Галина Артемьева

Несчастливой любви не бывает

Константину Лифшицу

Иголка в стоге сена

…И снова сон, и снова грустный холод,

О мой Творец! не дай мне позабыть,

Что жизнь сильна, что все еще я молод,

Что я могу любить!

И.С.Тургенев. «Русский»

Почему-то именно весной возникают особые надежды. Солнышко чаще светит, вот что. Силы у людей появляются мечтать. И всем сразу хочется нового. Вечной и верной любви, добра и имущества всех видов – как движимого, так и недвижимого.

Человечество явно продвинулось в своих вечных поисках исполнения желаний. Сейчас уже точно установлено: мечты сбываются. С некоторыми оговорками, правда. Сбываются они не ровно в тот миг, как происходит процесс мечтания, а как раз именно тогда, когда этого меньше всего ждешь. У жизни свое чувство юмора. Она часто улыбается нам в самый, казалось бы, неподходящий момент.

Вот, пожалуйста. Три человека. Совсем разные. Каждый – в смятении чувств.

Двое из них объединены прошлым, которое на то и прошлое, чтоб о нем не вспоминать. Однако прошлое настолько недавнее, что кажется пока настоящим и причиняет сильную боль и недоумение.

А третий – вообще существует отдельно. И не просто существует, а еле-еле.

Он всю осень и зиму провел в ежеминутной борьбе за жизнь. Девушку от гадов отбил. А самому досталось по полной. Вот судьба: был в горячих точках, невредим вернулся. А родной город Москва оказался точкой горячее самых горячих. Так хорошо все складывалось: работа, третий курс универа. Мать все намекала на внуков, дед – на правнуков. Сам стал думать: а правда, не пора ли? Оказалось, зря мечтали, потому как предстояла ему командировка. На тот свет. Откуда не возвращаются. Или возвращаются в порядке большого исключения. Чтобы на этом свете чашу страданий испить до дна.

И почему он тогда полез на самый нож? Иначе, видно, не мог. Такой характер сложился – умри, но заступись. Даже за самого чужого. Или чужую. Девушку-то спасенную едва по имени знал. Приглядываться только начал. А тут гады полезли.

Врачи успели вовремя. Ухватили отлетающую душу и силком водворили в неподвижное бесчувственное тело. Душа свернулась клубочком и долго не знала, чем помочь и зачем она тут нужна. Просто так полагалось. Врачи боролись за жизнь, она кое-как затеплилась. А дальше обещать было нечего. То есть перспективы были. Например, научиться сидеть. Очень сложно, но можно. Ходить – нет. Такого не прогнозировал ни один даже самый дерзкий и оптимистичный специалист. Сидеть. Ездить на коляске. Учиться продолжить. Работать потом… На компьютере. Сидя в инвалидном кресле. А что? Тоже жизнь.

Девушка первое время навещала. Входила в палату с полными слез глазами. Хорошая, симпатичная, спасенная им для нормальной жизни девчонка. Но не своя. Чужая. Она честно ходила и маялась. Понимала, что должна ему как-то отплатить за собственную сохранность. И родители ее появлялись. Всегда с цветами, как на могилу, а не к живому парню. Ну, какая нормальная девчонкина мать к парню с цветами притопает? Она с метлой должна стоять. На страже дочкиных интересов. А тут… Эх…

Через месяц лежания, когда душа его распрямилась и окрепла, приспособившись к новым условиям, он велел девчонке не приходить. Жить своей жизнью и радоваться. И обязательно нарожать человек семь парней. Хороших и сильных. Чтоб гадов на свете стало меньше, а нормальных ребят прибыло.

Он велел ей пообещать, что так и будет. Она пообещала. Но и с него слово взяла. Чтоб на ноги встал.

– Вот первого сына покажешь, а я на него стоя взгляну, – уверенно сказал он.

Они даже помечтали, как будут дружить семьями.

Больше она не приходила, как он и просил. И это было правильно. Теперь ничто его не отвлекало от боли и стремления сделать по-своему наперекор всему.

Можно описать каждую минуту его дневной жизни. Они отличались друг от друга, эти минуты, разными красками и звуками боли. И разными словами, сказанными самому себе, чтобы перестать слышать собственное страдание. Боль – это то, что досталось ему от гадов. Он не мог оставить победу за ними.

Он сумел сесть. В рекордно короткие сроки. Врачи объясняли свершившееся на их глазах чудо молодостью и здоровым организмом. Все это казалось полной чепухой. Он-то знал: главное, суметь отдать четкий приказ. А потом выполнять без рассуждений. Этим он целые дни и занимался.

Вера в победу пришла, когда получилось пошевелить пальцами ног. Это событие, потрясшее врачей, стало доказательством их неправоты. А они радовались, как дети малые, заставляя его показывать толпам студентов великое событие – как рослый парень двигает поочередно ножными пальцами. Как будто сами этого делать не умели.

