому тянешься всей душой.

Они были вместе все то время, которого не требовали ее занятия. Он уходил, когда она брала в руки скрипку, чтобы не мешать. Да и уставал он от этих звуков. И ревновал ее, потому что в этот момент она о нем забывала – это он чувствовал. Мать всегда о нем помнила, каждую минуту, радовалась ему как празднику, даже если он во время урока заглядывал в ее класс, она все тут же бросала и спешила и нему со светлой улыбкой и глазами, полными внимания и интереса. Тоша, занимаясь, закрывалась от всего мира, никто не был нужен, и ей было хорошо. Она даже не взглядывала на него, когда он во время ее занятий заходил в комнату. Его будто бы не было. Вот он и уходил, чтобы не обижаться. К тому же она должна была думать, что и у него тоже есть дело. И не одно. Разные, их было много. И много было вокруг плохих, лживых и завистливых людей, только и ждущих, чтобы присвоить себе результаты его многочасового труда. Например, он помогал оформлять один клуб, а владелец потом его даже на открытие не пригласил. И денег не заплатил. Или работал он с моделями, готовил их к показу, а имя его так нигде и не упомянули. Ушел, хлопнул дверью.

–  И правильно, – одобряла далекая от всего этого Тоша.

Она сострадала ему. Ведь полоса его неудач пошла с момента их встречи. Может быть, счастливым в любви не везет во всем остальном? Ей, правда, по-прежнему «везло», видимо, Итон своими неурядицами отдувался за двоих. Она хотела, чтобы он был бодрым, улыбчивым, энергичным, как вначале. Что можно было сделать? Ну, например, снять бремя материальной ответственности за жилье.

Почему бы им не зажить вместе? Ведь так трудно расставаться.

Он согласился, хотя и не сразу, пришлось его убеждать, что глупо церемониться, когда люди любят друг друга.

С работой было плохо, но поначалу они о его работе забыли. Он вовсю заботился о ней, кормил, наводил чистоту. Много читал. Говорил с ней о книгах, удивительно метко судил, необычно.

–  А почему бы тебе на филфак не пойти? – предложила она, восхищенная его способностями и красноречием, у нее самой никогда не получалось говорить так долго и убедительно.

–  Как туда поступишь без блата? И без репетиторов? – он впервые разозлился ее наивной вере в него. – Ты что, не знаешь, сколько это стоит?

–  Но деньги у нас есть… Можно в платный пойти, – убеждала она.

Да что он, последняя тряпка, за чужой счет жить! Она тут же перестала убеждать. Он тотчас же подумал, что все равно живет на ее деньги, и решил, что и она про это вспомнила. Тогда-то его впервые и пронзила мысль, что это у них не навсегда, что чудес на свете не бывает, и расстаться придется, уж очень они разные. Невольно стал выискивать поводы для ссоры, чтобы друг другу стало плохо и расставаться было не так больно. Отстаивал свою независимость. Но все любовно выбранные вещи, которые она привозила ему из своих заграничных гастрольных поездок, носил с удовольствием, и средства личной гигиены признавал теперь только самые дорогие, лучших фирм.

Мать продолжала исправно присылать деньги, и, получив их, он врал Тоше про подвернувшийся приработок, покупал ей какую-нибудь дорогую безделушку или вел в кино: на ресторан присланного бы уже не хватило. Девушка неизменно умилялась его щедрости: пусть она работала за двоих, но он-то отдавал последнее. Это гораздо ценнее.

Она и предложила помогать маме и бабушке: не трать на нас ничего, им там нужнее, мы с тобой и так прекрасно проживем. И поскольку заработок его был нерегулярным, установила ежемесячную сумму помощи. Собралась на очередные гастроли, а его снарядила навестить своих, денежек отвезти на полгода вперед.

Мама с бабушкой радовались несказанно: они знали, они ни минуты не сомневались. Он, вздыхая, сообщал, какое тяжелое дело – рекламный бизнес, это только по телику реклама кажется ярко-веселой, а сколько труда, пока все придумаешь! А если еще заказчик тупой попадется… Внимали его речам с благоговением. Он сам себе верил, гордился собой, удивлялся, как ему все-таки удалось выйти на нужных людей, заставить их поверить в его возможности. О Тоше не сказал ни слова, он почти не вспоминал о ней, купаясь в потоках единственно настоящей, материнской любви, которая бесконечна и надежна, как ничто больше на этом свете.

Но пришлось оставить контактный телефон – все равно всегда подходил он, она вечно просила его об этом, чтобы не отвлекаться от своего пиликанья.

Перед прощаньем мать возмечтала о полном счастье для своего ненаглядного: об удачной женитьбе.

–  А девочка-то у тебя есть, сынок? Тебе бы девочку хорошую, чтобы внука мне родила, чтоб о тебе заботилась, у тебя работа такая, что сам за собой не уследишь!

–  Все будет, мам, поживем – увидим.

А правда, почему бы им с Тошей и не пожениться? Мать бы ушла на пенсию, поселилась бы у них. Он пошел бы учиться. На переводчика, к примеру. Ездил бы с женой на гастроли. Книги бы иностранные переводил.

Приехал, взялся за учебники. До Тошиного возвращения наверстывал забытое. Но Москва быстро лишает сил и здравого рассудка, вскоре ему стало нестерпимо лень путаться в словах чужого языка, собственные мечты показались убогими и неисполнимыми, и все пошло по-прежнему.

Мать звонила часто и все как-то удачно попадала: Тоша то занималась, то была в отъезде, даже не догадывалась о звонках. И он мог спокойно говорить, делиться планами, договариваться о скорой встрече в Москве. А почему бы и нет? Запросто можно подгадать время, когда останется один, мама бы пожила в хоромах в центре Москвы. Они бы вместе в кухне потолок побелили, коридор поклеили – вдвоем у них дома здорово получалось. И, главное, всем радость: матери оттого, что сыну помогла жизнь улучшить, девушке любимой, что он для нее старается, делает, что может.

Так бы все и получилось, если бы концерт проклятый не отменился в последнюю минуту. И маму никак не предупредить, чтоб выезжала попозже. На недельку всего попозже. Но когда стало известно про концерт, она как раз садилась в поезд, полная счастливых радостных ожиданий.

Все у нее чудесно складывалось: и в метро не потерялась, и улицу легко нашла, а дом уж такой – ни с чем не спутаешь. Сын объяснял ей про код, но и это не понадобилось, вошла вместе с ранним почтальоном, поднялась на лифте и – вот она дверь, за которой ее умничка, ее красавец ненаглядный, заяц ее пушистый.

–  Дз-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з, – она палец с кнопки звонка не снимала, веселилась: ничего-ничего, пусть поднимается важная персона, мама приехала, открывай.

Дверь распахнулась неожиданно быстро, не спал миленький, ждал ее, соскучился. И стала она по-хозяйски, уверенная, что они одни в сыновнем жилище, распоряжаться да разглядывать.

–  Где у тебя тут переобуться? Грязные сапоги-то, дождь, ты газетку подстели, чтоб на пол не натекало.

Он дал ей свои тапочки. Ведомая инстинктом, она, подхватив сумки с гостинцами, безошибочно взяла курс на кухню, громко восторгаясь размерами квартиры. По-хозяйски распахнула холодильник: какими деликатесами в Москве питаются. Обомлела, убедившись, что всего полно: и икра, и сыры, и колбасы. Стала оживленно доставать свои, домашние разносолы и тут на пороге увидела е е. Сыпавшая без умолку вопросами мать так и захлебнулась на последнем:

–  Сколько ж ты за такой дворец платишь?

Хорошо, что он не успел назвать цифру, и Тоша услышала только мамину речь.

–  Мама, познакомься, это Тоша.

–  Тоша, это мама.

Как же они друг другу не понравились! Эту грубую, бесцеремонную женщину с цепким требовательным учительским взглядом ее Гарик (Итоном она его никогда не называла) описывал как воплощение любви, нежности и самопожертвования. Но не верилось, что это лицо «сватьей бабы Бабарихи» способно выражать добро и ласку. На нем явно обозначалась злобная настороженность и готовность в любую минуту дать отпор.

А как мать может смотреть на городскую свистушку, захомутавшую ее сыночка, не успевшего еще и крылья расправить? Ишь, только денежки завелись, слетелись. Учуяли легкую добычу. Ее мальчик, хоть в городе и освоился, что в людях понимает? Тем более в этих нынешних, которые того и гляди проглотят с потрохами. По этой сразу видать, что в кармане вошь на аркане. Тощая, бледная, невзрачная…

За те краткие мгновения, в течение которых позволено вглядываться в чужое лицо при знакомстве, им стало понятно все.

Тоша поняла, что эта женщина не умеет любить. Животная, выстраданная любовь к собственному сыну – не в счет. Никогда она не станет родной девушке своего божка, не посочувствует. Не приласкает. Кроме того, пронзительная тоска, заглушившая все остальные чувства, открыла ей глаза на единственного ее близкого человека: что это за приезд нежданный, что это за хозяйничанье на кухне, что это за взгляд враждебный? Это могло означать только одно: он не сказал матери ни слова правды.

Мать же слышала, как поют в ее душе фанфары судьбы: нечего глаза лупить, змеюка подколодная, небось хозяйкой себя здесь чувствовала?! Материнское сердце знает, когда на помощь сыну лететь! Не допустит Бог того, чтоб рядом с ее мальчиком такая «прости Господи» ошивалась. Главное, стеной встать, заслонить.

Итон почувствовал обоюдную враждебность дорогих ему женщин. Время сейчас длилось иначе, чем обычно: вдох – выдох, вдох – выдох. За несколько таких промежутков он должен был сделать выбор – в чьих глазах ему пасть, перед кем остаться незапятнанно-безупречным. Вдох: разве можно обмануть материнские ожидания; выдох: «Тоша, можно тебя на минуточку?»

Пусть думает, что хочет. Она и так уже мало ли чего думает. Небось денежки свои, на него потраченные, жалеет. Молчит, но это-то и плохо, что молчит. Все равно что-то затаила. Так и так это бы кончилось. Так и так. Главное, чтобы сейчас, именно сейчас все обошлось без скандала.

–  Я поеду на дачу, – шепотом сказала Тоша, – побудь здесь с мамой, Москву ей покажи.

Печаль плескалась в ее глазах.

–  Я буду скучать, – пообещал Итон.

–  Ты мне такси туда закажи через неделю. Я оттуда в Шереметьево.

–  Конечно. А как же. Но я к тебе подъеду.

–  Если не сможешь – ничего. Будем созваниваться. А потом я вернусь… – Она подхватила вещи, инструмент, словно заранее была готова. Привычная. Да и действительно все было готово заранее, стояло нераспакованное. Жалко ее стало.

Но дверь закрыл с облегчением.

–  Ну что, спровадил пташку залетную? – с укоряюще-снисходительной улыбкой спросила мама.

Итон только кивнул, входя в роль, настраиваясь.

Мать рассудила, что надо помочь сыну отыскать правильный путь, внушить, какую искать, какой опасаться.

–  Таких, как эта, у тебя знаешь еще сколько будет! Пруд пруди. Ты, главное, ищи себе добрую, чтоб ты у нее был на первом месте, а не денежки твои. Ты их в дом-то свой не води. Они тебя видеть перестанут, а только добро, что здесь понаставлено. А эта, ты погляди, какая злая, доброго слова не сказала. Ушла – со мной даже не попрощалась. Могла б зайти «до свидания» сказать. Не понравилось, что я приехала, раскусила ее. Кто ж у нее родители, что она вот так вот ночевать остается?

–  Умерли, – кратко ответил Итон, слушая мать вполуха, расслабляясь от неудобняка прошедшей ситуации.

–  Ага. Знаем мы это «умерли». Мать небось в роддоме оставила, в детдоме росла, вот теперь и «умерли». Шатается одна по белу свету неприкаянная, а ты и подобрал.

–  Ладно, забудем, – подытожил Итон. Что теперь Тошу выгораживать, какой смысл? Никогда он не сможет сказать матери правду, лишить ее гордости за сына и за саму себя, что выстояла, вырастила, вытерпела. И это значило, что с Тошей они не навсегда, не по-настоящему, понарошке.

А, пусть будет все как есть. Что он, в конце концов, может?

Только к отъезду Антонина успокоилась: всю неделю свистушка не объявлялась, Игорек о ней и не вспоминал, веселый был, значит, не так все серьезно, зря она только всполошилась. А и как не всполошиться, кто ж будет полошиться, как не мать?

На дачу к Тоше Итон так и не выбрался. Такси ей вызвал, как обещал. Проводил маму на поезд, вернулся.

Квартира сияла чистотой. Они с матерью навели такой порядок, какого тут, наверное, никогда не было. Кухню побелили, покрасили, обои в коридоре переклеили, смеситель в ванной заменили. Теперь неделю надо было жить одному, ждать ее возвращения.

Обычно она звонила с гастролей каждый день. Сейчас телефон молчал, как убитый. Обижается? А что обижаться? Он ведь ее не гнал, сама уехала, слова ему не дала сказать. Не устраивать же при маме разбор полетов. У мамы радостей было за всю жизнь – раз, два и обчелся, имела же она право хотя бы душой за сына успокоиться.

Ко дню Тошиного приезда Итон окончательно уверился, что материнское сердце увидело ту правду, которая от него, влюбленного, была до времени сокрыта. Видно, права была мать, увидев сразу злую в его любимой девушке.

Тошина неправота росла с каждым часом, его собственная уменьшалась до микроскопических размеров. Тем более, что потолок побелили и кран починили.

Она позвонила только из аэропорта, сказала, что приземлилась.

–  Жду, – посулил он на всякий случай нейтрально-сухо.

И напился за час ожидания по-скотски. Впервые в жизни. В деревне у них пили все. Однако матери удалось отговорить его от вечного зла рассказами о другой, предстоящей ему по праву жизни. Войти в нее полагалось с ясной головой и крепким физическим здоровьем, не тронутым алкоголем.

Сейчас инстинкт подсказывал, что быть в отключке – лучший выход. Разозлится на него пьяного, предыдущая обида, если и была, уйдет на второй план.

Разве бы он пил, если б знал, что ничем уже не поможешь!

Будь его голова ясной, он лучше бы понял, что означают ее слова – «нам надо жить отдельно», – окончательную ли разлуку или какое-то временное испытание. И что она могла понять из его обвинений, если он еле ворочал языком.

Ладно, чего уж теперь. У кое-кого жизнь – сплошной праздник. Не надо думать о крыше над головой, о куске хлеба. Рассуждай о высоких материях, совершенствуйся. А тут…

Ничего-ничего. Он вытерпит. Пробьется.

Свет клином не сошелся…

2

Просыпаться было страшно, словно возвращался из сна не в жизнь, а в могилу. Во сне все по-прежнему – любовь и покой. А здесь – только вопрос «почему». Похмельное пробуждение в чужой кровати, в незнакомой тишине. Почему она его выгнала? Почему не могла объяснить по-человечески, что он не так сделал? Неужели один-единственный раз напиться – такой грех, что перечеркивает все? Он вообще не помнил, как уходил, что, собственно, произошло. Помнил только первое ощущение своего нового бытия: один, бездомный, безработный. Именно безработный. Как будто прежде у него была работа. Как будто прежнее было работой. И свободный… В чем была его у Тоши несвобода? Хорошо, что похмелье отвлекает от трагических мыслей по существу. Оно заставляет думать о мелочах: бороться с приступами тошноты, гудением головы, ощущением собственной общей вонючести. Все, кажется, будет хорошо, только бы не выворачивало наизнанку, отмыться бы, отчиститься. И хоть чуть-чуть понять, что происходит и куда попал. Облеванное настоящее спасительно отодвигает даже самое трагическое прошедшее.

–  Пить… никогда… больше, – зарекаешься, рыча в унитаз (если удалось еще до него доползти) остатками вчерашней беды, дурных предчувствий, плесенью обид.

Эх, если бы все смывала спасительница-вода, с готовностью извергающаяся из бачка!

Ничего они с матерью не умели делать по-настоящему! Они и хотеть-то по-настоящему ничего не умели – вот в чем суть! «Желаю вам всего того, что вы желаете себе!» – мать в его детстве часто слушала эту заезженную пластинку. Что она понимала в словах, вторя надрывно-приподнятому мотиву? Чего себе желала? У нее же все было! Захотела ребеночка – умудрилась заиметь тихой сапой, по-воровски. Украла себе счастье. Чтобы было для кого его желать. Будь на ее месте не малахольная, так запросто бы не только о сыне возмечтала, но и об отце ему, законном супруге. Чем невеста лейтенанта Ванечки была лучше ее самой? Не лелеяла бы трусливую свою гордыню, дождалась бы утра, чтоб все увидели их вместе, спящими в обнимку. Езжай тогда к своей Наталочке! А может, Тосечка-то не хуже, а? Невеста – не жена, это еще условное наклонение, может, будет, может, нет. Условия поменялись, и теперь я другой, с той, которой я сам приглянулся, и уговаривать ее не надо было. А лицом – не хуже тебя… И был бы у него отец и братики-сестрички. И рос бы он, зная про себя, кто он и откуда. Ведь могла хотя бы адрес его узнать, весточку послать: так и так, растет у тебя сыночек, помнишь ночку у брата в гостях? Пусть бы и он знал, и счастливица – законная жена. Пусть жил бы в реальности, поняв, что миг полупьяного удовольствия продолжается счастьем новой жизни. Неужели отшатнулся бы от нечаянной радости – сына? И если да, то Итон и про себя тогда больше бы понял. Боялась жизни. Боялась ошибиться. И что осудят. Получается – для других все делала. Чтоб им было спокойнее, все, мол, идет, как надо.

Сказала бы утром: Ваня, посмотри на меня – вот я вся перед тобой. Полюбился ты мне, мой единственный. Уедешь, но не забывай об этой ночи.

Он бы ее оттолкнул, обругал. Этого она и боялась. А если бы нет? Вдруг обнял бы еще крепче, чем прежде обнимал? Он бы, Итон, не оттолкнул, благодарен был бы за любовь к себе. Почему же отец должен думать иначе? А вдруг сейчас у него нет детей? Или есть неудачные, что-то с ними не то происходит? И отец не знает, за что ему такая мука, что он сделал не так, прогневав судьбу? И не вспомнит о безымянной девушке, отнявшей у него первенца, и не узнает сам про себя до конца своих дней самого главного.

Винить мать было легко. Самое расхожее дело – отыскивать грехи близких. У них все стыдные тайны напоказ. Вглядываясь в эти бедные тайны, облегчаешь собственную жизнь: ведь вот все почему, вот оно откуда!

Но пришел черед думать и о себе самом. Да! Это сочетание гордыни и трусости передалось ему от матери. Он и тусовался без дела не от лени, а из мелкого страшка вновь быть отвергнутым в своих притязаниях на более достойное место в жизни. Не поступил в институт – все, туда дорога закрыта. Отдался течению жизни, а попал в неподвижную зыбь. И был доволен. Больших целей перед собой не ставил, не умел. Бывало, спрашивал у себя: что делать-то? Не знаю. Что хотеть? Не знаю. Жить хотелось в покое и красоте и чтоб никто в душу не лез. Но что для этого надо сделать? Не знаю. Ему не хватало мужского совета или просто подзатыльника. Он не знал, что такое долг или тяжкая необходимость, руководствуясь до сих пор лишь понятиями «хочу – не хочу», как грудной младенец, с которого вовсе нет спроса. И матери какую-то художественную самодеятельность изображал, устраивая спектакль под названием «Достойная награда за материнский труд». Девушку любимую из-за этой дешевой игры не постыдился унизить.

Он вдруг представил себя ее глазами и взвыл от ужаса. Как он кичился своей честностью с ней. Своими крестьянскими корнями. Непониманием грязи городской жизни. Ромашковой своей душой. Только на это его и хватило. Выдумывал свою значимость, временное невезение, скрывая апатию и страх перед теми, от кого хоть что-то могло в его жизни зависеть. Убеждал сам себя, что вот-вот все изменится, он все перевернет в своей судьбе. Но лишь протухал день ото дня, пока вонь наружу не прорвалась.

И, как последний удар, трезвое осознание обрушило на него все детали прощальной встречи с Тошей: его пьяную деревенскую брань, обвинения ее в измене, пока он тут корячился. И все ручонками тыкал в новые обои, слезы и сопли по щекам растирал. Да и не гнала она его. Он же сам ушел. Дверью хлопнул. Потом стал ногами стучать, чтоб открыла. Она открыла. И он ключи швырнул ей в лицо и снова хлопнул. Ушел окончательно. Расквитался. Свободный навек.

Надо вернуться и все ей объяснить. Прощения попросить. А не простит – хоть вещи свои забрать. Паспорт у нее остался. Он теперь как бомж без паспорта. Даже домой не уедешь – билет не продадут.

Никуда «домой» он, конечно, не собирался. Надо было вымаливать прощение. Потом становиться самому на ноги. Стыд перед ней изживется со временем. Повторяться вчерашнее шоу не будет – раньше не пил и впредь ни к чему. Главное, чтоб сейчас поверила.

За окном темнело. Сколько времени прошло? Сутки? Двое? Надо бы телефон отыскать, позвонить. Она наверняка волнуется, найти его не может. Хорошо бы самому понять, куда попал. Тут – полный провал памяти, невосстановимый. Судя по решеткам за стеклами, делившим вечернее беззвездное небо на квадратики, этаж невысокий, хозяева защищаются от ворья. Чего ж тогда его приютили, незнакомого? Он точно никогда не бывал в этом доме, стопудово. Такую квартиру не забудешь: белизна, тусклый металл – уйма денег всажена. Он подошел к широкому подоконнику и обомлел: какое там – первый этаж! Как минимум, двадцатый. Асфальт блестел под дождиком, столичные рекламы переливались, машины выстраивались в светящуюся цепочку. Полная иллюзия праздничного довольства. Он отогнал нелепую мысль о вытрезвителе и тюрьме, как абсолютно несоответствующую интерьеру помещения. Тишина и ощутимая мертвенность жилища пугали – не хотелось почему-то находиться здесь в полном одиночестве. Для начала побрел освоенным уже путем – в сортир. Удивился его величине и заморской красе. Прополоскал рот мятным раствором.

Побрызгался туалетной водой. Отвернулся от своего жалкого отражения в сияющем во всю стену зеркале, отправился дальше на поиски живых. Не обнаружив никого на кухне, хотя свет там вовсю горел, постучался в закрытую дверь комнаты и распахнул ее.

–  Есть тут кто живой? – бодро спросил у тишины.

И тут же зажегся мягкий свет.

В углу огромного дивана крючилось маленькое короткостриженое существо с круглыми безжизненными глазами экзотического зверька – лемура, что ли.

Паренек-девчоночка никакой инициативы не проявлял. Молча таращился.

–  Ты кто? – шарахнулся Итон.

–  Тебя Стас привел, – не в кассу выдало ничего не прояснившую информацию существо.

Голос, похоже, женский. Никакого Стаса он не знал. Зато умел играть по чужим правилам. А здесь, как видно, правилом было полное отсутствие здравого смысла. Поэтому выдал первое, что пришло в голову:

–  Как отсюда в супермаркет пройти?

Обидевшись на перехлест абсурда, существо вдруг вполне здравомысляще объявило:

–  Я – Ника.

–  Тогда должна быть без головы, – возразил Итон, вспомнивший про статую богини-победительницы.

–  Я – без, – поддержала ход беседы Ника и после продолжительной паузы сообщила: – Супермаркет по коридору налево.

С юмором, значит, Ника. Кухня у нее супермаркет. Все, выходит, слышит и понимает. Тормозит только маленько.

–  А телефон где? – продолжил краеведческую разведку Итон.

–  Скоро Он придет, – бесцветно сказала безголовая, глядя сквозь собеседника пустыми глазами.

На фоне монотонных ее интонаций местоимение Он наделено было неким особым значением.

–  Вот чума! – восхитился про себя Итон. – Сидит в миллионерской квартирище, все ей по фигу, мысли одна об другую спотыкаются. Кого только в Москве не увидишь! В деревне бы у них считалась последним человеком – дурочкой, такую в свинарник не пустят за свиньями убирать, чтоб не случилось чего с животными. А тут – человек. И вполне возможно – хозяйка всего этого. «Он» – наверное, любовник ее богатый… Хотя кто с такой страшилой захочет, непонятно.

В общем, надо было срочно звонить и рвать когти из этого отстойного местечка. Он заглянул еще в одну комнату, где пока не был, телефона не нашел, хотя розетка имелась.

Ника что-то лепетала со своего дивана. Он понял, что про телефон, и спешно вернулся.

–  Унес. Он унес, – на последнем издыхании вымолвила добрая собеседница. Слова давались ей с трудом. Но она очень старалась.

–  Ладно, – согласился Итон, – и без телефона порядок. Я пойду, пора мне.

Зверек смотрел лемурьими очами, переваривая новую информацию. Вспомнился тут Итону анекдот про алкаша, хотевшего отлить и перепутавшего по пьяни надлежащий орган с воблой. Трясет он сушеной рыбиной и укоризненно вопрошает: «Ну что, ссать будем или глазки строить?!»

Итон расхохотался и пошел прочь от воблы этой безмозглой. Пусть сидит в темноте, как раньше, и пустоте строит глазки, а не нормальному человеку.

Но открыть стальную дверь ему не удалось. Нужны были ключи. Значит, снова придется объясняться с этой дурой. Вот будет о чем вспомнить! Вот попался-то! Кто ж это над ним такую шутку сыграл?

–  Эй, слушай, где ключи, а? – взмолился он, страстно желая, чтобы она по-нормальному, как человек человеку, объяснила, как выйти отсюда.

Чуда не произошло.

–  Тебя Стас привел, – повторила она самую первую свою фразу. Батарейки у нее явно садились, голос звучал тусклее и безжизненнее, чем прежде. Казалось, скоро она замолкнет навсегда.

–  Это что, тюрьма? – запаниковал Итон.

–  Это тюрьма, – эхом прозвучал ответ. Он даже ушам своим не поверил: слишком быстро она откликнулась.

–  У Стаса были запасные ключи. Я у Него украла.

Она правда была молодец. Из последних сил старалась. Итону бы только терпением запастись – и все разъяснится.

–  Стас тебя привел, – послышался приводящий в исступление рефрен. Но это явно была ключевая мысль, раз она за нее так уцепилась. – Не знал, куда тебя девать…

Спасибо благородному незнакомцу Стасу. Не бросил пьяного человека. Привел в дурдом, из которого нет выхода. Лучше бы на улице оставил.

–  Ты долго спал.

И за констатацию этого факта спасибо. Не менее познавательная фраза, чем «Стас тебя привел».

Ладно, спешить, похоже, некуда. Глядишь, через час она из себя еще пару ключевых фраз выдавит.

Чудо-юдо по имени Ника задумалось действительно не на шутку. Итон чувствовал себя полностью опустошенным.

–  Он пришел проверить. Увидел тебя. Теперь другая дверь.

Похоже, на большее она уже не способна. Но кое-что он стал понимать. Некая картина сложилась. Его, пьяного, подобрал где-то добрый Стас, имевший нелегальные ключи от этого дворца. Руководствуясь благородными побуждениями, притащил сюда отоспаться. Однако ни Стас, ни обитательница здешних заповедных мест Ника не думали, что поддатый человек способен спать сутки подряд. Из-за того, что он затянул со сном, случился страшный прокол: пришел «Он», увидел незаконно проникшего на его территорию чужака и в целях дальнейшей безопасности поменял дверь. Не замок, надо заметить, а целую стальную дверюгу, как по мановению волшебной палочки. Не хило. И еще она толковала, что этот «Он» скоро придет. Так что вполне вероятно, что предстоит серьезный разговор. Может быть, даже мордобой.

В хорошем местечке его приютили!

Он пошел с горя в ванную, стал жадно пить из-под крана. Подставил голову под холодную струю. Вода била по башке со страшной силой. Ни одной умной мысли в результате суровой процедуры не выявилось.

Ничего! Все когда-то кончается. И его ожидание не вечно. А вот у жалкой этой девчонки заключение, похоже, пожизненное. Может, она заложница, родные ее обыскались, а она тут, за решетками, с ума съехала. Хотя у друга Стаса были ключи, тысячу раз мог бы ее отсюда уволочь. Если его, Итона, притащил спокойно. Скорее всего, любовник у нее – садюга ревнивый. Вот тогда будет номер! Впрочем, стоп! Таинственный этот «Он» уже был здесь и видел его спящего. «Он» мог бы запросто измордовать пьяного и вышвырнуть его прочь, не оставлять трезветь наедине с дамой своего сердца. Короче, станция «Горелый тупик», приехали…

Дверь открылась почти неслышно. Просто возникло дуновение настоящей жизни извне. Тревога почему-то пропала. Крупный мужик в дорогом костюме не тянул на садюгу-мучителя. Общему ощущению многолетней привычной холености не соответствовали воспаленные глаза. Такие глаза бывают у законченных алкашей или у тех, кто придавлен безысходным горем. Итон метнулся к «Нему»:

–  Здравствуйте! Можно мне уйти отсюда? Я здесь случайно…

–  Пока задержишься, – приказал мужик, остро вглядываясь в лицо своего пленника. – Раздевайся!

–  То есть как?

–  Свитер сними!

–  С какой стати?

И тут Итон ощутил, что значит «мужская рука». Эта самая рука сгребла его за шкирку вместе со свитером и вытряхнула из шерстяной оболочки. Еще никогда так властно и безоговорочно не был он подчинен чужой воле. Он оторопело, будто со стороны, наблюдал, как хватает незнакомец его руки, проводит пальцем по венам, выискивает…

«Следы уколов выискивает!» – пришла спасительная мысль.

–  Я не колюсь.

–  Разуйся! Штаны закатай!

Приказ был выполнен немедленно и без пререканий.

Опытный дядька даже между пальцами посмотрел, не брезгуя немытыми ногами случайного гостя.

–  Куришь? Нюхаешь?

–  Да нет же! Вообще ничего! Я и напился так вчера впервые в жизни. Развезло. Не помню, как сюда попал и почему.

–  Откуда же ты такой взялся, чистый-непорочный?

Итон терпеливо объяснил, откуда приехал, как долго в Москве. Врать и выставляться не имело смысла.

–  Женат?

–  Нет. У меня девушка есть… была…

–  Расстался?

–  Сам не пойму. Напился, поскандалил. Ушел. Я у нее жил. Полное дерьмо.

–  Работаешь?

–  Нет. В медицинский поступал, провалился. Потом так… случайные заработки… Мама присылала. Я брал, чтоб жить в городе. Дерьмо.

Почему-то хотелось быть полностью откровенным. Впервые за его жизнь такой человек (весомая его значимость ощущалась во всем) неподдельно интересовался перипетиями его судьбы. Рассказ был кратким.

«Он» подвел итог:

–  Жил в бедности. Мать одна растила. Не баловала.

–  Баловала, – возразил Итон.

–  Нет, – отрезал собеседник. – Не с чего ей тебя было баловать. И вот ты один, в этом сраном городе – и не скололся? Как же так?

–  Не знаю… Не тянуло… Да мне никто и не предлагал попробовать. Что с меня взять? Это богатых интересно втягивать. А я… Вид делал, что из себя что-то представляю, но они ж видели по мне, что нищий. Поэтому, наверно.

–  Бог уберег, – задумчиво резюмировал собеседник. – Зовут как?

–  Игорь, – впервые за эти годы назвался он настоящим именем – смысла не было понтоваться.

–  Что ж, пойдем, Игорь, – поманил дядька в сторону Никиной комнаты, бросив ему в руки свитер и глазами показав: «Оденься».

Лемурчик безучастно таращил глаза в их сторону.

–  Вот смотри, Игорь, – повелел мужской голос, обретший жестоко-злобные интонации. – Смотри: эта гадина – моя дочь. Вот у кого все было, смотри. Мать добрая, отец, который такую им жизнь построил, какая у единиц на планете Земля имеется. Этой гадине мало было ее возможностей – любой университет мира выбирай, любой город на любом континенте. Ей всего было мало. Грязи нажраться захотела. Тебя к наркотикам не тянуло, а ее потянуло. За свободу свою боролась, за независимость. «Я взрослый человек, – талдычила, – я вправе сама принимать решения». Вырвалась на волю. В отхожую яму. Я несколько лет за нее боролся. Любил, как никого больше на свете. Подлечится, отойдет, «не буду больше» обещает и снова в бега. Врач говорит: «Только любовью спасете». Но любовь из пластилина не вылепишь и за деньги не купишь! Где мне купить хоть немного любви к тебе, гадина?! Кончилась моя любовь. Потому что нет любви без доверия. Как любить того, кто в душу тебе гадит, и гадит, и гадит? «Папочка, мамочка, я вас люблю, помогите, я не хочу так больше жить…» А только отвернешься – шасть за дверь, и ищи ее по помойкам. Им верить нельзя совсем, специалисты так и предупреждали. Как жить с врагом под одной крышей? С коварным, подлым существом, для которого ничего, кроме тяги к собственному удовольствию, нет. Мое терпение лопнуло. Я выгнал эту паскуду на улицу подыхать. Все, сказал, дорогу сюда забудь, у тебя нет отца с матерью, ты их, считай, убила своими руками. И тут жена моя заболела. Сломала ее эта гадина. Рак у нее нашли. Слышишь, гадина? РАК! Тебе сейчас все по хрену, мозги свои в дерьмо превратила. И жизнь матери с собой забрала. Операция за операцией. Но как только в себя придет, молит: «Верни Никочку, что с Никочкой?» Ты, тварь, о матери не думаешь, а у нее каждый вздох – о тебе!

Я ее уже не искал. Мне бы силы для ее матери собрать. И дела не запустить. Сама приползла. Опять, ради жены, по врачам повез анализы делать – СПИД, гепатит, сифилис – какую награду эта мразь с собой притащила? И вот мне подарок: беременность. Она, конечно, не знает, от кого, когда и как. В шлюху тупую превратилась – бери, кто хочет. Врачи говорят: радуйтесь, что ни одну заразу не подцепила пока, а аборт – дело десяти минут. И гуляй дальше. Нет, – говорю, – ребенок так ребенок. Будет рожать. Пусть родится у меня внук, внучка – все равно. Вполне возможно – дебил. До настоящего времени идиотов в роду не наблюдалось, но стараниями дочери улучшим породу. Пусть даже будет даун, кто угодно, даже лучше – у таких души чище, за грязью не побегут. Рожать будешь, гадина!

Поселил ее сюда. Для нее квартира куплена. Когда я еще о ней как о человеке думал. Мне главное было – удержать ее до родов, а там – пусть катится на все четыре стороны. Пусть подыхает. Сделаю красивую могилку, умирающего лебедя из мрамора посажу. Успокоюсь. Главное, чтоб сейчас никакой отравы. Ты думаешь, она тихая-покорная, глаза таращит в неземную жизнь и ничего путного не соображает? Не-е-ет! Она хитрее всех хитрых на свете. Она даже отсюда умудрилась несколько раз сбежать. Без ключей от двух стальных дверей, с восемнадцатого этажа.

Первый раз свалила на подоконник газеты, подушки, подожгла, высунулась в другое окно, орать стала: «Пожар! Горю! Помогите!» Конечно, увидели огонь, крики услышали, вызвали пожарных. Причем мудро все устроила: подоконник мраморный, рамы металлические, пол кафельный – знала, что огню не на что перекинуться, сама не сгорит. Вот голова, а? Пожарные приехали, двери по-быстрому взломать не сумели, из окна ее спускали чуть ли не с помощью вертолета. Это ее, так сказать, и погубило. Времени потеряла много. Я как раз подъехал медсестре двери открыть – капельницу ей каждый день ставит, кровь гнилую прочищает… К подъезду пробиться не могу: пожарные, любопытных толпа. И зверя этого в одеяло укутывают, сочувствуют. Повел я пожарных в квартиру, посмотрели мы на грамотный источник возгорания, все их напрасные хлопоты оплатил, объяснил, кто она такая. Так они мне до последней минуты не верили, ее жалели. Хорошо, медсестра подошла, подтвердила, какая тут узница обитает.

Что я после этого сделал? Окна теперь не откроешь. Стекла пуленепробиваемые. Решетки видел? Потом: ни одного источника огня – ни спичек, ни зажигалок, плита на кухне отключена, нет электроприборов. Теперь если только трением огонь добывать будет, как пещерные люди.

Дубль два. Вообще проще некуда, но надо ж сообразить! Звонит по телефону спасателям: помогите, родители ушли, дверь заперли, я куда-то ключи потеряла, а мне срочно к врачу, угроза выкидыша. На раз-два-три приезжают спасатели, кричат из-за двери: «Паспорт со здешней пропиской показать сможешь?» «Конечно!» Они за работу. Бригада «Умелые руки». Пожарные не смогли, а эти и пяти минут не трудились. Путь открыт. Паспорт с пропиской посмотрели. Теперь, говорят, плати за вызов. У нас такие вызовы – по дверям – платные, мы предупреждали! А денег-то и нету! Она за живот: выкидыш, мол, выкидыш. Но тут стальные орлы попались: плати, и все тут. Пока слово за слово, соседка по этажу из магазина вернулась. Дала им мой телефон, я примчался… Дальше все как с пожарными. Телефонов больше в квартире нет, обратил внимание?

Замки пришлось менять. И вот когда меняли, она то ли слепки с новых ключей сделала, то ли что. Рабочему не до того, и я не углядел. Психолог мне объясняет: «Ей нужно общение, участие человеческое. Она не столько к наркотикам сейчас сбегает, сколько из-за тюрьмы». Но из тюрьмы я ее выпустить не могу, потому что любое человеческое участие к ней кончится одним – очередной дозой. Все же дал ей со своего сотового кое-кому из друзей позвонить. Пусть приходят, когда я здесь. У нее в школе нормальные вроде были ребята. Училась легко, отличница. В кино в двенадцать лет сняли в главной роли. Три языка знала. Китайскую спецшколу окончила – есть такая в Москве – не знал? Это я все думал: пусть из девочки получится человек мира. Пусть понимает и Запад, и Восток. Теперь много она понимает! По-русски двух слов связать не может! Так вот стали к ней друзья иногда забегать. Я их, конечно, шмонал. Кому это понравится! У меня другого выхода нет, а им-то что за дело. У них униженное самолюбие. Сошли визиты на нет. Я и не догадывался, что ключики запасные у кого-то уже заимелись. Только сегодня утром, когда тебя обнаружил, сообразил. Двери опять поменял целиком. Ее в запертой комнате держал во избежание новых изобретений. Матери говорю, что доченька поправляется, беременность протекает отлично. Та верит, оживает.

…Зачирикал мобильник.