Усилия приходилось прилагать ежеминутно. Не расслабляясь и не жалея себя. Однажды ночью он проснулся от толчка в сердце. Чей-то чужой голос сказал ему отчетливо:

– И что ты напрягаешься? Боль-то навсегда при тебе. И даже если встанешь – сколько лет пройдет, чтобы ты стал прежним? И кого ты себе – такой – найдешь? И как? Легче иголку в стоге сена отыскать, чем такому, как ты, подругу жизни.

– Заткнись, – велел он чужому голосу. – Иголку найду, если надо. По травинке стог переберу, а найду. А подруга, которая обо мне мечтает, появится. Ведь и я мечтаю о ней.

Разве мог он позволить себе бояться поисков какой-то иголки в пусть даже огромном стоге сена? Еще чего!

После подвига с пальцами ног никто уже не сомневался в его возможностях.

И вот он встал. Как говорится, не прошло и полгода. Но что это по сравнению с вечностью, правда?

Осени не видел, зимы не видел. И словно очнулся вдруг: кругом весна, апрель! Что делается-то, братцы!

По дому он уже вполне сносно ходил. С костылями. Пока с костылями. Не прислоняясь к стенке, не останавливаясь на передыхи. Мама совершенно успокоилась и даже временами просила что-то принести ей из другой комнаты: забывать начала плохое.

Наконец апрельское солнце заставило его решиться. Он вышел на улицу. И потихоньку побрел, щурясь и улыбаясь настойчивости солнца. Сбылось!

На этой самой улице, по которой медленно передвигался самый счастливый человек на свете, стоял дом, где мучился и страдал человек очень и очень несчастный. Настолько несчастный, что он собирался умереть. И даже назначил час своей смерти. Полдень. Ровно в полдень его не станет.

При одном условии. Если ровно в двенадцать она не позвонит.

Он просил ее в письме, умолял дать ему еще один шанс. Последний. Иначе она может считать себя убийцей человека. Он выбросится из окна. Пусть не волнуется: предсмертной записки он не оставит. Ее никто не обвинит. Она сама до конца жизни будет знать, что убила его. Вот и все.

До двенадцати оставалось совсем немного. Он держал в руке телефон и ждал.

Позвонит или не позвонит?

Главное – пусть позвонит. Там уж он найдет слова. Уговорит простить. Поверить, что в последний раз и больше никогда-никогда.

Да, она красива. В том-то и беда. В том-то и главное во всей их истории. Она красива так, что люди не могут не смотреть. Это ему понятно. Но выдержать невозможно. Он злится, когда они зыркают в ее сторону. Он понимает, что она ничего не делает, чтобы привлечь чужое внимание. Она такая уродилась. Иногда ему кажется, что она даже до конца не понимает, насколько мощной силой обладает. Ведь любой почтет за счастье… Любой. А она с ним. И говорила всегда, что любит.

Он смотрел на себя в зеркало и не верил ей. Его не за что любить. Роста небольшого. Лицо – ничего особенного. Нет, не может такого быть – и все. И от этих мыслей он так на нее обижался, что хотел задеть, сделать ей больно так, как больно сейчас ему самому.

А ведь он все-все знал. И про то, что встретились они через месяц после смерти ее мамы. Долгой и трудной смерти от рака. Не время было маме уходить в ее сорок четыре года, а дольше пробыть с дочкой не получилось, как обе ни старались. Незадолго до вечной разлуки мама сказала: «Ты встретишь своего единственного, выйдешь замуж и родишь деток. Пусть их будет много. Одной плохо оставаться на белом свете».

Когда они познакомились, ей почему-то сразу стало понятно, о ком говорила ей мамочка. Она не собиралась искать кого-то еще, решив для себя все-все раз и навсегда.

А ему требовались проверки чувств. Он закатывал скандалы. Объяснял ей, что зря не станут оборачиваться, не иначе как она своим вызывающим поведением или неподобающей одеждой вызывает нездоровый интерес.

Поначалу это даже трогало ее. Любит! Он ее любит! Потому и боится потерять! Так ей казалось. И она привязывалась все сильнее.

Он же все проверял и проверял. И как-то это все затянулось. Превратилось в систему. Она уже знала, когда возникнет скандал. Понимала, что стараться избежать его невозможно. Скандал и истерика выплеснутся все равно, даже если она пойдет по улице в мешке с прорезями для глаз. Она старалась его развеселить, поднять настроение, придать сил. Помогало лишь на мгновения.

Она держалась только тем, что мамочка сказала о единственном. Не могла она пренебречь последними словами единственного на всем свете любившего ее человека. Единственный – терпи!

Кончилось все равно расставанием.

Три дня назад. Поначалу все шло по привычному сценарию. Он старался довести ее до слез и уверений в любви. Взвинчивал себя. И сам уже понимал, что все было, было. И то ли со скуки, то ли и вправду распалившись, он схватил ее сумку и цапнул оттуда ее старенький мобильник, жутко раздражавший его своей убогой старомодностью и дешевизной.

– Что ты за него держишься, за мусор этот? У тебя что там? Любовная переписка?

Вот тут она не выдержала.

Страх охватил ее. Страх потерять последние мамочкины слова, которые хранились в эсэмэсках.

Любой страх убивает любовь. Это прописная истина. Почему о ней забывают, поганя нежность угрозами?

– Отдай телефон, гад! – закричала она, ринулась, пытаясь отнять.

Он понял, что добился своего. Вывел ее на слезы и боль.

– Не отдам, пока всех твоих ублюдочных бойфрендов не вычислю!

Он подскочил и ударил ее кулаком с зажатым в нем телефоном по лицу.

Ей вдруг стало так пусто и холодно внутри, что страх пропал. Мамины слова она помнила и так. А с ним все – ни минуты дольше. Терпение лопнуло. Теперь-то она понимала, что именно значат эти два слова. Их смысл познаешь лишь на собственном опыте. Теоретически не постигнешь.

Он не ожидал. Обычно все шло иначе. Она принималась утешать и даже просить прощения. Он долго заставлял извиняться.

А сейчас… Она просто ушла.

Ни слова не сказала. Повернулась – и раз! Дверь хлопнула.

И не остановить. И не позвонить.

Он прочитал жалкие ее тайны: слова любви умирающей матери к остающейся на растерзание такими, как он, дочери.

Он ждал ее звонка. Пусть хоть обругает. Пусть потребует вернуть мобильник. Пусть.

Ничего не происходило.

Это и было самое страшное. Почти как смерть.

Он написал ей имейл. Обещал больше никогда… просил прощения… клялся, что выпрыгнет из окна, если ровно в двенадцать она не позвонит на собственный номер. Пусть даст ему шанс выжить. Последний шанс.

У него на сердце ничего не оставалось, кроме удушающей ненависти, от которой хотелось хрипеть и выть. Он ненавидел и ее, и себя, и все прошлое, которое уже не изменить. Как не изменить самого себя. Попробуй объясни, кто кого за что ненавидит. Не получится. Просто накатывает и накрывает с головой. Ни выплыть, ни вдохнуть не получается. Только тонуть.

Он привык о ней думать «моя». И страшно стало сознавать, что это все не так. Она, которая почти два года была рядом, которая терпела все, что он ни творил, теперь не с ним. Это-то он сумел прочувствовать.

Без трех минут двенадцать он встал на подоконник, уверенный, что, если она не позвонит, сила ненависти столкнет его вниз лучше любого удара со стороны.

Светило солнце, но ветер задувал холодный.

«Я простужусь», – подумал он и понял, что не прыгнет.

На фига прыгать ей на радость?

Он слез с подоконника. Двенадцать. Тишина. А всегда пунктуальная была. Не заставляла себя ждать. Это он обычно опаздывал.

Двенадцать ноль одна.

– Да пошла ты! – крикнул он навстречу весне, швырнул телефон в окно и плотно защелкнул раму.

Счастливый и одуревший от свежего ветра человек отдыхал, опираясь на костыли. Краем глаза он заметил летящий на него сверху предмет и поднял навстречу ему руку. Хоп! Поймал! Реакция у него всегда была будь здоров!

– Ну-ка, посмотрим, что за птица прилетела, – сказал он небу.

И в этот момент телефон зазвонил в его ладони.

– Але, – отозвался он, уверенный, что сейчас сверху прибегут за пропажей.

– Я звоню потому, что не желаю тебе зла. Живи. Только со мной не получится, – сказал голос, который, казалось, он где-то слышал, знал. Может быть, внутри себя?

– Я не он. Я просто поймал этот телефон. Он из окна только что упал, – поспешно сказал счастливчик, боясь, что голос сейчас исчезнет навсегда.

– А вы где? – раздалось из трубки.

– Тут. Под окном, откуда мобильниками кидаются.

– А больше оттуда никто не кинулся?

– Никто и ничто. Вот стою, думаю, как вернуть пропажу.

– А вы не могли бы… Вы не могли бы отдать его мне? Это мой телефон. Его у меня отняли. Велено было в двенадцать звонить, а я в метро была, не успела, – голос звучал совсем не так, как в начале разговора, теперь он стал открытым и веселым.

– Конечно, мог бы. Вы где?

– Подхожу к кафе на углу. Только за дом заверните и увидите.

– Договорились. Только учтите: я еще очень медленно хожу. Ждите там.

– Конечно.

Потом она никак не могла взять в толк, почему не побежала навстречу ему. Почему просто сидела и ждала, радуясь телефону, как весточке от мамы. И не подозревала, что мамины слова нес ей тот самый единственный и на всю оставшуюся жизнь, который и был когда-то обещан.