–  Медсестра подъехала. Сейчас процедуры начнутся, а мы с тобой договорим, – пояснил Никин отец, направляясь к дверям.

Игорь кивнул девушке, казавшейся абсолютно безучастной за все время отцовского монолога. Однако до прихода отца они почти нормально общались, в меру ее возможностей.

–  Ты как? – спросил из интереса, чтобы проверить, не спит ли она с открытыми глазами.

–  Уколы сейчас, – выговорила она. Как пожаловалась.

Надо же! Уколов боится! Столько сама кололась, а тут трусит! Не убитая до конца, значит. Отец ее от затравленности семейными делами уже ничего не видит. А зря. Надо ему сказать. Может, обрадуется. Хороший мужик. Несчастный. Везет же людям с отцами… Ему бы такого…

–  Такие дела, брат. Ну, пошли пожуем что-нибудь. Мы вам не нужны?

–  Справимся, Никита Андреевич. – Медсестра привычно готовила капельницу.

–  Может быть, я пойду уже? – попросился Игорь.

–  Нет. Главное впереди.

Они сидели на кухне за огромным стеклянным столом. Из-за медицинского запаха, привнесенного медсестрой, все казалось похожим на жутковатую больницу в отсеке космического корабля. Холодная пища. Наружу не выйдешь. Внешняя среда смертельна.

–  Хочу предложить тебе работу. После небольшой проверки, конечно.

Ух ты! Сейчас телохранителем назначит. Неплохо бы. Только что ж это «Он» до сих пор до этого не додумался?… Будет с чем к Тоше вернуться, все к лучшему оборачивается, даже скандал этот позорный.

–  Очень высокооплачиваемая работа. Очень. Суть вот в чем. Я давно мог нанять ей охранника. Но знаю ее хитрость. Она на другой же день сбежит. Или ключи у сонного сопрет, или его охмурит, и сбегут вместе. Я ни на кого положиться не могу, кроме как на себя самого. А я сейчас нужен жене, в больнице. Раз там есть шанс, я должен его на тысячу процентов использовать. Эту, здесь, спасет не сторожевой пес, ее муж спасти может. Законный супруг, со всеми юридическими и церковными правами. Ты верующий?

–  Не знаю, – оторопел Игорь.

–  Крещеный?

–  Да.

–  Хорошо. Тогда вот что: ты на ней женишься. Повенчают вас. Ты будешь отцом ребенка. Если после родов сбежит – ты не в ответе. Только за ребенка – как отец. Это и будет твоя работа. Стоп! Сейчас ничего пока не говори. Изложу условия, потом здесь и теперь обдумаешь, примешь мое предложение – закрутится дело; нет – свободен, прощай. Работа тяжелая, измотаешься. Что будешь иметь? Однокомнатная в Москве – это в любом случае останется при тебе. Пойдешь учиться, глава семьи себя уважать должен. В мед не раздумал?

–  Не поступлю. Забыл все, – ошеломленно вовлекся в фантастические планы Игорь.

–  Поступишь. Поможем. Диплом при любом раскладе – твой. И регулярный заработок: на эти деньги будешь содержать семью. Деньгами не обижу, не в них проблема. Рай обещаю, а? Но это не рай. Ты лишаешься свободы. Как она. Твое время – в институте. Туда и обратно отвозит мой шофер. Здесь встречаю я, потом ты с ней. Без связи с внешним миром. Пока не появится ребенок. А там – по ходу дела. Сиди, думай. Если да, сестра проведет все анализы. Моя на сегодняшний день абсолютно чиста.

3

Таким несчастным Игорь еще никогда не был. Что он мог решить? В голове трепыхались заветные слова – «не знаю… не знаю…». Все! Хватит! Все ты знаешь. Помнишь, как в один бездомный московский вечер, еще до Тоши, бродил по бульварам, мечтая найти чемоданчик с миллионом? Или хотя бы туго набитый кошелек? Сколько раз в кино видел эти чемоданчики! Дуракам они всегда в руки попадают по воле слепого случая. Открывает лениво, думает, там пара грязных носков и яблоко подгнившее, стыренное где-то по бедности, а там – уя! – пачечки, пачечки, пачечки зелененькие. И эти козлы-киногерои, как водится, их еще и теряют, чтобы зрителю нервы пощекотать. Что ты тогда думал? Вот бы мне! Я бы! Я бы! Я бы – сразу – хвать! И спрятался бы от всех. Год бы тихо сидел, не рыпался. Хлеб сухой жрал бы, водой запивал. Последний нищий. Неприметный. А по-о-отом, по-о-о-отихонечку, в незаметненьком мешочке все миллиончики в другое место перевез, перепрятал и тут уж зажил по-человечески…

…Как ходил, судьбу молил послать хоть что-нибудь. И вот сейчас такой шанс. А что с Тошей – разве не был шанс? И учиться пойти она не раз предлагала. Нет, это было не то.

Встретились они на равных. На основе взаимного уважения. Ее действительно было за что уважать, а он представление тянул, пока не сорвался. Эх, почему они с Тошей не поженились! Не было бы сейчас этого жуткого разговора, искушения. Ему и в голову не приходило ей предложить. Если бы он мог разговаривать, как этот мужик! Вот так: «Тоша! Я тебя люблю. Но все мое время в Москве я был абсолютным ничем. Ни влиятельных знакомых, ни денег, ни понимания здешней жизни. Я устал и боялся. Думал только, как на плаву удержаться. Сейчас, с тобой, я хочу попытаться. Давай поженимся. Я все сделаю, чтобы ты была счастлива». Не предлагал. Боялся. Что он мог ей дать? К чему ей это? О ребенке и речи идти не могло: она панически боялась беременности, карьере бы помешало. А так – зачем? Все шло как-то само собой.

Ну, хорошо, женится он на Нике. Интересно, она сама понимает, что ее замуж выдают, или действительно безголовая? Женится, будет за ней смотреть, как сторож, дотянет до рождения ребенка. Времени тянуть – всего ничего, месяца четыре. За ребенком потом ходить – мать поможет, ей про брачные условия знать ни к чему, за своим внуком разве не приглядит. Стоит потерпеть, стоит. А Тоша… Пусть я для нее умер. Попал той ночью пьяный под машину. В морге лежит неопознанный труп… Она, бедная, мечется сейчас, ищет… Все равно… Решено.

Голова раскалывалась. Пить хотелось. И спрятаться куда-нибудь в темноту на веки вечные. Чтоб никто не достал.

–  Ты что-нибудь решил?

–  Да. Я согласен.

Узница выслушала отцовскую волю безучастно. Для нее ничего не менялось. Отец дождался, когда посланный по Тошиному адресу шофер вернулся с Игоревым паспортом и объемной дорожной сумкой, тут же детально обысканной. Игорь спокойно смотрел, как его вещи, уложенные Тошей, вываливают одну за другой прямо на пол. Удивлялся отстраненно, как много набралось шмоток за прошлую жизнь. Оставшись наконец один (Нику можно было не принимать во внимание), он лег и прислушался к тишине. Тоши больше нет. Интересно, она пожитки заранее уложила сразу после его пьяной выходки или уже при шофере? Теперь не узнаешь. Хоть бы какую-то записочку написала, упрекнула, прокляла. Так легче было бы расстаться. Он тупо перелистывал свои книги, не понимая, как он когда-то мог их читать, удивляясь себе прежнему. Сутки-двое – и нет человека. Того человека больше нет.

В одной из книг обнаружился сложенный вчетверо листок. На нем было его имя и знак вопроса во всю страничку. Вот оно – послание! Она помнила их уговор, а он забыл. Еще в самом начале, когда казалось, все звезды – за них, разговор почему-то зашел о разлуке.

–  Никогда, – отмахивался Итон.

–  А если? – настаивала Тоша, знавшая о неизбежности потерь.

Вот они и договорились, что если придет пора расстаться, то тот, кто так решил, просто пришлет другому чистый белый лист. Зачем какие-то слова?

…Знак вопроса выглядел как кусок перевернутого якоря – обломка надежды. Надеяться же было не на что: отныне им предстояло идти по жизни в разные стороны. Не он сам – судьба так решила. Он может только плыть по течению, выживать. А Тоша не пропадет, и пара ей найдется достойная. Она сильная, переживет.

Он устал думать. Лучше всего уснуть. Утро вечера мудренее. Пусть будет, как будет. Но спалось плохо, скорее дремалось. Он даже не удивился, почувствовав чье-то присутствие. Кто тут мог быть, кроме него и Ники? Отоспалась за день, пошла ночью бродить. Так и происходит с тусовочными людьми, поменявшими день на сон, ночь – на праздник. Ника прилегла рядом. Он чуть-чуть потеснился к стенке, чтоб ей было удобней. Вот, живое существо греет его своим теплом. Можно лежать и дышать в такт: вдох – выдох. Как кролики в клетке: прижмутся друг к другу и смотрят. Молча живут. Но жизнь любят. Умеют за нее бояться. И есть любят: жуют себе, жуют…

–  Давай, а? – попросила Ника жалобно.

Он дернулся, чтоб отстраниться. Она настойчиво взяла его руку и приложила к своему животу. Судорожно вздохнула:

–  У меня там нарыв.

Неужели и впрямь не понимает, что с ней? Ее отец предупреждал: хитрее не сыщешь. Вот сейчас прижимается, хочет получить свое, берет на жалость, чтоб размяк.

–  Ты иди к себе спать, – велел он.

–  Нет, я с тобой.

–  Тогда запомни и повтори: у тебя там ребенок. Ты ждешь ребенка.

Она молчала. Но руку снять с живота не дала, вцепилась насмерть.

Так он и проснулся наутро с затекшей рукой на ее животе. Она спала на спине, повернув голову в его сторону. С закрытыми глазами лицо ее казалось человеческим – девчоночьим, невинным. Маленькую ногу закинула на него из-за тесноты дивана. Сколько он ее знает? Второй день. За чужие грехи попал в эту тюрьму, теперь будет расплачиваться. Надо бы ее ненавидеть или презирать. Но слишком доверчиво теснилась она к нему во сне, страшно пошевелиться, покой ее потревожить. Интересно, проснется – узнает его? Про нарыв заговорит? Или как вчера – будет выдавливать из себя в час по чайной ложке, переводя дыхание на каждом слове?

Она проснулась от его взгляда, одернула майку, отвернулась. Все она помнила и понимала прекрасно: глаза обмануть не могут. Ну, что сейчас скажешь, птичка-невеличка?

Она ушла и молчала целый день. А может, и не молчала, он все равно ничего не слышал, спал наконец по-человечески.

Вскоре он привычно вошел в колею их общей тюремной жизни: утром и вечером визиты отца с медсестрой. Днем отец заезжал один, еду подвозил, обсуждал какие-то мелкие формальности по «их общим делам». Через несколько дней такой жизни на свободу хотелось любой ценой, просто глотнуть свежего воздуха, побродить по улицам, словом перемолвиться с первым встречным. Ника, приползавшая каждую ночь, была не в счет, все их беседы сводились к нескольким просьбам и жалобам, главной из которых была – «у меня там нарыв».

Как-то, лежа на своем диване, он вспомнил ее дрожащий голос, ее судорожное цепляние за него и поразился: надо же, до чего себя довела! Любая животина знает, когда у нее внутри зарождается новая жизнь, и не бесится, не травится, не сходит с ума, а делается осторожной, медлительной. А тут человеческое существо, с мыслями в голове, но талдычит одно и то же, самого главного про себя не понимает. Бедный ребенок у нее там внутри. Вот кому – тюрьма! Ничего себе – родиться жить, если мать тебя не хочет. Такое представить себе невозможно: все его детство согревалось и сберегалось материнской любовью.

Ника вообще мало что про себя понимала. Делает он, к примеру, салат на обед, спрашивает: «Ты укроп любишь?» Она отвечает: «Не знаю, не помню». Или: «Тебе шоколадное мороженое нравится?» – «Не помню».

Вообще-то Ника была неплохая. Просто было ей (он по себе судил) – тошнее тошного. Тюрьма – она тюрьма и есть. Он бы на ее месте тоже пытался сбежать, особенно если б не понимал, что бежать некуда. А ей всего-то потерпеть – четыре с небольшим месяца. Ее отец так и говорит: «Потом пусть идет на все четыре стороны». Вот и надо потерпеть. Он представил себя дрессировщиком. В детстве была у него любимая книжка про зверей знаменитого укротителя Дурова. До него тех учили цирковым штукам палками и плетками. А он попробовал лаской. Результаты – лучше не придумаешь. Такие фокусы получались, какие страхом ни за что не выбьешь.

–  Вот, будет у меня жена, как в сказке, царевна-лягушка. Всем смешно, а я из нее выдрессирую Василису Премудрую.

Но на свадьбе никому смешно как раз и не было. Все собравшиеся воспринимали происходящее с основательной серьезностью. Вызванная Никитой Андреевичем на бракосочетание сына Антонина светилась счастьем и не могла нахвалиться Игорьком: «Он ведь у меня такой: все сам, все сам! Мужичок. Жил на квартире. Снимал. Ходила к нему одна. Ужас! Злыдня. Я прям изволновалась вся: он же простой, а девки-то московские – вон какие. Оказалось, напрасно я. Все себе придумала. А у него в это время уже зазнобушка с ребеночком была! Да какая красавица, куколка, доченька моя!

–  Вот удивительно! – недоумевал Игорь. – Любимую возненавидела с первого взгляда, а эту… Как в анекдоте: «Мам, угадай, какая из трех моя девушка». – «Да вот эта!» – «Как это ты сразу догадалась?» – «А самая из всех противная».

Мать ворковала с молчаливой принаряженной Никой: «Ну, кто там у нас в животике? Мальчик? Девочка?»

–  У меня там, – затянула Ника своим тонким медлительным голоском и взглянула на своего дрессировщика с приятным выражением, – у меня там ребенок.

–  Ах, моя умница! – подхватила мать воодушевленно. – Ребенок! Какая разница – мальчик, девочка! Главное, чтоб был здоров! Ребенок у нее там, надо ж так сказать!

На свадьбе Итон впервые увидел мать Ники. Как бы ни раскручивал Никита Андреевич обещанные врачами шансы на выздоровление жены, с одного взгляда становилось понятно: не жилец она на белом свете.

И все же рождения внука дождалась, дотянула. Простилась с этим миром успокоенной за дочь. Антонина вскоре забрала Нику с младенцем к себе «на солнышко». Игорь продолжал регулярно получать зарплату и «на семью». Большую часть он отвозил матери. Та, любовно пересчитав, закатывала очередную порцию в стеклянную банку. Это была ее с Игорьком тайна, о которой Никочке знать не следовало: у нее и так папочка богатый, а это Игорьковы кровные. Внука она любила, как не любить. Но был он не их породы, не в Игорька. Сердце ее по-прежнему больше всего томилось о сыне.

Ника, отсидев на природе, вернулась в Москву, оставив малыша на попечение бабушки. Она больше не сбегала, хотя свободу ее не ограничивали. Отец придумал ей дело: раскручивал из нее звезду, снимал клипы.

Супружеская жизнь молодой четы протекала безмятежно. Они друг другу не мешали. Приспособились в трудных условиях. Игорь пытался учиться, без рвения, не понимая, зачем теперь-то ему все это нужно. У матери на огороде, под крыльцом и под бочонками с дождевой водой было позакопано кладов на много лет спокойной деревенской жизни. И все же кое-как тянул, мало ли что. Отказываться от подарков фортуны было страшновато.

И еще он скучал. Чем больше проходило времени, тем сильнее помнил он Тошу. Все-все о ней, даже то, что она о себе не знала. Как спит на боку и обнимает саму себя, защищаясь от кого-то во сне. Как кричала однажды спросонок: «Help!» Не «помогите», а именно «Неlр!» почему-то. Как она стоит со своей скрипкой и покачивается в такт, переступает, словно танцует, ногой притоптывает. Как в первый их раз стыдилась сказать, что девушка, просила: «Осторожней, пожалуйста», а он думал, что это страх забеременеть, и сам боялся ужасно. Не дни и события помнил он, а все вместе, все, что тогда было счастьем, а потом почему-то разрушилось, распалось. Он внутри не рвал с ней. Она была. Иногда ближе, иногда дальше. Оказывается, если любил человека, любовь эта никуда не девается, остается с ним навсегда. Живет по-своему, гнать не имеет смысла.

С Никой они часто появлялись вместе. Ему по долгу службы положено – так он себе объяснял. «Вместе весело шагать по просторам». Привык думать о Нике – «жена». Привык, что она представляет его «муж».

Ему и в голову не приходило, что он увидит их вместе. Тошу никогда не тянуло клубиться. Издалека, среди безликой толпы, взгляд выхватил – как ярко высвечивались они в общей массовке – Нику и Тошу, с улыбками на лицах ведущих неслышный диалог. Он продрался поближе и притаился в нише, надеясь, что Тоша его не заметила. Он не был готов к встрече с ней. Не сейчас, не рядом с Никой.

Жадно прислушивался. Она совсем не изменилась, разве что похудела еще чуть-чуть. И улыбка немножко другая. У нее наверняка все хорошо. И нечего ей мешать жить. Но смотреть и слушать ведь не запрещено. Интересно, о чем это они толкуют, как давние знакомые. Сквозь грохот музыки доносились отдельные слова.

Ника, главная героиня одного из лучших фильмов Тошиного отца и добрая подружка Тошиного детства, рассказывала историю своего внезапного замужества. Она была простая, Ника, никогда ничего не утаивала: «Его Стас привел. Меня заперли, чтоб ребенка сохранить. А у Стаса были ключи. Я так устроила. Помнишь Стаса?»

Конечно, да. Конечно, Тоша помнила Стаса, своего одноклассника. Помнила его ночной звонок: «Тошка, тут сейчас твой – совсем никакой. Могу подбросить, откроешь нам?» И ее собственное решение: «Не надо. Он вроде бы навсегда ушел. Пусть теперь сам». Добряк Стас тут же придумал выход: «Ну, и о’кей. Я его тогда Ничке подкину, ночь перекантуется, выпущу, не бросать же человека на улице, а потом уж пусть сам».

–  Юзер, – сказала Тоша.

И было это единственное слово, прорвавшееся к нему. Незнакомое, не забыть бы. Потом разберется, что значит.

Ника махала ему, улыбаясь. Заметила. Звала:

–  Иди сюда, сейчас я вас познакомлю.

Волшебный калейдоскоп

Каждый день он пытался от них убежать: от толстой строгой женщины, выдающей себя за мать (он-то знал, что никакая она не мать – в лучшем случае тетка), от каких-то ее родственников, сильных румяных улыбчивых парней, которые вдвоем запросто с ним справлялись, отнимали чемодан, давали кефир с булкой и включали телевизор: смотри и не балуйся.

А что там смотреть-то! Одни новости и все непонятные.

Зато сегодня он проснулся раньше всех, еще во сне озаренный гениальной мыслью: все дело в чемодане! Бежать надо без него. Тогда, во-первых, он не будет шуметь, собираясь, и не разбудит их, а во-вторых, легче будет справиться с дверным замком, когда руки чемоданом не заняты. Да и что там в чемодане нужного: чистая пара белья все равно назавтра станет грязной, Веркины фотографии – он ее и так помнит, карту железных дорог можно сложить и спрятать в карман брюк. Чемодан – одна обуза. Запыхаешься таскать.

Он хотел было пнуть ногой чемодан, так долго мешавший осуществлению его дерзких планов, но вовремя опомнился: мстительный чемодан загремит от удара и придут парни с матерью.

А так они еще поспят. Поспят-поспят, проснутся – нет его! И след простыл. Загорюют небось! Принесут кефир с булкой, поставят перед телевизором – а кушать-то некому! Дядька из телевизора булку не съест. Он только смотреть на нее может. А взять не может, даже если ты даешь, угощаешь. Глазами водит вслед за булкой, а руку протянуть не смеет: все равно стекло помешает. Так и будет кефир стоять себе, стоять, а они тоже встанут и пригорюнятся! Вспомнят тогда, как чемодан отнимали. Пусть вот теперь остаются с чемоданом. А он уйдет на свободу жить. Будет делать все, что захочет, а не то, что велят.

Он показал чемодану язык. Чемодан смотрел во все глаза. Можно, конечно, с ним поговорить по-человечески, все объяснить, чтоб не скучал, не обижался, что его с собой не берут. Но нельзя шуметь. Ладно, не маленький. Сам понимает, что должен остаться.

Он решительно поднялся, взял сандалии в одну руку, чтобы тише было идти, на цыпочках, как балерина, побежал по коридору. Как балерины ногами делают? Выше, выше, коленки не сгибают, скользят, скользят. Он сумел даже крутануться несколько раз не хуже самой знаменитой балерины. Верка бы позавидовала. У нее бы никогда так не получилось.

Коридор мешал крутиться с вытянутой ногой. Слишком узкий. В комнату возвращаться не хотелось, хотя необходимо было попробовать балетные движения в большом пространстве. Дверь! Он же к двери бежал! Там, за дверью дотанцует. Главное, открыть бы.

Все удавалось ему этим ранним утром! Замки беззвучно поддались. Новая жизнь начиналась сама собой, без усилий. Он не стал захлопывать дверь, лишь прикрыл. Медленно, степенно, как большой, пошел по лестнице. По-прежнему в носках. Забытые сандалии болтались на левой руке. Можно было, конечно, поехать на лифте, но один он лифта все-таки побаивался: вдруг не ту кнопочку нажмет и будет потом ездить, ездить безвыходно. Теперь он один и сам за себя отвечает.

Приключения начались уже на лестнице.

По стене что-то двигалось живое, ползло. Коричневое, блестящее, с длинными тонкими усами. Он знал, как это называется, но сейчас забыл. И рассердился. Дунул изо всей силы на стену, чтобы это, которое ползло, перестало важничать и изображать безразличие. Оно должно бояться его, большого. Он может его прихлопнуть. Хлоп – и нету! Как Верка. Была – и нет. Таракан прервал движение, затаился. Вот, оказывается, это кто. Таракан. Та-ра-кан. Тараканы не кусаются. Кусаются пчелы, осы, муравьи, комары, собаки. Цены еще кусаются. Верка так говорила: «Цены кусаются». Шутила так.

Но тараканы не кусаются, нет. Они просто так ползают. Зачем они только нужны? Он повернулся к напуганному им таракану, но тот исчез, просто исчез. Как Верка. Улетел, что ли?

На пустую, без таракана, стену смотреть было неинтересно. Он вспомнил о своем тайном бегстве и заволновался: сколько времени зря потерял. Пришлось побыстрее спускаться, чтобы время зря не шло.

До первого этажа спешил, ни на что не отвлекаясь, нельзя было. Но у почтовых ящиков пришлось остановиться: газеты уже разложили, он достал одну из незапертого ящичка, а письма трогать не стал, это чужое, зачем ему? А газета – хоть он и не мог читать, придавала солидности облику: идет утром человек с газетой по делам, вот оно как!

Теперь обе его руки были заняты, одна – газетой, другая – сандалиями, совсем занятой стал. Он засмеялся от счастья и озорства, щекотавшего изнутри. Всех обманул, свободен теперь. И дверь подъездная поддалась сразу же, распахнулась, почуяла силу и волю.

Во дворе было то, к чему он так стремился: воздух и солнце. Вот она, настоящая жизнь, теперь надо дышать полной грудью. Он помнил, как давным-давно учили его правильно дышать, вдыхать через нос, выдыхать через рот. Надо потренироваться, вспомнить, как правильно. И совсем не трудно. Просто даже легко. Только пыхтение сильное получается на выдохе. Как паровоз. Он прошелся по двору походкой паровоза. Жаль, что никто его не видел, получалось безукоризненно. Но было пусто, как в раю. Верка так говорила: пусто, как в раю. Это когда без людей, природа одна, травка, птицы.

Лежать на травке и смотреть в небо – вот и рай. Он так устал уже, пока крался и бежал на волю. Он слишком рано встал и столько всего успел! Голова заболела. Надо поискать свободное место и прилечь отдохнуть. Газон посреди двора не годился, сразу найдут. Надо было улечься за кустами у окон, пролезть между ними тихонечко, чтоб не оцарапаться, и залечь. Кусты пропустили. Он лег на мягкую травку, стараясь ни о чем больше не думать: так легче заснуть.

Трава и земля пахли как родные. Он вдруг вспомнил про Верку все и позавидовал ей, и пожалел себя. Слезы полились было из глаз, но трава щекотала щеки, и он даже немного засмеялся, вздохнул и заснул.

Во сне он шел по облакам, белым и легким. Да он и сам был легкий, и шел легко. Облака не мешали. И потом увидел свою маму. Настоящую. С толстой косой, еще не убранной вокруг головы, в белой простой рубашке, босиком. Такая она всегда была по утрам. Такая и осталась. Протягивала к нему руки. Сейчас обнимет. И он, чтобы чуточку продлить миг блаженства перед объятием, спрашивает, показывая на облака под их ногами: «Мам, а это можно есть?» – «Попробуй», – улыбается мама. Облака оказываются на вкус как мороженое, сладко тают во рту. И мама тает прямо перед его глазами. Так и не успела обнять…

Кто-то пихает его, сталкивает с облаков, ему не за что уцепиться, он падает, падает, и кто-то в самое ухо кричит: «Вставай! А ну вставай, кому говорят! Да встанет он или труповозку вызывать!»

Он открывает глаза и видит перед собой нос и губы. Губы шевелятся и даже плюются немного, а нос не шевелится, сдерживает губы, чтоб не особо-то расходились. Из губ выходит строгий голос с криком: «Не положено тут! Чего разлегся, мать твою!» Хорошо, что мама растаяла, спряталась, она все всегда умеет. Трудно вставать, да и руки заняты, он все еще держит газету и сандалии, не упустил. Но руки от этого долгого держания скрючились, не разожмешь.

Нос и губы оказываются не сами по себе, они приделаны к человеку в форме.

–  Дяденька Милицанер! – произносит он наугад. – Дяденька Милицанер! Я потерялся!

–  Ты чего, дед, – отшатывается от него парень. – С утра набрался?

Помощь поспевает в самое время. Толстая женщина, та, что ненастоящая мать, запыхавшись, подбегает к ним.

–  Вы наш новый участковый? Вместо Виталия? Не успела вас предупредить… Виталий знал. Вот смотрите…

Она бесцеремонно расстегивает рубашку на груди беглеца. Каждый раз после мытья она пишет ему на груди и на спине ватной палочкой зеленые буквы. Щекотно каждый раз. Но не больно, не щипет.

–  Вот, видите: вот наш адрес и телефон. И на спине тоже. Я ему зеленкой, если вдруг потеряется. Все время уходит.

Милиционер ошеломленно слушает.

–  Восемьдесят семь. И был здоров. А как мама умерла, все вдруг забыл, нас никого не узнает.

–  Она не моя мама, – пытается объяснить Милицанеру старик. – Вы ей не верьте.

–  Да уж какая там мама, отец он мне. А сейчас как дитя.

Из-за спины нематери вырастают ее парни. Они берут мятежника под руки и ведут домой: пойдем, деда, пойдем, тебе кушать пора.

Дед покорно идет, от них разве убежишь!

–  На волю захотел, – вздыхает дочь. – На дачу через неделю поедем, там забор высокий, не убежит. Хоть погуляет на солнышке. Всегда солнышко любил, мальчишек на солнышко вытаскивал. А теперь… Так, если что, вы его прямо по адресу, я отблагодарю, ладно?

И она спешно уходит вслед за отцом и сыновьями, радуясь, что на сегодня все обошлось, пропажа нашлась, и молясь своими словами Богу, чтоб не дарил ей под конец ее жизни волшебного калейдоскопа старости.

Волчицы

Волчица родила в последний раз. Ее предыдущие дети жили своими стаями в дальних лесах. Они редко встречались с матерью, но всегда узнавали родной дух, если случалось быть поблизости. И радовались воспоминаниям детства, материнским ласкам и строгостям. Волчица происходила от крепких, заботливых и хитрых родителей и сумела перенять все, что может продлить существование даже в невыносимых условиях. Она владела мудростью рода, любила жизнь и готова была сражаться за нее всей мощью интеллекта и силы.

Сейчас, с этими тремя последними, оберегаемыми особенно тщательно и ревностно, она испытывала постоянную тревогу: хватит ли сил. За девочку она еще была спокойна – та жизнелюбием и терпением пошла в мать, но мальчишки, пока не вырастут во взрослых грозных добытчиков, ребячатся, ведут себя глупее глупого и могут стать легкой добычей для любого, кто пожелает. Их легче подманить, пока они еще не опасаются неизведанного и любопытны без меры.

Девочка подражала матери и воспитывала братьев, рычала на них, если слишком заигрывались. Она загоняла их в логово, к матери, к молоку, и те слушались ее детского рыка, улавливая нешуточные материнские нотки.

Она и у сосцов была терпеливой: долго старательно сосала, не оставляя надежду на насыщение, в отличие от парней, которых было не обмануть: молоко матери кончалось слишком быстро. Они скулили, тявкали и подвывали. Покусывали мать. Просили еще. Волчица старалась недостаток пищи возместить проявлением огромной, последней своей любви. Она вылизывала детей, целовала их носы и глупые молочно-синие глаза, урчала сонные песни, и те покорялись, засыпали, насыщались ее теплом.

Материнство, всегда нелегкое, было сейчас для нее особенной мукой: силы ее исчерпывались с каждым днем, а пропитание добывалось непосильным трудом.

Человек от рождения знал, что он самый умный и все живое давно покорено его предками. Он рос с уверенностью, что все будет, как он хочет, и что только у него есть мысли и право. Все, что колет, режет, стреляет, взрывается, причиняет боль, было у него в услужении. Иногда он был способен на ласку и любовь, если это его развлекало или возвышало в собственных глазах. Но он боялся жизни и слишком любил наслаждения, поэтому умел совокупляться, не заводя детей, чтобы отдаваться целиком любви к самому себе и исполнять свои желания. Главное же для него было – эти желания иметь. Он владел женщинами, когда в этом нуждался. Деньги легко шли к нему в руки. Он видел разные страны. Повсюду покорялись силе денег и желаний. Он стал уставать от противоестественных впечатлений, доступных богатым. Он захотел природу и покой. Ему построили большой дом у леса, завели простое хозяйство. Теперь в свободное время он намеревался постигать смысл жизни.

Волчица решилась на последнее, другого выхода не было. Она отведет дочь к человеку, чтобы тот выкормил ее. Даже самые свирепые звери снисходительны к маленьким – это вечный закон у всего живого.

План был такой: сытая дочь станет делиться несъеденной едой со своей бедствующей семьей. Мать найдет лазейку у забора, дочери останется устремляться на родной запах с гостинцами для братьев.

Маленькая дочка боялась самостоятельности и новых условий, но куда деваться. Мать страдала из-за грядущей разлуки, из-за нехватки собственных сил и страха за сыновей. Они вчетвером выли в последнюю совместную ночь так, что все живое в округе, способное слышать, содрогалось от ужаса перед последней чертой, обещаемой волчьей тоской.

Утром человек проснулся от лая собак. Лаяли они необычно: срывались на сип, теряли голос, но потом, движимые жутью и долгом, вновь заходились сигнальным кашлем.

Человек в валенках на босу ногу вышел снисходительно пожурить трусливых псов, не давших досмотреть сон про море и разноцветных рыб, певших низкими женскими голосами португальские песни фадо.

–  Пора девушку сюда завезти, – с улыбкой решал человек, ведомый взволнованными собаками к калитке, возле которой мать-волчица оставила дочь, вверившись произволу судьбы.

Дочь крепко стояла на четырех негнущихся лапах, глядя в сторону леса, откуда поблескивали материнские глаза, призывавшие следовать намеченной цели.

–  Ух, ё! – сказал человек. – Волчок! Вот так «баю-баюшки-баю, не ложися на краю»!

Оказывается, сон про певучих рыб был к волкам, кто бы мог подумать!

Он тут же гордо решил, что вот даже волки чуют в нем брата. Он внутри часто сравнивал себя именно с волком: умным, смелым, решительным, одиноким, хищным.

Он, не раздумывая, взял в дом этот законный (ему!) подарок природы. Таким образом произошла естественная подвижка в расстановке сил, на которую рассчитывала мать и о которой человек и не подозревал. А именно: охранные собаки, не имевшие доступа в дом, совсем сбились с толку: от хозяина теперь несло таким вражьим духом, что непонятно было, кого от кого защищать. Они теперь дыбили шерсть и лаяли на человека и его приемыша. Их призывами к бдительности пренебрегали с насмешкой. Теперь старая волчица могла спокойно подходить к забору: пусть себе брешут, жалкие рабы.

–  Чевой-то ты, Львович, удумал чудное – волка в доме держать, – пыталась предостеречь хозяина деревенская молочница.

–  Вырастет верным другом, – снисходительно объяснял глупой тетке городской человек. – На охоту будем ходить. На кабана. У нее нюх – ни с одной собакой не сравнится.

–  Это-то да. А говорят ведь: сколько волка ни корми, он все в лес смотрит…

–  Я ее потом с хорошим псом скрещу, щенкам цены не будет, – мечтал о своем хозяин.

Что ему поговорки с пословицами. Свою голову надо иметь.

У дочери была задача: помогать семье, расти и ждать воли.

Она была любимицей и пользовалась полной свободой. Собак держали на цепи, пока она гуляла по двору хозяйкой. Они тяжело переживали нарушение сложившихся тысячелетиями отношений между их служивым родом и господами-людьми. Они ненавидели опасную фаворитку, несмотря на ее детское бессилие, и даже когда обязаны были молчать, чтобы не сердить хозяина, показывали ей клыки: memento mori!

Дикая девочка, поев, брала в зубы кость с ошметками мяса и бежала к забору.

–  На черный день закапывает, вот умница какая! – лебезиво восхищалась молочница Нина, с первой минуты возненавидевшая волчонка за противозаконное самозванство. Хотя ей-то что за дело? Но она в душе оплакивала каждую капельку молока своей Буренки, вылаканную приблудной тварью.

Волчица-дочь явственно чувствовала волны ненависти и страха, расходящиеся от молочницы Нины. Человек же радовался, что его гордую любовь разделяет добрая женщина. Он любил слушать ее искренние народные слова об уме и обаянии его приемыша. Он повысил ей плату за молоко и награждал всякими сувенирами. Ради этого стоило простить неприкаянному лесному зверю его происхождение, но земные человеческие женщины, как никто на свете, умеют закапывать зло в своем сердце и ни за что не желают с ним расставаться.

Человек, конечно, не мешал наголодавшейся малышке уносить самые лучшие куски в дальний угол своих владений. Он искренне восхищался ее умом, силой врожденного инстинкта, четким расчетом маршрута. Она проносила свои запасы в нескольких сантиметрах от оскаленных морд цепных псов, обзывавших ее на чем свет стоит. Это было потешное зрелище: независимая, спокойная, вышагивающая с добычей одним и тем же ежедневным путем волчица-подросток и беснующиеся с неиссякаемой энергией бесхитростные служивые собаки.

Ради этого стоило подкладывать ей побольше, обязательно чтобы оставалось лишнее, и представление продолжалось. Он думал, что это все игра ее малышачья. В действительности же бешеный лай, клацанье зубами в почти смертельной, но недосягаемой близости, хрип и пена из пастей собак были просто необходимы: со стороны леса в это же время к заветному углу кралась мать, чьего запаха одурманенные наглостью самозванки псы не должны были учуять. Люди же в случае чего не обратили бы внимания на нюансы поведения своих очумевших слуг. Именно так удавалось дочери помогать своей бедствующей семье.

Некоторое время все шло хорошо и устраивалось как надлежало. Девочка росла, здоровела, от нее пахло силой и юностью. В глухом урочище крепли братья. Совсем бы немного – и можно было бы возвращаться на желанную свободу, храня в сердце память о добре человека.

Но человек изначально предполагал более серьезные и глубокие отношения. Он намеревался учить своим наукам волчицу-дочь. Как будто мало ему было покорных собак в хозяйстве. Потом он собирался выдать ее замуж за самого могучего своего раба – ее же злейшего врага. А почему бы и нет? Ему и не такое удавалось – горы с пути сворачивал.

Он был уверен, что они уже подружились. Спали в одном доме: он доверял ей и ее памяти на сделанное им добро. Он и не догадывался, что она никогда не спала ночами. Сидела в углу, вжавшись спиной в дерево стены, и прислушивалась к шорохам-вздохам бревен, печки, к подпольному копошению мышей. Если бы человек хоть раз увидел ночные ее светящиеся глаза, если бы ощутил напряжение каждого ее мускула – вряд ли он смог спать так самоуверенно-спокойно.

Начались занятия. Прежде всего планировалось несложное: пусть подчиняется командам «сидеть», «лежать».

Плохой он был учитель. Быстро из себя выходил. Шел на принцип до исступления.

Она отказывалась выполнять приказы, и один раз, когда он поднял над ее головой руку с лакомством (так полагалось, чтобы приучить щенка реагировать на повеление «сидеть»), подпрыгнула высоко, цапнула его за рукав. Лакомство выпало из разжавшихся пальцев. Она к нему и не притронулась. Отошла и села, пристально глядя в глаза своему кормильцу. Она ему говорила: «Это не для меня. Оставь это».

Он не понимал разговора глазами. В ярости от собственной слабости он решил прибегать на уроках к силе: не хочешь пряника, выучу кнутом.

Мать видела в тот день все: его мелькающую руку, ужас унижения дочери, плетку над ее прекрасной головой. Она слышала звуки ударов и поперхивающееся дыхание девочки. Мать не могла выть: услышит тот, кому она доверила свое дитя, и обе они погибнут. Время игр прошло. Наступала расплата. А люди любят взимать плату полной мерой.

Старая волчица убегала в самые дебри леса и там выплескивала океан своей тоски небу.

С первого же насильственного урока ночами начала выть дочь. Она не могла больше, как прежде, сдерживать свою дикую силу, и сила эта оборачивалась страшными для человека звуками.

Он стал раздражаться на приемыша. Уроки проходили впустую. Злоба его росла с каждым ударом. Однажды она упала и лежала неподвижно. Он решил, что убил ее, и, ненавидя себя за то, что сам сотворил с их доверчивыми отношениями, пнул в ярости ногой ее мягкое бесчувственное тело с шелковистой пушистой серо-голубой шерстью. Она открыла глаза и сказала ему: «Убей. Пусть все кончится».

И он ударил еще раз. И еще.

Все вокруг молчало. Ошеломленные псы. Мать за забором. Не было птиц – они не любят наблюдать непоправимое.

Он шумно черпал воду из колодезного ведра и хлебал, как после тяжкого труда.

Он очень сожалел. Очень. Он больше никогда не стал бы. Пусть бы жила, какая есть. Веселая. Умная. Девчонка-праздник.