Незаметная черная кнопка

Часто люди в шесть утра выходят на площадку покурить? Бывает, конечно, но не регулярно, в порядке исключения. И уж, ясное дело, не потому, что проснулся, сделал зарядку, облился ключевой водой и потянуло курнуть перед трудовыми подвигами. Совсем наоборот. Ночь растянулась. Сидели по-соседски. В три часа ночи встретились у подъезда. Каждый откуда-то возвращался. И – надо же – сто лет не виделись, хоть дверь в дверь живем! Дому их больше чем полвека – тысяча девятьсот пятьдесят первого года постройки. Квартиру тут купить – миллион теперь стоит. А у них еще прабабки с прадедками здесь успели пожить. Родовые гнезда, а не квартиры серийные. Росли, можно сказать, вместе. А теперь так получается, что встретишься раз в полгода, и еще хорошо, если признаешь в темной фигуре, копошащейся у домофона, родного друга.

Момент такой встречи упускать нельзя. Вот они и поболтали сколько-то минут. Илье вообще спешить было некуда: все поколения обитателей его квартиры переселились на дачу с мая по сентябрь. Дома неуютно. Посуда громоздится в раковине. Холодильник пустой. Надо бы что-то там прибрать, придать человеческий вид, но потом, потом. Времени до возвращения семьи еще столько! Дачный сезон даже и не в разгаре. Петька, понятное дело, зазвал к себе. У него все пока дома, есть чем угостить. Главное, по-тихому, чтоб не разбудить заботливых близких. А то начнется: «Дай Илюшеньке то, да как дела, Илюшенька, да как папа-мама, деда-баба». И уже никакой личной жизни и нормального обстоятельного разговора не получится. Одна ерунда и суета.

Тихо – это они умели. И отлично посидели. И очень-очень бесшумно открыли дверь и просочились наружу курнуть. И тут их ждал удивительный сюрприз. Вот только-только они вышли. Так вот тут прям встали, еще на коврике, еще не отошли даже. И – открывается дверь Илюхиной квартиры – бесшумно совершенно, как во сне! И из нее выходит тетка-почтальон! С толстой сумкой на ремне! Спокойная неприметная тетка-почтальон с толстой сумкой на ремне, лицо, как у миллиона обычных теток, серая юбка, стоптанные туфли, взгляд «вас много, а я одна». Чуть-чуть как бы запинается, увидев их на площадке, но только на сотую долю секунды. А потом продолжает движение к лестнице. И дверь за собой не закрывает.

Первое ощущение – сон. Второе – дурдом. Третье – паралич.

И только после этого приходит невозможная мысль: воровка! У Илюхи в квартире воровка была!!!

– Илюха!!! Держи ее!!! Это воровка!!! Она квартиру вашу обчистила!!!

Тетка-почтальон с толстой сумкой на ремне продолжает неспешное движение, мол, ее это не касается, потому что не про нее.

Илюха в ступоре. Чужую серую тетку? Хватать? Своими руками?

Тогда Петька делает очень быстро два дела. Почти одновременно. Жмет на кнопку звонка, чтоб своих перебудить, раз такое происходит, и хватает разогнавшуюся исчезать тетку за ремень сумки. Очнувшийся Илюха вцепляется в теткину шкирку. Теперь ей деваться некуда. Поймали.

Тетка-воровка ведет себя пофигистски. Спокойно впирается уже в Петькину квартиру. Они двое – Илюха с Петькой – разгорячились, разволновались. Это ж не каждый день – вышли, дверь открылась, оттуда сумка с почтальоншей, и надо ловить. А ей абсолютно чихать и кашлять на все. И носовым платком не прикрываться.

Из недр квартиры уже бегут свои. Кто в чем. Глаза б не глядели.

– Что стряслось, Петька? Кто там с тобой, Петр?

Приходится объяснять.

– Милицию надо вызвать!

– Сумку у нее заберите!

– Илюшенька, в квартиру к тебе пойдем, посмотрим, что она там…

– Нет, не сметь до приезда милиции!

– Ее, ее держите! Связать ее надо, убежит!

Воровка по имени Марина нагло улыбается, глядя на этих чувырл. Ну, пусть вяжут. Ну, пусть мусоров вызывают. Напугали! Обидно, конечно, попадаться. Но не страшно. Она и попалась-то всего второй раз за всю жизнь. А ей уже тридцать шесть. И ворует с шести! Это она так условно считает. Сколько помнит себя, столько и ворует. Но в данный момент удобно считать, что с шести. Получается круглая дата. Стаж трудовой! Юбилей.

Воровать ей нравится. И талант у нее к этому. Ловкость есть и интерес. С квартирами она связалась не так давно, лет десять как. До этого в магазинах, на рынках. Любую шмотку, какая понравится или нужна в хозяйстве, заиметь для нее, что для другого вдох-выдох сделать. И в первый раз попалась по-глупому, не на выносе даже.

Уперла из магазина «Весна», старого еще, нормального, не навороченного, как теперь, несколько платьев с вешалками прям. Пошла типа в примерочную. Сколько-то отвесила – не надо мне. А самые что подороже – в сумку. И унесла. Так бы и несла себе да несла, а уж как греху быть… Решила вешалки выбросить зачем-то. Задергалась. Ну и в тот момент, как вешалки в урну втискивала, мент за локоток и взял: «А ну-ка, ну-ка, что это ты кидаешь, что у тебя в сумке-то?» Так и повязал. А только худа без добра не бывает. Ее там в камере научили, как говорить. Адвоката дали халявного, молодого практиканта. Он и расстарался. Послал на экспертизу. Вроде как болезнь у нее психическая. Есть, оказывается, такая болезнь, когда чокнутый псих обязательно красть должен. Вот и не надо ему, а он крадет. Это ему радость жизни доставляет. Адреналин в кровь добавляет. Фиг его знает, что это за адреналин такой. Но, видно, что-то позарез нужное, раз многих за этим адреналином тянет и тянет.

Короче, плела она врачам все, что подсказали добрые люди. И от себя добавляла чего могла. О детстве, ластиках из чужих портфелей, ручках с учительского стола и мелочи из материнских карманов. Все страшные факты своей биографии припомнила. Придумала про борьбу с собой невыносимую. Про невозможность сопротивляться пагубному недугу. Про то, как что-то вдруг толкает, заставляет. И ненавидишь себя, и подчиняешься. Страсти всякие. В результате всех этих театров появилась у Марины бумага с диагнозом. Клептомания у нее, вот как. И попробуйте ее воровкой назвать – получите прямо в наглую свою морду. И ничего ей за это не будет. Потому что она – больной человек. Врачам виднее. Они учились. Знают.

– Зачем же вы ее в комнату-то завели? Чтоб она у нас теперь разглядывала, что своровать?

– Пусть попробует только!

– А чего не попробовать, – глумится Марина, – можно подумать, вы особенные.

И как-то всем становится понятно, что запросто придет и грабанет. И еще издевательски как-нибудь все устроит. И нет почему-то против нее приема. Вот ведь – Илюхину железную дверь открыла, почему бы и эту не открыть. Глазками своими быстро все назырила, что почем. Ей теперь красть – две минуты только, войти и выйти.

– Вы думаете, сигнализацию поставите и будете как в банке? – Марина совсем распоясалась, учуяв звериным своим чутьем их растерянность. – Ни хрена подобного не будете. Провода всей вашей сигнализации поперекусываю, на двери ваши плюну три раза и войду. У меня заговор есть.

Она совсем вошла в раж. Будет она их бояться! Пусть они сидят дрожат и ждут своего часа. Пожалеют еще, что впутались во все это. Дали б уйти спокойно. Можно подумать, унесла она у них десять тонн сокровищ! Украшения непонятно какой цены и деньжат пачечку жалкую, как это людям не совестно так жить! А еще в Центре.

– Это кто тут к нам пожаловал такой смелый?

Перед Мариной-воровкой предстает новый смехотворный персонаж. Ну, с ними не соскучишься, честное слово! Бабка выползла! Восемьдесят, а может, все сто ей? Этой что надо? Халат на пузе потертый, шлепанцы, волосы седые узлом. Взгляд колючий, неприятный. Ежится Марина от ее взгляда.

– Ну что? – вопрошает старуха. – Нам сидеть бояться, когда ты сигнализацию перерубишь, а тебя никакой страх не возьмет?

– Ага! – кивает Марина.

– А отчего же такое бесстрашие, позволь поинтересоваться?

Пусть, пусть узнают, рыбы фаршированные!

– Диагноз у меня! Справка! Приедут менты, все равно отпустят. Больная я.

– Психическая? – участливо любопытствует старушенция.

– Клептомания, – поясняет Марина гордо.

– А-а-а! Вот оно как!

Старуха что-то медлит, пристально вглядываясь Марине в самое нутро. Губами пожевывает. Марине вдруг делается обидно. Спать пора! Устала она. Ночью подъезд караулила. После трех эти дебилы наконец вошли, она за ними втихомятку. Этот тому орет: «Я один, я один, все на даче, все на даче», а тот: «Пошли к нам, пошли к нам!» Минуту какую-то времени упустила. А то бы уж дома у себя спала, а не разговоры разговаривала со всеми этими. Уроды! Все равно ведь будет не по-ихнему. Только время отнимают.

– А все же ты напрасно думаешь, что у нас на тебя управы нет! – провозглашает внезапно старуха. – Смотри-ка сюда!