Он собрался отнести в лес мертвое тело. Она дышала. Он держал ее на руках и плакал. Слезы капали ей на нос, на лоб. Он обещал ей, что больше никогда… Пусть только все будет, как прежде. Пусть она родит ему щенков. Он их выучит по-своему. А она пусть остается собой.

В эту ночь проклявшей навеки человека матери-волчице снился бесконечный сон: зима, родной лес, одинокий лыжник, запах его жестокости, ее прыжок, совместное падение, голое горло с ненавистным запахом, его последний всхлип. Последний.

Она скрипела во сне зубами так, что сыновья опасливо отодвигались от матери и щетинили холки сквозь сон.

Дочь, впервые за все время пребывания в человеческом жилище, тяжко спала. Ей хотелось спать вечно, вольным могильным сном. Она чувствовала отвращение ко всему вокруг и особенно к человеку, к его неживому нечистому запаху, к его вероломным рукам. Потом сквозь тошнотворное отвращение пришло другое, то, что передалось издалека, из глухой чащобы. Она стала видеть мать, братьев, снег, почувствовала силу их неслышного бега рядом, бок о бок. Она во сне убежала далеко и навсегда.

Она снова стала жить и копить силы. Мать, подползавшая ежедневно к забору, знала о намерениях человека превратить ее дочь в собаку, заставить слушаться и выносить в себе собачьих детенышей. Мать примеряла к своей дочери собачий облик. Та, отойдя от смертных побоев, снова имела ухоженный и одомашненный вид, ее густая шерсть лоснилась и пушилась. Но на собаку – нет! Не была она похожа на собаку. Уйдет.

Мать старалась быть поблизости, чтобы подстраховать бегство дочери, которое могло произойти в любую минуту. Теперь они пробирались к забору втроем, вместе с сыновьями.

Как только юная волчица обрела прежнюю физическую форму, человек забыл про данное самому себе и ей обещание оставить ее в покое. Он вновь принялся думать о необходимости дрессировки. Он уверял себя, что на этот раз будет сдержан и терпелив.

Уж очень манила его мечта ходить с ней вместе на кабана и чувствовать зависть других охотников.

Выходя во двор, она знала, что это опять произойдет, что он снова будет жесток без границ. Его запах сказал ей это. Она выходила медленно, исподлобья отмечая пути, по которым будет выбираться на свободу. Путей особо-то не было. Забор крепкий. Это не крохотный лаз для передачи матери продуктов подрыть. Был один верный способ: бежать через калитку. Когда кто-то будет заходить. Надо сделать так, чтобы быть поближе к единственно возможному выходу. Надо притвориться послушной. Это было самое трудное – переломить себя ему в угоду. Она долго не могла пересилить себя, и он, вновь распаляясь, как в тот раз, уже ударил ее плетью.

–  Сидеть! Кому говорят: сидеть! – крикнул он сквозь ком ненависти, опять начавший его душить.

В этот момент она учуяла возможность избавления из плена: к калитке приближалась молочница Нина.

Девочка-волчица неожиданно выполнила команду и села лицом к входящей с бидонами бабе. Та из-за калитки слышала металлические приказы хозяина и теперь ахнула:

–  Сидит! Ну, батюшки, гляньте-ка! Научил-таки Львович! А я-то думала: дурит городской, все равно, мол, пустые хлопоты.

Она так и стояла в калитке, продлевая театральный эффект, чтобы Львович насладился сполна.

Он только сейчас и понял: его взяла! Он победил! И возликовал. И чуточку даже загоревал: как-то легко в этот раз далась победа.

Но в ту же секунду словно стрела или тень птичьего крыла пронеслась от него к калитке, миновав, не задев, перекошенную молочницу Нину, немедленно выронившую свои бидоны и заголосившую.

–  Стреляй, Львович! – вопила она, зорким хищным глазом приметившая другие тени. – Стреляй, их тут много!

И сама ринулась, не оглянувшись на драгоценные бидоны, в хозяйский дом «за ружжом».

Они стреляли с крыльца в направлении леса, били на поражение, уничтожая всякую память о благодарности и великодушии.

Но к тому времени семья была вне опасности.

Некоторые сны сбываются, если они посылаются в утешение или в предупреждение, когда уже ничем иным помочь невозможно.

Мать с дочерью никогда не говорили между собой о пережитом, но всегда были вместе, оберегая друг друга. Почуяв из далекого далека человечий запах, они старательно и хитроумно скрывались.

Но однажды в заснеженном лесу они встретили своего лыжника. Он ходко, равномерно двигался, не чуя страха. А ведь они шли параллельно, шаг в шаг с ним, с обеих сторон. И только когда выбежали наперерез, запах его смертельного ужаса донесся до них.

Он лежал на снегу словно парализованный. Две волчьих морды склонились над ним, заглядывая в глаза.

–  Это ты, – сказал он той, которую никогда не забывал.

–  Ты теперь понимаешь, как бывает больно и страшно? – спросила она.

–  Сука! – взревела в нем гордость. – Надо было убить тебя тогда…

Мать уже примеривалась к шевелящемуся горлу, чтобы все было, как в том вещем сне.

–  Ты так ничего и не понял, – сказала дочь. – Жаль. Ведь прошло немало времени. Тогда стреляй. У тебя есть возможность исправить ту ошибку.

Она попросила мать отойти, и та нехотя подчинилась.

Человек поднялся на ноги, не веря ничему происходящему. Он знал, что должен сделать сейчас: схватить из-за спины ружьецо, прицелиться, пальнуть вслед убегающим зверюгам.

Волчицы стояли поблизости, неподвижно. Они чего-то ждали от него: то ли неверного движения, то ли начала бега, чтобы вновь наброситься.

Он готов был выстрелить, но рука, та самая, что могла бить без устали, вдруг онемела и повисла плетью.

–  И больше никогда! – услышал он вдруг голос у себя в голове – голос своей волчицы. – Никогда и никого, слышишь!

Волчицы медленно уходили от него в снежно-сиреневый лес.

Он с трудом доплелся до дому. Он никогда ни о чем не рассказал. Он зажил как прежде. Только рука, рука того, бьющего слабых человека, больше никогда не могла ему служить.

Праздник жизни

Каким-то образом у Вальки из пятого подъезда начали исполняться все желания. Абсолютно все. Что ни пожелает – хопа – есть. Причем это не сказка, и не надейтесь.

У нее и до того не все в порядке было с мозгами. Нервных клеток, типа, перебор. Генетика такая. Взять хотя бы ее имя. Валентина Владимировна Федоткина. Да? Как же! Ничего подобного.

Родилась она 1 мая. Майские праздники – они длинные. А 1-е – только начало. Ну, она, маленькая, родилась и спит себе. Ничего не хочет, лишь бы в покое оставили, пупок не теребили и соседи по камере чтоб не очень надрывались от голода. Спит. А папаша ее как раз бодрствует. Совсем наоборот даже. Смотрит передачу: оперетту «Сильва» и празднует. Отмечает Первое мая. Тут звонок. Теща уже все знает. Что Валька у него родилась. Она орет зятю в барабанную перепонку: «Доча у тебя, три пятьсот!!!!!!» А в другой барабанной перепонке трепещет:

«Ах, Сильва, Сильва, тру-ля-ля!» А он давно уже приметил, что Сильва, эта крупная прыгучая баба с грудями наружу, аккуратными усиками и широченным крупом, – прям красивей всех будет. Ничего, что ей лет под шестьдесят (это он так сам в начале действия вычислил, потому что ее данными еще его дедушка восторгался). Ничего, короче. Это незаметно совсем. Зато голос! Зато красота! Эх, да за такую ниче не жалко! Праздник! Он даже в тумане слез протягивал ей доверху нацеженный стакан, последним делился!

И тут звонок. Доча! А там – Сильва. А тут – стакан. Все одно к одному. Он и всхлипывает теще в ответ: «Сильва!» – «Чево Сильва?» – «Доча моя будет Сильва – вот чево!»

А теща обрадовалась. Она тоже романтик была, о красивой жизни мечтала, оперетту не раз слушала, Сильве завидовала: старше, мол, ее, тещи, а уже народная. Так что тут мечты о празднике жизни совпали полностью.

Мать выходит из роддома, в кульке Вальку выносят. Она, мать, ее к тому времени грудью кормила как Вальку. Валентинку. У нее запросы-то были повыше тех, с Сильвой. Она решила Вальку в космос запустить. Весь мир чтоб узнал. Тем более получалось сочетание: Валентина Владимировна. А? Как первая на свете женщина-космонавт. И новая Валька чтоб повторила подвиг той. Хотя тогда уже бум на космонавтов прошел, но Валькина мать помнила свое детство, улыбку Гагарина и решила осуществить свою мечту через Вальку. Тем более отчество позволяет.

А те ей: Сильва. Нет, говорит: Валька. А майские, заметьте, все продолжаются. Они у нас долгие: там два, там два, выходные, тыры-пыры, перенос. Если б не майские, Вовка б (папка Валькин) все б понял. Пошел навстречу мечте. А так он как начал с Сильвой на пару отмечать, так и забыть ее не мог. Сильва! И в слезы. И как загс открылся, тут же дочу зарегистрировал Сильвой Владимировной.

Но мать упорно звала ее Валькой. Такой вот дуализм получился. Как теперь бы сказали: инь и янь. То есть мужское начало в Вальке называлось Сильва, а женское – Валька. Хорошо там, за границей, люди живут свободно: можно давать несколько имен. А у нас даже такого права человек не имел. Одно имя, одно отчество. Фамилий, правда, могло быть две, через черточку. Только зачем Вальке быть Федоткиной-Анчуткиной? А Сильве тем более. Тем более что мать ни за что не согласилась бы на двойное имя – Валентина Сильва Владимировна. Ей нужно было, только как она мечтала. И больше никак. Так Валька стала подпольной космонавткой. Потому что по документам проходила как Сильва.

Она уже в детстве от других отличалась: все любят, когда их в детсаде или в школе зовут по имени, а она – нет. Только на фамилию откликалась. Потому что по имени-то ее никто и не звал, а дразнили Слива (из-за Сильвы). Если б Валькой была, тоже б дразнили, но как-нибудь по-другому. Только каждому дано обижаться именно на свое прозвище. В данном случае – на Сливу.

Зато дома Валька очень быстро нащупала принцип исполнения желаний: если чего-то хочешь от папки, зовись Сильвой – и наоборот.

Например:

–  Валька, гулять пойдешь, как уроки сделаешь, не раньше, – велит мать.

–  Я не Валька, я Сильва, – тихо (неслышно для матери, но вблизи отца) вздыхает Федоткина.

И папаша тут же велит своей Сильве идти на воздух, на солнышко. Уроки не козы, из сарая не повыскакивают.

–  Рано тебе еще краситься, Сильва, – суровеет отец годам к четырнадцати.

–  Ох, опять заладил: Сильва, Сильва, – дергает плечом Валька, с обидой глядя на мать.

И та в умилении тут же дарит ей свою косметичку, на которую доча давно зарилась.

Семья у них была крепкая. Все противоречия между полами сглаживались первородным конфликтом имени.

Ну, а как Валька подросла, красься – не красься, стало заметно, что с лица воду лучше не пить. Росточек мелкий, нос сливой, губки – так себе, глазки маленькие, цвет не разберешь, но цепкие. И вообще характером удалась.

И тут как раз уже люди богатые развелись, и по голубому экрану мелькают разноцветные страны и товары. И на все нужны деньги. Папка до всего этого работал у нее в почтовом самолетном ящике. Сократили его, но друзья помогли (они с друзьями всегда хорошо сидели) и устроили в мэрию дегустировать качество продаваемого алкоголя. Честное слово! Проверять: родной напиток или самопал. Опасный, но благородный труд. Деньги потекли вполне терпимые, на полмесяца жизни – вполне. Тем более что на работе полагалась закуска. Мать, как все женщины ее поколения, пошла торговать итальянской обувью от-кутюр на вещевой рынок.

Жить стали хорошо. У Вальки обувь всегда была – не то что закачаешься: рухнешь.

Мать брак приносила – где че оторвано, где вроде одна пара, а туфли разного цвета и фасона. Чужому не всегда продашь. А Валька – чик-чик, там подшила, красочкой обувной подкрасила: во вам! Завидуйте!

Все завидовали! И в чем главная фишка была: из всей Валькиной внешности обращали внимание только на ноги. Причем ноги-то там – тьфу! Кривые, короткие – было б о чем говорить! Но обувь итальянская от-кутюр! Это все объясняло.

И вот так докатывается до главного. До исполнения желаний.

Первые ласточки зачирикали еще в выпускном классе.

Валька превозмогала школу, как все. Тянула лямку. Только математику ненавидела. Или математичку. В общем, их вместе. А те – ее. Математичку звали Роза Пименовна. И эта тварь (с таким именем!) не понимала, что надо Вальку звать по фамилии, а всегда вызывала ее «Сильва!». И тут же все откликались, поворачивались и галдели: «Слива, иди, тебя, иди, Слива!»

Но именно поэтому Валька не шла. Она была гордой, в родителей. Пойти к доске, когда тебя Сливой называют, она не могла физически. Она так и говорила дуре Пименовне: «Я не могу». И даже со стула своего не вставала. Чтоб показать всем, как она на все плюет. Хотя часто она вполне могла и все понимала. Но не вставала. И Роза Пименовна ставила ей двойку. И даже если на контрольной письменной работе Валька делала все почти без ошибок, больше трояка в четверти у нее не выходило.

Обе они так распалились – Роза и Валька, что Роза вызывала ее каждый день: «Сильва, к доске!», а Валька просто смеялась, сидя за партой, сгибалась в три погибели. И весь класс вместе с ней. Они говорили: «Ну, давай, Слива, давай, выходи!» А Валька только мотала головой. Причем на других уроках все было нормально, Федоткина была как все, даже еще незаметней других. А на математике слыла разбойницей, почище Емельяна Пугачева и Степана Разина.

Роза, может, думала, что Вальке это так нравится – сидеть и умирать от смеха? А у нее такая была нервная реакция. Она уже начала дома при мысли о Розе Пименовне и математике смеяться до слез и икоты. Так что даже и родители решили, что она хулиганит. И метнулись целиком на сторону Пименовны. И оба, всем инем и янем, навалились на дочь, чтоб подтягивалась.

И тогда Валька заперлась в их совмещенном санузле и сказала всем, кого увидела вокруг: двум затаившимся тараканам, цепочке мелких муравьев, которые, как рыночные вьетнамцы, делали свое дело, несмотря ни на что, протекающей из крана горячей воде и журчащему холодной водой толчку: «Я ненавижу Розу Пименовну! Пусть ее больше не будет!» Тараканы, муравьи, обе воды – горячая и холодная – и даже пар немедленно понесли полученную в виде пожелания информацию по разным направлениям, так что неизвестно, что за силы взялись выполнять этот непростой детский приказ. Да, там в передаче сведений участвовали также Валькины слезы, обильно капающие в раковину, на пол и размазанные по щекам.

И на следующее утро! Прям на первом уроке (математике)! Никакой Розы Пименовны не было! Она, оказывается, вышла замуж за иностранца и как раз в этот день улетала начинать новую жизнь в Шри-Ланку. И, оказывается, это она потому Вальку каждый день спрашивала, чтоб досрочно выставить итоговые. Чтоб ее с двойкой не оставлять. Потому что девочка способная, но переходный возраст, знаете ли. И Роза, пользуясь своим личным счастьем, даже вывела Вальке тройбан, хоть там двоек стоял целый лес.

Вот тут-то Валька и заподозрила кое-что про себя. Не сильно. Но так, мелькнула мысль о чуде. Мелькнула и отвалила. Потому что недоверчивая Валька ей велела: «Да лана, отвали…» Но как сбылось-то! Как совпало!

Ну, а дальше уж и пошло.

Вот кончила она школу и не знает, че делать. То есть надо идти, конечно, работать. Или учиться. Или и то, и другое. А куда? Она не знает, чего хотеть. То есть у нее существуют желания, но такие неисполнимые, что их и желаниями назвать стыдно. Например, полететь в космос в составе международной космической экспедиции. Или хоть стать звездой, неважно – поп, рок, теле, кино. Звездой. Чтоб все узнавали, автографы там, обложки журналов, все под нее косят, туфли носят как у нее, глаза сквозь челку, как у нее…

А всю остальную муру обычную – чего зря хотеть? В заднице сидеть, на рынке торговать – на это желания не нужны. Это, как отравленный воздух, – не хочешь, а дышишь.

Еще хорошо, ей в армию не идти, тогда предки точно покоя бы не дали, а так, говорят, осмотрись, продумай, выбери.

И вот лето в разгаре, июль, а Валька, так ничего не желающая по мелочам, идет поутру в ларек за йогуртом. Проникает из квартиры на лестничную клетку, балансирует на своих двенадцатисантиметровых каблуках (один чуть короче другого, из-за этого сложности) и думает, как же ей все остозвездело. И почему это во всем городе в подъездах разит ссаньем? А запах – это такая штука: вдохнешь, и фиг знает, что там в тебе изнутри поселится. Вот Валька, стараясь не хромать и не дышать, злобно вспоминает, что где-то слышала (или читала), что сто лет назад, до революции, что ли, у нас в стране в подъездах нормальных жилых домов не ссали-не срали. Народ вроде тот же жил, язык-то остался? А чего же так все изменилось? Порода новая вывелась? Такие люди-птицы: ссутся на лету, не удержать. Может, правда, чего у людей с мочевыми пузырями от новых условий сделалось? Или так: жили прежде разные породы людей. Те, которые на голову не больные и с нормальным обонянием, те в подъездах не гадили. А тех, кто больной и способен нагадить, тех было сразу видно: они сильно отличались от здоровых. Так вот больных в подъезды не пускали. Они жили по-своему и копили злобу на нормальных. И когда достаточно накопили, начался легендарный октябрь 1917 года. Нормальные боролись за свои подъезды, как могли, но у ссучих сил было больше из-за запасов злобы и привычки размножаться в антисанитарных условиях. Они и победили. Всех нормальных вытравили и теперь живут повсеместно. И даже те из них, кто стали сейчас богатыми, все равно не стали нормальными. Способны на любую грязь и словами, и делом.

Тут Валька вырвалась на свежий утренний воздух и зашагала в арку, привычно прихрамывая на своих итальянских от-кутюрах. Она так распалилась из-за подъездной вонищи (в арке, кстати, тоже воняло), что подумала на родителей: «А они-то сами кто? И чего они меня только родили? Видели же, какое все вокруг говно. И дитя свое не пожалели! Жить заставили. Мне бы в дальние страны. Где солнце, море, водопады, цветы… А так… Чего ваще жить-то?»

И в тот же самый момент (а она уже практически вышла из арки на яркий свет, и до ларька оставалось два шага) что-то сзади загрохотало, завизжало, тюкнуло ее в спину, она блямкнулась со своих ходуль ничком на асфальт, и наступила тьма и тишина. Полное ничто.

Мы сейчас, главное, не должны и мысли допускать, что там, где исполняются желания, решили прислушаться к последнему Валькиному восклицанию. Кто всерьез хочет покинуть этот мир в 17 лет? И речи быть не может.

А произошло следующее. Во дворе Валькиного дома стоял частный замок. Раньше, в жуткие совковые времена, это был детский садик, в который водили и упирающуюся Вальку. Вот этот дом детской скорби и забрал себе в пользование богатый гражданин новой России. Вяло протестующим гражданам объяснили, что детей в микрорайоне все равно так мало, что на детсад не наберешь (это была правда). В садике произошла ускоренная перестройка, и узнать его было нельзя. Прежним оставалось только большущее дерево, торчащее кроной из-за трехметрового забора.

Так вот, Вальку, не по ее желанию, хотя и не случайно, шибануло джипом «Чероки». Вел машину вконец запутавшийся в жизни богатый человек из бывшего детского дошкольного учреждения. Он в тот момент как раз был зол на весь мир, потому что деньги были, дома были, всякое то да се было, а желаний у него никаких не было. Он выехал утром то ли по делам, то ли от нечего делать с мыслью, что как все надоело, и куда ни кинь, все клин, и все есть, а все мало, и когда конец этому бездуховному существованию придет, непонятно. Он злобно шуганул бомжа, протянувшего было сине-черную руку к открытому окну за рубликом «на хлеб».

Богатый человек тут же прокричал отпугивающее заклинание-посыл к матери-фатери и «на…уй, на…уй, на…уй». Он немедленно закрыл окно и дал по газам. За всеми этими хлопотами Валька была замечена слишком поздно. Хорошо еще, у джипа «Чероки» такие замечательные тормоза.

И через мгновение богатый человек уже стоял над опрокинутым лицом вниз Валькиным телом и не знал, чего теперь делать. А счет шел на секунды. Нет, в другой ситуации он бы, конечно, уехал с концами. А тут он наполовину в арке еще, эту, упавшую, не объедешь, а по трупу ехать страшно. К тому же люди собрались, и всех не посшибаешь. А бомж (это был местный подвальный бомж, многолетний, всех детей знавший по именам) уже позвонил в домофон Валькиным родителям и просипел страшную весть, чтоб спускались немедля за дочкой. И через секунду родители слетелись к джипу. Мать ревела над Валькой, а отец держал обмякшего гада за лацканы пиджака. «Скорую»! Она живая! Дышит!» – стала кричать вдруг несчастная мать. А гад, трясясь, принялся умолять: «Не надо «Скорую», поедем со мной, я быстрей домчу». Он в два счета разложил кресло, уложил Вальку, родителей запихнул, и через пару минут они подкатили к приемному покою.

Валька пришла в себя на больничной койке, упакованная как мумия. Лица не видно, рука в гипсе, ноги забинтованы, но пальцы шевелятся.

На самом деле с бинтованием явно перестарались. Это медсестры из классовой ненависти к богатому мужику и из жалости к Валькиных родителей слезам сгустили картину, тем более бинтов не надо было экономить: виновник происшествия, как попугай, повторял: «Делайте все, что нужно, ничего не пожалею». Ну, они и обмотали Вальку, чтобы тот видел, гад, чего натворил.

Родителям они сказали: «Ничего, не волнуйтесь, все у вашей Сильвы Федоткиной в порядке, только сотрясение мозга, на лбу шишка, нос помят, губы разбиты, рука одна сломана, коленки расквашены и растяжение связок на обеих ногах. Поздравляем! В рубашке родилась!»

Конечно, родители обрадовались таким пустякам и перестали дрожать, плакать и всхлипывать.

Но преступнику медики объяснили совсем по-другому, чтоб неповадно было и платил чтоб по полной.

–  У нее, – говорят, – в результате множественных травм увечья на всю оставшуюся жизнь. Вы одним ударом своего транспортного средства искалечили…

Но тот даже договорить не дал.

–  Я все возмещу! Я отвезу в лучшие клиники! Я оплачу любые операции! Я сам буду за ней ухаживать!

У него сразу появился интерес к жизни, ведь богатыми становятся те, кто любит и умеет быстро и по-деловому рассекать проблемы, как кокосовый орех: вжик – и пополам. А там внутри (главное быть уверенным) – райское наслаждение.

И когда все более или менее организовалось: Валька пыхтела сквозь бинты на больничной койке, родители отбыли домой передохнуть, медперсонал получил подъемные на совершение последующих подвигов во имя милосердия, – наш миллионер, осторожненько ведя свой преступный джип, поехал по магазинам и вернулся в палату с тысячами вкусных вещей и всякими девическими радостями: душками, помадками, пудрочками, гельчиками, кофтюльками, топиками и многим другим. Он разложил это все по палате и сел смотреть на молодую, едва не загубленную им жизнь.

Валька уже была не в отключке, а просто спала от скуки. Богатый дядька вспомнил, как поднял ее на руки, чтоб засунуть в машину, и ему показалось, что тогда он увидел ее лицо, и было оно невыразимо прекрасным: закрытые глаза, густые ресницы, тонкая линия носа, пухлые губки. Он и тяжести ее не почувствовал, прям невесомая свисала она с его рук, как драгоценная шелковая шаль.

Сердце его запылало удивленной нежностью. Так уже было с ним однажды в детстве, когда совсем молодая его мама с пушистыми светлыми волосами вокруг головы дала ему подержать желтого невесомого цыпленка, и он боялся дышать, чтобы не сдуть маленького с ладошек. И потом так крепился, так боялся за него, что не выдержал и заплакал от жалости.

Он про это давным-давно забыл и сейчас не вспомнил, только умиление и комок в горле бередили что-то давнопрошедшее.

Вальку разглядеть было невозможно. Из загипсованной руки торчали пальцы с обгрызенными ногтями, да чумазая пятка высунулась из-под одеяла. И тогда этот богач взял полотенчико, намочил его теплой водичкой, чтобы протереть бедные Валькины ступни, как это делала его мама ему маленькому. И одну ступню он даже успел отмыть, но тут Валька проснулась от щекотки и пхнула его другой, грязной еще ногой, под дых, отгоняя злого духа привычными междометиями: «Иди ты на фиг, мымзел любанутый…» Но свободе слова мешали бинты, и слышен был только нечленораздельный вой.

Миллионер решил, что сделал девочке больно, и оставил пятку недомытой. Он сел опять без дела, и от праздности к нему тотчас же полезли приятные, как душистый горошек, и цепкие мысли-мечты. Он решил, что прям влюбился в Вальку (во размяк, а?), что она такая ему являлась еще в детских снах в виде феи или девочки-эльфа (и на старуху, как говорится, бывает проруха, и на богатого жлоба).

Он стал думать, как разведется с женой. Она у него была первая красавица всей страны, а потом континента, по имени которого назвали новые приятные деньги. За это он и женился. Взял за высшее качество. Но жил с ней уже долго. Восемь лет. Красоты она не истратила ни на медный цент. Как была, так и осталась. Даже лучше. Но скучно ему было по-тюремному, хотя она могла в любой момент развлечь его беседой на всесторонние темы: от светских сплетен до политических противоречий. Кроме того, по его желанию, их были счастливы видеть на самой гремучей премьере или самой престижной вечеринке. Но желания-то как раз у богача не было. Полная бездуховность.

Ведь именно об этом он и размышлял перед тем, как сбить тоже недовольную жизнью Вальку. А теперь он был уверен, что в его книге жизни открылась новая страница. Самая, может, интересная.

А Валька вообще не врубалась, чего это непонятно кто у ее ног окопался. Если санитар – должен мыть пол, проветривать помещение и манать себе в другие палаты. А если не санитар, то чего вообще? Но потом она опять забылась и сквозь дрему мечтала о дальних странах с морями и горами и о себе в них, красивой, как незнамо кто. Она умом понимала, что лицо у нее расквашено всмятку, и какая там должна быть образина, если и при хорошей жизни существовали причины для недовольства. Но когда человек весь в марле и кое-что из частей тела переломано, он на некоторое время не расстраивается из-за внешнего вида, а кидает все силы на подмогу серьезно поврежденным участкам. Домой-то Вальке все равно не хотелось: даже если с зажатым носом благополучно миновать все ступеньки и пролеты лестничной клетки и попасть в родное логово, радости не прибавится. Родители ее хоть и жили дружно, но в последнее время цапались по любому поводу. Мать никак не могла смириться с нетвердой поступью, невнятными речами и перегарным духом, приносимым в дом батяней после рабочего дня. Несмотря на то, что работал папа Вова во имя семьи и на ее благо, матери безотчетно хотелось чего-то другого. Красивого, романтичного. Слов или поступков благородных. А у нее каждый день рынок и расплывчатый желеподобный законный спутник жизни по вечерам. Не говоря еще о неблагодарной Вальке, которая делать ничего не хочет. И вот родители повадились каждый вечер хором кричать друг другу: «Да сколько же можно! Я так больше не могу! Да когда же это кончится!» И им причем не надоедало. Может, для них это было как караоке для японцев: те попоют-попоют после трудового дня, задобрят алчущие духовной пищи души – и с новыми силами в житейские волны. Но нет, караоке все же как-то безопасней: льется песня, и ты даже можешь присоединиться к разряжающемуся члену семьи и подпеть. А от семейного ора хочется бежать далеко-далеко и навсегда.

Так что Вальке было даже очень хорошо, что такая передышка получилась. В больнице тихо. Тем более в отдельной палате. Лишь бы родители не очень часто навещали. Или хоть не вместе. Но они пришли вместе, а как же. У Вальки не было даже сил привычно напрячься по поводу предстоящего дуэта. К счастью, в их повседневной программе произошел сбой: они очень удивились, застав у ног дочери безмолвно сидящего убийцу юной жизни среди кучи всяких промтоварных сокровищ. Правда, виноватый миллионер предпочел немедленно покинуть палату, пятясь задом и вежливо кланяясь.

Родители привычно разбились на противоборствующие группировки и принялись выяснять отношения, сидя с разных сторон Валькиной кровати. Мать заявила, что бросает все, что ненавидит рынок, торговлю, такую жизнь вообще. Она, может, всю жизнь мечтала о красоте и покое, а что получилось! Отец возражал, что и он достоин большего, что раньше он учил самолеты летать, а теперь вот… Ради них всем пожертвовал. А единственную дочь не уберегли! И в чем тогда смысл?

И тут в палату вполз влюбленный богач, полный творческих планов. Он, естественно, подслушивал за дверью, как это водится у деловых людей. Он очень надеялся, что они будут стенать, выть и жаловаться на отсутствие денег, а он тогда вскочит в помещение и предложит крупную сумму. Не полцарства, конечно, но достаточно много, чтобы поразить этих людишек. И родители сразу его полюбят. Тогда легче будет добиваться Валькиной взаимности. Обычно-то девушки и их матери, предвкушая его возможности, начинали любить его сами. Но тут все же была другая ситуация. Это его больше всего и подогревало.

Семья Федоткиных глядела на незваного гостя – родители с ненавистью, Валька как на надоевшую муху (чем бы прихлопнуть). Богач немедленно предложил материальную помощь. Ничего еще сегодня не дегустировавший и оттого легковозбудимый папа Вова в самой резкой форме отказался. «Ишь, ребенка чуть не насмерть, а еще крышевать просится», – поддержала линию мужа мать. «И пусть все штуки-дрюки забирает. Он чего, издевается, что ли? Как я это надену? На гипс? – наябедничала Валька. – Чего он сидит тут, ноги мне моет?»

Чтобы избежать надругательства над своими вновь пробудившимися чувствами, богач, не споря, собрал свои дары. Только телефонный аппаратик умолил взять. Это, говорит, вам же удобно, на ту вон кнопочку нажмете, и я сразу отвечу, если чего по больничным делам. И друг другу звонить сможете сколько захотите. А подзаряжалку я завтра подвезу.

Справка о телефоне: аппарат принадлежал его жене. Он перед тем самым роковым выездом на джипе объяснял ей, насколько та далека от народа. От его нужд и чаяний. На скандал ее хотел раскрутить, чтоб она не вытерпела, забрала свои манатки и ушла навсегда. Понимал, что не уйдет, чудеса и в сказках нынешних не случаются. Но пытаться – пытался: а вдруг? Он для пробы кинул на пол шкатулку с ее драгоценностями. Не со всего размаху и на мягкий ковер. Чтоб эмоционально воздействовать, но без материального ущерба. А она все не заводилась. Стояла, пережидала, пока он уйдет, хлопнув дверью. И все пойдет по-старому. Вот тогда он, чтоб добиться хоть какого-то противодействия, и хапанул ее мобильник: под руку просто попался. А теперь подтвердилось, что нет в мире ничего случайного: все закономерно и происходит во благо. Не захотела девочка пользоваться вещами – и правильно, обидно ей, это он не продумал. Зато телефончик пригодился!

Это была действительно полезная штука. Валька давно своим нудила, что у всех в классе есть, а она… И родители ей обещали, что вот кончит школу, пойдет работать и с первой же зарплаты… Теперь-то сами убедились, насколько удобно: сразу принялись из дома названивать, как будто год не виделись. И общение происходило лучше, чем с глазу на глаз: удивленно-доверительное. Богач тоже звонил, волновался, не появилась ли какая необходимость.

Наконец, после богача позвонила его жена. Она весь день не проявлялась – давала ему время остыть. Потом стала пробиваться на его номер, но там неживая дева объясняла, что абонент вне зоны действия сети. И после многих никчемных попыток решилась она позвонить на собственный номер. Подумала, что уже вполне пора. Знала по опыту, на сколько хватает его психований.

Вот она понажимала все нужные кнопочки, а на другом конце большого города обгрызенный Валькин палец установил соединение.

–  Ну, чего? – спросила Валька. – Я уже засыпаю.

Жена сначала подумала, что не туда попала. Она повторила номер, и Валька сверилась по бумажке – верно.

У красавицы гулко забилось сердце. Она решила, что это уж слишком: отнимать телефон жены для любовницы. Вполне мог бы купить новый. Для нее, во всяком случае, он в свое время так и сделал. Не у той, предыдущей жены отнял, а купил и подарил.

Она поняла, что терпение ее лопается.

–  Могу я узнать ваше имя и откуда у вас этот телефон? – дипломатично завела она, лелея последнюю надежду на то, что муж в запале просто выбросил аппарат и сейчас им пользуется ни к чему не причастное лицо.

–  Меня зовут Сильва, – как обычно в официальных случаях ответила Валька.

–  Господи, пошлость какая, – вырвалось у начавшей терять самоконтроль жены.

Валька очень обиделась. Она, кажется, никому не хамила, чтоб ей тут про пошлость стали объяснять.

–  Меня зовут Сильва, – повторила Валька. – Я лежу в больнице по поводу СПИДа, которым заразил меня Сергей Аверьянович Тыркин. Я, кстати, несовершеннолетняя. И сколько жить осталось – не знаю.

У жены от сильной информации мозговые извилины начали перестройку.

–  А где сейчас Сергей Аверьянович? – сумела сформулировать она главную тему.

–  Он спецрейсом в Америку вылетел за вакциной: три укола и порядок. Один укол – полтора миллиона.

–  Это он тебе?… – расстроенная женщина верила с ходу всему очевидному-невероятному.

–  Да, «тебе»! Себе!!! Ему сейчас важнее. У него поздняя стадия. Давно подцепил.

Сознание жены упорно цеплялось за реалистичные несущественные детали. Она зачем-то спросила номер больницы и Валькиной палаты. Та назвала как есть. И отключила телефончик. Она просто так похулиганила. По-детски. От сильной обиды. Чтоб эта тетка с культурным ледяным голосом научилась за свои слова отвечать.

Потом Валька принялась спать, и совесть ее не мучила.

День у нее длинный получился. Бывают иногда в жизни особо длинные дни, когда судьба разруливает в нужном направлении.

Жена не спала всю ночь. У нее все сложилось воедино. Нервность Тыркина. Его отказы от близости. Замкнутость. Молчание.

Она всему поверила сразу. Романтические женщины очень легковерные. Для них жизнь – сказка. А сказки – разные бывают. Они готовы и к страшным. Одному только она не верила во всей этой ситуации: что нашли средство от СПИДа, этой чумы XXI века. «Зря он деньгами швыряется, не поможет». Она понимала, что скоро станет вдовой. Причем до этого ее супруг будет угасать в жутких мучениях. Ей было его безумно жалко. Она любила его, оказывается. Что интересно: она совсем не думала о его изменах, приведших к роковому итогу, и не боялась за себя. Жалела своего Тыркина, и все.

Она прям возмужала за ночь. В глазах появилась жизнь. Она осознала, что пришла пора расплаты – раньше Тыркин был ей опорой, теперь она его потащит через все страдания, сколько бы их ни выпало.

Мало того, она пришла к выводу, что должна помогать несчастной Сильве. Вот даже как! Кто знает, может, девочка – сирота. Не от хорошей жизни СПИД подхватывают.

С утра она двинулась по магазинам, чтобы явиться в указанную больницу не с пустыми руками, не подозревая, что покупает почти то же самое, что вчера ее милый Тыркин.

Пока она шарила по прилавкам, богач заехал с дачи, где прекрасно выспался, домой за подзаряжалкой для Валькиного телефона. Он был приятно удивлен отсутствием жены. (Обычно после размолвок она встречала его у порога, как бы давая понять, что ничего не произошло и жизнь идет по-прежнему.) Сейчас его даже щекотнула совесть за вчерашнее.

В больнице с Вальки сняли часть бинтов, оставили только нужные. От этого создалось впечатление, что она поправляется не по дням, а по часам. Довольный богач вручил ей подзаряжалку и на минутку присел у столика, чтобы чуть-чуть пообщаться в более спокойной, чем вчера, обстановке.

В этот момент в палату вошла жена. И сама она, и ее шофер несли пакеты с вещами и едой. Валька застеснялась: «Вот это красавица!»

Богач тоже отметил новую, чужую красоту жены. И еще он удивился от неожиданности.

Жена поразилась, что у Тыркина поздняя стадия, а Сильва выглядит намного хуже. Жалко было обоих все равно. Как только шофер вышел, она сказала: «Сережа, я все знаю. Ты во всем можешь рассчитывать на меня. Я от тебя столько хорошего видела. И в горе буду с тобой».

–  Ну, понятно, – промямлил муж, поскольку происходила полная для него непонятка.

–  Сильва, девочка, – продолжала красавица, – ты прости меня, если можешь. Я готова помогать тебе во всем. Можешь на меня положиться.

Валька совсем еще не умела так просить прощения. Она даже впервые поняла, что другим может быть так же больно, как и ей. Или даже больнее. Но все бывает в первый раз. Или не бывает.

–  Это вы меня простите. Я больше виновата. Я наврала про СПИД. Никто не болен. Он меня просто машиной сшиб вчера, ваш Тыркин Сергей Аверьянович. Так что не парьтесь зря.

Вот если б это было в кино, то тут обязательно должна была зазвучать музыка, потому что все молчали, но сильно чувствовали разные чувства. Валькина линия была бы «бум-бум-бум-бум» (учащенное сердцебиение) плюс свербящее «ззззззззззззззззззззззз» (голос совести), тема жены – «о-оо-оооо-о-оо-о-оооо» (вздохи удивления и облегчения), а от мужа исходили бы такие звуковые междометия, которые не поддаются буквенной расшифровке.

–  Спасибо тебе, девочка! Ты такая добрая! – одними губами вымолвила красавица.

У нее от счастья ненадолго пропал голос.

–  Во дает! Маленькая, а такая находчивая! – неискренне восхитился Валькиной шуткой богач.

За эти несколько музыкальных тактов он внутренне переметнулся от Вальки назад к жене, как к более стабильному спутнику жизни.

В итоге приезжать к Вальке в больницу стала красавица-жена, с которой дружить было легко. С красивыми вообще приятно быть вместе: смотришься в них, как в зеркало, и словно собой любуешься.

Через положенное время с Валькиного лица убрали остававшиеся повязки. Тут-то и таился основной сюрприз. Она сама себя не узнала. Конечно, полежи столько дней в бинтах, всю себя забудешь. И мама родная не узнает.

Так, кстати, и получилось: мама родная именно не узнала. Вместе с папой Вовой. Лицо у Вальки почему-то совсем переменилось: глаза увеличились, носик проявился точеный, и на фоне этого губки капризно надулись.

Все остальное вроде было Валькино: отросшая бесформенная челка, лоб с едва желтеющим синяком, шея цыплячья. А в лице произошли сдвиги. Причем явно положительные. Правда, если что-то даже очень хорошее заявляется ни с того ни с сего, то оно тоже может напугать почище любого фильма ужасов.

–  Ой, это не я, – отказалась Валька от своего изображения.

Родители молча сопоставляли прежнюю Вальку с нынешней, ничего не понимая.

Дело же было в том, что когда потрясенный новизной ощущений богач вопил медперсоналу: «Ничего не пожалею, сделайте все как было!», сообразительный травматолог тут же вызвал своего лучшего друга – пластического хирурга. Чтоб и тот заработал. Они друг другу помогали еще со студенческих времен. Коллега и сделал все, что мог, «как было».

Валька, правильно, не узнавала себя в зеркале. Она теперь была такая, как ей всегда хотелось, но ведь так не бывает! Очнувшийся первым папа Вова признал новое лицо своей Сильвы вполне подходящим.

–  Да, Валечка, если личико и изменилось, то совсем чуть-чуть. В лучшую сторону, – подтвердила мама.

Они в один момент привыкли, что дочь у них превратилась в писаную красавицу.

–  Подросла, оформилась, – говорили. – Знаете, как у Андерсена с гадким утенком… Девочка столько пережила. Просто родилась заново.

Но и это было еще не все. После больницы ее отправили путешествовать. С.А. Тыркин предложил любую страну на выбор, и она попросилась в Италию. Видно, из любви к обуви от-кутюр. Жена богача вызвалась сопровождать Вальку. Через месяц кочевой жизни добрались до Венеции. К этому времени заграница стала привычной и захотелось домой. Кроме того, она устала от некоторых слов, упрямо вдалбливаемых в ее взрослеющий мозг искушенной спутницей: лифтинг, боди-билдинг, целлюлит, носогубные. Валька не намеревалась всю жизнь оставаться молодой, ее вполне устраивало естественное течение жизни: вырасти, повзрослеть, состариться. Хуже она, что ли, станет от нескольких морщин или растолстевшей попы? Внутри-то все равно это будет она, Валька. Тогда зачем гробить свое свободное время на обслуживание тургора собственной кожи? В знак протеста в первом же встречном венецианском магазинчике Валька купила себе самую уродскую маску и тут же напялила. Так и пошла. Прохожие, все до одного, радостно приветствовали существо с жутким носатым пустоглазым лицом: Ciao, bella! Жена богача, поначалу стеснявшаяся Валькиной вычурной внешности, теперь засомневалась: такой успех, не купить ли и ей?

–  Шоферу своему купите, – посоветовала Валька. – Что он у вас ходит непонятно как одетый. Надо купить ему форму. Пиджак с аксельбантами. И маски, несколько, на разные случаи жизни. Днем скромненькую, попроще, а на выход вечером вон тот вон нос. И треуголку с бубенчиками. Гаишники будут отшатываться. Вас ваши знакомые зауважают. Праздник без конца!

–  А что, – призадумалась красавица. – Китель я ему, пожалуй, куплю.

И в этот момент Вальку осенило, чем можно заняться, вернувшись домой. Они откроют бутик. У богатых есть слуги – кухарки, няньки. Пусть все они ходят в форме. От-кутюр. И пусть богачи соревнуются, у кого слуги круче одеты. А то что-то им скучно стало совсем.

Стоит ли удивляться, что и это Валькино желание исполнилось? Их бутик процветал, потому что формы для слуг стоили бешеных денег. Иначе какой бы богач стал их покупать? Персональные шоферы возили теперь по вечерам своих хозяев в немыслимых масках и камзолах. Уже в газете бесплатных объявлений стали появляться заявки бунтарей: «Ищу работу персонального водителя. В масках и формах НЕ ПРЕДЛАГАТЬ».

Вальку теперь постоянно приглашали на всякие ток-шоу, чтобы она объяснила миру свою эстетическую концепцию. И как это все корреспондирует с этическими нормами.

–  А че! – пожимала плечиком Валька. – По-моему, прикольно.

И зал по команде ассистента бешено рукоплескал.

Она так в конце концов примелькалась, что ее позвали ведущей в шоу, где обсуждали придуманные сценаристами такие превратности любви, от которых у доверчивых домохозяек мысли рассыпались как горошины, а чувства разгорались нехорошим огнем.

–  Ну и как тебя звать будем? – спросил режиссер, имея в виду сценическое имя.

Валька подумала, что нужны ее паспортные данные, и честно сказала: «Сильва».

–  Какая Сильва? При чем тут Сильва? – режиссер не любил плоских шуток.

–  По паспорту Сильва! – прокричала Валька и сунула ему под нос документ.

–  Аг-га… Сильва… Сильва Федоткина… Ну это… Ты у нас Сильвой Федоткиной не будешь… А будешь ты у нас Сильвана Мангано!

Так Валька стала полной тезкой знаменитой кинозвезды, о чем она не догадывается и по сей день.

Ведет себе шоу про любовь и других желаний пока не имеет. Не в космос же лететь! А увидеть по ящику ее может каждый. По рабочим дням с четырех до семи.

Родители ее ни одну передачу не пропускают. И как увидят на экране светящуюся и переливающуюся дочу, так и зовут в два голоса: «Сильвочка, Сильваночка!»

Вот он, праздник жизни – только кнопочку нажми.

Любовь твоя сияет…

Мама! Мамочка! Ой, что мне сейчас приснилось! Ох, ужас, мамулечка. Мне сейчас такое приснилось… Что ты умерла. Видишь, слезы. Я до сих пор плачу. Вся щека мокрая, вот.

Жестокий сон. Злой.

Ты мне часто снишься. Раньше всегда добрая, веселая. Легкая, молодая. Обнимала меня, согревала. И прямо в глаза мне смотрела своими глазами морскими. Они у тебя бирюзовые, глубокие. Я, когда впервые море увидела, сразу поняла, что оно доброе, потому что вода его – как мамины глазки. И плавать именно в море научилась, сразу, о тебе думая.

За что же сегодня такое наказание?

Я сначала увидела большой-большой дом, много-много комнат, картины по стенам высоко висят. Я чуточку подпрыгнула и полетела вдоль стен, все портреты чьи-то разглядывала, будто бы родственников каких-то, гордилась, что у меня их столько, что я теперь всю свою родословную узнаю и генеалогическое древо потом нарисую. А они, эти портреты, кивали мне и глазами показывали, чтобы я дальше, дальше летела, что там меня кто-то самый важный ждет. Взглядами меня провожали.

Сейчас мне страшно. Но во сне я их не боялась – они были свои и зла мне не желали. Так я комнату за комнатой медленно проплыла. За окнами светать начало – там окна огромные – от пола до потолка, из них реку широкую видно, на другом берегу – город. Я все хочу у какого-нибудь окна подольше задержаться, чтобы понять, что это за город прекрасный такой.

Но портреты приказывают двигаться дальше, и я все плыву и плыву, ничего не боясь и не уставая. Как во сне. Хотя это и был сон, но я тогда совершенно реально летала, поэтому и наслаждалась, что вот не во сне, а летать-то умею – летаю, как раньше только во сне могла.

В самой дальней комнате сундучок стоит, простой, деревенский. На нем, на голом сундучке, на досках, кто-то лежит неподвижно. Не портрет – человек настоящий. И портретов вокруг – ни одного. Я не знаю, что мне делать, подлетать ли к этому спящему человеку или это нельзя, нескромно мешать ему спать, глазеть на него, раз уж он так по-бедному отдыхать устроился.

Но спящий совсем не шевелится, и я решаю все-таки приблизиться к нему: раз уж я теперь летаю, может быть, я даже и невидима, или видима только портретам, а не настоящим людям. Я оказываюсь совсем близко, над сундучком. Вдруг вижу – там ты!

Каждый волосок твой вижу, каждый ноготок на бледных пальчиках. Лицо твое прекрасное, без единой морщинки, губы так сложены, что будто и улыбаются чуть-чуть, и горюют. Но на меня ты не смотришь, глаза закрыты, а под ними черные тени. Я зову тебя, зову, но ты не шевелишься, не просыпаешься, даже дыхание во сне не переводишь.

И тут только я понимаю, что нет его, дыхания, что в комнате тишина мертвая, такая, что и меня будто там нет, и что там, на сундучке, тело твое лежит, а душа отлетела.

У меня сердце так и упало! Хочу закричать – не могу. И только думаю: все! Все! Никогда я тебя больше не увижу! Никогда! И даже во сне уже живой тебя не увижу больше. Кончилось мое счастье. Кончились мои благодати.

Двигаться больше не могу, застыла над тобой, как камень. И, главное, знаю, за что мне такое страдание – за то, что плохо тебя искала, все на какой-то случай счастливый надеялась, на чужую помощь, на то, что само собой, откуда ни возьмись, ты появишься. Всех усилий не прилагала. А ты в это время, моя родненькая, умерла без моей помощи, одна, в нищете. И мне так и не показалась.

И вот когда я это поняла – а все это было как не во сне, понимаешь? совершенно как не во сне – вот тут я упала с высоты прямо на этот сундучок. Только тебя на нем уже не было. И нигде больше не было. Я даже твоим лицом – мертвым лицом твоим – налюбоваться в последний раз не смогла. Тут я и заплакала. И сейчас еще плачу, остановиться никак не могу.

Впервые за много-много лет плачу, почти за всю свою жизнь. Ведь брошенные дети, даже самые маленькие, не плачут. Знаешь ли ты? Они откуда-то надоумлены, что некому им плакать, некому жаловаться. И молча претерпевают. Крепятся. Что бы с ними ни происходило нестерпимого. Потому что в злых слезы еще большую злость разжигают, в жестоких – еще большую жестокость, в равнодушных – пустое раздражение, а добрые, если найдутся, и так, без всяких слез, чем могут, помогут.

Кто-то, вот так молча, ломается, кто-то сильным становится. Но с детства знают все, что полагаться могут только на себя и что никто им в этом мире не должен, зато они должны всем. И в первую очередь своим матерям, которых больше всего на свете мечтают найти, встретить, чем-то помочь, налюбоваться ими успеть.

Они понимают, что мамы не виноваты, оставив их. Просто так получилось. Просто жизнь была тяжелая. Бедная. Невозможная. И некуда было деваться. И страшно было одной с маленьким. Самой погибать и его за собой тянуть. Вот и решилась. Брошенные дети это понимают. Они своим матерям не судьи. Им бы хоть фотографию мамину иметь, чтоб на нее молиться, или имя свое настоящее знать, зацепку какую-то. Как в сериалах: потерялся ребеночек нечаянно или украли его злодейски, но он медальончик мамин всю жизнь на груди носит, а в медальончике за ликом Мадонны – мамин портретик спрятан да еще с обратным адресом. Главное – разгадать секрет своего талисмана. Но в итоге все догадываются.

Мне бы такой медальончик. Уж я бы его иссмотрела вдоль и поперек.

Только меня нашли без медальончика, вообще без ничего. В сером одеяльце, веревочкой перевязанном. Я лежала на ступеньке разрушенного монастыря, и это великое чудо, что мимо проходили люди и обратили внимание на грязно-серый неприглядный тряпичный кулек. Я лежала молча и никого уже не звала. Но прохожие остановились и пригляделись. Богородица их за меня попросила. Позвали милицию, отвезли в больницу, возраст примерный определили – три месяца, и стала я жить-поживать одна-одинешенька, оставленная на милость и немилость чужих людей.

Откуда я все это про себя знаю? От доктора той самой больницы. Она мне и имя дала, как у нее, – Анна, и фамилию – Монастырская. А какая еще у меня могла быть фамилия? Ведь никакого намека на меня настоящую ты не оставила. Я не упрекаю, я знаю почему. По какой-нибудь ерундовой детали тебя могли бы найти, а тебе тогда это было нельзя. Ты тогда сильно мучилась. Тебе было плохо – хуже некуда. Я за эти годы все про тебя представила и поняла.

Ты была совсем молоденькая, и случилась с тобой беда. Ты даже не сразу догадалась, что происходит, что у тебя буду я. А потом так испугалась, что никому и рассказать не осмелилась. Ты стала сама не своя, как сомнамбула, и потеряла способность по-простому, по-человечески все обдумывать. В какой-то момент особого ужаса села в первый попавшийся поезд, уехала, куда глаза глядят, потом работала на какой-нибудь незаметной работе, снимала угол у жадной скрипучей бабушки. И родила ты меня молча, на теплой летней траве, одна. И обрадовалась мне, и полюбила. Ты кормила меня своим молоком. И все время смотрела мне в лицо своими лучистыми глазами. Я их до сих пор помню. Они меня по жизни ведут.

Потом молоко стало пропадать. Тебе особенно есть-то было нечего. На работу ходить ты из-за меня не могла, декретный отпуск, конечно, не оформляла. И, ясное дело, бабка ворчала, что ты оказалась с дитем. Ты, наверное, совсем ослабела и перестала рассчитывать на свои силы. Их уже совсем не осталось. Ты стала бояться за меня, что не прокормишь и я пропаду. А ты меня любила и не могла этого допустить, и вот ты завернула меня в это одеяльце и пошла далеко-далеко, чтобы расстояние между тобой и бабкиным домом все увеличивалось, увеличивалось, чтобы до бабки даже слухи не могли дойти об оставленном младенце.

Ты шла весь день, редко отдыхая, ночью притулилась где-то, и мы в последний раз согревали друг друга и дышали одним сумеречным воздухом.

Утром ты собрала последние силы и пошла дальше. Лесная дорога вывела к монастырю. Ты правильно решила, что монастырь, даже разрушенный – святое место, и ребенок у стен его не пропадет. Ты присела отдохнуть на бревнышко у ключа, развернула меня, умыла, накормила в последний раз, сняла младенческую мою одежку, по которой все равно вряд ли хоть что-то можно было узнать, замотала в теплое одеяло и положила на широкую монастырскую ступень.

Что было дальше? Ждала ли поблизости, прячась, чтобы убедиться, что меня нашли? Или сразу ушла, раз уж решилась? Может, и так. Я, например, человек решительный, в тебя. Обещания выполняю, чего бы это ни стоило. Данное слово держу. Хотя знаешь, как иногда бывает трудно! Одно только обещание мне никак выполнить не удавалось. Я с раннего детства мечтала тебя найти. Слово себе дала, что найду.

Я у тебя родилась здоровая, в самом начале только немножко поболела, пока к новой жизни без тебя привыкала, в школе училась легко, без троек. Я в пять лет сама читать научилась и всей группе вместо воспитательницы читала. Память у меня хорошая. Вот никто не верит, а помню же я тебя! Толсто€му верили, что он себя во младенчестве помнил, как же, гений – он может, а мне, детдомовке – нет: откуда способности у подкидыша. А среди нас, между прочим, очень много талантливых, просто необыкновенно талантливых. Большинство нервных, дерганых, в себе не уверенных, это как раз естественная реакция психики на собственную жизненную ситуацию. Но разве можно за это винить, если покой только в материнских объятиях дитя обретает?

Меня знаешь как хотели удочерить! Но я не давалась. Нет – и все. И даже глаза закрывала, перед возможными приемными родителями стоя, чтобы случайно не полюбить их лица, чтобы они твое лицо мне не заслоняли.

Я же знала, ты есть, ты тоскуешь, зовешь меня. Но ничего не можешь поделать. Ты, главное, не кляни себя, не отчаивайся. Отчаяние душу сушит, сил лишает, а взамен ничего не дает.

Мать ведь чувствует все про свое дитя, я все тебе о себе рассказываю. Ты не горюй: у меня все хорошо. Мы с тобой выстояли в этой жизни. Совесть твоя чиста: у твоего ребенка все хорошо, и какое это счастье, что ты меня родила, несмотря ни на что.

Знаешь, какой мне день рождения записали? Как у Пушкина – 6 июня! Нашли-то меня третьего сентября минус три месяца. Ну, и решили, пусть уж буду с Пушкиным в один день. Представляешь, ему двести лет было, а мне – двадцать пять.

Только когда я на самом-то деле родилась? Ничего, когда-нибудь узнаю. От тебя. Я плохим снам не верю. Говорят же, что, если человек во сне умирает, это к его долгой жизни. Ты должна жить очень долго. Я хочу столько тебе показать! Поедем вместе к морю, заплывем далеко-далеко. Будем качаться на волнах под солнышком. Может быть, дельфины к нам подплывут. Мы забудем все плохое, все страшное. Выйдем из моря, как будто еще раз родились. Счастливыми, спокойными… Ты только помогай себя найти, ищи меня тоже. Я уверена, что снюсь тебе, и ты себя не прощаешь, у тебя другие дети есть, я это чувствую, но ты горюешь, и они не знают, о чем. Главное, если я тебе приснюсь, как ты мне сегодня, не верь. Ты же можешь меня найти, ты кучу вещей знаешь. Во-первых, день, когда мы друг друга в последний раз видели. Во-вторых, цвет волос. Как были светлыми, так и остались. И еще – родинка на левом плече, она с самого начала была. Я когда о тебе мечтаю, представляю себе, что мы с тобой похожи. Наверное, мы бы сразу друг друга узнали, почувствовали бы какую-то связь. Нам бы только встать друг против друга, вглядеться. Не ошиблись бы.

А если я напридумывала себе, что у тебя дети, если ты одна, я забрала бы тебя к себе, вместе бы зажили.

Я не верю, не верю, что ты от меня ушла безвозвратно. Оставила дитя горемычное, повернулась и пошла, будто ничего и не было. Люди вон собаку потеряют и плачут, а тут дитя человеческое. Как же жить тебе с таким горем, к какой жизни прибиться…

Ничего, найдемся. Кончатся наши мытарства. Мы все плохое забудем, как этот страшный сон сегодняшний. Мы будем радоваться и Бога благодарить за то, что, испытав нас, послал нам такое счастье. Я каждый день Бога благодарю за то, что живу на свете. Акафист благодарственный читаю, он со мной всегда. И любовь меня переполняет. К Господу и к тебе, которая подарила мне чудо жизни, пройдя сквозь муки:

«Слабым, беспомощным ребенком родился я в мир, но Твой Ангел простер светлые крылья, охраняя мою колыбель. С тех пор любовь твоя сияет на всех путях моих, чудно руководя меня к свету вечности. Славно щедрые дары Твоего промысла явлены с первого дня и доныне. Благодарю и взываю со всеми, познавшими Тя:

Слава Тебе, призвавшему меня к жизни, Слава Тебе, явившему мне красоту вселенной, Слава Тебе, раскрывшему передо мною небо и землю, как вечную книгу мудрости.

Слава Твоей вечности среди мира временного, Слава Тебе за тайные и явные милости Твои, Слава Тебе за каждый вздох грусти моей, Слава Тебе за каждый шаг жизни, за каждое мгновение радости, Слава Тебе, Боже, во веки».

Уснуть… и видеть сны?

Она спала почти весь день пути, а к ночи сон отступил, давая дорогу ясным мыслям. Почему-то стало понятно: сейчас. Сейчас ей надо выходить. Зачем ей ехать в Москву? Кто ее там ждет? Приедет. И опять начнется. И опять ее потянут. С другими так было. За 17 лет она таких навидалась. Нет. Сидеть – так сидеть. Выйти – так выйти. Чтоб уж никогда больше. Ну и что следует из того, что усач подох год назад? Ничего. Отдышатся и снова начнут. Главное, ни на что не надеяться. Тогда еще можно тянуть. Это зря так говорят, мол, надежда умирает последней. Нет. Твоя надежда тебя же и убивает. В первых рядах гибнут или предают те, кому нашептывает свое вранье надежда.

Ей повезло. Надеяться было абсолютно не на кого. И она сумела расправиться с прежней жизнью в первую же тюремную ночь. Пожалуй, даже чуть раньше. В те десять дней, что предшествовали ее аресту. Отца забрали – вот был гром среди ясного неба. Вот когда были еще заоблачные дали.

Художественное училище закончила. На работу в театр попала, в институт поступила. Влюбилась. В первый и последний раз. Так и маме сказала: в первый и в последний. И что ей 18, а ему 34 – это ничего решительно не меняет. И не изменит никогда. Она его любит и будет любить, пока жива. И так все было хорошо, голова кружилась от счастья, от лета, песен, из окон несущихся.

Ночь, когда отца увезли, все переломила. Мать тогда превратилась в вещунью. Они сидели среди расшвырянных и униженных злыми руками книг, и мама чужим, как будто с того света, голосом рассказала все, что случится с ними.

–  Отца расстреляют. Меня возьмут послезавтра. В живых ходить мне недолго. У тебя есть путь к спасению: бери самое необходимое, диплом и уезжай немедленно. Далеко. В Сибирь. На Дальний Восток. Приедешь, устроишься в школу там или еще куда, где незаметно. Скажешь, мечтала вложить свой труд в великое дело необъятной Родины. И сиди тихо. Будешь жива. И на свободе. Хотя… Нет, все-таки это свобода. Не тюрьма – это свобода. Что бы там ни думалось. О нас забудь. Мы тебе оттуда поможем.

Неверующая комсомолка сразу поняла все про оттуда. И поверила навсегда. Она слышала материнскую правоту, как никогда раньше. Но разве можно было уехать, не сказав самого главного тому, кого «раз и навсегда». В этот вечер, перед арестом отца, она слушала, как взрослый и сильный мужчина слабым и жалким голосом говорил ей о своей любви, о том, чтобы всегда вместе. Он ждал от нее ответа, а ей хотелось поиграть, порадоваться своей внезапной власти над ним.

–  Я вам ничего сейчас не скажу, – интриговала она, глядя снизу в его темные ждущие глаза. – Мы встретимся послезавтра, и тогда…

–  У меня трехдневная командировка…

–  Значит, после командировки. И очень хорошо. У вас будет время подумать, – она говорила с ним, как куклами еще недавно командовала, играя в дочки-матери.

Он на прощанье поцеловал ей руку. Кто ж мог знать, что это был первый и единственный мужской поцелуй за всю ее жизнь. Она убежала, даже не оглянувшись ни разу. Кто мог знать!

Мама тогда знала все.

–  Уходи. Сейчас же уходи. Ничего за собой не оставляй. Тут все кончено и ничему не бывать.

Она слышала правоту матери. Она знала, что так надо. Но как убежать от своей любви? На это сил не было. Вот если бы она всего несколько часов назад не ломала комедию, а сказала бы «да» и целовалась бы с ним по-настоящему и пусть даже было бы у них все. Тогда можно было бы бежать. Но так. Сейчас. Нет.

–  Я уеду, – пообещала она твердо. – Но через пять дней.

–  Из-за него?

–  Я должна остаться и объяснить.

–  Напрасно. Ничего не будет. Тут – пустота, – откликнулась мать, словно читая в неведомой книге, – не уедешь, тебя ждет тюрьма. Он – нет. Тюрьма.

Не верить было невозможно. Она верила. Ей только и нужно было от судьбы – пять дней. Три – на дождаться. И два – на любовь.

Мать увели, как она и говорила. Уходя, она не взяла с собой ничего.

–  Можете взять теплые вещи, – посоветовал уводящий.

–  Нет, мне ненадолго, – отказалась мать. И конвоир усмехнулся:

–  Все так говорят.

–  Мне ненадолго, – повторила мать вещим голосом, и холодно стало даже палачам в жаркую летнюю ночь.

И дочь, все зная уже, кивнула: «Три дня». А мать отрицательно покачала головой: «Пустое».

И это было все.

Она напрасно ждала пять дней. Он не позвонил и не пришел.

Знает и боится. Нет, задержался в командировке.

Беги. Нет, подожди еще день.

Она стала взрослой и ничего не ждала от жизни. Только его. Только совсем чуть-чуть его.

А потом за ней пришли, как обещала мать.

Через несколько месяцев она узнала, что он ее не предавал. От его бывшей жены, с которой давно уже не жил вместе, но не успел оформить развод. Они оказались в одной камере – бывшая и несостоявшаяся будущая. Бывшая знала, что сидит за мужа – изменника Родины, который совсем и не муж, но кому докажешь. Она инстинктом отчаявшейся женщины выбрала в подруги эту молчаливую девчонку, так и не узнав, что их связывало.

–  В командировку отправили. И на вокзале взяли. Зачем им этот театр? Могли бы как всех. Ночью. Дома.

Девушка знала, зачем. Затем, что мать, любя ее, говорила о двух дорогах ее жизни, о свободе или тюрьме. Но там, где решаются судьбы, все давно было решено – тюрьма и была ее единственной дорогой. И никуда не свернешь и не переждешь ее в надежном укрытии.

Ей было тесно и душно внутри себя. Она устала и хотела в другой мир. Но убивать себя в их роду было не принято. Да и мать оттуда не позволяла. Она хорошо помнила ночь, когда матери не стало в этой жизни. Та ей приснилась и сказала, что все. «Молись за упокой», – сказал чужой голос из-за колышущейся фигуры матери. «А как?» Но голос только повторил: «Молись». И она вдруг произнесла во сне неведомо откуда взявшиеся слова: «Упокой, Господи, душу усопшей рабы твоей Александры». И проснулась с этими словами. Так они друг другу помогали: она – заупокойной молитвой, мать – самым главным словом в особо тяжкие дни: «Терпи!»

Любую дорогу можно преодолеть. Даже ту, что, кажется, ведет в никуда. Но у нее просто нет сил. И не хочется ни на что надеяться. Она знает, что никогда ей не быть женой, матерью. Никогда не узнать любви. Это давно оплакано и забыто. Смочь бы уйти. Просто уйти, чтобы никогда не видеть, никого не знать, чтобы никто не лез в душу, ни о чем не спрашивал, просто не замечали бы ее, и все.

1

Внезапно словно вихрь ворвался в сонный вагон: из тамбура заструились, шурша юбками, цыганки, и одна, столкнувшись на долю секунды глаза в глаза с мечтающей об уходе женщиной, вдруг сунула ей под бок сверточек: держи, милая, нам уж не иметь, а тебе пригодится. Милицейский топот через незначительный интервал, ей ли не знать тяжелую эту поступь. Но глаза ее закрыты: «Ничего не вижу, ничего не слышу». Скрежет колес, кто-то рванул стоп-кран. Упорхнули пестрые вольные птицы? Да. Вот только одну тянет за собой преследователь.

–  Отпусти, гражданин начальник. За что? Видишь, нету у меня ничего, отпусти.

–  Там разберутся, – обещает страж порядка и тянет пленницу назад по узкому проходу, сквозь любопытные взгляды.

Женщина украдкой пытается понять: ее ли цыганку взяли? Нет, не она. Эта совсем молоденькая, с животом, вот и попалась. Или ее специально оставили? Во спасение остальных. У этой не найдут ничего, похнычет она, похнычет, помаячит своим животом, надоест: «Ладно, иди, и смотри, больше не попадайся…»

Поезд снова набирает скорость, и опять она думает: вот будет станция, и я сойду.

Пусть кончится моя дорога. Не надо мне туда, где много людей и кипит смерть, выбирая и выбирая себе добычу из многих. Надо выйти на полустанке и уйти в лес, в тишь.

Поезд мчит и мчит по большой, съедаемой злобой стране. Она уже знает, что сделает. Попросит проводника открыть дверь – тошнит, мол, подышать воздухом хоть минутку хочу. Вещи не возьмет. Пусть уезжает без нее лагерное барахло. Только небольшую сумку с документами и мелочами – такое ни одна женщина ни в одном поезде ни на минуту от себя не отпускает. Она сует в сумку цыганкин сверток. Это подкинула судьба, это знак ее будущего. Что там – пустяки, колоды карт или существенная ценность? Потом посмотрит.

Поезд тормозит. Проводник открывает дверь сам, просить не пришлось, она спускается в темноту.

–  Минуту стоим, – предупреждает сонный проводник, – уедем, без вещей останешься.

–  Меня здесь ждут, – почему-то отвечает она и идет прочь от вагона.

–  Эй! – доносится крик.

Состав снова приходит в движение, темные вагоны уплывают в ночь. Название станции вдруг заставляет понять, что до Москвы не так уж и много оставалось. Каких-то часа четыре пути. А то и меньше. Столько лет прошло. Она переходит пути и идет вдоль скудных домишек туда, где чуется лес. Улица кончается, за ней то ли поле, то ли свалка. Она бредет себе с одной только мыслью: «Устала». Снова идут домишки за заборами. От каждого забора рвется, гремит цепью псина, заходясь в лае. Лай этот сводит с ума недавнюю лагерницу. Ей хочется упасть на землю, закрыть уши руками, врасти в почву среди подорожников и лебеды, раствориться в ней. Но она заставляет себя идти, должно же кончиться наконец человеческое жилье. Остались на свете места, где не живут люди?

Выходит луна, и становится видно, что лес совсем недалеко. Дойти вон до того домика на отшибе, миновать его, пережить истерику последнего пса, и там, за поляной, лес.

У домика неожиданная тишина. В свете луны она видит сад за забором. Два окна, что должны смотреть на улицу, заколочены. Дверь открыта настежь, слегка поскрипывает, покачивается из стороны в сторону. Тихий дом у самого леса будто приглашает: заходи.

Она, сомневаясь, слегка берется за калитку, и та распахивается. Тропинки к дому нет, все заросло травой. Но и трава будто расступается перед ней, стелется под ноги мягким шелком. Ступеньки крыльца, на удивление крепкие, даже не скрипнули под ее ногами. В сенях на ощупь находит дверь, тоже не запертую. Открывает ее и пугается: в доме светло, будто ждет ее кто-то, затаившись. И сразу понимает: светло из-за луны. Окна, ведущие на задний дворик, не заколочены, и луна освещает все не хуже ночника. На всякий случай она спрашивает: «Можно?» Тишина. Она и так уже знает, что можно.

В доме тепло и безопасно. Она умеет чувствовать опасность, даже далекую, как умеют это чуткие звери. Здесь можно спать, ничего не боясь. Об этом говорят все запахи дома. Она видит, что очутилась на кухне. Перед ней большая русская печь. Теплая. Теплая? Значит – люди? Но ей не страшно. Никого нет и не будет – уверена она. На печи большой чан с теплой водой. К стене прислонено корыто. Значит, буду мыться. Она чувствует, что должна мыться долго-долго, смывая в вольной воде все прошедшие 17 лет. Ничего, она сейчас вымоется. Приберет здесь все. Воду возместит. Натаскает, должен же быть колодец поблизости или колонка. Эту воду откуда-то же принесли. Растопит печь. Ничего. Она возьмет взаймы немного уюта и тепла. Только взаймы. Совсем ненадолго.

Но сидит она в корыте до размякших кончиков пальцев, как в детстве, когда в ванну запускались кораблики, целлулоидные гуси-лебеди и прочая детская дребедень. Вода все не стынет: в доме тепло – жаркое лето и недавно протопленная печь. Намывается куском хозяйственного мыла, трет и трет себя пучком травы: стирает прошлое, как карандашный набросок.

–  Ничего еще не было в моей жизни. Еще не было моей жизни, – повторяет и повторяет она, заполняя новыми словами пустоту внутри себя.

Она уже не думает о жизни в лесу. Ей хочется остаться навсегда в этом доме. Несмотря на воду и печь, ей все равно почему-то кажется, что дом пустой и ничей. И что он ждал именно ее.

Отмывшись, она слушает тишину ночи. Выходит на крылечко и другими глазами видит благодатный сон всего живого, слушает шепоты сада. В свете луны она угадывает очертания колодца и набирает воду, ведро за ведром. Заливает воду в чане, опрокидывает корыто.

–  Добрый дом, – шепчет она, как только в юности шептала.

Спать она укладывается на кухне, на узкой лежанке под окошком. За занавеской, в комнате, большая кровать, но туда лечь она не смеет – это хозяйское место, нельзя ей его занимать. Кто-то же растопил печь, кто-то же принес воду…

Она долго лежит без сна, но будто во сне. Ей восемнадцать лет. У нее новое, только что сшитое невесомое платье. Она, притаившись за кулисами, смотрит репетицию, пьянея от запаха сцены. У нее все впереди. И есть дом, где любят и ждут.

Она впервые за все эти годы радостно вспоминает свой несуществующий дом. Ее словно баюкает кто-то, похлопывает мягкой рукой, отгоняет зло. Она послушно переходит грань между мечтами-воспоминаниями и удивительными снами, в которых не страшно быть счастливой. После веселых матери и отца, играющих с ней в прятки, но не пропадающих, как обычно в снах, а всегда вновь возникающих, она видит стоящую рядом маленькую девочку, которая серьезным голосом, но улыбаясь, объясняет, что они теперь всегда будут вместе, что им нельзя друг без друга. «Наконец-то! – говорит женщина. – Наконец-то ты меня нашла, я не смела надеяться». И девочка крепко берет ее за руку. Но тут же наслаждение счастьем покоя прерывается: женщина видит на ножках девочки кровоточащие раны вокруг лодыжек, гноящиеся пузыри. Страх сковывает ее. Что-то надо сделать, чем-то помочь.

2

В глаза ударяет свет, она ничего больше не видит. Как яркое солнце умеет ослеплять! Она открывает глаза, не понимая, что проснулась, все еще в том сне. Солнце, солнце, солнце заполнило все собой. И, светясь этим небесным светом, у ее лежанки стоит девочка из сна. Настоящая.

–  Откуда ты? – улыбается ей женщина.

–  На той кровати спала, – кивает девочка в сторону комнаты.

–  А я хотела там лечь, но побоялась, что хозяева придут. Тебя не заметила. Это твой дом?

–  Нет. И не ваш?

–  Кто же растопил печь? Я пришла ночью, печь была теплая, и вода…

–  Вода была. А печку я растопила.

Они называют друг другу свои имена.

Рассказывают друг другу свои похожие жизненные обстоятельства. За полгода до смерти изверга у малышки точно так же, как 17 лет назад у нее, забрали родителей, поочередно, друг за другом. Всю ночь после ареста отца мать раскрывала перед семилетней дочерью план ее жизни. Эта мать тоже знала все наперед. Она понимала, что ей, взрослой и известной, никуда не деться. Но заранее продумала страшное существование дочери. «Только не детдом!» – заклинала она. Там тебя научат ненавидеть нас. Там из тебя сделают раба, зверя. Живи теперь сама, никого нет. Жди. Когда-нибудь это должно кончиться. В это – верь. И в свои силы. Она уложила самые необходимые вещи дочери в школьную сумку, чтобы не вызывать подозрений со стороны. Она укутала девочку в жаркие зимние вещи, хотя стояла еще теплая осень.

–  Отправляйся на дальнюю дачу, – велела мать. – Про нее никто здесь не знает, долгое время не полезут.

«Дальняя дача» – это был одинокий домик недавно умерших папиных родителей в двух часах езды от Москвы. Ближняя – шикарная и известная – была лакомым куском, ее конфискуют сразу же. Поэтому тайный стратегический запас мать создала на «дальней». В подполе там были продукты (самое необходимое). В тайнике – деньги. Если быть хитрой, изворотливой и расчетливой, этих денег могло бы хватить надолго.

–  Главное, чтобы тебя никто не видел. Свет не зажигай. Но если вдруг заметят, не пугайся, будь спокойной. Скажешь, что приехала за дедушкиными фотографиями, соврешь что-нибудь. И, главное, – ты должна быть опрятной. Всегда. Тогда тебя не примут за беспризорницу, не заберут. А будут спрашивать у аккуратной чистой девочки – скорее поверят, что она по маминой просьбе поехала в деревню за медом, за старыми письмами, сама придумаешь, за чем.

–  Сколько же так жить? – спрашивала девочка.

–  Долго. Ты научишься.

–  А школа?

–  Забудь. Ты умеешь читать, писать, считать. Ты будешь читать книги сама. Потом, когда все кончится, ты увидишь, что не отстала от других. Я тебя учила всему намного раньше.

Девочка вышла утром как ни в чем не бывало. Может, слишком тепло одетая. Нервы! Она шла с портфелем, понурая. Обычно ее до школы подбрасывал на машине отец. То-то сегодня вышла ни свет ни заря, отвыкла пешком ходить. С ней было все ясно, и следить незачем.

Она благополучно добралась до «дальней» и первые две недели провела по разработанному плану, одна, в ожидании. Они с мамой договорились, что если ту все же не арестуют, она через две недели самой ранней электричкой приедет на станцию, и они смогут встретиться и разработать дальнейший план. Понятное дело, через две недели ожидание на станции ни к чему не привело. И только тогда она поняла, что все. Она одна на всем белом свете. Но за две недели неполного одиночества она приспособилась жить незаметно и хитро. И с наступлением холодов она сообразила самое главное, о чем не подумала мама: она не могла топить печку: соседи заметят дым. Была маленькая электроплитка. Она варила картошку в мундире, капусту, крупу. Грела в кружке воду. Но было холодно, холодно, холодно. Тогда, ради спасения, она стала бродяжить. Она умывалась снегом, заплетала косички, одевала свою справную шубку, валенки с галошами, на станции брала билет (не до Москвы, до какой-нибудь промежуточной станции). Там, на вокзале, в тепле, солидно покупала сладкий чай, бутерброд, ехала дальше. В электричках было тепло. Она придумала себе целую жизнь. Купила тетрадки, подписала их другим именем и фамилией, делала в них уроки, ставила себе отметки красным карандашом. Вдруг кто-то в поезде спросит ее имя. А она все о себе расскажет. И тетрадочки покажет, и учебники.

За зиму она совсем не выросла, ужалась даже как-то. Но внутри стала почти старушкой. Видела всех насквозь, ее было не провести. И чем старше она становилась, тем умелей получалось изображать маленькую добропорядочную девочку.

Весной в электричке она узнала о долгожданной смерти того, по чьей вине осталась совсем одна.

У нее появилась надежда и прибавилось сил. Но прошел месяц-другой. Все было по-прежнему. Никто не вернулся. Она мечтала только вырасти, чтобы не привлекать к себе внимания. Летом дни были длинные, и это тоже было плохо. Люди все время толклись на воздухе и все примечали. И один дядька заинтересовался:

–  Да ты никак Петра Алексеича внучка будешь?

Она поняла, что разоблачена. Пролепетала все, чему учила мать. Про старые фотографии, про запасы меда.

Дядька внимательно слушал, кивал, разглядывая ее. Сличал, видно, с прежним, не сиротским обликом.