Она указывает узловатым пальцем себе на грудь, пониже морщинистой шеи.

– Смотри внимательно! Видишь?

– Что «видишь»-то? – тревожится вдруг Марина, пристально глядя на указанное старухиным пальцем место.

– Смотри! Смотри!

– Ну???

– Черную кнопку видишь?!

И правда! Под старческим пальцем оказывается какая-то черная блестящая кнопка, как на дверном звонке.

– Видишь черную кнопку?!

– Да! – ужасается Марина.

– Вот я сейчас нажму на эту кнопку (она у меня без проводов, ничего перерезать невозможно), вот я на нее нажму, и ты увидишь тех, кого ослушаться не сможешь. Ты поняла?

– Поняла, – шепчет Марина.

– Я считаю до десяти! На счет «десять» нажимаю кнопку, и они появляются.

– Не надо, – пугается Марина, но глаз от кнопки оторвать не может.

– А с тобой иначе нельзя. Внимание на кнопку!

Старухин палец постукивает по черной полированной поверхности.

– Раз! Все внимание сюда!!! Два! Смотрим, не отрываясь! Три! Сосредоточились на кнопке! Четыре! Глаза широко открыты! Пять! Дышим глубоко! Шесть! Готовимся к встрече! Семь! Пристально смотрим! Восемь! Девять! Десять! Вызываю!

Сразу ли после вызова появились они или прошло какое-то время и сколько, Марина так и не поняла. Это все у нее как-то не поместилось в голове и вываливалось оттуда при любой попытке обдумать что да как. Они были огромные и очень страшные. Ни в одном кино таких не увидишь. Вот оно как! В кино не увидишь, а наяву пришлось! Штук десять. «Человек десять» язык не поворачивается сказать. На людей не больно похожи, только что шевелятся, как люди, и разговаривают понятно. А так… Эсэсовцы какие-то с клыками. По пять глаз на мордах. Из ушей – и то глаза торчат. Старухины у всех глаза. Торчат во все стороны, куда ни отвернись от них.

– Что с ней делать? – спрашивают у старухи хором.

– Отучить воровать! – приказывает им их начальница. – Чтоб и мыслить о воровстве не смела! Чтоб при одной мысли испытывала дурноту и ужас!

– Тебе страшно воровать! – воют ужасные. – При одной мысли о воровстве ты испытываешь ужас, ты не можешь пошевелиться, тошнота и рвота мучают тебе!

Марина пытается закрыть глаза, чтоб только не видеть их. Но глаза не закрываются.

– Я отказываюсь от воровства! Повторяй! Я отказываюсь от воровства!

Воровка повторяет и повторяет, не понимая даже за кем, кто приказывает ей, кому она подчиняется.

– Ты сейчас уйдешь отсюда и забудешь этот дом. Помни только про черную кнопку! Всегда помни про черную кнопку! Выведите ее вон! – командует старуха.

Кто ее вывел на улицу, как она оказалась в своей квартире, это Марине неведомо. Как и не памятны события недолгой июньской ночи. Воровать не тянет. При одной мысли что-то страшное мерещится, жуткое нестерпимо.

Илюша до сих пор не может понять, что там у Петькиной бабушки была за кнопка и почему воровка так прибалдела.

Петька все пытается объяснить, но он сам слышал краем уха, не вслушивался раньше, поэтому пояснения его туманны и расплывчаты.

– Прадед мой, короче, любимый ученик Бехтерева. И Бехтерев[1] был даже бабкиным крестным.

– Ну и чего этот Бехтерев?

– Так он всеми этими делами занимался. Телепатией там всякой и все такое.

– А бабушка твоя чего?

– Она у отца своего училась. У прадеда моего.

– Телепатии?

– Да нет, ну вообще-то она врач. Научной работой занимается.

Пора все-таки у своих все подробней порасспросить, может, и у него когда-нибудь появится эта… Незаметная черная кнопка.

Вуду-дуду и все остальные

Большинство итальянских городов устроено одинаково: античный центр со средневековыми наростами, возрожденческие дворцы, муссолиниевские дома-коробки без затей для пролетариев времен больших предвоенных надежд, а далее уж что придется. В центре же обязательно должен быть театр, а то и несколько. Когда-то опера – любимый жанр – процветала. Зрители по много раз посещали одно и то же представление, лишь бы дышать одним воздухом со своими кумирами, лишь бы упиться звуками их дивных голосов. Ложи абонировались на целый сезон. В их мягкой бархатной глубине разворачивались несусветные драмы и фарсы, от самоубийств и торопливых адюльтерных совокуплений до банального мордобития. Обстановка располагала: диваны по стенкам, столики для винных бокалов и милой дамской чепухи – биноклей, перчаток, вееров. Каждая ложа отделена от остального мира тяжелыми драпировками. Хочешь себя показать – облокотись о парапет, поведи плечами, ощути жгучесть постороннего любопытства, утешься им. Нет – откинься на своем ложе во тьму принадлежащего тебе пространства и наблюдай, как бурлит, пенится и оседает пылью время, которое придумали себе люди.