–  Зайди, чайку попьем, – позвал.

–  Нет, я скоро уже поеду.

И пошла беззаботно к дому, а он все смотрел ей вслед.

Все. В этом доме больше не жить. Она собрала все свои вещицы, уложила аккуратно в бабушкин шкаф. Взяла из тайничка деньги, сунула их под стельку ботинок и еще часть – в истрепавшийся портфель. Запирая дом, все думала, что сосед смотрит ей в спину. Но на улице никого не было. Странно: человек ушел, а взгляд его остался.

Этот прилипший взгляд ее останавливал, когда ей мечталось вернуться в неотапливаемый, но все же дом, особенно зимой. И даже так, без дома, она исхитрилась пережить зиму. Деньги помогли. Она покупала билет в поезд дальнего следования. Просила проводницу помочь: одной ехать страшно, а едет к тете – умерла мама. И проводницы от таких фактов становились временными мамами: причесывали, умывали, кормили, даже простирывали вещички. Главное было – иметь билет. На безбилетных детей проводницкая жалость распространяться не умела.

Она знала: это последняя зима. Больше у нее не будет денег и сил изворачиваться. Пусть детдом, что ли. Она многое повидала, зверем не станет. Пообещала себе: пройдет лето, и с наступлением холодов – все. Ляжет и замерзнет в каком-нибудь сугробе или найдет в себе силы сдаться тем, кто убил ее родителей.

Этим летом она уже не следила так тщательно за пристойностью внешнего облика, просто бродила по лесам, вдоль рек, наслаждалась солнцем. Все время, что она держалась на силе духа, она ни разу не заболела, а теперь, устав, чувствовала, что ее знобит, лихорадит. Ей нужны были дом и забота. И это было все.

–  Смотри, что у меня с ногами, – сказала девочка женщине.

Та только что видела во сне эти раны, пузыри. И уже во сне она знала, что судьба у них теперь общая.

Она протянула девочке руку, и та вложила свою маленькую ладонь в ее – широкую, надежную. Они обе хотели, чтобы так было навсегда.

Надо было привести себя в порядок, позавтракать и к доктору. Вылечить бы эти бедные ножки, отогреть замерзшее сердце, зажить в доме друг для друга, никого больше не впуская в их мир. Но для любой поликлиники нужны документы: картон, бумага, буквы, кружки печатей – злое изобретение человечества для унижения и защиты от себе подобных.

У женщины были и паспорт, и справка об освобождении, выданные в лагере. Она ненавидела эти документы, себя на фотографии, с вытаращенными глазами, стянутыми в узелок губами, тарабарский язык, на котором был выписан паспорт. Она не хотела об этом помнить.

У девочки хранилось свидетельство о рождении – потертая зеленая бумажка с водяными знаками, показывать которую нельзя было ни в коем случае: слишком известная фамилия сулила всевозможные беды.

Надо было что-то придумать. Женщина по опыту знала, что в случае острой необходимости выход находится даже из тупика. Рука ее нащупала в сумочке что-то незнакомое. А, тот забытый цыганкин дар.

Она, почему-то уверенная, что в этом свертке – их спасение, развернула его и тут же поняла: так оно и есть. Тут паспорт. На фотографии – поразительно! – вылитая она, возраст совпадает, прописка московская, не замужем. В паспорт вложено свидетельство о рождении, данные которого тоже похожи на свершившееся чудо. Письма. Из этого городка в Москву. Дочери – печатными крупными буквами: «Приезжай к папе, моя маленькая. Я скучаю!»

И быстрым невнятным почерком владелице паспорта: «Приезжайте, я постараюсь помочь, чем смогу, после смерти Зины я отвечаю за все».

Тут и деньги. Какие-то книжечки, удостоверения. Это потом. И потом – мысль о несчастных обворованных своих двойниках. Если ехали в этот городок – почему не вышли? На станции была она одна. А если их обобрали раньше, стала бы цыганка носить с собой эту улику, рисковать? Зачем? Деньги бы вынула, документы – в урну. Или продала бы. Это ценный товар.

Ладно, она, во всяком случае, разыскивать никого не станет: знает, чем это кончается.

–  Давай запоминать наши имена. Я – твоя тетя. Посмотри, у матери в свидетельстве и в паспорте – тут отчества одинаковые. Я – твоя тетя, сестра матери. Приехали сюда искать папу. А что с мамой?

–  Она же умерла! – объясняет девочка, ну, в письме, он пишет: «После смерти Зины…» А мать – Зинаида.

Все! Совпадает!

Они пьют воду, решают. Девочке страшно. Может быть, не надо в больницу? А вдруг что-то будет не так и ее заберут в детдом?

–  Хорошо. Не пойдем. А ножки? Как ты потом будешь? Одна, больная.

Девочка вдруг начинает плакать, как плачут те, кто долго терпел: молча, только слезы из глаз.

Она стеснялась обнять девочку, прижать к себе, пожалеть. Она тоже разучилась плакать и утешать. И в какой-то момент ей вдруг показалось, что это все сон. Так бывает во сне: полная реальность, проснешься – не поймешь, где ты, будешь рваться в сон, в ту жизнь, которой там жила так сладко. И если это сон, то где она спит? В лагере? В поезде? В этом добром доме? Она спала и видела девочку, пробудилась…

…Девочка внимательно смотрела своими взрослыми наплаканными глазами:

–  Тебе тоже страшно?

Женщина кивнула. Ну, что ж, пойдем. Пусть это будет сон. Тогда нечего бояться. Будь что будет.

В обшарпанной привокзальной больнице, казалось, и больных не было вовсе. Тишина, куры в лопухах. Нянечка с помойным ведром указала дорогу к кожнику: в подвал и налево. Девочка, до этого повеселевшая, снова начала бояться, ладошка ее вспотела, напряглась.

–  Надо идти, – шепнула она сама себе.

–  Надо идти, – склонилась над ней женщина.

Надо идти!

В подвале болталась одна слепая лампочка, пахло больницей и гнилью. И все же, если существует помощь, она может быть только здесь.

В кабинете, сравнительно хорошо освещенном, восседал важный казах с маленьким желтым скуластым личиком.

Бесстрастно выслушав просьбу о помощи, он опустил глаза на девочкины ножки. Пальцем показал на стул: поставь ногу сюда. Пальцем же велел убрать ногу и показать другую.

Они ждали от него совета. Вдруг врач ударил кулаком по столу и крикнул:

–  Документы!

Как не людям, зверям цирковым. Одно только слово.

«Нет, это все-таки сон».

Она без суеты вынула из сумочки цыганкины дары.

Казах внимательно читал, разглядывал.

–  Что здесь делаете?!

–  Ее мама, моя сестра, умерла, ищем ее папу.

Врач сверяет отчества матери в метрике ребенка и женщины в паспорте.

–  Это режимный город, почему здесь? – орет он с запланированной яростью.

В этой фразе проступает его акцент, и становится понятно, почему он говорит односложно. Стыдится.

–  Звали, Дубанкул Нурмухамедыч? – в кабинет услужливо заглянул кургузый молодой человек в несвежем дырявом халате.

–  Я их спрашиваю: это режимный город, почему здесь? – надрывается старательный доктор Дубанкул.

–  У нас есть старые письма ее отца с адресом этого города.

–  Когда приехали? У кого остановились?

Все эти вопросы, интонации – они не для медицинского кабинета, не для больной мученицы с убитым детством. Все это уже было, было, так много лет подряд. И не она ли дала себе в поезде клятву уйти от всего этого в одиночество, в безлюдье? Ладно, ладно, пусть это будет сон.

Она рассказывает им правду: о тьме, как нашли дом переночевать.

–  Этот дом! Заколоченный! – не хочет почему-то верить доктор. – А где вещи ваши? Она босиком почему?

Ах да, вещи! Они забыли про вещи! У свободных людей должны же быть вещи, чемоданы, имущество…

–  Вещи остались там, в доме.

–  Что там было?

Женщина кратко перечисляет: крепдешиновые платья, туфли-лодочки, горжетка, шерстяная кофта на пуговицах. Девочка спокойным уверенным голосом говорит о своем чемодане с шубкой, валенками, учебниками.

–  Все! Можете попрощаться с вещами, – торжествует врач, чья бдительность явно усыплена перечнем обиходных вещей. – Кто же в незнакомом месте оставляет чемоданы?

–  Но с нами за ночь ничего не случилось.

–  А чемоданов не увидите!

–  Неправда, я уверена, что все там. И наши вещи, и письма ее отца, и деньги. Все там, – она с радостью слышит в своем голосе интонации собственной матери, уверенной в себе, защищенной, обеспеченной, красивой женщины. – Вы должны оказать девочке помощь, мы за этим сюда пришли.

Она укладывает документы в сумочку. Врач неохотно мажет вонючей мазью девочкины лодыжки, дает бинт: бинтуйте сами.

–  Что, что… Анализ надо делать, что. Мазью мажьте.

Он пододвигает им банку с мазью. Отдает на лечение. Щедро. Хотя, похоже, у него из всех средств одна эта мазь и стоит на стеклянных полочках шкафчика.

Пока женщина бинтует ножки девочке, в сердце Дубанкула с новой силой пробуждаются неясные подозрения.

–  Одни в тот дом не пойдете. Я вам провожатого дам. Вот он и посмотрит, кто прав.

Медбрат прямо в халате и войлочных тапках идет за ними к их дому.

И тут конвой. Но женщина рада: помощь девочке оказана. Хоть какая-то, но помощь. Документы сработали. Чемоданов, конечно, не будет, пусть врач порадуется своей правоте. Жаль, что придется покинуть дом. Но вдвоем не страшно. Все только начинается. И о чемоданах надо сокрушаться естественнее, горше.

Они шли и за всей чередой обычных домов, не видя еще, чуяли свой. Он издали звал их.

Вот она, калитка скошенная, тропинка к дому, заросшая травой пожелтелой. Дверь в сени, открытая, чуть поскрипывает. Окна заколочены, и видно, что давным-давно.

Парень-провожатый почему-то мнется, боится идти за калитку, остается снаружи:

–  Вы сами гляньте. И мне скажете.

Уже с крыльца они видят, как на расстоянии к ним приближается врач. Не усидел в своем окопе. Бдительный.

В сенях они переглядываются. Им спокойно и весело. Сейчас предстоит разыгрывать тоску об исчезнувших чемоданах. Мгновенно входят в роль.

Но чемоданы стоят!

Большой и поменьше.

Желтые, кожаные, с большими пряжками. В них все, что они назвали.

Они смогли мгновенно переодеться. На девочке засияло белое платье с кружевными оборками. Женщина накинула мех поверх легкого струящегося платья. Надела лодочки на каблучках.

Держась за руки, вышли они на крыльцо.

–  У нас ничего не пропало! Вот наши вещи. И вот письма ее отца из этого города. Мы будем искать его. Или он найдет нас. Город небольшой.

Она протягивает письма непрошеным провожатым. Но те почему-то пятятся, пятятся от калитки, их пугает свечение за спинами пришелиц. Яркий свет из заколоченного дома. Прямо над головами странных женщин.

3

Этот городок становится все пустыннее с каждым годом. Улица, ведущая к лесу, – совсем нежилая. Дома убитые, собак нет. Тишина. Лесные деревья все смелей и смелей подходят к пустым человеческим жилищам. И только в том доме кто-то живет до сих пор.

Ведьмы?

Сны?

Не плачь, Минь

Минь начал поскуливать, когда еще не сгустились сумерки. Сразу стало ясно: на пороге печаль. Минь никогда не лаял, а уж тем более не хныкал – зачем, если ты потомок императоров Поднебесной и все тебя любят и почитают. Минь умел гордо молчать и упрямиться, если что было не по нему. Глазами умел все объяснить.

А тут положил голову на лапки и вздыхал со всхлипами, как наплакавшийся капризник.

Таня взяла его на руки, попробовала животик – мягкий. Принялась вычесывать шелковистую рыженькую шерстку. Он это любил, но сегодня несомненно что-то почуял: вертелся и не давался. Заставлял слушать надвигающуюся беду.

–  Все у нас в порядке, – объяснила Таня несчастному Миню, похожему на крошечного льва. – Мы спокойны и довольны жизнью. Мы красивые, и все нас любят.

Голос выдавал ее. Хриплый и чужой. Голос одинокого человека, долго молчавшего, которому впору заплакать. Но за него плачет маленький пес, хотя ему-то о чем жалеть? Он сытый, причесанный, любимый, не одинокий, мудрый. Никогда не доверял тому человеку. Уходил от них в свой домик. Зря она тогда еще не поверила Миню, еще в тот первый раз, когда они были вместе. Минь не позволил чужой руке прикоснуться к себе. А она позволила. И сама целовала эту руку и ждала ласки. Но это только собаки умеют любить раз и навсегда. У людей это не ценится. Люди легко забывают и предают, им надоедает верность и приедается нежность. Минь после его уходов глазами объяснял ей это. Она не хотела понимать, отмахивалась.

–  Ну, не ревнуй, дурачок, – сюсюкала.

А надо было поверить тому, кто умеет слышать мысли и чувства. Тогда не было бы сейчас этого смутного трепета, не ныло бы ее сердце от озноба страха и не предупреждал бы о самом плохом Минь.

Самое плохое была даже не разлука. К этому каждый должен быть готов. Вся жизнь строится на разлуках, временных и вечных. К этому уже в детстве как-то мысленно приспосабливаешься. Был прадедка – и вдруг нету, насовсем-насовсем. Был красивый ластик, как ни у кого, и вдруг исчез после переменки. Навсегда. Но эти исчезнувшие так хорошо, хоть и горько, вспоминаются – их забрала неумолимая судьба, они не хотели, они не виноваты.

Страшно, когда врут и бросают. Как окурок мимо урны. Ты привыкаешь любить, ты уже веришь своему счастью и не помнишь, что может быть иначе. Иногда только, при звуках музыки, которая помогала тебе жить до любви, двинется душа вспоминать времена ожидания. Но воспоминания рождаются исчахшие, сухие, как цветок из гербария, засушенный еще в прошлом веке. Что вспоминать, радоваться надо. И все. Но как раз именно в этот самый момент полного доверия звонит подруга и докладывает о случайной встрече с ним. В супермаркете, и был он не один, и та, его спутница, на нем в и с л а. И как в это все верить – в эту дружбу лучшей подруги, если уверена на сто процентов, что он в тот вечер был во Франкфурте. Звонил ей из аэропорта по мобильному, торопился, деньги кончались, роуминг столько сжирает. Шум вокруг стоял, голоса вклинивались. Аэропорт. Нет, он не мог врать. Зачем? Это все Инка. Сует свой нос в чужую жизнь. Видела она. Так можно и поверить! Только вот он-то звонил из Франкфурта.

И Минь тогда еще не плакал. Значит, еще не было все так плохо. И он прилетел, вернулся, веселый и добрый, как раньше. Она ни о чем не спрашивала, что ей этот Франкфурт. Вот они вместе, и впереди столько всего хорошего.

Она решила просто не подходить к телефону, когда Инкин номер высвечивался. Пусть остается наедине со своими галлюцинациями. Это у нее от зависти.

И все-таки та как-то опять прорвалась со своим «видела, видела».

–  Да чушь все это, – разъярилась Таня, – не могла ты ничего видеть, мы с ним все время были.

Соврала так, чтобы Инка отстала.

–  Ну, смотри тогда, – не удивилась подруга. – Тебе виднее.

Он улетал в другие города, возвращался, вновь улетал. Тане было спокойно. Он улетал и возвращался. Он звонил. Она скучала и сумасшедше радовалась их встречам после разлук. Она не забывала о нем ни на минуту. Даже когда работала. Даже во сне. Она совсем забыла об Инкиной завистливой клевете.

И только позавчера, перед его отлетом опять-таки во Франкфурт, увидела его будто по-иному. Он не знал, куда себя деть, говорил пустые слова скучливым голосом. Она хотела вглядеться в его глаза, чтобы притянуть к себе. А он все опускал опустевшее лицо, словно не хотел больше делиться с ней теплом души.

Потом он уехал. И не позвонил из аэропорта.

Потом стал плакать Минь.

Стены дома перестали помогать. Воздух стал слишком вязким и не мог способствовать дальнейшей ее жизни. И никого рядом. Таня решила спасаться сама. Надела бабушкину кофту и села в старое кресло. Прижала к себе Миня: «Не плачь!» Кофта пахла валокордином, земляничным мылом – бабушкой. Бабушка почти год как умерла, но Таня никогда не думала, что ее больше нет. С мамой у Тани как-то не заладилось еще в отрочестве, та все знала лучше всех и лезла. А бабушка никогда ни о чем не спрашивала, просто любила, и все. Не за пятерку или какое-то достижение, а за само Танино существование. Ее было легко спрашивать. А мама сразу делала далеко идущие выводы, и ничего не забывала. Нанизывала Танины грехи и перебирала их как четки. Таня ушла к бабушке, когда та стала слабеть и не могла справляться сама с хлопотами жизни. И всем сразу стало легче – на расстоянии Тане проще было жалеть и понимать свою маму.

–  Ты целовалась, бабушка? – спрашивала Таня после своего первого поцелуя, не подозревая, что произносит строчку знаменитых цветаевских стихов.

–  А как ты думаешь? – смеялась бабушка. – Думаешь, ты первая на всем белом свете?

–  И любовью занималась? – любопытствовала Таня, совсем осмелев.

–  Ох, глупышка, а как бы появилась на свет твоя мама? Только у нас это так не называлось… Заниматься можно физкультурой, иностранным языком, математикой. А для того, о чем ты спрашиваешь, есть один глагол – любить. А если просто «заниматься», как упражнениями, то у нас это называлось «блуд».

–  Фу, – отреагировала Таня на неприятное слово.

–  Вот именно, – подвела итог бабушка и дальше не продолжала.

Слово запомнилось навсегда и заставляло Таню думать в ответственные моменты, не прилипнет ли к ней гадкое определение. Может, лучше подождать? И любить?

А как понять, любишь или нет? Может, любовь возникает именно после этого. Но после поисков чувства таким способом любовь не проявлялась во всей своей яркости, а, наоборот, тускнела и меркла, гибла почему-то на корню.

Когда пришло настоящее, спрашивать было незачем. Все стало понятно почти сразу. Как бабушка и обещала. А что же теперь? Как быть с этой тревогой и болью?

–  Успокоиться, – зазвучал внутри бабушкин голос. – Подумай о Мине. У тебя плачет Минь.

Отчего плачут маленькие дети, не умеющие сказать о себе? Отчего плачут звери и тучи? От тяжести, от боли. Что-то у него болит, скорее всего. Никакой мистики, никаких предчувствий и призраков беды. Надо просто позвать доктора. Он знает Миня с самого его рождения, пусть и решает, как ему помочь.

И как, оказывается, все просто! У Миня болел зуб! Она и не знала – у них, оказывается, иногда болят зубы. И все это лечится, как у людей. Вот и все дела. И нечего нагонять тоску. Смотри-ка: он больше не плачет. Улегся в своем домике.

Теперь можно откровенно сказать себе: ты дура, слабонервная, мнительная дура. И нечего. Делом надо заняться. Сразу образовывается целый список неотложных дел: купить Миню в человеческой аптеке прополис для десен и супрастин, а заодно и себе одну там важную штуку, которую все никак не решалась купить, время тянула. Потом хоть какой-то еды. Потом пропылесосить, забросить белье в стиральную машину, выйти в Интернет, ответить на письма. Впрочем, в Интернет – нет. Он может позвонить, нельзя занимать телефон. Ну, тогда – о! – вымыть посуду наконец.

И не медлить. Таня выбегает на улицу в чем была: в бабушкиной кофте и домашних затертых джинсах. Поздно, тьма, ей надо по-быстрому, туда и обратно.

В аптеке этой новой, сияющей, «36,6» под названием, еще когда корзинку у входа брала, сердце вдруг заколотилось от предчувствия того, что предстоит узнать. Будто предупреждало заранее. Она подняла глаза и увидела их. Его, который на самом деле был во Франкфурте, и невысокую девицу с аптечной корзиной в руке, такой же, как у Тани. Низкая девица не висла на нем, уверенно ступала своими короткими ножками. Это он вис на ней, нависал, окружал заботой, обнимал за плечико. Шептал что-то. Счастливый, каким она так хотела его видеть в день прощания.

Он дул своей спутнице в ушко, отдувал волосы и целовал ее в мочку. Та хихикала и жалась от щекотки. Таня все видела, как в увеличительное стекло. Родинку на его щеке. Щетину, поры на носу. Видела и не верила себе. Будто Инка изобрела фальшивку и крутит перед ее глазами бездарный клип.

Они ничего не замечали. Тане не надо было таиться. Она сомнамбулически-тусклым голосом перечислила девушке за прилавком все, за чем пришла в это проклятое место, и поплелась к кассе. По дороге она сумела сформулировать главную задачу момента: немедленно сделать с собой что-то такое, чтоб кассирша не заметила, как она дрожит.

Те двое уже были у кассы. Таня сообразила пропустить перед собой тучного дядьку, как защиту от случайной встречи. Ей было видно, что выкладывает на черную ленту плюгавая каракатица: гель для душа, его любимый гель для бритья, краску для волос – вот как, она красит свою редкую поросль и даже не скрывает этого, – мыло, шампунь и то самое, что лежало среди Таниных покупок: тест на беременность. Значит, у них началось не сегодня и не неделю назад. А тогда, когда она не поверила. Они непрерывно болтали, перекидывались словами, которые воспринимались как клекот страшных птиц, прикидывающихся людьми с душой и сердцем. До Тани долетал тошнотный запах ее духов.

Она зажала нос и рот рукавом доброй бабушкиной кофты, и дух дома пощадил ее, дал немного опомниться.

«Мягкое», – подумала Таня, глядя вслед ничем не интересной ни для кого, кроме нее, парочки.

–  Сегодня прям эпидемия, вы уже десятые, кто тест покупает, – идиотски-простодушно возрадовалась кассирша, и Таня догадалась, что та обращается к ней.

–  А вы че, по телевизору не слышали? – злорадно удивилась она. – Кто купит этот тест и пошлет чек по адресу, тому бесплатная путевка…

–  Куда? – ахнула кассирша.

–  В Гваделупу. На месяц. Все оплачивается.

–  Ой, мамочки! – взвизгнула кассирша. – Сидим тут… А Гваделупа – это где?

–  Купи и узнаешь, – посоветовала Таня. Она больше никого не умела жалеть. Таня тащилась домой, ничего не замечая, и почти не понимала того, что видит. Привычный городской пейзаж размылся, она видела туманные луга и холмы. Неосознанно, как шумы развращенной человеком природы, долетали обрывки слов, плеск голосов.

Квадратный парень произносил монолог, от которого веяло злобой и страстью разрушения:

–  Ты че, не понимаешь,…ть? Ты меня плохо знаешь,…ть?

–  Гамлет, – решила Таня. – Монолог перед дуэлью. Надо ставить так, чтобы герои сначала переговаривались по мобильнику. А потом присылали друг другу киллеров. И одновременно погибали в разных концах города, называя друзьям имена тех, кто их заказал.

В чуть прояснившемся туманном ночном небе проявилась звезда, не мигая подглядывающая за Таниным продвижением к дому.

–  Звезда-полынь, – сказала Таня в пустоту. Она не думала про Библию, просто сказались слова сами собой.

–  Звезда-полынь, почему худшие люди стали главными? Они заражают собой других. Это так и было задумано, звезда-полынь?

Я не хочу, чтоб что-то внутри меня было, росло. Я не смогу это любить, радоваться, может, еще ничего и нет? Пусть ничего не будет, звезда-полынь. Я вполне могла сама себе это придумать, внушить, когда еще хотела быть с ним и надеялась продлить его жизнь навечно. Главное, пусть ничего не будет. Что я скажу, если оно появится на свет? Что его отец в первый день знакомства предупредил меня о своей полигамности? Я и слова такого не знала. Как он тогда сказал? «Я – существо полигамное…» Пришлось потом в словаре смотреть, убеждаться, что правильно поняла. И все это была болтовня пустая, кто этому верит, кто об этом вспоминает, когда сердце прикипает! И разве подходит слово «отец», такое особенное слово, к предателю. Пусть будут другие слова: блуд, спермодонор полигамный. Гад. Тварь.

Наконец пришли слезы. Она, ревя в полный голос, спустилась в подземный переход, избавившись от неотступного взгляда горькой звезды. Связь с космосом оборвалась, и смрад городского, засиженного нищими подземелья принес подобие утешения.

Но кикимору-то эту он не предал! Курлыкал с ней, тест оплачивал. Радовался будущему потомству. И со мной он не порывал. Может, скажи я ему, и мне перепало бы его воркования и нежности. Ведь когда он со мной, для той он во Франкфурте! Ну, пусть пока радуется. Пока общие знакомые не намекнут, что видели ее надежду и опору с другой. Вот ей будет весело! Как мне сейчас. Только эта другая будет именно другая, не я.

В своем дворе надо было задержаться: выплакаться с запасом, чтобы дома не тревожить намаявшегося Миня. Таня встала под деревом, среди собачьего дерьма и окурков и завыла в направлении звезды.

Вскоре организм стал уставать от бесцельного перерасхода жизненных сил и подал сигнал отбоя воздушной тревоги. Тане захотелось тишины. Чья-то тень рыскала неподалеку, заставив даже всколыхнуться забитый горем инстинкт самосохранения: не маньяк ли насильник ее высматривает?

–  Трудности в личной жизни? – деликатно поинтересовался выгуливающий собаку Борька, детсадовский ее сокроватник и позднее одноклассник.

–  Трудности в общественной. Всех ненавижу. В личной – крах.

Борькина собака хрипло гавкнула и завыла, как волк на кладбище.

–  Ты тише говори, – объяснил Борька, – миттели – они нервные. Порода такая. Мы дома даже ругаемся шепотом, иначе он из себя выходит. Реагирует.

Как будто Таня не знала Бриза!

–  Борь, – шепнула она, – иди ко мне спать, а? Мне одной сейчас никак.

–  Стой тут, – велел Борька. – Я тока парня домой отведу, нагулялся уже. Или нет, вместе отведем, а то ты тут всех ворон седыми сделаешь своими выступлениями.

Минь спал и даже не вышел их встречать, так настрадался.

Борька раздвинул диван, Таня постелила.

–  Главное, в семь меня разбуди, смотри, – велел Борька.

–  Ты спи, не волнуйся, можешь храпеть – это даже лучше. Только обними меня, чтоб не было страшно.

–  Ну, давай, обнимаю, горемыка. Баю-бай. Утром легче будет, увидишь.

Борька храпел, как она и заказывала. Таня освободила его руку, чтоб не затекла от тяжести ее головы.

Сон, забравший Борьку в свои счастливые владения, не тревожил Таню. Она лежала и думала. Вот и у нее теперь есть что-то позади, в прошлом. Давным-давно она завидовала бабушке, что у той уже все было: школа, институт, роды, потерянная любовь. Завидовать, оказывается, было нечему – ничего не кончалось. Все оставалось внутри и никуда не девалось. Со всем, что приносит тебе течение жизни, надо научиться сживаться. Даже с ошибками. Хотя… Почему то, что хочешь оставить в прошлом, надо считать ошибкой? Почему обязательно считать то, что было, темной полосой жизни, подлежащей забвению? Было хорошо, и пусть вспоминается по-хорошему…

Таня теперь знала, куда девается любовь: она уходит в бесконечность. Счастливая спит там до времени и в положенный миг спускается в легком парении к тем, кто сумел дождаться. Растоптанная тоже не растворяется в слезах, она живет в дремучем лесу памяти и выползает навстречу не сумевшим дождаться иного.

Давай я тебе просто показался?…

Вот сколько себя помнил, все от него что-то хотели. Не просто так любили, а за что-то. Что-то надо было сделать, доказать, что заслуживаешь любви. Старался изо всех сил, пока силы были. Мать он любил и жалел. Она была бедная и талантливая. Жаловалась, что красивая была в молодости, а вот пришлось за жида выйти, чтобы в Москве зажить, он-то из нее всю красоту и высосал. Говорил ей отец: «Не лезь в чужое стадо!» А она вот ослушалась. И теперь стала вон какая! Мать проводила руками по толстым бокам, по засаленному стеганому халату, и он ее утешал: «Не плачь, моя мамуленька, ты у меня самая красивая». Обидчик сидел тут же, сжавшись в углу хрущобной пятиметровой кухни. Молчал. Привык уже к ежедневному нытью жены. Главное, чтоб не кричала, детей не расстраивала. Неправильный он оказался жид, не клеилось у него с бизнесом, верно. И дети будто и не его: мать жалеют, а на него смотрят требовательно, исподлобья. Не нужен он им совсем… Иногда хотелось встать во весь рост и дать изо всех сил в ее широкую плоскую рожу, которая никогда не была красивой, как никогда не были стройными ее ноги. И женился-то на ней из жалости. Вот так же и ему рассказывала о своей жизни в провинции, о своих талантах музыкальных. Как задыхается там, не понимает ее никто, пьют, мол, все, а ей хоть в петлю, хоть в омут. Дожалелся. Ладно, пусть любят ее, мать все-таки. И загонял гнев глубоко. Уходил в спальню и черкал в блокнотики стихи о совсем другой жизни и совсем другой любви, которой ему уже не видать ни от женщины, ни от ребенка, ни от собаки.

Мать ждала от сына всего, чего сама хотела, но не сумела получить от жизни: она мечтала о его славе, о том, как они с ним объездят весь мир, и станут богатыми, и он увезет ее из этой чертовой Москвы, где хорошо только этим жидам проклятым. Она неистово занималась с сыном, каждый день по многу часов. Мальчик был способным, но когда что-то не получалось, она стервенела, ей сразу казалось, что рушатся все ее мечты, что и этот ее предает, как предал его отец. Она бежала за ремнем и стегала, стегала его по рукам, по спине, а он только просил: «Мамочка, не надо, мамочка, я больше не буду».

И он правда очень старался, и все думали, что он вундеркинд и что ему все так легко. И он старался еще сильнее, изо всех сил. Его хвалили. По телевизору показывали. В разные страны начали возить. И он привозил матери подарки: всякие кухонные приспособления, чтобы ей легче было и чтобы она больше не гробила себя на кухне, а то она всегда соседке повторяла, что кухня сожрала ее талант и что ее муж и дети вместе с едой едят ее собственную жизнь. Он в раннем детстве не мог есть из-за этого, чувствовал себя убийцей.

Он был красивым мальчиком, все говорили. Мать повторяла: «Он мой, русачок. И гордилась, что имя ему дала настоящее, русское, у них в поселке несколько старых дедов были с таким именем – Матвей. Муж, правда, как-то спросил, а как же, мол, Евангелие от Матфея? Евангелист тоже, значит, ваш, русачок, был? Но она отмахнулась:

–  Ой, умный какой! Там Матфей, а тут Матвей – разница!

И он все равно любил отца, хотя не хватало смелости любить в открытую. Он любил его глазами. Смотрел, когда был уверен, что тот не видит. Ему хотелось походить на него: ему нравились его руки с длинными пальцами, его сутулость, его молчание в ответ на материнские крики. Он чувствовал в этом силу и был благодарен отцу, что тот молчит. И еще ему хотелось заглянуть в его листочки, узнать, о чем он там пишет, про что думает. Но листочки отец всегда уносил с собой, так он никогда ни слова и не прочел.

А потом он поехал учиться в Италию. На целый год. Ему было четырнадцать лет, и все сбывалось, о чем говорила мать: он будет ездить по всему миру, и все будут слушать его, любуясь и восхищаясь. У него будет много денег, он их всех вытянет из бедности. Тогда мать перестанет пилить отца и отчаиваться, а отец когда-нибудь прочитает ему все, что написал. Как равному. Как мужчина мужчине. Надо было только в Италии хорошо учиться, чтобы его заметили, оценили.

Италия была спокойная и ненавязчивая. Он-то думал, что итальянцы темпераментные, горячие, а они держались прилично, ровно, по-доброму. А им все восхищались. На следующий день после его первого сольного концерта ему передали красиво упакованную коробочку, в которой был старинный серебряный браслет и записочка: «Я хочу, чтобы ты вошел в мою семью как сын. Адвокат…» Подпись была неразборчивой, но на визитной карточке были и имя, и адрес, и телефон.

В следующий уик-энд адвокат повез его на свою виллу. Красивая машина мягко ехала по серпантинной дороге вдоль кипарисов, магнолий и пальм. Дом оказался громадным. Навстречу им выкатился маленький толстый бульдожик, а за ним вышла маленькая стройная женщина с мальчишеской прической.

–  А где же Соня? – спросил адвокат.

–  Убежала к подружке. Стесняется.

Женщина приветливо улыбалась мальчику, который про себя привычно отметил странность имени адвокатской дочери. Вроде не итальянское имя Соня. Неужели и здесь? А впрочем, какая ему разница? Главное, чтобы ему все здесь были рады.

«Вот бы и правда быть им сыном. Жить в этом дворце. Гулять по этому саду. Загорать на этой лужайке и быть беззаботным, и убегать с друзьями. И не думать о том, что надо спасать свою семью от нищеты, вытягивать их всех из уродливой вонючей жизни своими силами».

Адвокат показывал ему дом, оранжерею с орхидеями, ванну джакузи, старинную картину, копия которой висит в музее. Потом все ужинали вместе с невзрачной Соней, которой – а чего: взрачная, невзрачная – все равно все это достанется. Потом извлекли из багажника инструмент и наслаждались игрой своего нового русского сына.

Ему выделили прекрасную комнату с огромной кроватью, балконом, выходящим в сад, и даже с собственной ванной.

Адвокат забирал его каждую пятницу, вез на виллу, а по субботам всей семьей они отправлялись в какой-нибудь прекрасный город или к морю, обедали в красивых ресторанах, где официанты обращались к нему как к взрослому – без подобострастия и с уважением.

Он стал привыкать к своей итальянской семье. И все же удивлялся: адвокат с женой никогда не ссорился, и она на него не орала, у них даже внутри не копилась злоба друг на друга, уж это он бы почувствовал. Они жили каждый по-своему, потихоньку, и друг от друга не уставали, и ни в чем один другого не винили.

Он почти не думал о тех, кого оставил в Москве, знал, что еще успеет о них надуматься, для них наработаться, а сейчас отдыхал от них душой, набирался сил.

В один из уик-эндов его повезли в огромный магазин и купили все новое: ботинки, брюки, свитера, даже трусы и носки.

–  Я всегда мечтал о сыне, – объяснял адвокат слегка смущенному мальчику.

А тот, хоть и стеснялся немного – уж слишком щедрыми были к нему эти все-таки чужие люди, но любовался своим отражением в зеркале и вдруг отметил, что руки-то у него отцовские, и элегантная сутуловатость от отца, и профиль. И вдруг бесстрашно (вдали от матери) порадовался этому сходству, и свободу ощутил, и веру в будущее. Теперь могло быть только лучше, он не сомневался.

В следующую пятницу они вдвоем с адвокатом поехали к морю – жена с Соней улетели в Майами на неделю.

–  Мы будем развлекаться, как настоящие мужчины, – пообещал адвокат.

Они сняли номер в шикарном отеле. Посреди стояла невиданных размеров кровать. Они по очереди приняли душ и завалились спать – несколько часов дороги начисто лишили сил.

Он спал крепко в удобной душистой постели. Ему снилось теплое море, что он лежит на волнах и они его покачивают, баюкают. А потом он понял, что это его укачивает, ласкает отец, чего он никогда не делал наяву (разве что в раннем детстве). И вдруг он осознал, что это не сон, что не отец прижимает его к себе, и сердце его упало, он закричал по-русски, по-матерински:

–  Ты что, козел?!

Но адвокат требовательно обнял его, и он понял, что без этого он останется совсем один и опять будет жить в мире без любви и покоя. И уступил. Как привык уступать матери, когда хотел, чтобы она была доброй к нему.

«Я уже никогда не буду таким, как прежде», – думал он, плача, ожесточенно смывая с себя грязь под душем.

Адвокат был весел и сказочно щедр. Он баловал своего Маттео, как мог, и тот уже не стеснялся, принимая подарки, – это был честный обмен, не за так.

Домой, на каникулы, он поехал с огромным чемоданом подарков. Он привез всем дорогую, достойную одежду – в его новой семье в этом толк знали, – и мать приняла это как должное, не задумываясь, откуда все это у ее мальчика, живущего на скромную студенческую стипендию для неимущих. Так и должно было быть, она же говорила.

Отец только раз надел свои обновы, когда жена заставила померить. Сразу стало видно, какой он красивый, утонченный. Но мальчику, повидавшему уже много людей в дорогих мужских костюмах, было видно и другое: отец был изможден, неухожен. Для такой одежды надо еще изнутри светиться благополучием, иначе, как бы хорошо она ни сидела, все равно будет как с чужого плеча.

Отцу уже совсем не нужны были эти вещи. Он задумал другое. Мать с детьми поехала в деревню, показаться деду с бабкой. Когда вернулись, его уже не было. Сын сам вынимал из петли твердое, холодное, как мрамор, тело и, веря этому безнадежному холоду, все-таки шептал: «Папочка, не надо, папочка, не умирай».

И блокнотиков его со стихами нигде не было. Новые вещи лежали нетронутыми, с ярлыками. А на них – записка (знал, куда положить, тут-то обязательно найдут, увидят): «Сыночек, береги сестру. Ты уже настоящий мужчина. Обо мне не думай. У меня теперь все хорошо. А ты – будь счастлив здесь».

Ни одного прощального слова матери не было. Ее это задевало не меньше, чем выбор отца. На следующий день, оправившись от шока, она принялась поносить покинувшего ее мужа, как делала это много лет, не стесняясь детей и его присутствия.

Мальчик не пропустил мимо ушей ни одного ее слова, хотя раньше это ему всегда удавалось. Он чувствовал себя настоящим мужчиной, как попросил отец. Теперь он понимал, что поток ее злобы может остановить только грубая сила, как раньше ее жестокий напор заставлял его играть все лучше и лучше. Она стояла к нему спиной, без умолку проклиная свое прошлое. Он взял со стола сковородку и со всего размаху ударил по широкой мягкой спине. Сковородка была легкая и погнулась от сильного удара.

Спине ничего не сделалось. Наступила тишина. Мать мелкими шажками, по стеночке, выбежала из кухни. Он сел, обхватив голову руками. Будто издалека доносился до него истерический материнский монолог.

«По телефону жалуется кому-то», – догадался он.

Он страшно устал и хотел только покоя. Тишины. И даже обрадовался, когда приехала за ним «Скорая» и под назойливые причитания увезла его в дурдом, к психам. Дурдомом мать всегда грозила отцу, когда ей надоедало смотреть, как он молча исписывает свои листочки.

Все сошлось на нем: обида родителей, копившаяся годами, ударила по их единственной надежде.

Его кололи несколько раз в день, и весь мир отдалился, затих. Внутри было глухо. На несколько часов днем приходило подобие пробуждения, и тогда он должен был играть свои музыкальные упражнения – мать не собиралась отступать от своих планов. А он теперь стал писать стихи. Ему много чего приходило в голову: пространство переливалось во время, он мог свободно перемещаться в бесконечности, которая стала понятной и не пугала.

В Италию он не вернулся – это было ни к чему. Он решил вообще бросить музыку: пусть его теперь любят за то, что он есть, а не за то, какие звуки научился извлекать. Но никто не собирался любить его просто так, всем надо было доказывать, что он достоин любви, надо было как-то притягивать к себе, заинтересовывать.

Ему не хватало больничных снов. Он научился добывать их и опять уходил далеко, в бесконечность и складывал прекрасные стихи, потому что смысл жизни в снах прояснялся и определялся с абсолютной точностью. Но никто не понимал этого, когда слушал то, что удавалось ему записать, вернувшись из своих полетов. Он уходил гулять в парк и там додумывал то, что еще не успел записать.

В парке его и нашла собака Степа. Она сама подошла и захотела дружить. Она слушала его стихи всерьез, как не умели слушать люди, которые всегда хитро улыбались, думая, что это все не по-настоящему, а просто бред психа. Они виделись каждый день. Он успевал многое сказать ей о найденной им модели вселенной, о Боге и Его любви ко всем людям и зверям. А потом Степа убегала, потому что хозяйка кричала из-за деревьев ее имя, и ей надо было продолжать жить повседневной жизнью. Да и в его жизнь повседневность лезла развязно и нагло.

Нужны были деньги. Много денег. Нужны были матери и сестре. Нужны были ему, чтобы покупать сны. А что он мог? Только играть свою музыку, которая тоже стала совсем понятной и простой, как Бог. Только играть было тяжело: болели руки, спина, ныло сердце. Зато мать была счастлива: «Выздоровел Мотенька, кончились наши беды. Скоро все пойдет по-прежнему! Лучше прежнего». После того, как ушел из ее жизни паразит, а сын снова принялся за музыку, она чувствовала прилив сил и верила в будущее, ради которого столько терпела.

В Италии его ждали. Знали про смерть отца, болезнь, и пропущенный год назвали академическим отпуском. Мать умоляла ехать, и он, как раньше, жалея ее, согласился. Какая разница, где видеть сны?

Кончался август. Он лежал на траве, которая устало и щедро пахла теперь сеном. Собака подбежала и тут же легла рядом.

Приготовилась слушать. Сквозь легкую таблеточную дремотцу он чувствовал ее тяжелое дружеское тепло, доверчивый покой и бескорыстную любовь. Они ведь ничего не делали, чтобы понравиться друг другу. Были чужими, жили сами по себе…

Внезапно он отчетливо ощутил то, о чем не вспоминал целый год. Жаркие объятия адвоката, его жадные руки, требовательное нетерпение.

–  Нет, только не Италия, – окончательно, без сожаления решил он. – Я улечу. Насовсем. Прямо сейчас.

И рука уже сыпала в рот чрезмерную порцию бесконечного сна.

Он услышал далекий голос Степиной хозяйки и почувствовал пристальный взгляд своего друга. Надо было попрощаться. Они всегда прощались, расставаясь.

–  Давай я тебе просто показался? – сказал он, пытаясь погладить теплую собачью спину.

Собака дружески вильнула хвостом.

Ren'ai kekkon [5]

Обыкновенная девушка. Глазу не за что зацепиться. Одна из толпы. Запросто перепутаешь с другой. Расспрашивать заскучаешь. Голос тихий. Вежливая-вежливая. Дышит неслышно, как травинка лесная.

Она любила вечернее время еще с тех пор, как жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Вечером наступал покой от дневных дел. Они садились рядышком и следили за изменениями мира в сгущающейся тьме. Им не было скучно, когда шел дождь. Сквозь шепот и вздохи падающей воды угадывалось, что отвечают дождю трава и листва. От маленькой и сухонькой бабушки доброе тепло шло к любимой внучке, Аои.

Бабушки уже нет, но тепло ее осталось. Огромные запасы тепла переполняют Аои. Она теперь взрослая, пришла ее пора отдавать и согревать.

Вот уже много месяцев подряд вечера дарят ей радость ожидания. Она ждет телефонный звонок, читая книгу или слушая музыку, и наслаждается тем, что с минуты на минуту ее одиночество будет разделено с далеким дорогим ей человеком.

–  Привет, Аои! Как дела?

–  Как дела? – старательно отзывается Аои на чужом языке.

Она никак не может отказаться от своего вежливого японского обращения «сан», осторожно обозначая все еще существующую между ними границу. Они ведь не сказали друг другу самого главного. Они говорили ни о чем. Но говорили.

Она ждала. А он звонил:

–  Я, как всегда, хочу узнать, каким будет этот день. Ты ведь его уже прожила и знаешь…

Странный язык, совсем чужой, ничего не понять – «ты» или «вы» подразумевает далекий собеседник и готов ли сказать больше.

–  Это был очень хороший день. Шел дождь. У всех зонтики: разноцветные, прозрачные, маленькие, большие.

–  Похоже, по зонтику можно определять характер его владельца?

–  По всему, что принадлежит человеку, можно определять характер. Или ситуацию.

Сразу видно, когда кто-то идет с чужим зонтиком. Из отеля, например…

–  Значит, рассеянный, раз забыл свой…

–  Или часто путешествует и знает, что в рецепции обязательно будут зонтики…

Так они болтали с понедельника по пятницу. В субботу и воскресенье он никогда не звонил. Аои знала почему – отсыпался после рабочей недели. Конечно, если проснешься поздно, какие звонки в Токио, там уже ночь.

Они познакомились год назад на чайной церемонии. Аои – великий знаток этого искусства, она учит этому других. Ее уроки очень дорого стоят. Мало осталось таких, как она. Это высоко ценится. К ней приводят чужеземцев, когда хотят показать свое расположение.

Ей больше восемнадцати не дашь. Наверное, все-таки больше. Совсем неважно. Главное в другом: с ее появлением показалось – сама душа Японии взглянула на чужака. Жесты, поклоны, звуки голоса – колдовство. Виделись даже прозрачные крылышки за ее спиной. Стрекозиные трепетные крылышки. В детстве он мечтал поймать стрекозиную фею, чтобы рассмотреть, как она устроена, почему так красиво переливается. Он хотел расслышать, из каких звуков состоит быстрота ее полета, но уже в бездумном детстве, когда все затмевала жажда мгновенного обладания, он отказался от исполнения своего желания. Слишком прекрасным и хрупким было волшебное существо.

Зачем он стал звонить ей? Он себя не спрашивал об этом. День должен был начинаться со звуков ее голоса. Он легко просыпался теперь. Натягивал спортивный костюм, кроссовки. Бежал двадцать минут. В парке у пруда делал остановку. Звонил Аои. Вдыхал каждое ее слово. Выслушивал уверения, что день будет удачным. Наполнялся радостью. И дни шли счастливые, один другого лучше.

В воскресенье Аои обычно навещала родителей. С ними связано все самое лучшее в ее жизни. Она знает, что такое любовь, благодаря им. Сейчас ее время относиться к ним с заботой и умилением. Ей исполнилось двадцать лет в тот год, когда отец отметил свое шестидесятилетие. Долгожданный день. Наконец-то взрослая! В тот год второй понедельник января [6] стал ее исполненной мечтой.

Отцовские шестьдесят значили, что он прошел полный зодиакальный цикл своей жизни. С этого момента он вступал в старость и возвращался в детство. В этот праздник – канреки – дети должны были дарить своим шестидесятилетним родителям красные подушечки в знак того, что те снова становятся детьми. Красный цвет защищает от зла, мягкие подушечки – от боли.

Аои – единственный ребенок своих родителей – привезла тогда отцу столько подушечек, что все зло мира должно бы отступиться навсегда. Полный сил и энергии отец шутил, что теперь она должна исполнять все его желания, а он будет капризничать. Таковы теперь ее взрослые обязанности по отношению к нему, ребенку.

С тех пор прошло десять лет, через месяц они будут праздновать канреки ее мамы. Аои покупает и покупает подарки для будущего праздника.

Она знает, что родители – двое ее маленьких детей – ждут от нее главное. Они хотят увидеть внуков. Вернувшись в детство, хорошо иметь товарищей для игр – новеньких людей в этом мире.

–  Когда дети маленькие, они в объятиях матери. Когда они вырастают – в ее сердце, – говорит мама. – Мое сердце болит за тебя.

–  Но у меня все хорошо, мама. В моей жизни есть все, что нужно.

–  У тебя нет самого главного, что нужно женщине.

Они прекрасно понимают друг друга без лишних слов.

–  Пора, – говорят мамины глаза, – пора перестать быть одной.

Пора продолжить свою жизнь, их с отцом жизни. Должен прорасти новый росток.

–  Я люблю тебя, – светятся глаза Аои, – я хочу того же. Но… подожди, подожди.

–  Я забеременела тобой, когда была такая, как ты сейчас, – тихо произносит мама. – Это было поздно. Я все ждала любви. Как в кино, как в сказках. Пряталась от жизни, как прячешься ты.

–  Я не прячусь, – возражает Аои и прячет глаза.

Завтра, она знает, снова будет долгий вечер с книгой и долгожданный, ничего не значащий телефонный разговор:

–  Привет, Аои.

–  Доброе утро.

–  Могу я узнать, как пройдет мой день?

–  Он будет великолепным. Солнце пообещает весну. Люди заулыбаются и поднимут головы к небу…

Он ничего не спрашивает о ней. Она ничего не знает о его делах. Ее личная жизнь – пятиминутные разговоры, предвкушаемые весь день.

Иногда он присылает ей подарки. Красивые книги, диски с чудесной музыкой. На Рождество она получила от него шелково-бархатный розово-красный шарф. Значит, и у них знают, что красный цвет – защита от дурного? Шарф висит на окне, бережет ее. Она ласкает его глазами, прижимается щекой. Его держал в руках он, думая о ней. Разве этого мало?

Время идет. Ничего не происходит.

Может быть, ей следует уехать в далекое путешествие, чтобы избавиться от напрасных ожиданий?

–  Пожалуйста, не говори отцу о полетах в далекие страны, – просит мама, – не волнуй его понапрасну.

И добавляет:

–  Я поехала за границу, когда вышла замуж. Там твой отец преображался, помогал во всем. На чужбине мы делались как одно целое. Нас ведь сосватали. Мы друг друга почти не знали. Его родители были очень добры. Мы поженились. Потом появилась ты. И я поняла, что люблю его. Что он и есть тот, о ком я мечтала, прекрасней быть не могло.

Как можно было не согласиться? Кто мог быть лучше, чем отец Аои?

–  Тебе просто повезло, мама.

Но разве можно встретить еще одного такого, как папа? Это на небесах устроили тогда этот miai kekkon [7].

Наступает мамин праздник. Некоторых маминых подруг Аои видит впервые в жизни.

–  Посмотри-ка, что подарили мне друзья из Осаки. Помнишь эту красивую пару?

Конечно, Аои помнит. Весь вечер они заговаривали с ней, рассказывали о мамином детстве.

–  А как тебе понравился их сын? Правда, приятный юноша?

–  Ну, юношей его не назовешь, – смеется Аои.

–  А он с тебя глаз не сводил! Смотрел, как завороженный.

–  Я заметила, – соглашается Аои.

Она заметила также, что четыре пары любящих глаз внимательно наблюдали, как она общается с младшим представителем семьи Уеда. «Кажется, родители уже выбрали себе зятя и отца своим внукам, – горько усмехается про себя Аои. – Дело только за мной».

Звонки продолжаются. He меняется ничего. Она уже не может даже представить себе, чтобы ее далекий любимый заговорил о чем-то, кроме погоды и прогнозов на день грядущий.

Но даже если бы вдруг что-то изменилось. Если бы он вдруг, очнувшись от привычного одуряющего течения жизни, сказал:

–  Я люблю тебя, Аои. Давай поженимся.

Неужели она бы согласилась?

Еще полгода назад – да. Тогда в ее сердце еще не было досады, и у нее хватило бы сил уверить родителей, что перемены в ее жизни – к лучшему.

Сейчас все иначе. И она знает, что все зависит от нее. От ее решимости сойти с привычного круга. Но что делать со своими мечтами о нем? Неосуществленные, они не исчезают, жалят душу, как злые осы.

Аои вспоминает, что говорила ей в детстве бабушка, когда девочка, не умеющая еще соизмерять желания с реальностью, просила чего-то невозможного:

–  Если ты не можешь чего-то получить, не кричи, не плачь. Не мучай себя и других. Просто представь, что это у тебя уже есть. Оно есть так долго, что надоело тебе. Представь это серьезно. Проживи с этим, и ты увидишь, что твое желание перестанет мучить тебя.

В голодные времена бабушка пила горячую воду мелкими глоточками, представляя, что наедается лапшой. Она отдувалась устало: «Уф-ф-ф, как я объелась». Тогда голод отступал от нее, уходил к другим, не таким хитрым.

Аои ясно, что не случайно вспомнился ей этот старый бабушкин совет. Давно забытое приходит всегда в самый нужный момент. Она знает, что ей делать.

Она тщательно готовится к своей свадьбе с чужеземцем. Покупает самые красивые кимоно для него и для себя. Вся ее маленькая квартира уставлена цветами. На низком столике изысканная еда. Их ждут вкуснейшие сладости на десерт – знак настоящей сладкой благополучной жизни. Ее волосы убраны в замысловатый пучок и украшены белыми жемчужинами, цветами и шелковыми ленточками. Она знает толк в церемониях. У нее предусмотрено все – день проведения свадьбы, количество приглашенных. Каждый шаг обдуман.

Гостей очень мало. Очень. Если внимательно вглядеться, можно заметить, что их просто нет. Но кто это позволит себе вглядываться?

Жених стоит неподвижно, в напряженном ожидании. Он почти одурманен благоуханием цветов. Он ждет появления Аои. Не устает ждать. И вот она. Сияющая. Счастливая.

–  О-о-о-о! А-а-ах! – раздается всеобщий вздох. Вот что значит брак по любви – ren’ai kekkon. Это любовь делает невесту такой прекрасной. Она как цветок лотоса, готовый вот-вот раскрыться. Она – чудо. Она – воплощение красоты.

Аои усаживается за праздничный стол. Она низко кланяется жениху, приглашая его разделить угощение. Восхищенный, он не в силах приблизиться к невесте. Он стоит среди цветов. Он выглядит очень важным и солидным. Он молчалив. Но разве это важно? Они так много говорили до этого. Почти каждый день, исключая его выходные.

Аои принимается за еду. Она устала и переволновалась. Она хлопотала несколько дней, чтобы все прошло безукоризненно. Чтобы было потом, что вспомнить.

Наконец-то ей не нужно ждать его звонков. Все свершилось. Телефон отключен. Она доедает последний кусочек свадебного угощения. Сладости останутся на потом. Сейчас она слишком сыта.

–  Вам нравится эта музыка, дорогой жених? Помните? Это вы мне прислали, помните?

Она почти засыпает. Едва хватает сил снять свою праздничную одежду, раздеть жениха, так и простоявшего истуканом весь их праздник.

Следующий день у нее выходной. Но дел предстоит сделать немало. Четырнадцатое февраля – день Святого Валентина прижился в Японии по-своему, в этот день девушки могут делать подарки тем, кого любят. Ей есть кому сделать подарки.

Кроме того, надо убраться дома. Началась новая жизнь.

Она возвращает взятый напрокат в соседнем магазинчике манекен, который вчера весь день старательно изображал жениха.

Она укладывает в красивую коробку оба свадебных наряда – его и ее – и отправляет посылку в далекую страну, в тот неведомый город, который только просыпается, когда она проживает свой день до конца.

Вечером она ужинает с Уеда-сан. Оказывается, он любит тот же ресторанчик, что и она. Странно, что они раньше там не встретились. Аои вручает ему вчерашние свадебные сладости. Сегодня такой день: она может сделать первый шаг. Сегодня мужчины принимают подарки. Примерно через месяц, в марте, Аои получит ответный подарок. Но это будут не сладости, как положено дарить в ответ, а обручальное колечко с сияющим камнем. Оно придется как раз впору, как это он угадал?

–  Какую бы вы хотели свадьбу, Аои-сан? – спросит довольный ее радостью жених.

–  Я с детства мечтала быть в длинном белом платье с пышной воздушной юбкой.

–  Да-да, вы будете выглядеть как принцесса. Я именно так себе и представлял. Ведь кимоно для вас – ваша повседневная рабочая одежда.

–  Именно так, – подтвердит Аои, улыбаясь своей нежной улыбкой.

Посылка из Токио придет не скоро. Все это время телефон Аои молчит. Пора прекратить эти бессмысленные звонки, но как заставить себя сделать это? Ему бы только раз услышать, как она берет трубку:

–  Муши-муши? [8]

Просто голос послушать. Проверить, что не приснилось…

–  Посмотри, какую прелесть тебе прислали! – восхитится его жена, распаковывая подарки Аои. – О-о-о, какие кимоно! Смотри-смотри: одно для меня, другое для тебя. Изумительный шелк!

Он погладит тонкую теплую ткань. Его высокая белокурая жена накинет на себя струящийся наряд. Как Аои догадалась, что он не один? Впрочем, он всегда знал, что она волшебница. Фея со стрекозиными крылышками.

Запахнет цветами, как тогда, в день его встречи с Аои.

Он обнимет жену за плечи, потом наклонится и поцелует ее в животик, где почти девять месяцев ждет появления на свет их малыш.

Мужское кимоно – черное. Солидный цвет. Зато внутри, на бежевой подкладке затейливая картина: горы, деревья, цветы, люди, повозки, птицы.

Жаль, что такая красота никому не будет видна, когда он наденет кимоно. Только он будет знать о ней. Но это скрытое от других знание подарит неведомую до сих пор радость.

Самое прекрасное – разве обязательно оно должно быть доступно чужому глазу?

Спрячь воспоминания о нем в самую глубину своего сердца.

Счастливый город Гагмагон

Он ощутил безболезненный, но сильный удар и упал. И наступила тьма.

Сколько прошло времени? Он открыл глаза. А может быть, они и были открыты, только перестали видеть свет? На него внимательно смотрело милое знакомое лицо.

–  Доктор, посмотрите скорее, мне кажется – он на меня смотрит, в себя пришел, – такие были произнесены слова, но он уловил только слово «доктор», а остальное слушал, как чириканье лесной птахи.

–  Ну-у, после такого удара, – засомневался иронический мужской голос. – При таком инсульте вам придется набраться терпения.

И опять он понял только слово «инсульт», не то чтобы понял, а узнал его, слышал когда-то.

Ему вообще-то было неплохо, только в ушах звенело, и все тело было тяжелым-тяжелым. Отчего же он упал? И кто его на кровать перенес? Он давно чувствовал, что пора отдохнуть. Вот теперь и отдохнет.

–  Папочка! Папочка! – птичка все чирикала, не давала забыться.

Он посмотрел в ее сторону.

–  И правда, реагирует, – удивился врач.

–  Папочка, – не унимался голосок, а мягкая рука гладила его по волосам, по лбу, – ты узнаешь меня, папочка, миленький? Пожалуйста.

Он хотел сказать, что да, узнает, что это его девочка перебирает его волосы и зовет его, но язык не слушался, и вместо «да» получилось «а-а-а».

–  Вот молодец, – похвалил врач, – теперь дело пойдет. Вы с ним говорите, говорите. Они после инсульта как младенцы: их заново учить говорить надо. Умная мать как поступает? Она с самого рождения со своим ребеночком говорит, говорит, книжки ему читает, так он у нее и учится. А вот с детдомовскими никто не разговаривает, вот они к трем годам только и начинают общаться.

–  Ну, мы не детдомовские, – нежно-уверенно сказала женщина и поправила больному подушку, – мы любимые, мы скоро заговорим, да, папочка?

И он хотел улыбнуться и сказать «да», и опять простонал ось «а-а-а».

–  Умница моя родная, – обрадовалась дочка и поцеловала его в щеку и плечо.

Он узнал запах ее духов, свежий такой запах, как ветер морской. И вспомнил детство, море и степь. Они сидят на душистой траве – вся семья: папа, мама и братик Тимочка. Мама расчесывает гребенкой длинные шелковистые кудрявые Тимочкины волосы, такие же, как у нее. Солнце светит, шмели летают, стрекозы трещат, а он засыпает у папы на коленях и все-таки хочет смотреть, как мама причешет братика. «Мамочка, – говорит он, засыпая, – наш Тимочка – ангел?» И мама своим тихим добрым голоском шепчет: «Спи, мой маленький, вы оба мои миленькие ангельчики, мои золотые головочки любимые».

–  Ты у меня теперь маленький, моя золотая головочка, и ты у меня поправишься, и я буду всегда с тобой, – тихонько говорит дочка. И ему так же хорошо и спокойно, как тогда в детстве.

Утром он просыпается и видит рядом свою доченьку.

–  Доброе утро, папочка, – говорит она ему весело.

И он все понимает, каждое слово.

–  Здравствуй, Павлик, – отвечает он, с трудом ворочая непослушным языком.

–  Я не Павлик, папочка, – счастливо смеется дочка.

–  Я знаю, – произносит он виновато, – я знаю, доченька…

Дочка понимает, почему «Павлик», и не обижается. Павлик – ее младший брат, на пятнадцать лет младший. Вот отец и любит его, как маленького, хотя он уже вполне взросленький и мог бы посидеть с отцом. Но имя «Павлик» будет в сознании больного означать всех его детей и всю его родительскую нежность к ним, пока он не вспомнит другое имя.

–  Ты мой молодец, ты мой умничка! Заговорил, мой родненький. Ты теперь будешь все постепенно вспоминать, только не спеши, не волнуйся, день за днем, день за днем. Я буду с тобой разговаривать, а ты слушай и даже можешь пока не отвечать, не напрягаться. И будь спокоен: дома все хорошо, так что твое дело только в себя приходить, поправляться.

Пока он выздоравливает, к нему приходят разные посетители: отсюда и оттуда, как он их решил для себя разделять. Отсюда – жена, сослуживцы, дети, внуки, оттуда – родители, брат, фронтовые товарищи, да мало ли кто. Когда приходят «отсюдашние», он быстро устает, тревожится, давление начинает скакать, а потусторонние гости действуют на него хорошо, говорят спокойно, по-доброму, не спешат, не волнуются и его, больного, не волнуют, а радуют своим приходом, тем, что они – вот, есть и, оказывается, вовсе не навсегда ушли.

И с теми, и с другими он разговаривает вслух, громко, иногда забывая, кто откуда.

Первым пришел отец, сел на краешек кровати, взял за руку своей старческой, по-птичьи невесомой лапкой.

Некоторое время молчали. Отец, как и раньше, давал сыну жизненную силу и чувство опоры.

–  Что, пора мне уже, папа?

–  Нет, – качнул головой старик.

–  Устал я, видишь. И лет мне уже… Не мальчик!

–  Мальчик! – кивнул отец.

–  Да, в семьдесят три-то года! Правда, ты у меня до девяносто пяти дотянул, молодец… А скажи мне, ты вот все Богу молился – есть он, встретился ты с ним?

–  С Богом при жизни встречаются, сынок. Ты, значит, не все еще про жизнь понял, поживи еще.

–  А если калекой останусь, паралитиком?

–  Это все в твоей власти. Тут все от твоего желания будет зависеть. Хочешь проверить, как тебя родные любят, как все, что ты им сделал, ценят, – лежи. Хочешь самим собой остаться, другим силы давать, повторяй это про себя почаще – встанешь. Вставай, пойдем.

И старик вел сына в горы. Сам шел легко, быстро, не оглядываясь, больной едва поспевал за ним, сначала задыхался, а потом дыхание выравнивалось, и ему удавалось забраться высоко-высоко, так что птицы летали под ним, и он стоял на самой вершине и думал: «Прав отец, я еще много могу, у меня еще сил вон сколько». И открывал глаза в своей палате счастливый.

–  Это бред, доктор? – беспокоилась дочка, слушая долгие беседы отца с невидимыми собеседниками.

–  Мозговые явления, – туманно объяснял врач. – Пройдет. Он быстро на поправку идет у вас.

Тима пришел только один раз. Прозрачный весь. Печальный. Красивый, как при жизни, волосы золотые. Он не сел. Стоял у кровати, у ног. А так хотелось, чтобы поближе подошел, обнял, как в детстве они обнимались, когда мама им страшную сказку читала. Да, видно, нельзя ему сейчас так.

–  Скучаю я по тебе, брат. Помню тебя всегда. Что же ты не уберегся тогда, Тимочка?

–  Разве под Сталинградом можно было уберечься? Там вся земля нашими косточками усеяна. Ты был там? Красивые там цветы растут?

–  Не собрался, брат. Все хотел поехать, хоть в Волгу венок опустить, да дела всякие мешали. Теперь встану – поеду.

–  Меня немецкий снайпер подстрелил. Мы в общей могиле лежим. Ты всех поминай, не забывай.

–  Эх, братик ты мой ненаглядный. А с мамой нашей что сделалось, когда она похоронку получила… Побежала зимой в одном халате и тапочках к отцу на завод, несколько километров. Прибежала и рухнула. И вскоре за тобой отправилась. И ее я больше не увидел, на фронте был.

–  Ты о ней не печалься. Ей здесь лучше. Только о тебе все горюет, все помочь старается…

–  Я знаю, я это чувствовал всегда…

Брат помахал прощально рукой, повернулся и пошел к двери, взялся за ручку и растаял.

–  Давай кушать, папочка, – позвала его дочка.

Он повернулся к ней с полными слез глазами и улыбнулся счастливо. Его девочка так была похожа на свою бабушку, его маму! Это сразу было видно, когда она только родилась. Он и назвать ее хотел маминым именем, а потом испугался: вдруг вместе с именем унаследует его девочка бабушкину горькую судьбу, не дай ей Бог таких потерь.

Сейчас дочка вела себя совершенно по-матерински. Она меняла ему белье. Он стеснялся, горевал, а она объясняла:

–  Ну вот что ты сейчас страдаешь? Ты думаешь, я тебя меньше любить буду, если мне простыни твои перестилать приходится? Ты что, перестал меня любить, когда я маленькая тебе на твой парадный костюм написала? Ты ж сам говорил, что посмеялся просто и пошел пешком в министерство, чтобы костюм по пути высох, проветрился. Ты у нас временно маленький. Так что будь умником, не страдай.

«За что мне такая добрая девочка?» – думал он и с запинкой выговаривал:

–  Спасибо, Павлик.

–  Вот когда ты мое имя вспомнишь, в тот же день встанешь, – обещала дочка.

–  Я его помню, только оно не выговаривается.

–  А ты старайся. Вспоминай про нас с тобой. Как мы играли. Какие ты мне сказки читал. Помнишь про козу с кудрявыми ножками? Как ее козляток звали?

–  Малюль, Белюль и Хиштаки Саритануль, – выговорилось у него неожиданно четко.

–  Вот видишь! А какой я у тебя была козленок? Как ты меня всегда называл?

–  Хиштаки! – торжествовал он.

–  Молодец! Все постепенно вспомнишь. Голове ведь тоже отдых нужен. Вот она у тебя сейчас и отдыхает от всего. Лежи и ни о чем не думай.

Он и не думал. Что тут думать, когда гости один за одним.

–  Это ты, старшина? Эх, вот как довелось. Да ты не один, вон вас сколько! Что ж вы, ребята, за столько лет первый раз? А я как песню «Где же вы теперь, друзья-однополчане» слышал, все вас вспоминал. Простите ли вы меня, что я не с вами? Мне иногда кажется, будто я предал вас, что живу.

–  Глупость говоришь, – отрезал старшина, сорокалетний приземистый дядька. – А дети твои от кого бы родились, ты подумал?

–  Ты меня берег, старшина, думаешь, я не замечал? Мы сидим в окопчике, как обстрел, ты меня с переднего края с каким-нибудь делом отсылаешь, то на кухню, то еще куда.

–  Эх, ды елки, там, что ли, пуля б не достала, если что? Ну и берег. У меня у самого сын, парнишка, как ты, восемнадцатилетний, на другом фронте воевал, может, его тоже какой старшой побережет, так я думал. Не уберегли. Они там, под Кенигсбергом, все одногодки были. Всех и закопали в одной могиле.

–  А вас в Незамыслице, в Моравии. Я там был недавно. Памятник красивый, все поименно названы. И надпись знаешь какая? «Расскажи там, дома, что мы здесь лежим мертвые, как нам долг велел». По-чешски написано, наши бы не поняли, да и не бывают они там.

–  А что потом было, где воевали?

–  Потом вскоре объявили о капитуляции. Победа! Мы все обрадовались: живы! Четыре года пекла такого – и вот живы! Эх, заживем теперь, думали. А тут приказ идти Праге на помощь. Они по радио кричат, чехи: «Русские братья, на помощь! Русские братья, на помощь!» Они там под занавес восстание у себя в Праге устроили, ну, немцы недобитые их стали давить, кто ж поможет, чьей кровушкой землю полить не жалко? Русских братьев! Лучше бы нам о победе не объявляли! Тяжело было в бой идти, когда уже поверил, что войне конец, что подарена тебе долгая жизнь. И полегло там ребят наших… А я, видишь, цел.

Старшина отмахнулся:

–  Опять ты за свое. У всех судьба своя. А дальше-то что?

–  Дальше война уже совсем кончилась. Стояли мы на берегу реки, на другом берегу союзники. У них всегда музыка, веселье. Они нас с того берега зовут: «Давайте, мол, к нам». Но мы вели себя сдержанно, как подобает, хотя иногда весело было на разных языках через речку перекрикиваться. И ведь понимали как-то друг друга! Хотя по-английски у нас никто не умел, в школах тогда все немецкий учили. А с нашей стороны немцы через лес к реке пробивались: нас боялись как огня, все к союзникам попасть хотели. Мы их не трогали – плывите, хрен с вами. Лежачего не бьют, так ведь? И вот как-то большая группа фрицев выскочила и плюх в реку! К американцам поплыли. Ну, и мы чего? Плывите, не жалко! А союзники выскочили на тот, свой берег и всех до одного в воде перебили. Мы, конечно, тогда немцев не жалели, но сами бы так никогда не поступили.

–  Папочка, к тебе Павлик пришел, настоящий, – позвала его дочка, и его однополчане посторонились, полюбовались его сыном и пропали.

А сын стал его соком поить.

–  А где Хиштаки? – спросил он, напившись, ища глазами дочку.

–  Да здесь я, – засмеялась она, – здесь я, хитрец ты мой. Ты давай, имя мое вспоминай. Ну, вспомни, какой у нас с тобой город был волшебный. Счастливый город. Там все жили: и поросята, и котята, и крот, и слоны с большими ушками, и зебры, и медведи. Мику мою помнишь? Она у медведей главная была, порядок у них наводила. А еще там у нас белка жила живая, ты ее из Вологды привез… И это был город весь мой. И ты мне подчинялся. Я могла орденами награждать за верную службу, у нас карта города была, красивая, ты начертил, и мы все новые улицы прокладывали и названия им волшебные придумывали. А город этот назывался… Ну, ты помнишь как?

–  Я помню, помню. Вот оно, имя, тут. Не выговаривается только.

–  Ну хорошо, хорошо, спи, мой маленький.

Через несколько дней он уже мог шевелить руками и ногами, только пальцы на левой руке еще не все слушались. Внук, студент-медик, делал ему массаж и говорил, что скоро все нормализуется…

В один из дней дочка не пришла. Он спросил о ней у жены. Та не была дочкиной мамой, она была его второй женой и всю их совместную жизнь ревновала его к прошлому.

–  В больницу легла на несколько дней, кровотечение у нее какое-то, сказала – oneрацию несложную сделать надо. А может, устала от тебя, отдохнуть захотела, – равнодушно произнесла жена, не злой, в общем-то, человек, но с сильно развитыми собственническими рефлексами.

Он терпеливо ждал свою Хиштаки и старался вспомнить, как назывался их город и какое имя он все-таки дал ей, своей девочке. Он был уверен, что, когда вспомнит, сразу встанет и тогда сможет поехать к ней в больницу и помочь, и пожалеть.

–  Ее ж пожалеть некому. Дети могут только бояться за нее, а сила-то вся от нас, старших.

Он помнил, как помогли ему приходы отца, как он снова захотел жить и поверил в свои силы.

В праздничный день двадцать третьего февраля весь день приходили к нему гости из этой, отсюдашней жизни. Он приустал, а на сердце тяжелым камнем легла тревога. Оставшись один, он попытался заснуть, но сон не шел. За окном что-то белело и двигалось.

«Наверное, снег пошел», – с тоской догадался он и поднял глаза к темному стеклу. Там стояла, зыбко переливаясь, дочка в бедной белой простыне.

–  Здравствуй, П-павлик, – неуверенно начал он. – Тебя выписали?

И сам понимал, что ерунду говорит, что не оттуда она пришла, не через дверь появилась. Сердце страшно билось. Он должен был держать себя в руках, должен был дождаться ее ответа.

–  Папочка, спаси меня, папочка, я, наверное, умираю. Они мне вчера операцию сделали. Веселые были, пьяные – и анестезиолог, и хирург, день предпраздничный потому что. Им все почему-то выпивку несут, как слесарям-сантехникам. Они мне плохо все сделали, папочка, а сегодня опять повезли в операционную. Я не хотела, а они сказали, чтобы я им праздник не портила и что они и спрашивать меня не будут. Я, кажется, умерла. Папочка, меня куда-то уносит, далеко-далеко. Папочка! Я забыла, как моих деток зовут! Я помню только, что люблю их очень! Как же они без меня, мои деточки? Как ты без меня, мой маленький?

Он собрал все свои силы. Он знал, что должен сделать.

–  Нет, моя девочка, ты не умерла. И не умрешь. Тебе еще жить долго-долго. Ты же у нас глава самого счастливого города, и я помню, как он называется. Счастливый город Гагмагон. В честь тебя, моя Галенька, потому что ты, когда только говорить начала, Гагой Магой себя называла. Видишь, я все вспомнил, а завтра встану, как ты обещала, и буду жить долго, как дедушка. Но это только если ты здесь, со мной останешься. Ну, давай ручку, возвращайся, мое солнышко, жизнь моя, золотая моя головочка.

Дочка протянула руку, и он ухватился за нее крепко-крепко. И даже когда она исчезла, пальцы не разжал.

–  Уф-ф, вытянули, – выдохнул хирург, – надолго этот праздничек запомню. Клиническая смерть… Второй случай за все время работы в клинике. Еще чуть-чуть – и поминки заказывай…

–  Ошибка метода, Толя, не всем подходит, – сказала анестезиолог, сдирая резиновые перчатки.

–  Пусть с ней эту ночь дочь в реанимации посидит. В порядке исключения. Умная девка, все почувствовала, еще вчера. «С мамой что-то не так, я знаю». Целый день повторяла. Видишь, права оказалась, чудеса… В общем, впустите ее, – распорядился хирург.

На следующее утро внучка уже читала ему записку от дочери: он хоть и мог теперь вставать, но читать еще не научился.

Одушевленный предмет

Медведь вырос не так, как ему было положено природой – не в вольном лесу, не с огромной теплой степенной матерью, которая бы всему научила и примирила с жизнью. Мать исчезла, когда он был совсем маленький и особенно остро нуждался в ней. Он знал, что происходит что-то совсем страшное, когда услышал не знакомый, не его домашний шум в лесу, учуял злой запах, услышал рык матери, предупреждающий о вселенской катастрофе, отгоняющий его от их счастливого дома. Он убежал далеко, сел за большое теплое дерево, притулился к нему, как к матери. Дерево его жалело, шептало что-то, навевало сон молодым запахом проснувшихся почек и юной листвы. Издалека доносились теперь до него звуки битвы: треск ломаемых большой медведицей сучьев, ее рыдающие крики, хлопки.

Потом все исчезло.

Прозрачная воздушная волна принесла мишутке – в последний раз – дух любви и счастья, смешанный с духом вечной разлуки. Он сел и заплакал, и дерево уже не смогло утешить его.

Его подобрали добрые люди, когда он уже не хотел ни любить, ни бояться, и плакал навзрыд о матери, как плачут, когда знают, что она никогда не вернется, даже если и услышит, даже если и захочет.

На людях плотно осела смертная тоска медведицы – значит, их надо было бояться, но сил не было, слезы все он выплакал. Он равнодушно лежал с открытыми глазами в мешке, куда его засунули цепкие руки добрых людей, до самого их жилища.

Потом он их полюбил. Не так, как любил мать – всем своим существом, бездумно, а с примесью несчастья и затаенного недоверия. Он был обласкан людьми, он играл с их детьми как равный, им гордились – такую игрушку ни за какие деньги не купишь, разве что в телевизоре когда увидишь. Или в зоопарке, в городе, за деньги, издалека.

Он никогда не голодал, но никогда и не наслаждался полностью той пищей, что давали ему добрые люди. Временами медведь вспоминал запах настоящей еды, простоту и надежность матери, ее последний голос. Тогда он застывал, вглядываясь в туманные верхушки далекого леса, смутно надеясь, что именно там можно утолить свою печаль.

Люди ничему полезному не смогли его научить – ни как пометить свою территорию, ни кого надо опасаться, если случится остаться одному в гуще жизни, ни как находить себе пропитание и устраивать берлогу на зиму. Они жили бездумно, на себя не надеясь, и собственных детей мало чему учили, потому что были недовольны своим существованием и отвыкли полагаться на себя. Они, как и медведь, все хотели зажить настоящей жизнью, только в отличие от него не чуяли, в какой стороне, за какими лесами прячется та земля, для которой они и появились на свет, чтобы быть не понурыми и вечно усталыми, а радоваться и наслаждаться. Они думали, что где-то живется лучше, и гордо отказывались основательно обживаться там, где им было предназначено.

Он вырос гораздо быстрее человеческих детей, но внутри-то был все еще маленьким и дурашливым. Однако играть с ним теперь было опасно, ведь он мог любя обнять своего человеческого собрата до смерти. Тогда его стали бояться.

Возможно, еще не было поздно увести его далеко-далеко в лес и там оставить на милость лесного бога и матери-земли. Но люди вспоминали, сколько еды и заботы ушло на медведя. Им жалко было, что вся любовь зря. Тогда они подумали, что, может, лучше еще немного дорастить его, чтобы больше получилось мяса и шкура выглядела внушительнее, – так ее подороже купят. Женщины и дети жалели сироту, но заставляли себя смиряться с мыслью, что все вокруг рождается им на пользу, раз уж за ними сила и хитрость. Кролики тоже пушистые и хорошенькие. И цыплята. А ничего. Куда ж теперь! Жизнь!