Теперь времени приказано течь по-иному. Ложи как место свиданий и тайн остались в прошлом. Тайн не осталось. Нет, каждому, конечно, есть что скрывать – ну там целлюлит на бедрах, количество подтяжек и лет. Но с этим как-то можно сжиться, обустроиться в окружающей среде. И даже мало-помалу сделать себе имя на разоблачении некоторых интимных подробностей своего существования. Главное, чтоб быть на виду и чтоб про тебя знали. Такая вот бархатная революция осуществилась. От секретных садов к полному их обобществлению и дальнейшему сведению с лица Земли. И все стало как-то скучно, потому что было миллиарды раз. Одна только вера и надежда, что где-то в недрах не обжитых еще до конца континентов зреет нечто еще невиданное и осталось у сытого на данный момент культурного содружества наций.

Иногда и случается. Съезжаются, как в добрые старые времена, разряженные в пух и прах по мере возможностей ценители эстетических ощущений и новизны. Говорят, певицу привезли из глубины Черного континента. Сама необыкновенная с необыкновенными музыкантами на необыкновенных инструментах. Голос необыкновенный. И все остальное. Самородок. Весь город (античная, средневековая и дворцовая его части) стоит на ушах, стремится услышать, невзирая на цену билета. Никто и не замечает, как трагически и бесповоротно распалась связь времен, настолько распалась, что некому даже прокричать или хотя бы прошептать: «Люди, будьте бдительны! Возьмите с собой продукты, бесполезные для пропитания, – гнилые помидоры, несвежие яйца! Вы ж не ТВ идете смотреть. А вдруг все будет не то и не так? Как же вы станете выражать свое отношение к низкому уровню мастерства?»

Ничего. Все схавают. И микрофоны, и звукооператоров, суетливо регулирующих качество и силу звука, и мощные усилители, нелепо громоздящиеся по периметру зала.

Свет гаснет. Темнота напряженно ждет.

Наконец показывается стройное бритоголовое африканское сокровище в полупрозрачном платьице с гитарой через плечо, за ней – крепкая негритянская команда, скорее похожая на телохранителей, чем на музыкантов. И начинается концерт племенной художественной самодеятельности: «Гуд ивнинг, ледз энд джентелмен, найс ту си ю», так сказать.

И все движется своим чередом, вялотекуще, хронически, безнаказанно. Нет, за прошлые заслуги могли все-таки пощадить великолепный зал, не предавать поруганию. Он таких титанов видел и слышал! А тут действует закон природы номер один – она не терпит пустоты. Нет исполинов – культурное пространство не опустеет, заполнится пигмеями. Тем более никого этот факт не жжет, не губит.

Первое отделение благополучно добирается до финальных аккордов, и тут весь зал оборачивается к самой дорогостоящей ложе, расположенной напротив сцены. На красном бархате парапета стоит босая юная женщина. Ей не нужны подсветка и усилители. Сияет ее кожа, платье.

А у меня есть

Дружок давний, —

песня драной русской души наполняет театр без ненужных слабаческих приспособлений, —

Да он теперь

В сторонке дальней…

Голос подчиняет себе все. Как паводок, без спроса проникает куда не звали. Против такого не устоишь. И убежать не удастся. Остается только плыть, куда тянет стихийная сила.

Придет милый,

Выйду в сенцы,

Ах, расскажу,

Что есть на сердце.

Зрители застыли. Тишина. Певица выглядит, как мифическая сомнамбула. Страшно аплодировать, страшно будить. Ждут еще. Только лысая артистка на сцене возмущается, вертит блестящей головой. Не знает, чем взять, чтоб вернуть себе силу толпы.

А тут грядет шаляпинское, оказавшееся подвластным этому низкому лунатическому звукотечению:

… О-о! Как сладостно сердцу!

Ах, если б навеки так было!..

Ложа уже освещена. Все театральное собрание возбужденно встает, разрывая тишину, оставленную улетевшей в райскую высоту песней.

– Brava!!! Brava!!!

Коллектив на сцене тоже пробуждается от гипнотического столбняка.

Они смотрят друг на друга, эти неевропейские дикие миры. Для черных артистов она – белая бриллиантовая богачка, отнимающая у них хлеб. Лохматый парень из африканской свиты яростно выкидывает вперед средний палец. Напугал!

Она отвечает интернациональным жестом: выбрасывает вперед сжатую в кулак правую руку и как ножом проводит левой по локтевому сгибу.

Публика, окрыленная жгучим немым диалогом, неистовствует.

Девушка спрыгивает в недосягаемую тьму ложи и мгновенно исчезает вместе со спутником.