Чем больше медведь рос, тем сильнее раздражался, как и положено подростку. Он знал, что у него есть какое-то предназначение в жизни, и не мог понять, какое. Ему нужно было большое пространство, чтобы походить и подумать одному, чтобы судьба направила по верной дороге, чтобы самому понять, что он может и чего нет. Он уже не имел права считать человеческую семью своей, потому что они изгнали его из своего дома. Жил он теперь в сарае и свободно двигаться не мог, так как шею его охватывала цепь, другой конец которой был намертво прикреплен к толстенному столбу. Мишка даже раскачать его не сумел, сколько ни пытался. Столб был надежный, вековой, а сарайчик худой, щелястый. Все знакомые домашние запахи и звуки свободно проникали в него и тревожили тоскующую душу медведя. Он хотел поведать, как ему плохо в заключении, пожаловаться на непонятно откуда и за что взявшееся зло и ревел по-матерински жутко и отчаянно. Люди стали совсем опасаться найденыша. У них кончалось терпение растить мясо и шкуру. Нежность к живому у них проходила быстро, как только оно подрастало. К тому же не было уверенности в прочности столба.

От медведя стали шарахаться, как от дикого.

Дворовый пес, прежде пугливо почтительный с баловнем судьбы, живущим под одной крышей с хозяевами, теперь щетинился и наскакивал на сарай, показывая зубы, предполагая участием в общей травле купить большее расположение своих кормильцев. В неистовых собачьих ругательствах, адресованных опальному самозванцу, было столько лакейской клокочущей ненависти, что в конце каждой фразы верный сторож человеческого благополучия захлебывался и давился ею. Бывшие благодетели уверились, что поведение верного служаки-пса вызвано все возрастающим одичанием их неблагодарного питомца и исходящей от него опасностью.

Медведя обижали незаслуженно грубые выражения некогда подобострастной твари. Он отшивал ничтожную сявку величественным раскатистым рычанием, от которого у слышащих его людей мороз пробегал по коже, ибо звук этот заставлял их вспоминать о ненадежности медвежьей темницы и о собственной беспомощности перед разбушевавшимися силами природы.

Еще немного – и медведь из предмета одушевленного превратился бы в неодушевленный, освежеванный и разделанный по всем правилам охотничьего искусства.

Вот тут-то звезда, под которой он родился, позаботилась об ином повороте событий. Щекочущий нервы дуэт домашнего животного и дикого зверя привлек внимание заезжего человека, правильно оценившего безвыходность ситуации, в которую не по своей воле был вовлечен тот, кого в давние времена называли хозяином леса, – за силу, мощь и особого рода справедливость, свойственную полновластным владыкам.

Приезжий человек помог отправить печального бурого красавца в зоопарк. Его бывшие приемные родители получили мзду, которой остались почти довольны, и в последнюю минуту расставания, когда медведь был перемещен в прочную железную клетку, даже сильно разжалобились, а дети заплакали, как не плакали о старшем брате, когда того забирали в армию.

Но слезы их были легкие, и уже через несколько дней никто не ощущал пустоты вокруг и тревоги потери. Они оставались дома, среди всего родного и привычного и быстро отвлеклись мелкими неважными хлопотами и заботами.

Медведь, увозимый все дальше от места своего рождения, ничего не чувствовал из-за укола снотворного. Ему снились сны один другого прекраснее о том, какой могла бы быть его жизнь в лесу. Это, наверное, Большая Медведица утешала его со страшной высоты душистыми и осязаемыми картинами истинного бытия.

Во сне он ломился сквозь благоухающую, напряженно и осмысленно живущую лесную гущу, навстречу невыразимо влекущей подруге, удивительно похожей на забытую мать.

Во сне он ловил гибких серебряных рыб, едва различимых в грохочущей быстрой воде.

Во сне он упивался запахом спелой малины, мечтающей, чтобы ее съели, потому что уже пора.

Во сне он был свободен жить, как было предназначено, он был свободен выполнить все, что повелевала владычица-природа. Там не было ни людской гневливой ласки, ни цепей, ни решеток, ни его долга жить по чужому закону, питаясь мертвой равнодушной едой, не придающей сил, ибо не ты ее выбирал и добывал.

В долгих дорожных снах он прожил свою настоящую жизнь. Сны нашептали ему, кто он есть и для чего создан. С таким пониманием существование в неволе может стать гнетущим и мучительным процессом. К счастью, явь отнимает память о снах, как бы прекрасны они ни были, иначе как смириться с тем, что подсовывает реальность взамен тому настоящему, что бесстрашно открывается в трепетной тишине ночи.

И все же что-то важное было прожито и пережито в прекрасном зыбком дремотном мире.

Медведь возмужал и обрел достоинство в пути к новому дому.

Место, где предстояло ему пребывать, не сулило тревог и волнений. У него появился свой дом и участок земли, гораздо меньший, чем нужно, но свой собственный, на котором он был полновластным хозяином. Человек, чье присутствие иногда ощущал медведь, был его слугой, а не повелителем. Подчиненный даже не показывался на глаза медведю, лишь запах человеческий витал над невкусной едой.

В светлое время суток у решеток, защищающих его территорию от непрошеных гостей, толпились большие и маленькие люди, активно пытаясь общаться со сказочным лесным персонажем. Все это были чужие и бестактные создания, недостойные внимания и неинтересные. Медведь, проведший детство среди им подобных, понимал их язык, который у племени, приходившего поглазеть на него, был крайне скуден и бессодержателен. Изо дня в день повторялись одни и те же подобострастные выкрики, рожденные стремлением привлечь внимание своих собратьев к действиям непохожего на них существа: «Вон, вон, смотри, ого-го, ух ты, ничего себе, вот это да, ну и ну!» Некоторые умели хищно свистеть, как злые бездарные птицы, сами не понимая, зачем разрезают воздушную тишину своими сигналами.

Медведь привык не замечать никчемную суету у прочной ограды. Он жил самоуглубленно, скучая.

Любопытствующие, в неизобретательных попытках привлечь внимание обаятельного экспоната, кидали на принадлежащую ему землю всякие мелкие предметы: камешки, банановые шкурки, палочки. Зверь не интересовался этими оскорбительными дарами, и никчемные вещи сами из мусора постепенно становились частью окружающей среды – камни срастались с пейзажем, фруктовыми огрызками угощались воробьишки, развлекавшие медведя вольной бесстрашной суетой.

Среди бессмысленных подарков нашелся один полезный – прочная деревянная палочка, от ударов которой по железным прутьям раздавалась музыка. Медведь теперь часто ходил вдоль ограды, когда там никого не было, и водил палочкой вдоль решетки, развернув мягкие округлые ушки навстречу дивным звукам, восхищавшим своим многообразием.

Особенно звонко пело железо зимой, в мороз. Медведь не погружался в спячку, но и не раздражался от бессонницы, как свирепый лесной шатун. Напротив, он был благодушнее, чем обычно: морозный городской воздух казался свежее, чище, да и люди появлялись у границ его владений не часто.

Однажды он без устали до сумерек так наслаждался музыкальными переливами, что заметил приблизившегося человека, только когда раздался сиплый, мало похожий на человеческий, кашель. И тут же учуялся запах, нечеловеческий запах вольной жизни. Однако воплощение свободы стояло на двух ногах, и какие-то отдельные черты все же выдавали в нем человека.

Медведь остановился, пристально вглядываясь.

–  Замерз я, Миша. Худо мне. Заболел совсем. Конец, наверное, скоро. Никому не нужен. Совсем никому. Один. И ты, Миша, один. Скучаешь. Но от тебя-то прок есть. Тебя за деньги показывают. А мне и милостыню не дают просить, гонят. Отовсюду гонят. Из жизни. Да я уже и сам ничего не хочу, только уснуть в тепле.

Возьми меня к себе, Миша, обними, дай согреться. В последний раз…

Человек, пахнущий прощальной тоской, прильнул к решетке, внезапно поверив в возможность исполнения единственного заветного желания.

Медведь теплым дыханием согревал его лицо, слизывал слезы. Это все, что он мог сделать для человеческой сироты.

Пикник

В начале сентября в класс пришла новенькая. Не первого, как все, потому что несколько дней болела простудой. Она только что вернулась из Южной Америки и не переносила пока московского климата. В далекой невероятной стране ее папа работал военным атташе. Никто не знал, что это значит – военный атташе. Но звучало еще красивей, чем летчик-космонавт или олимпийский чемпион. Название страны тоже будоражило воображение в те времена, когда даже Польша казалась экзотической землей, полной недоступных невиданных чудес.

Дети уже неделю отучились и успели привыкнуть к тому, что они теперь все вместе называются 6 «Б» класс, а не 5-й, как прежде. Они успели забыть легкое первосентябрьское удивление переменам, произошедшим с каждым из них за лето: кто-то здорово загорел, кто-то вырос в почти взрослый рост, а кто-то так и остался маленьким и бледно-хилым, как в конце мая, перед расставанием, и это тоже поначалу удивляло, как некий непорядок, – вырастать за лето положено было всем.

Сейчас, когда на уроке русского написано было сочинение «Как я провел лето» и даже выставлены за него оценки, лето полностью ушло в давнопрошедшее, которое и не вспомнится никем из них, когда взрослыми станут, – так, светило солнце, зеленела трава, кусали комары, не было школы. Как каждое каникулярное лето – дано ли их отличить?

И тогда появилась эта новенькая, Орланова. Сначала, правда, каждый день приходила ее мать: брала домашние задания, чтобы ребенок не отстал от остальных. Мать ничем от других матерей не отличалась, была только чуть любопытнее других, хотела про всех все узнать, но это вполне понятно – другие мамаши, сплотившиеся за пять лет школьной жизни детей, давно удовлетворили свое любопытство относительно окружения, в котором оказалось лелеемое ими чадо.

Орланова появилась как раз в тот день, когда их новая классручка заполняла последнюю страницу журнала: домашний адрес, телефон, место работы родителей. Вообще-то полагалось выписывать все сведения из личных дел и не тратить драгоценное время урока на вопросы не по теме, но какая же и без того замотанная всякой писаниной и мелкой суетой учительница будет следовать этому правилу?

Александра Михайловна простодушно дала классу задание по учебнику и принялась в алфавитном порядке поднимать детей:

–  Так, Асланов Александр. Адрес?… Так, хорошо. Телефон?… Национальность?…

Шурик Асланов, их тихий маленький отличник, знавший ответы на все вопросы и безотказно дававший списывать всему классу, молчал. Он даже немножко покраснел. Для некоторых, кто понимал, в этом вопросе речь шла о стыдном. Однако беспроблемное большинство ничего такого не чувствовало.

–  Ну же, Асланов, национальность! Армянин? А чего так тихо-то? У нас все национальности равны!

Класс захихикал. Шурик поник своей негордой умной головой.

А правда, чего он тогда переживал? Все еще было идиллически спокойно. До ввода войск в Афганистан оставалось целых два года, омерзительно-абсурдное словосочетание «лицо кавказской национальности» не могло возникнуть иначе, чем в шизофреническом бреду.

…Больше Шурику спотыкаться было не на чем, он спокойно назвал место работы отца: Московский государственный университет имени Ломоносова, заведующий кафедрой. А про мать сказал: домохозяйка.

–  Еще бы, при таком-то папочке, – вздохнула о своем Александра Михайловна и подняла следующего по списку.

В принципе, ничего интересного не происходило: каждый год одно и то же – все знали, кто будет молчать на вопросы об отце, кто будет стесняться работы родителей. Все еще со времен детского сада привыкли к бестактности и наглой бесцеремонности, с которой позволялось лезть в их личные дела взрослым, потому что так надо.

Орлановой стесняться было нечего. Она, уверенно откинув с плеча толстую блестящую косу, отрапортовала про загранкомандировку родителей, про папу – военного атташе и маму – посольского врача.

–  Сейчас папа работает в МИДе…

–  У меня тоже отец военный, полковник, – отрекомендовалась сидевшая через ряд Ткачук, жадно желающая завладеть вниманием новенькой.

Та спокойно кивнула, приняла к сведению. Как-то само собой получалось, что теперь она будет главной в классе, она будет выбирать себе подруг, а не ждать, как положено новеньким, когда позовут в компанию.

Наконец очередь дошла и до Ткачук, потом до Торопова.

Люда Угорская напряглась, ожидая вызова.

Но Александра Михайловна выкликнула Федорова, Яковенко. И все. Список кончился. Ее так и не подняли. А тут и звонок прозвенел.

–  Вы у меня ничего не спросили, – подошла девочка к учительскому столу.

–  Ты – Угорская? Мне пока не надо. Ты так сиди, – прозвучал невнятный ответ.

Все уже толпились на выходе, торопясь попасть в сумятицу перемены.

Именно в эту шумную и бестолковую минуту не было, наверное, на всем свете существа, несчастнее Угорской. Подходя к заполненному чужими именами журналу, она еще на что-то надеялась.

Теперь – нет. Теперь – все.

–  Мы, кажется, в одном доме живем? – подошла к ней зоркая новенькая. – Мне мама моя сказала.

–  Может быть. Я не знаю.

Оказалось, действительно в одном. С ними увязалась Ткачучка, хотя ей было совсем не по пути.

Со стороны могло показаться, что светлым, тепло-зеленым днем возвращаются, оживленно беседуя, три закадычные подружки, беззаботные московские птахи в одинаковых черно-коричневых формах с красными галстуками. Алые пионерские символы имитировали жизнерадостность и даже подобие улыбки, как губная помада, густо нанесенная вслепую женщиной без возраста, рождает на ее лице подобие фальшивой клоунской бодрости: страшновато, но правила игры соблюдены.

Новенькая спрашивала обо всем: о характерах учителей, о том, кто в кого влюблен и кто что читает. Она оказалась прилично начитанной, вот только сейчас, болея, закончила «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова, и Угорская, чуть отвлекшись от своего ужаса, заговорила о пушкинском «Путешествии в Арзрум», как Пушкину встретилась повозка и как он спросил погонщиков: «Кого везете?» и те ответили: «Грибоеда». Страшная встреча.

–  Это ему был знак, – вздохнула Орланова. – Знак собственной судьбы.

–  Я в такое не верю, – убедительно изрекла Ткачук, – встретились случайно, ну и что?

–  Их даже звали одинаково: оба Александры Сергеевичи, – задумчиво произнесла Угорская.

–  Ну, мало ли…

Они были уже у дома.

Угорская сразу пошла к своему подъезду.

Эта новенькая была вполне нормальная. С ней могла получиться дружба. Они ходили бы друг к другу, книгами бы обменивались. Но не в этой жизни. В той, прежней. К себе она сейчас никого не позовет, чего уж. Дома мама вся на взводе, то вещи какие-то лихорадочно перебирает, то плачет над старыми бумажками – письмами, что ли, рвет их, то пишет что-то стремительно. И во всех ее действиях как бы нет определенной линии, цели. А это для детской души страшнее всего – видеть, что взрослый, на котором сходится вся твоя жизнь, оказывается слабее тебя и даже больше тебя нуждается в защите. Такое ни для одного ребенка не проходит без последствий. Только кто об этом думает, когда собственная жизнь становится непрерывным кошмаром?

–  Ты голодная? – спрашивает мама дребезжащим больным голосом. И не дожидаясь ответа: – Возьми что-нибудь сама.

А что взять-то? Варить макароны? Гречку? Ненавистный суп из пакетика с тюремным запахом? Она находила какие-то прошлогодние запасы смородинового варенья, пила чай, садилась за уроки.

Кому нужны эти уроки? Кто ее будет спрашивать?

Но уроки напоминали о прежнем тягуче-нормальном укладе жизни. Без них было нельзя.

Уклониться от важной любезности новенькой не удалось: на следующий день Угорская все же оказалась в гостях у Орлановой. Квартиры их были абсолютно идентичными по планировке: ряд одинаково больших комнат вдоль широкого длинного коридора. Люда автоматически открыла дверь кладовки у входа, чтобы повесить ветровку, – так заведено дома, верхняя одежда хранилась там.

–  Нет, нет, – поспешно сказала Орланова, выключив свет и запирая кладовку, – сюда нельзя, это бабушкина вотчина.

Угорская все же успела заметить, что кладовка у них обставлена как комнатка – с диванчиком, столиком, только без окошка. Она увидела даже две большие суровые иконы в углу и трепетный огонек лампадки.

«Вот бы и нам сделать вместо захламленной кладовки комнатку. Она была бы полна тайн и интересных вещей, всяких таинственных штук, что продаются в антикварных на Арбате: коралловых кустов, огромных морских раковин!» – мечта вспыхнула былым счастьем, когда мечтать можно было обо всем, что угодно, и тут же едко зачадила ядовитым дымком неисполнимости.

Орланова гостеприимно, без хвастовства, показывала всякие латиноамериканские безделушки: маленькие сувенирные гитарки, широкополые шляпы, именуемые сомбреро, журналы мод и альбомы по искусству, среди которых выделялись роскошной красочностью и величиной неподъемные тома Дали и Босха. Угорская никогда не слышала этих имен, хотя из года в год посещала абонементные лекции по живописи в Музее изобразительных искусств имени Пушкина.

–  Да что ты! Это же величайший! – удивилась Орланова, раскрывая новой знакомой выверенно-безумный красочный мир Дали.

От всех шедевров Дали на Угорскую изливалась энергичная, четко дозированная расчетливая злоба мира, готовая, если позволишь себе всмотреться, поглотить тебя без остатка.

Босх, в отличие от Дали, создавал какое-то особого рода душевное равновесие: все его ужасы были исполнены тайнами и намеками, будоражащими детское воображение.

Пока Люда рассматривала фантастические нагромождения живописца-алхимика, Орланову быстренько покормили на кухне обедом. Это было удивительно не по правилам: у них дома и у всех других ее знакомых, если она оказывалась в гостях, даже незванно, на минуточку, обязательно усаживали за стол. Но Угорская не обиделась, она успела отвыкнуть от нормальной еды, и ей совсем не нравился запах супа, доносившийся из кухни.

–  Вечно бабушка со своей едой, я и так жирная, – пожаловалась Орланова, вернувшись.

Жирной она, конечно, не была, но вполне упитанной – да. Впрочем, они еще не доросли до возраста, когда это станет смертельно важно.

Тут подошли внимательные орлановские родители. Внимательные не в смысле заботливые, а в смысле наблюдательно-интересующиеся. Стали спрашивать про школьные успехи, любимые предметы, свободное время. Интересовались они так искренне, что увлекли своим интересом к собственной персоне заброшенную с некоторых пор Угорскую, и та стала болтать с ними свободно и открыто, как в прежние, лучшие свои дни. Она даже поделилась планами на будущее – сказала, что будет филологом, как мама, но не лингвистом, а литературоведом.

–  Вот это определенность! – восхитился военный атташе. – Тебе бы, Людмила, тоже не мешало так определиться.

Только сейчас до Угорской дошло, что Орланова – тоже Люда.

–  А почему не по папиной стезе решила пойти? – умело вырулила на дальнейшие расспросы о родителях любопытствующая мать.

–  А, он экономикой занимается, скука! – беззаботно махнула рукой Угорская.

Орлановы-старшие как-то молниеносно переглянулись и даже вроде бы слегка кивнули друг другу. Раньше Угорская, погруженная в спокойное течение своего детства, и не заметила бы такого мельчайшего нюанса, но в последнее время все в ней изменилось, и временами она была уверена, что отчетливо слышит чужие мысли. Сейчас она поняла, что прошла экзамен на право дружить с Орлановой. Устойчивая и размеренная жизнь этой семьи искушала их уверенностью в том, что все зависит от них и что они что-то решают. Они не чувствовали за своими спинами равномерно-равнодушное дыхание судьбы, оттого и могли себе позволить планировать будущее и формировать должный круг общения.

–  Давайте в воскресенье устроим пикник. Ты, Людмила, пригласи школьных товарищей, кого сочтешь нужным. Мы все организуем, – предложил папа-дипломат.

–  Да, посидим на травке, встретим бабье лето, – задушевно подхватила чуткая Орланова-старшая.

–  Хорошо, спасибо, если дома отпустят, – вежливо отговорилась Угорская.

Она знала, что ни на какой пикник не пойдет. Ей было не до детских игр на травке. Действительность подступала к горлу муторной тошнотой.

–  Пусть Люда ко мне тоже приходит, – добавила она тем не менее, соблюдая положенные правила приличия.

–  Нет-нет, – поспешно отвергла несоответствующее предложение орлановская мать, – мы не любим, когда Людочка ходит к чужим. К нам – всегда пожалуйста, в любое время.

–  Она может съесть в гостях не то, у нее аллергия, – попытался сгладить чванливый отказ жены атташе, но получилось у него это как-то по-бабьи суетливо.

–  А мы не будем ее кормить, – пообещала Угорская, глядя ему прямо в глаза.

Отец глаз не отвел. Мгновение девочка и взрослый мужчина читали мысли друг друга. Она ощутила его непробиваемое довольство и сытую совесть.

Он – глубокую печаль и тревогу. В целом оба почувствовали кровную несовместимость. Но через какой-то миг в ворохе пустых прощальных слов все это было похоронено.

–  Так не забудь: в воскресенье пикник, ты первая среди приглашенных. Если хочешь, я позвоню твоим родителям, все им растолкую.

–  Нет, нет, не надо, я сама спрошу, они и так разрешат, я приду, – согласилась Угорская с чрезмерной поспешностью.

–  Иди, – отпустила мама, – иди на пикник, хоть поешь там по-человечески.

В ней вдруг мелькнула тень прежней доброй улыбчивой прелести, поэтому Люда решилась продолжить разговор.

–  Мам, а что это значит – военный атташе?

–  Это значит – кагэбэшник сучий, – с взрывной злобой вернулась мать к новому своему облику.

Угорская с недавних пор знала, что кагэбэшник – это представитель вселенского зла, который может сломать твою жизнь в одночасье, прихлопнуть тебя, как муху, когда надоест твое жужжание.

Интересно, а что кагэбэшники делают за границей?

Но лучше было не продолжать и оставить все как есть, раскрыть учебник, учить стихотворение, которое задали всему классу и которое спросят у всех, кроме нее, потому что ее нет в списке. Пять лет была, а теперь нет. Теперь она так.

С погодой на пикнике повезло: светило солнышко, было жарко совсем по-летнему, листья еще не начали желтеть, земля пахла жизнью, а не вечным сном, как во время печального осеннего сожаления о былой безудержной щедрости.

В небольшом парке почти никого не было: заядлые дачники наслаждались последними солнечными деньками за городом, заядлых горожан осенью на природу не тянуло.

На траве расстелили две скатерти: одну для взрослых, другую для детей, разложили еду из корзинок. Красивую и наверняка вкусную еду. Взрослые сидели достаточно далеко и в детские развлечения не вмешивались. Мужчины выпивали по рюмочке, не демонстративно, умеренно, для усиления радости общения с природой. Детским развлечением поначалу была еда в ярких упаковках. Каждый хотел попробовать невиданные печеньица, крохотные многослойные бутербродики, малюсенькие, как ягодки, помидорчики.

Потом все разбились на группки и разбрелись кто куда, оставаясь при этом в пределах видимости для мирно закусывающих взрослых.

Угорская отошла от всех и села в теньке под каким-то колючим кустом прямо на землю. Солнце ее раздражало, словно напоминая, что для кого-то возможно счастье и праздник, но не для нее.

–  Ты что на голой земле сидишь, придатки застудишь, – послышался над головой четкий внятный голос неугомонной новенькой. Она добродушно протягивала Люде соломенную циновочку: – На, подстели.

–  Нет у меня никаких придатков, – угрюмо буркнула никогда еще не слышавшая про тонкости женской физиологии Угорская.

–  Что ты, у всех девочек есть. И женщин. И их надо беречь. А то детей не будет, – авторитетно поучала Орланова, подсовывая циновку под попку непонятливой девочки.

Угорская вяло подчинилась.

Теперь девочки сидели рядом, плечом к плечу. Им шло друг от друга тепло, рождающее доверие.

–  У тебя есть лучшая подруга? – тихо спросила Орланова, как о чем-то тайном.

–  Не знаю… Нет, – вдруг убежденно произнесла Угорская.

До недавнего времени лучшей подругой ее была Ткачук. Они сидели за одной партой с первого класса и на переменках ходили вместе. Но в этом сентябре Ткачук ни разу не позвонила, не позвала гулять и в промежутках между уроками прибивалась к другим девочкам.

Угорская вдруг поняла, что осталась совсем одна. Как это она целых две недели этого не заметила? Раньше она смертельно страдала бы от обиды, почувствовав себя в изоляции, без подруг, а сейчас ей так долго было все равно, даже хорошо одной.

–  Давай с тобой будем дружить? У меня здесь тоже никого нет, – шептала новенькая, оставив свою деловитую важность. – Давай будем самыми главными подругами на всю жизнь, я еще там загадала, что в Москве у меня появится лучшая подруга. Ты как, хочешь?

–  Да, – даже не вымолвила, а кивнула Угорская, как бы нечаянно согласившись.

–  И знаешь, я тоже решила, что буду литературоведом, даже папе уже сказала. Он посоветовал испаноязычной заняться. На испанском в стольких странах говорят! А ты какой литературой будешь заниматься?

–  Советской, русской, – втягивалась в откровенный разговор Угорская.

–  Да ну-у, советской… Папа сказал, что социалистический реализм – скука смертная…

Угорская имела весьма туманные представления о социалистическом реализме, а если сказать честно, вообще никогда не задумывалась над смыслом этого словосочетания.

–  Я не социалистическим реализмом заниматься буду, а литературой. Нашей литературой.

–  Ну, куда ж от этого денешься, – умудренно вздохнула Орланова.

Как бы то ни было, теперь их связывало общее литературоведческое будущее. Но активной, деятельной Орлановой и этого показалось мало для духовного оформления дружеских отношений навечно. Надо было закрепить договор о дружбе каким-нибудь впечатляющим, мистическим актом:

–  Давай теперь расскажем друг другу самые главные тайны. О которых никому никогда нельзя. И будем вместе хранить их.

Орланова и не заметила, что девочка, выбранная ею в лучшие подруги, промолчала. Новенькая уже упивалась счастьем обретенной дружбы и к чужим чувствам сделалась совершенно глухой:

–  Вот слушай, я тебе свои тайны расскажу. Первая. Чтобы ты потом не стеснялась.

Она набрала побольше воздуха и решительно начала:

–  У меня бабушка в Бога верит. Вот. Глупо, правда? И мы – никто – ничего с этим сделать не можем. Мама ее даже ради меня умоляла перестать, а она все равно… Каждое воскресенье в церковь.

–  Ну и что? – выдохнула потрясенная несусветной глупостью первой орлановсной тайны Угорская.

–  Как «ну и что»? Ведь нельзя, чтоб у папы на работе узнали. Неприятности могут быть. Мы об этом никому.

Угорской все стало ясно с этими жалкими тайнами. Эти тайны – как зарытые в четырехлетнем возрасте клады из стеклышек и разноцветной фольги, – сплошное детство. Разве чья-то жизнь от них зависит?

–  И еще, – отчаянно продолжала Орланова. – Моя мама не любит моего папу. Она сама мне об этом сказала. Она даже замуж за него вышла не по любви, а потому что пора было.

–  Моя тоже теперь, наверное, не любит. Хотя раньше любила. Еще совсем недавно, – задумчиво, как бы против своей воли, проговорила Угорская.

–  Это не то. Это другое. Это они, может быть, поссорились на время. А мои не ссорятся. Никогда. Но она его не любит. И я ничего не понимаю, как мне жить. Ведь дети рождаются от любви. А если нет – то как? Как я получилась?…

…Ну вот, я тебе все и рассказала. Теперь твоя очередь, – опомнившаяся от откровений Орланова снова стала деловой и четкой.

–  Я тебе тоже все рассказала. Только что. Ты же слышала…

–  Как же! Рассказала она тебе! Ты верь ей больше! – раздался с другой стороны куста решительный голос Ткачук. Вслед за голосом выявилась она сама, самозабвенно продравшись сквозь колючие заросли.

Угорская поняла, что Ткачук знает все. Она и не заметила, как поднялась ей навстречу и всеми прожитыми вместе детскими годами мысленно заклинала молчать. Но Ткачук никогда не чувствовала ничьей боли, кроме своей, поэтому молить ее молча о молчании было бесполезно.

–  У нее отец сидит! Отца у нее посадили! Он Родину предал. Я сама слышала в учительской, как Александре Михайловне завуч говорила.

Все… Все было произнесено. Угорская чувствовала, как в ушах громко бьется ее сердце. Она вдруг, как в стоп-кадре, увидела стоящую напротив Орланову и чуть поодаль еще несколько девочек, привлеченных Ткачучкиным выступлением и, безусловно, слышавших все.

Время прекратило свой ход. Душа Угорской от последнего сотрясения стала старой и всевидяще-беспощадной.

–  Раз она сказала, тогда теперь скажу я, – слова выталкивались из горла словно бы и не ею. Так, наверное, говорила Медея, проклиная Язона. Или фурия-Федра оклеветывала так насмерть любимого ею Ипполита. – Я скажу вам, что будет с каждой из вас через 20 лет. Это правда, и это будет. И вы не измените ничего, как бы ни старались.

Судьба вещала голосом Угорской. Судьба направляла ее в штыковую атаку – не в учебную, когда на острие насаживают чучельное подобие человека, – в самую взаправдашнюю, кровавую.

–  Ты, Орланова, родишь ребенка. От любви. Он будет твоим лучшим другом и самым дорогим, что у тебя есть. Но потом… потом, когда он вырастет, ты его потеряешь. Ты не будешь знать, умер он или жив, и где он. Ты будешь думать только о нем. И вся твоя жизнь будет – сплошная боль.

Орланова впитывала смертельные слова каждой клеточкой тела, каждым биением голубеньких жилочек на переносице и беззащитной шее.

–  Ты, Ткачук, навсегда останешься одна. Тебя никто не возьмет замуж, как бы ты ни старалась. Даже если ты и сумеешь полюбить, любовь твоя будет безответной. Над ней только посмеются… Ты будешь очень толстой, – почему-то завершила свой приговор именно так Угорская, не зная, но видя правду.

–  Ты, Дмитриева… Я тебя не вижу через 20 лет. Ты прозрачная и растворяешься… А ты, Черниченко, ты очень рано останешься без родителей и будешь очень горевать.

Угорская оглянулась вокруг, чтобы рассказать следующей жертве о том, как с ней задумал расправиться рок за то, что ей довелось стать невольным свидетелем трагедии. Свидетелей, оказывается, тоже наказывает судьба.

Но поблизости больше никого не было.

–  А что будет с тобой, Люда? – прошелестела Орланова, едва шевеля абсолютно бесцветными губами.

–  Ты что, не видишь? Со мной не будет, со мной уже есть. Сейчас. И навсегда.

Угорская повернулась и пошла вон из парка, шаркая ногами по песчаной дорожке.

–  Верь ей больше, тюремщице психованной, – донеслись до нее Ткачучкины утешения, относящиеся, конечно же, к вожделенной Орлановой.

Угорская удалялась сомнамбулической поступью. Это был последний раз в ее жизни, когда она видела этих девочек, своих одноклассниц.

Вернувшись домой, она проспала 30 часов. За это время ее судьба решилась окончательно и бесповоротно.

Ткачук не соврала. Ее папа действительно сидел. Длилось это не более трех недель, но это для тех, кто живет в нормальном временном измерении. Папа, скромный научный сотрудник лаборатории экономических исследований одного из множества безликих московских НИИ, совершил единственный в своей жизни решительный и принципиальный поступок, о котором мечтал, ни с кем не делясь своими планами, ровно 10 лет. В 1968-м, когда в Чехословакию вошли советские танки, он отчетливо ощутил «начало конца». Однако позволить себе открытый протест, демонстрацию несогласия, он был не вправе – Людке не исполнилось еще и двух лет, жена одна бы не справилась. Но к десятилетию ввода войск он подготовил блестящий, аналитически выверенный до каждого двоеточия труд, в котором объяснял поруганным чехам и всему миру, что ждать осталось недолго, с точки зрения исторического процесса, никак не больше десяти лет (возможно, даже на пару лет меньше), и империя рухнет сама, как колосс на глиняных ногах, малым народам не стоит идти ни на какие освободительные жертвы. Надо только спокойно ждать смерти дряхлеющего главы империи и ее последующего ослабления и распада, что произойдет неизбежно, как смена времен года (вспомните, например, историю царства Александра Македонского и тому подобное).

Неведомым образом папе удалось передать свое жизнеутверждающее исследование за границу, и как раз в августе, ровно к десятилетию события, фрагменты его стали регулярно зачитываться по радио «Свобода». Люда с мамой в это время безмятежно отдыхали на Рижском взморье. Вечерами мама с хозяйкой домика, сдававшей им комнату с верандой уже более десяти лет подряд, слушали «голоса», которые ловились там легче, чем в Москве. Они не углублялись в скучноватые политико-экономические выкладки «известного московского ученого и правозащитника Михаила Угорского». Их забавляло только удивительное совпадение имени и фамилии с папиными.

–  Так еще, не дай Бог, нас в диссиденты запишут. А у меня защита в октябре. Доказывай потом, что ты не верблюд, – шутливо пожаловалась мама, отмечая забавно-зловещую случайность.

Она завершила кандидатскую, забиравшую все силы на протяжении четырех лет, сделала все нужные публикации, прошла обсуждение на кафедре, издала автореферат, оформила все бумаги и теперь, впервые за долгое время, позволяла себе ничего не делать, вообще ничего, отдыхать по-настоящему.

Она и отдыхала, как никогда. Как никогда больше.

Через несколько часов после их возвращения в Москву к ним пришли. К этому времени Таня Угорская уже узнала, что «известный правозащитник» и есть ее верный и надежный супруг Миша.

–  Я это сделал и уверен, что ты меня поймешь, – так он одаривал жену почетной участью верной спутницы декабриста.

Пришедшие люди, с виду совершенно не грозные и очень вежливые, произвели у них обыск. Достаточно формальный и поверхностный. Для острастки. Никаких рукописных или машинописных трудов Михаила Угорского найдено не было – он заблаговременно подготовился ко всему. Забрали только все рукописи Татьяны Угорской, уже отпечатанные и переплетенные экземпляры диссертации и все, что было связано с ее исследованиями.

Забрали с собой и папу. Уходя, он еще не окончательно понимал, что, собственно, совершается.

–  До свидания, Танечка, Людочка! Не грустите, девочки, – попрощался он, словно на три дня в командировку уезжал.

–  Что ты наделал! Ты понимаешь, что ты наделал?! – спрашивала еще не осознающая всех масштабов катастрофы мама, задыхаясь от нехватки воздуха.

Уводящие, казалось, бережно поддерживают папу, как античную вазу, извлеченную с морского дна. Их лица выражали если не сочувствие, то понимание: да, мол, уж наделал так наделал. Ни прибавить, ни отнять.

Папино беспомощное пророчество о недолговечности империи было, конечно же, безответственным бредом: все системы не собиравшегося тонуть корабля работали исправно, органы не проявляли никаких признаков дряхлости и реагировали на несознательность чужеродных элементов с отточенной годами четкостью.

Когда мама явилась на свою кафедру, собираясь известить о случившемся с ее мужем и посоветоваться по поводу конфискованных у нее бумаг, там уже знали все. Научный руководитель лишь беспомощно развел руками. Они ничем не могли помочь. С прошлым, любимой работой и надеждами на будущее было покончено.

Там, где оказался папа, маме сказали, что у них теперь есть только один выход: уехать. Туда, где ко двору пришлась злопыхательская выходка ее мужа.

В конце концов она, никогда не помышлявшая об эмиграции, поняла, что другого пути ей действительно не оставили. Надо было собираться. Навсегда. Навеки. Оставлять любимый дом. Книги, с таким трудом добытые. Родной язык, прекрасный, живой, любимый, которому всю жизнь посвятила.

Во всем этом виноват был любимый муж Миша. Был бы он один, без семьи, наивный правдолюбец, она со стороны ему даже бы и посочувствовала. И обрушилась бы на власть: каратели, затыкают рот человеку. Но сейчас, абсолютно не причастная к мужниной затее, она негодовала: как он посмел так распорядиться жизнями – ее и дочери. О чем думал? Что тут не заметят? Или о славе? Ну и пусть бы тогда платил свою цену, распоряжался бы своей судьбой, только своей. Или хотя бы спросил у них, подготовил. Нет! Вел себя как трус. Боялся, наверное, что даст слабину, если о них подумает. Об угнетенных народах заботился, которые, кстати говоря, живут намного лучше нас, прекрасно приспособились и молчат в тряпочку.

Обида и злость самовозгорались в ней по любому поводу, будь то мысль об отныне брошенных родительских могилах или упорное молчание никогда не умолкавшего телефона.

–  Некому даже отдать книги, дедушкины архивы, мы же теперь заразные, чумные, разве найдется кто-нибудь, кто не струсит взять, – сетовала, обращаясь к печально-пустому пространству сиротеющего дома, мама.

Никто не нашелся. Никто не предложил помочь. Никто не посочувствовал. И разве можно было осуждать за это людей, остающихся здесь безымянными. О них, случись что, не затрубят вражеские «голоса», на них-то и отыграется мстительная власть.

Кому достанется их квартира? Кто будет равнодушно листать книги с пометками на полях, принадлежащими нескольким поколениям Таниной семьи? Кто будет по-своему расставлять их мебель?

Да уж ясно, кто и откуда будут новые владельцы!

«Так не доставайся же ты никому!» – бессмертные слова опустошенной русской души нарывали в маминой голове, когда она жгла в ванне костры из всего, что было для нее самым дорогим.

Люда Угорская маме не мешала. Она научилась ничего не жалеть. Она даже могла не плакать, что бы ни случилось.

Самым ярким воспоминанием последних дней дома была поздняя прогулка с мамой к Москва-реке. Прошлое было сожжено. Удастся ли кому-нибудь отчистить черную от копоти ванну? По квартире витал стойкий дух пепелища. Мамины волосы пахли пионерским костром. Правой рукой она вцепилась в Людину руку, в левой что-то крепко сжимала. Шли молча. В отдалении, но не таясь, двигался за ними мужчина. Больше никого не было. Люда понимала, что поздний пешеход имеет к ним отношение, и это ее почему-то успокаивало. Вдвоем с мамой было слишком страшно: кто знает, к чему приведет очередной всплеск безысходного отчаяния. Тем более что они быстрым шагом миновали СЭВ и приближались к мосту. Захочет спрыгнуть – не удержишь. А тут все-таки сильный молодой дяденька. Поможет, если закричать, или даже из воды вытянет, если что. Но все равно не хотелось, чтобы мама в своем светлом плащике падала с высоты в бензинно-мазутную мертвую воду…

Мама бросаться в реку не собиралась. Она встала спиной к парапету и разжала пальцы. На ладони поблескивали колечки. Историю каждого Люда знала давным-давно. Вот это еще прапрабабушкино, подаренное женихом перед свадьбой. Вон то – отдала прабабушке ее соседка в Киеве за пару дней до расстрела в Бабьем Яре. «Мне больше не понадобится, – знала она, – а вы будете помнить». Это колечко никто никогда не носил, и все помнили его, колечкино, имя. Называлось оно Рахиль Штернберг.

Все остальное, блестевшее сейчас на маминой ладони, должно было после мамы перейти к ней, Люде. Чтобы тоже хранила и помнила, а потом передала своим детям в целости и сохранности.

–  Нам нельзя их взять с собой, это предметы старины. И отдать их мне некому, – задумчиво проговорила мама.

Их дяденька стоял неподалеку и мог все слышать.

–  Слышишь, гад, – обратилась мама прямо к нему, – от фашистов спаслись, от вас не спасешься. Только и вам это не достанется. Вот, полюбуйся на прощание.

Кольца загадочно искрились, в последний раз отражая свет московских речных фонарей. Перед расставанием с надводным миром они были прекрасны, как никогда.

–  Ну, зачем вы так?… Как Настасья Филипповна, – тихо произнес их преследователь, оказавшийся обычным русоволосым молодым человеком.

–  Начитанный, – похвалила мама, – небось и про лошадку из сна Раскольникова читал. Плакал, да? Жалко было лошадку! Что ж на такую работу пошел?

Начитанный молодой человек молчал, неравнодушными глазами глядя на мамину ладонь.

–  Ну что ж, – вздохнула мама, – в могилу с собой все равно не унесешь. Пусть рыбы любуются.

Она повернулась к реке. Кольца падали медленно, беззвучно, как заговоренные, погружались в воду.

Много лет спустя американская коллега спросит Людмилу, с уважением глядя на кольцо – подарок мужа: «Фамильное?»

–  Теперь – да, – последует ответ.

Ее, Людмилы Угорской, история после отъезда из Москвы начиналась и заканчивалась на ней самой. Так она решила тогда, в первом своем взрослом одиноком сентябре.

Они уезжали в аэропорт одни. Вещей никаких. У мамы сумочка с документами. У Люды в школьном портфеле альбом с фотографиями и трехтомник Тынянова. Жизнь на чужбине начнется со «Смерти Вазир-Мухтара». Папу подвезли прямо к трапу самолета. Все время полета он говорил, не умолкая, не тяготясь молчанием жены. Он обещал сказочную, полную радужных возможностей жизнь в кругу честных единомышленников. Тюрьма пошла ему на пользу – он возмужал, внутренне окреп. А может, так просто казалось из-за отросшей бороды, обещавшей стать не менее внушительной, чем у его идейного противника Маркса.

Люда впервые оценивала отца как чужого. Слово «предатель» неотступно вертелось в голове, мелькали какие-то доводы «за» и «против». Родину предал? Да вроде – нет… Написал, что думает. Про ее некрасивые дела. Это ведь не предательство. Но написал-то – чужим! Как наябедничал. Настучал. У них в классе стукачей били. А тут – на родину настучал. Родина-мать! Стала бы она чужим на свою мать жаловаться? Никогда. Терпела бы, пока могла. А потом ушла бы. Но чужим – ни слова. Разве от них можно ждать помощи? Но наябедничать – это с каждым может случиться. Она тоже по малолетству иногда жаловалась учительнице на одноклассников, пока не поняла, кто свой, а кто чужой. Тут папа мог по незрелости не разобраться. Ладно. Или родина сделала ему так много плохого, о чем она, его дочь, не знает, так что он перестал ее, родину, любить? Он же не тайно нашпионил, не секреты выдал, только своими мыслями поделился.

Но их-то с мамой за что? Ну, потерпел бы еще год. Защитилась бы мама, исполнилась ее мечта. Предупредил бы их, подготовил. Они бы заранее все собрали, раздали бы знакомым. Не к десятилетию, а к одиннадцатилетию бы опубликовал. Нет, ему надо было эффектно. К круглой дате. Ради круглой даты их – предал. Боялся их сопротивления. Хотел сделать по-своему. За них решил. Значит – предал. Или нет? Или хотел как лучше?

Чужая борода мешала разобраться. Чужие морщинки пролегли под глазами. Чужой запах шел от одежды. Чужая беспокойная бодрость слышалась в нескончаемом монологе:

–  Не грустите… к лучшему… десять лет… я обещаю: десять лет – и вы дома. Одиссей дольше странствовал. И вернулся же… Людка увидит мир. До всего докопается. Ее будет не обмануть сладкими речами…

В Мюнхене отец сделал головокружительную карьеру. Ему предложили несколько рабочих мест на выбор. Он ни от одного не отказался. Профессорство в университете он совмещал с работой на радио «Свобода», кроме того, вел рубрику в солидном издании и выступал на всевозможных конференциях. Он явно наслаждался своей востребованностью, непререкаемостью собственного авторитета борца за правду и свободу. Вряд ли у него было время остановиться и задуматься о цене успеха, которую пришлось платить его близким. Он дарил им небывалое материальное благополучие, смели ли они держать на него обиду?

Впрочем, семьей они оставались лишь формально, на деле все жили порознь: отец – в холостяцкой городской квартире, заваленной книгами, мать – в полупустом загородном доме, ни с кем не общающаяся, кроме выращиваемых ею цветов. За все годы, проведенные ею на чужбине, мать ухитрилась не приобрести ни одной вещи: ни пары обуви, ни домашней утвари, ничего. Ее нежелание обзаводиться чем бы то ни было заметили хоть и не сразу, но достаточно быстро, ведь очутилась она в изгнании как погорелец, в чем была. При этом, в отличие от соотечественников, оказавшихся за границей, совершенно не стремилась приобретать, наверстывая упущенное. Она, словно боясь привязываться к вещам, восставала против любой покупки, панически протестуя:

–  В могилу не унесешь. Мне ничего не надо!

Теперь она была готова в любой момент встать и уйти из жилища, ставшего временным пристанищем. Уйти, не собирая вещей, не оглядываясь, ни о чем не жалея. Так она чувствовала себя свободной и легкой. Но жить с ней рядом было отчего-то нелегко, окружающим быстро передавался владеющий ею дух опустошения.

Люда поселилась в интернате, не сожалея об отце и матери: тех, что были прежде, не вернешь, нынешние казались слишком чужими, сосредоточенными на себе. Постепенно привыкла она к неродному языку и к иной жизни. К следующему сентябрю она не чувствовала себя новенькой среди оживленно болтающих о летних впечатлениях девочек из вполне богатых буржуазных семей.

Она спрятала саму себя куда-то очень-очень глубоко – вместе с пионерским галстуком и клятвой «Всегда готов!», вместе с родным языком, не признающим никаких «рамочных конструкций» и других жестких правил немецкого, вместе со своим сокрушительным ужасом невозвратимой потери.

Ей теперь даже не было смертельно скучно говорить с новыми приятельницами о еде, которой их баловали в выходные дома, о погоде, что радовала или возмущала, о каких-то дурацких игрушках и безделушках, которыми она и раньше-то никогда не интересовалась.

Подруги были беззлобные, добродушные, добропорядочно-благовоспитанные. Никто из них не лез в душу, поэтому ничьему существованию никакие встряски не грозили. Они основательно готовились ко взрослой жизни и не тратили энергию на глупые ссоры и интриги, умело ограждая себя от негативных моментов отточенным поведением.

Людмила Угорская, блестяще успевавшая во всех гуманитарных дисциплинах, легко поступила в университет. К этому времени бредоватые пророчества отца стали неуклонно и неотвратимо обращаться в реальность. Вожди мерли один за другим, потом появилось модное слово «перестройка», пущенное в ход опрометчивым тезкой Михаила Угорского. Развал империи был не за горами. Там становилось все хуже и хуже. Ровно через десять лет после насильственного выдворения отец с триумфом вернулся на родину. Теперь его, пророка, с надеждой спрашивали о сроках окончания надвинувшихся мук. Он был честен и ничего утешительного не сулил, постоянно повторяя притчу о сорока годах в пустыне, понадобившихся во время оно освободившимся от египетского рабства. Тем не менее, основав один из многочисленных фондов помощи родной стране, он стал регулярно бывать, как он говорил, дома.

Мама, несколько ожившая, потихоньку втянулась в путешествия, очевидно, придя к выводу, что память о разнообразных жизненных впечатлениях хоть в могилу и не унесешь, зато и отнять у живущего невозможно.

Людмила перестала судить отца. Она теперь знала, что человек не властен перед судьбой и в жизни каждого случается именно то, что должно случиться. Возможно, для них и лучше было бы, если бы отец тогда промолчал, ведь если чему-то суждено было случиться, оно и без его стараний случилось бы. Только суть в том, что отец, направляемый твердой рукой собственной судьбы, бездействовать больше не мог. Выразить свой накопившийся протест и значило для него – плыть по течению, предназначенному жизнью именно ему.

Ее же собственное недоверие к жизни никуда не улетучивалось. Всеми силами настрадавшейся в детстве души она старалась уберечь себя от потерь и возможной боли. Не разрешала себе влюбляться, запретила думать о детях: а вдруг с ней произойдет что-то подобное материнской метаморфозе, и еще одним несчастным станет на свете больше. Замуж она вышла по большой любви будущего мужа к ней. Оба много и вполне успешно работали, вместе им было хорошо, спокойно. Иногда она с надеждой спрашивала у собственного будущего, может быть, то испытание, та детская мука, была последней, может быть, ею все искуплено наперед? Будущее молчало. Настоящее добродушно успокаивало, обнадеживало непрерывающейся стабильностью и ровным теплом обращенной к ней любви ставшего родным человека.

Как же ей хотелось вновь научиться смеяться и плакать, мучиться и любить в открытую. Ведь когда-то она все это могла. Первые двенадцать лет жизни она и не задумывалась, каким счастьем владеет. Но прошло еще 2 раза по 12 лет, прежде чем она решила вернуться и связать воедино разорванную в детстве нить жизни.

Она без труда нашла подъезд своего московского дома. Почти ничего не изменилось, только входную дверь заменили на железную, и войти внутрь без ключа было невозможно. Зато на двери висело обращенное к «товарищам жильцам» неизменное летнее объявление об отключении горячей воды в связи с ремонтом теплосети.

Двор остался прежним, ее двором, с тремя огромными деревьями – вязом, каштаном и тополем, как снегом, устилающим своим пухом скамейки, песочницы, пешеходную асфальтированную дорожку, разделяющую детскую площадку на две части: малышовую, с горками, грибками и прочей мелкой чепухой, и подростковую, на которой преобладали садовые скамейки со спинками, предположительно предназначенные для чтения на свежем воздухе, для приятных романтических бесед, но наиболее интенсивно используемые в темное время суток окрестными пьяницами для вечных своих «поправок здоровья», «соображений на троих» и последующих за этим выяснений запутавшихся отношений.

Людмила безотчетно-привычно выбрала детскую, более безопасную часть двора и села на скамью у песочницы. Никаких следов крушения и гибельных перемен на первый взгляд не наблюдалось, скорее наоборот – все вокруг было свежевыкрашенным, ярким, каким никогда не виделось в воспоминаниях.

Она закрыла глаза и вдохнула знакомый запах дворовой московской пыли, тополиной листвы. Откуда-то доносились азартные мальчишечьи голоса:

–  Падай, отморозок, ты убит! – прорезалась вдруг из сумбурного гвалта четная фраза с новым, неслыханным прежде словом.

–  А тебя киллером не выбирали, не буду я от тебя падать…

Голоса удалялись в глубь двора, за гаражи.

Вот и перемены: дети играют не в войну, не немцев бьют, как когда-то, когда ни одного дня не проходило без фильма о Великой Отечественной. Сейчас дети имитируют бандитские разборки, примеряют к себе иные будущие профессии и увлечения.

А она теперь – немка по паспорту и на родном языке говорит с чужими интонациями. Ничего не попишешь, все проходит и изменяется независимо от людской воли. Интересно, в какие игры будут играть дети этих детей?

Она почувствовала чье-то присутствие: в песочнице копошился малыш лет трех. Сейчас они так одеты, что от европейских детей не отличишь, отметила Людмила, вспомнив, как смотрели на ее обувь в Мюнхенском аэропорту 78-го года. На ее лучшую, между прочим, пару туфель. Эх, да что теперь вспоминать!

Но воспоминания гнались одно за другим. Сколько куличиков она вылепила в этой самой песочнице. Не ее ли это зарубка осталась от железной лопатки, когда Лешка наступил на ее творения, а она изо всех сил замахнулась, чтобы отомстить, он увернулся, и лопатка врезалась в податливое дерево. Сейчас все благочинно покрашено в ядовито-зеленый цвет, но зарубочка-то – вот она!

Только сейчас она ощутила направленный на нее пристальный взгляд. С противоположной скамейки смотрела молодая худощавая женщина, по-мальчишески коротко подстриженная. Она не отвела глаз, и Людмиле, не привыкшей к бесцеремонному разглядыванию, пришлось заговорить, чтобы не ощущать неловкости.

–  Ваш? – спросила она односложно, чтобы незнакомка не уловила чужеземный выговор.

–  Нет, – с полуулыбкой качнула головой женщина. – Вон его мама, видите, с собачкой у арки стоит. Собачка – моя.

Людмила вежливо посмотрела в сторону собачки. Что-то, наверное, надо было сказать. Но что? Она привыкла к сдержанности и немногословию. И тут можно было вполне обойтись кивком и дружелюбной улыбкой.

Но женщина сама продолжала начатый разговор, нисколько не тяготясь молчанием собеседницы:

–  У меня нет детей, хотя я давным-давно могла бы их иметь. Мечтала об этом. Но боюсь. Страшно боюсь. Панически. Не знаю, как муж меня до сих пор не бросил. Любит, наверное. Но когда-нибудь бросит. Чем он виноват, что жена ему порченая попалась и детей рожать не желает! Двадцать лет назад одна девочка сказала мне, что я выйду замуж по любви, рожу ребенка, которого буду любить больше жизни (а как иначе можно своего ребенка любить?). Но потом я его потеряю. Он потеряется так страшно, что я не буду знать, жив он или мертв, и буду искать его. Но не найду…

Она, эта девочка, не просто так сказала. У нее были очень тяжелые обстоятельства, и что-то она в будущем смогла увидеть из пучины своего горя. Я ей поверила. Поверила, и все. Только не могла понять, как это – потерять своего ребенка? Так, чтобы никогда не найти.

Теперь-то я понимаю. Теперь, когда Чечня. Или наркотики. Но тогда ничего этого не было. А я поверила…

–  Может быть, напрасно? – прошептала Угорская, не отрывая глаз от незнакомого лица.

–  Я тоже надеялась, что напрасно. Но знаете, Дмитриева умерла в двадцать четыре года из-за нелепой случайности: врачи не прооперировали вовремя аппендицит. А Ткачук так и не вышла замуж…

…Судьба со скрипом и лязгом завершала свой поворот. Угорская, как сомнамбула, через песочницу шла навстречу своему будущему. Она знала, что должна сказать прежде всего. Она должна сказать, что прошло больше двадцати лет, что идет новый отсчет…

Но, протягивая руки давней несчастной девочке, она могла только выговорить:

–  Прости меня, Орланова.

Послесловие

Цветочки в садике при конце света

К тому же я лингвист.

Галина Артемьева

Когда в 1998 году Галина Артемьева (лингвист с дипломом Московского университета и с именем Алексея Лосева в учителях) подготовила к печати первую свою книжку – дюжину коротких рассказов под общим названием «Мира нежный прах», – она предпослала своим художественным опытам предисловие, стиль и пафос которого вполне чувствуется уже в заглавии: «Совсем чуть-чуть от автора…»

Сказано там и впрямь чуть-чуть, но уже первая строка содержит скрытый вызов:

«Эта книга о нас, о людях…»

Интересно: а бывает художественная литература не о людях? Даже когда написано о зверушках, о птичках и цветочках, – это же все равно о людях. Галина Артемьева с цветочками-зверушками управляется мастерски именно потому, что знает: «Это о нас, о людях…»

Однако о каких людях? И всегда ли «о нас», а может, иногда о таких извергах, которых мы и за людей не считаем (как и они нас)? «Мы, люди…» – эдакий прекраснодушный эвфемизм, виньетка, «художественное оформление». На самом деле это стилистическая ловушка. Из цветочков в садочке такие ягодки вызревают, такие пули отливаются, что обещанный в каждом рассказе «хеппи-энд», то есть счастливый конец, кажется едва ли не насмешкой над спровоцированным у вас ожиданием.

Но ведь там реальные зверушки! Птички, псюшки, мишки, о которых Галина Артемьева рассказывает с неподдельным сочувствием! Они что, тоже в нашей общей беде виноваты? «Отчего плачут маленькие дети, не умеющие сказать о себе? Отчего плачут звери и тучи?…»

Это вот: «и тучи» выдает в Галине Артемьева писательницу, которая вовсе не собирается ублажать нас с вами трогательными историями, хотя и делает вид, что собирается. Вопросы будут адресованы далеко «наверх». И ответы будут не так просты, как кажется той бабуле, которая приговаривает: «Чем больше узнаю людей, тем больше люблю зверей». Бабуля шутит. Звери – плюшевые. «Хитренькая игривая медведица… притворяется пчелкой в полосатых коричнево-желтых штанишках и такой же коричневой шапочке, из прорезей которой торчат кругленькие медвежьи ушки».

Ушки, штанишки, усики… Маришечка, Аллусенька… Бьюсь об заклад, лингвистка отлично знает, кого закладывает: «Дамочка, сидя на ветке, пикала: милые детки, птичка присела на кустик, птичка оправила бюстик…» Не верьте! Ни щебету суффиксов, ни плюшевым ушкам. Там другое. Там «вселенская катастрофа», которая обрушивается на живую медведицу, и она едва успевает вытолкнуть из берлоги медвежонка, учуяв приближение охотников, и лишь звуки битвы долетают до него: «треск ломаемых большой медведицей сучьев, ее рыдающие крики, хлопки…»

От Сетона-Томпсона, Джека Лондона тянутся дымки этих выстрелов ко временам владимовского Руслана, но нас в эту жуть не пустят, нас отвлекут, остановят все той же обманной, примиряющей улыбкой. Кишки выпущены, тела леденеют на морозе, и притом «никто ни перед кем не виноват… просто повеяло весной, и жизнь перехлестнула через край… Когда-нибудь это случается со всеми, и именно тогда, когда никто не ждет и не готов…»

«Это» – отнюдь не только проход охотников к берлоге или бой мартовских котов на дачной крыше. «Это» – приход советских танков в Прагу в 1968 году. «Это» – вселенская катастрофа, нависающая над цветочками…

Галина Артемьева работает тонким пером. «Пером вальдшнепа», как любили определять такой стиль в советскую эпоху.

Например. В советском детсадике ребенок рисует солнышко и домик. Ну и что? А то, что он рисует солнышко и домик – «когда все учатся рисовать флаг». Стало быть, это контрабанда. Глоток свободы. Начало очищения от всего того, «чем тебя вскармливают».

Бабка, которую всем этим вскормили два поколения назад, приносит внучкам книжку – вслух почитать; невестка запрещает: им это не надо! Книжка – «Ленин и дети».

Никак не реабилитируя агитширпотреб 20-х годов, хочу полюбопытствовать: чего же детишкам «надо»?

Надо – Чуковского. Что именно, не уточнено, но, думаю, «Мойдодыр» годится, а еще лучше «Тараканище». Только не дай Бог – дневники дедушки Корнея, где он восхищается лучшим учеником Ленина.

Должен сразу с уважением отметить последовательность Галины Артемьевой в отстаивании системы либеральных ценностей. Если цитируется поэт, то Бродский. Или Пастернак. Или Мандельштам. О последнем сказано: «Его убили».

Тут, пожалуй, рискну на некоторое уточнение. Мандельштама не убили – он умер на пересылке во Владивостоке, в бане, во время мытья. Несомненно, если бы не умер в бане, то умер бы позднее, в зоне, на Колыме, куда его должны были везти морем из Владивостока. Но все-таки: что значит «его убили»? Есть разница между смертью Блока, который умер в своей постели «от ужаса», и смертью Гумилева, который принял чекистскую пулю без всякого ужаса? Конечно, с определенной точки зрения все это «нюансы», а именно, с той точки зрения, что всех их «убила система»: и Блока, и Гумилева, и, конечно, Мандельштама.

Так вот: эта фронтальная борьба с системой и есть фундаментальная основа той либеральной системы ценностей, которую открыто, последовательно и честно отстаивает Галина Артемьева. И которую скрыто, непоследовательно и так же честно корректирует и незаметно расшатывает своим талантом.

С либеральной позиции фраза «Брежнев умер» – всего лишь «самый короткий анекдот» 1982 года, а большевики в 1905 году «наловчились все по-понятному объяснять». Про Брежнева анекдоты рассказывают у Галины Артемьевой отказники, которые его вообще видели в гробу в белых тапочках. Но прапрадед этих отказников 9 января 1905 года на площади перед Зимним дворцом действительно рисковал оказаться в гробу и сынишку своего (будущего прадеда отказников) с трудом спас, потому что вытолкнул «за ограду какого-то дома», – с ним-то большевикам зачем ловчить было: эта история пулями была писана у всех на глазах!

Разумеется, политики ловчат. Так ловчат, что другие политики только и ждут, когда эти словчат. Ну, скажем, расстреляли палестинцы еврейских спортсменов во время Мюнхенской олимпиады, – интересно, как выйдут из положения наши дураки-идеологи, сочувствующие палестинцам? Наверное, выдумают чушь какую-нибудь вроде того, что евреи сами этот расстрел спровоцировали, чтобы подставить палестинцев… Они и выдумывают, а герои Галины Артемьевой с удовольствием их, дураков, на этом ловят.

Все это, к сожалению, дела не только давно минувших дней, но и дней нынешних. А вдруг московские дома взрывают наши же спецслужбы, чтобы подставить чеченцев? Я на такие гипотезы могу ответить только словами Станиславского: не верю! Но подобным гипотезам Галины Артемьевой я вынужден «верить», потому что все эти дезы и дозы вправлены в художественное целое, в либеральную систему иллюзий и прозрений, вне которых характеры теряют ту убедительность, которая в них несомненно есть.

А есть она – потому что либеральная система воззрений – как и любая другая (в том числе и антилиберальная) – лишь «рамочная», защитная конструкция, внутри которой реализуется (или не реализуется) настоящая человеческая драма. Либерализм, как показали русские философы (не марксисты – идеалисты), – стартовое условие, разрешение высказаться, цепочка феноменов, за которой должна открываться онтологическая глубина, или, в пересчете на «художественную убедительность», – картина жизни.

Картина жизни – вот главная ценность рассказов и повестей Галины Артемьевой, нанизанных на «нежную» ниточку грустно-веселых историй про зверей-детей и про нас, людей.

Сквозной сюжет этой картины, можно сказать, лейтмотив ее – распад семьи. Исчезает отец, спивается мать. Или: исчезает мать, возникает тетя, берущая детей на воспитание. Или – что хуже – детей отдают в детдом. Или – еще хуже – какая-нибудь бездетная американка закупает в России сирот… А русские? Русские мучаются, выкручиваются, бедствуют и все время спрашивают себя: куда девается любовь?

Можно родить без любви, от заезжего гостя; сын вырастет, станет чужим, уйдет. Но и семья – не гарантия счастья. Обязательно появится змея-рузлучница, муж бросит, а не бросит, так измучает изменами. Не станет змеи-резлучницы – явится свекровь-разлучница, железобетонная, тупая. Мало того, что муж уйдет, – сын «продастся, как проститутка» ради успеха, ради хаты «с четырьмя ваннами». Так зачем рожать, зачем звать «еще одну несчастную в этот мир»?

Это – на всех концах социума: и там, где «четыре ванны», и там, где «курево, водка и грязь», вечный запах казармы, пивной и вытрезвителя. Отчаявшиеся богатеи сводят своих детей в надежде, что те родят жизнеспособных внуков, – рождается поколение выморочное, обреченное. Отчаявшиеся бедняки ни на что не надеются: эти новорожденных бросают. Воспитательница детдома, пытающаяся всучить американке лишнего ребенка, спрашивает: «Как это Господь Бог нас терпит?»

И опять: никто не виноват, просто у нас «жизнь такая», «деваться некуда». Дети изначально и непоправимо несчастны, а увидишь, как мамочка страдает, оттаскивая младенца к крыльцу детдома, – и поймешь, что взрослые еще несчастнее детей.

И что же, нет даже символического выхода из этой прорвы?

Есть. Символический. Мечта о счастье.

Какое же оно, счастье, в мечтах наших соотечественников?

«Лежать и смотреть в небо – вот и рай».

А кто накормит? А бог и накормит. «Пойдешь гулять и найдешь чемоданчик с миллионом».

Медвежонок, прирученный людьми (которые перед тем в лесу угробили его мать), следующим образом постигает жизнь людей:

«Они… все хотели бы зажить настоящей жизнью, только, в отличие от него, не чуяли, в какой стороне, за какими лесами находится та земля, для которой они и появились на свет, чтобы быть не понурыми и усталыми, а радоваться и наслаждаться. Они думали, что где-то живется лучше, и гордо отказывались обживаться там, где им было предназначено».

Молодец мишка! Точно развел полюса для вольтовой дуги безадресной ярости: желание «наслаждаться» и нежелание «обживаться». Невозможно пройти по старому московскому Арбату, чтобы тебя не попытались ограбить, даже если с тебя нечего взять. «Приезжают в центр всякие темные люди, ненавидящие москвичей, особенно центровых. Думают, что у нас здесь жизнь – слаще не придумаешь. И начинают за это мстить». Все мечтают о дармовщине, ничего не имея, и все уверены, что другие все имеют, надо только отнять. Хотя отнять в сущности нечего.

А ведь живет в душе Галины Артемьевой стихийный социопсихолог, прикрывшийся «виньетками». Цветочки, листочки… а прислушаешься – катастрофа при дверях. Откуда – непонятно. И чего бояться – непонятно. Отсюда – безадресное раздражение, немотивированная ненависть, рассеянное хамство – привычное, родное, «непонятно за что», – сменяющееся готовностью помочь первому встречному, вплоть до самопожертвования, и тоже «непонятно, за что».

Вопрос «за что?» в этой ситуации вообще беспредметен. Сказано: от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Герой Галины Артемьевой по наивности все пытается понять: почему? «Почему это, если ты будешь много работать в поте лица своего, как Бог Адаму велел, и если не будешь нарушать закон, все-таки суму, нищету, значит, и тюрьму должен рассматривать как возможные варианты своей судьбы?» Да потому, что никто и не собирается работать, как Бог велел Адаму, и вовсе не по Закону здесь хотят жить, а по Благодати, по душе, то есть: как все, а все – «даже в сортир идут только все вместе, построившись».

Неспроста бабуля говорила: «Чем больше узнаю людей, тем больше люблю зверей».

Что делать несогласным с этим образом жизни? Как стать достойными среди недостойных?

«Вы будете достойными, приличными людьми – слышите? (это мать – детям, перед тем, как оставить их и передать тете. – Л.А.) – что бы вокруг ни творилось, у вас своя цель: выучиться, встать на ноги, ни от кого не зависеть».

Что сделают дети, если им и впрямь удастся вырваться из родной мерзости, от пьяни, ругани, злобы?

Рванут отсюда.

Куда?

Со свойственным ей юмором Галина Артемьева уточняет: в Шведрию.

«Шведрия» – отличный адрес для тех, кто, лежа на травке, высматривает, не лежит ли где-нибудь чемоданчик с миллионом. В реальности адреса все-таки имеются – в соответствии с особенностями наступившей эпохи, когда национальные анкеты помогают определиться с той или иной родиной, иногда «исторической», а иногда фантастической – виртуальной, воздушной, мифической, мистической и, в конечном счете, лингвистической.

При этом национальный вопрос отнюдь не сводится у Галины Артемьевой к тому пятому пункту, который сделался в советско-еврейском самосознании столь фатальным. Напротив, на игровой поверхности ее прозы представители разных наций распускают перья и вроде даже подмигивают друг другу.

В первом же рассказе первого сборника Галина Артемьева расставляет в карнавальной позиции трех героев – любовников предприимчивой отечественной шлюхи. Следите за характеристиками. Один – американец. Белесый, как моль. Появляется редко, и только по делам бизнеса. Так что он тут, в общем, для ровного счета, и настоящий разговор об американцах – особый. Затем – русский. Новый русский. Законный муж. «Морда колом, громадный, бычара». О русских тоже разговор особый: от их имени красноречивее будут выступать особы женского полу, но «морда колом» припомнится. Кто же третий любовник нашей бесстрашной шлюхи? «Черный. Шнобель крючком, грудь лохматая, как у шимпанзе». Угадали, кто это?

А вот и нет! Армянин. Временно исполняющий обязанности еврея в сюжете, вздорность которого призвана усыпить нашу бдительность. Дело в том, что шлюха рожает двойню; один отпрыск у нее оказывается беленьким-красноморденьким, а другой – черненьким-крючконосеньким, а смысл рассказа в том, чтоб вовлечь нас в анекдот, разрешающийся взрывом смеха.

Однако продолжаем прослеживать национальные характеры. Возникают чехи, «страшно смелые: коммунистов ненавидят, русских презирают», и нам перед ними стыдно за 1968 год. Возникают чуваши, которые обнаруживаются у героев в пятом колене. Японцы, описанные вполне юмористически. Ну, и еще один сталинист-особист, оказавшийся казахом.

Пестрота этого народонаселения нужна затем, чтобы задать националистам любой масти вопрос от имени героини, в жилах которой смешалось несколько кровей, а в самосознании – все языки вселенной. Вопрос вполне иронический:

«А теперь скажите: кто мы по национальности?»

Так про национальности как пункты анкеты я пока и молчу, а говорю только про те привязки к «пятому пункту», которые имеют у Галины Артемьевой отчетливо провокативный нравственный смысл. Американцы ведь не исчезают вместе с тем белесым ковбоем, который наведывался к нашей шлюхе в свободное от бизнеса время. Они, американцы, учат нас жить. То есть: делают в России огромные состояния и при этом русских презирают. А также они учат нас христианству. Это сейчас. А полста лет назад? А весной 1945 года, на Эльбе, – рассказывает Галина Артемьева, – фрицы от наших бежали – плюх в реку! – к американцам поплыли, а американцы «выскочили на свой берег и всех до одного в воде перебили».

Нет, в американофильстве Галину Артемьеву не заподозришь.

Может, ей фрицев жалко? Как-никак, одна из ее задушевных героинь – «немка по паспорту и на русском языке говорит с чужими интонациями». Прадедушка другой героини в Первую мировую войну побывал у немцев в плену, и немцы обращались с ним терпимо. Это потом Гитлер им «всякой гнили в мозги понасовал», и стали эти сбрендившие немцы уничтожать всех подряд, «просто так, балуясь, от нечего делать», да заодно и повесили прапрадедушку героини, восьмидесятилетнего старика, того самого, который в январе 1905 года сынишку своего вытолкнул к жизни, от пуль спас, обогатив тем самым родословную героев Галины Артемьевой русскими генами.

И ведь сколько бы ни оглядывалась она по сторонам: на американцев, немцев или чехов, – боль ее чисто русская, мысли – только о России. О «большой и злобной стране». Которая шатается из стороны в сторону от «избытка шальных сил». И «разворована» ее собственными гражданами, готовыми все пустить в распыл. По русскому обычаю: так не доставайся же ты никому.

Откуда в ней, в лирической героине Галины Артемьевой, такая запредельная требовательность, такая ревность непримиримая, такая яростная любовь, переходящая в ненависть?

А героиня – полукровка. Душа, разорванная надвое. Дитя двух народов, каждый из которых считает себя богоизбранным.

Еврейское начало вовсе ведь не связано у нее ни с крючковатым носом, ни с шерстью, как у шимпанзе. Это все карнавальные заморочки, анекдотцы, приколы, страшилки. Настоящий еврейский папа сидит на кухне, сжавшись, и слушает свою антисемитку-тещу, а потом пытается что-то там склеить в бизнесе, а когда бизнес не клеится – покорно вешается. «Нежный прах». Из петли вынимают тело, «холодное, как мрамор». Вспоминают «утонченность», которая при жизни была не видна из-за «неухоженности».

Русское начало, напротив, исполнено витального напора. В начале перед нами «красивая женщина с широкими скулами, зелеными глазами и толстой косой, уложенной на голове венком». В финале – скуластая мужеподобная баба с поджатыми губами и гладко зачесанными назад волосами: «не разберешь, пучок, что ли… Только по сережкам в ушах и догадаешься, что женщина». А послушаешь ее ругань, и захочется с размаху огреть ее сковородкой… Если, конечно, она еще сохранит себя в роли матери и вовремя не сбагрит детей на руки какой-нибудь дальнородственной тете.

Меж двумя этими вехами и простирается русский мир.

«Ах, этот бедный русский мир без любви, основанный на претерпевании жизни! Мир, где моментом не наслаждаются, а стремятся скорей пробежать его, крепко зажмурив глаза, чтобы не видеть ни серого кафеля вокруг, ни серых домов, ни серых кустов, ни кудрявенькой девочки, чья головка все поднимается в кроватке и маячит в серенькой зыбкости ночи, и не дает покоя».

Какие мысли бродят в этой кудрявенькой головке?

«Всем ли людям, рожденным от смешанных браков, свойственно ощущение раздвоенности и осознание необходимости выбора? И можно ли сделать выбор?»

Можно. Если «русский мир» невзначай врежет по «жидовской морде». Невзначай – потому что ничего не будет записано ни в общем законе, ни в конкретном деле, – а просто вернет мандатная комиссия документы еврейскому юноше, мечтающему поступить в военное училище. А потом из военкомата придет этому же юноше повестка. Значит, солдатским пушечным мясом еврею стать можно, а офицером – нельзя.

Тут-то душа и взрывается: «с этих событий мы подали бумаги на отъезд».

Добро. Привет Шведрии! Станет мальчик офицером. Будет подставлять себя под камни мусульман, бульдозером сносить дома террористов-смертников. И мама его, бывшая советская учительница, для которой самым дорогим был русский язык, – станет молить иудейского бога, чтобы не пришла похоронка, и озираться в супермаркете, не приближается ли палестинка с поясом шахида. И еще – припоминать, воображать станет, как в далекие годы еврейская девочка, крошечка, ангелочек с добреньким личиком играла в цветочках посреди садика, и мамочка, а может, тетенька давала ей книжечку, и черненькие буковки «забирали всю тетину печаль».

–  Про что же написано в этой книжке, тетечка?

–  Про одну прекрасную девушку: любила одного, а вышла за другого, и весь век была ему верна, а звали ее, как тебя, Танечка…

И тетечка мечтает о том, как поедет Танечка учиться в Москву, а то и в Париж или в Женеву…

Тут сквозь мечтания проступает правда: ни в Париж, ни в Женеву девочка не поедет. Ни в Москву не поедет, ни оттуда – в Израиль. Потому что сначала случится Бабий Яр. Им обеим – и девочке, и тетечке – суждено увидеть такое, чего не прочтешь ни в одной книжке.

«Когда тетю, седую и старенькую, гнали на смерть… тогда, в последний момент тетино сердце возрадовалось»: девочку из колонны – удалось ей вытолкнуть…

Вот это и есть настоящая правда. Ты еще доживи до подлеца-майора из комиссии военного училища, который вернет твоему сыну анкету. Это потом ты скажешь, что таким ответом мальчика «убили». А сначала – Бабий Яр.

Нет! Нет! Это еще очень далеко! – останавливает свое повествование Галина Артемьева и поворачивает действие вспять. – Лучше оставить их, склонившихся над книгой при свете керосиновой лампы… Пусть девочка водит пальчиком по черненьким буковкам:

Татьяна, русская душою,

Сама не зная, почему,

С ее холодною красою

Любила русскую зиму…

Мы подходим к последней точке хождения души по мукам этого мира. Да, есть русский быт… бессмысленный и беспощадный. Но есть русская культура, рожденная этим бытом, и она искупает его. Русская культура – единственное спасение… даже тогда, когда тело выдирается на историческую родину сквозь дурь Овира.

Посмотришь на эту жизнь – ну, все, конец света. Хотя про конец света лучше не думать, – укрепляет себя Галина Артемьева. «В Средние века тоже был конец света. Сто лет назад тоже был конец света. Разве нет? И ничего…»

Ничего… Вслушаешься в Пушкина… Или в то, как базлают московские кореша на Страстном бульваре. Вы слышали, как они сейчас говорят? Не «мне лень», а «мне лениво»! А это: «Здравствуй, сука!» – просто в гурманский восторг впадаешь от такой фишки! И интуичишь, как они теперь стремаются. Как корифан базарит.

Прирожденная русская рассказчица ловит в современной речи это дикое блудословие. Не может оторваться от диких сил, шевелящихся под цветочками в садочке, заходится от веселой злости, от отчаянного всепрощения, от ненавидящей любви к тем, без чьего прикольного косноязычия не спастись душой ни в Тель-Авиве, ни в Берлине, ни в Париже, ни в Женеве…

–  Я лингвист, – на всякий случай объясняет выпускница Московского университета.

Конечно. И лингвист – тоже.

Лев АННИНСКИЙ

Примечания

1

Honey, sweetheart (англ.) – голубушка.

2

Ago (англ.) – тому назад.

3

Слова песни из кинофильма «Небесный тихоход».

4

I love you so much. I’ll miss you (англ.) – Я так люблю тебя, я буду скучать.

5

Браки по любви (япон.).

6

Национальный праздник двадцатилетних.

7

Брак по сватовству (япон.).

8

Алло? (япон.)

Content

Галина Артемьева
Чудо в перьях

Дурачок

Нас здесь никто не понимает

Платье года

Чудо в перьях

Елка

Махну серебряным тебе крылом…

Юзер

1

2

3

Волшебный калейдоскоп

Волчицы

Праздник жизни

Любовь твоя сияет…

Уснуть… и видеть сны?

1

2

3

Не плачь, Минь

Давай я тебе просто показался?…

Ren'ai kekkon

Счастливый город Гагмагон

Одушевленный предмет

Пикник

Послесловие Цветочки в садике при конце света

Примечания