Они идут по пустой площади.

Девушка зябко кутается в шубку. Изо рта вырывается пар. Кто придумал, что Италия теплая страна? Март, а без шубы не обойтись.

– Grade, сага! – Провожатый бережно поддерживает свое сокровище. – Ах, как же ты пела! Мне было сладко во рту от твоих песен. Нет-нет, не отвечай, дыши в воротник – горло застудишь.

Заходят в ресторан. Владельцы его – большое семейство – устроились перед телевизором: гостям еще рано, все в театре. После представления начнется беготня, ни одного пустого местечка не останется.

– Как Африка? Не понравилось? – любопытствует хозяин, принимая заказ.

– А! – выразительно отмахивается гость. – Nulla – пустое место.

– Так я и говорил, – кивает хозяин, – выброшенные деньги. Их француз привез. Импрессарио у них – француз. Никто его не знает. Жулик, и все.

Он приносит вино и душистый теплый хлеб, чтоб гости утолили первую жажду и первый голод.

– За тебя! За твой голос! За твое будущее! – влюбленно воркует мужчина. – Я так мечтаю, чтобы ты снова начала петь. Сейчас – твое время. Ты можешь все. Ну же! Улыбайся, радуйся! Молодость, талант, красота! Мир у твоих ног. Я всегда рядом.

Девушка кивает и улыбается скованно. Ей не хочется огорчать своего спасителя, своего нового любящего мужа. Ей, как птице зимой, необходимо переждать, отогреться. Она будет петь, совсем скоро. Сердце оттает, оттает.

Ей кажется, она много старше своего пятидесятилетнего спутника. Не может быть, чтоб ей было только двадцать шесть. Ладно, пусть все думают, что она молодая, она не станет разубеждать. Да и кто ей поверит? Разве что только тот, кто из одной с ней страны, в которой всякие чудеса возможны.

Вот всего год с небольшим назад она была совсем девчонкой. Не оглядывалась на то, что позади, не думала о том, что впереди. Жила настоящим. Пела, любила, дружила.

У нее был голосище, который делал ее невесомой, стоило ей запеть. У нее был муж, старше всего на четыре года. У них была долгая любовь – сначала школьная, потом супружеская. Ее не хотели отпускать за него замуж – зачем такой ненадежный вариант при таком грандиозном таланте? Он поклялся, что станет богатым, сильным мира сего, все обзавидуются его жене. Не верили, ясное дело. Замуж, правда, разрешили.

А он стал! И богатым, и сильным. Они любили друг друга. Летали на выходные в разные страны. С ними случались настоящие приключения: снежная лавина в Австрии (они выкарабкались), ядовитая змеюга заползла в палатку в Африке (заметили вовремя), ураган во Флориде (крышу их бунгало снесло ветром, как пушинку). Страха не было. Только интерес: что еще? Что дальше? Как будто все не с ними, а в кино про них.

Муж только сильно парился, когда она пела. Не желал, чтоб хоть часть того, что по праву принадлежит ему, доставалась чужим. Она старалась его не огорчать. Вот они вдвоем. Красивее, чем любая киношная пара. Прекрасны без ухищрений. Что еще желать?

Она считала, что у них много друзей. Настоящих. Дня без них прожить не могут, скучают. У друзей не все так хорошо складывалось в жизни, природа не наделила ни силой, ни особой удачей. Ну не всем же? Им было не жалко делиться уютом своего дома, едой, деньгами, весельем. Она и не подозревала, что именно за это могут и должны ненавидеть окружающие. Безукоризненное отношение к ближнему способно довести этого ближнего до исступления, развить такой комплекс неполноценности, что с ним – хоть в маньяки подавайся.

Самый любимый друг у нее был фотограф. Ревнивый муж к нему не ревновал. Парень был не той масти. Голубенький. Пугливый такой, ранимый. Женщинам поучиться. Она любила у него посидеть, в его маленькой квартирке. Там уют обступал, как в домике Барби. Пахло приятно, палочками сандаловыми. Музыка эзотерическая звучала. Вино она старалась покупать для этих визитов самое изысканное. У него она пела. Всю душу выкладывала. Он ей рассказывал о своих влюбленностях, хвалился или жаловался, по обстоятельствам. Она поддерживала, чем могла. Привозила из Нью-Йорка и Лондона стильные одежки, запахи, аксессуары. У него с деньгами было всегда не ахти. Он фотографом считался начинающим, к тому же романы постоянно вклинивались в трудовые будни. Требовалось все время склеивать разбитое сердце. В такие тяжкие моменты она всегда оказывалась рядом, выгуливала как могла, водила по дорогим ресторанам (муж не всегда мог развлекать ее вечерами – дела душили), несколько раз летали они «на фотосессии» – это так в шутку у них называлось, когда она брала его в дальние страны, чтоб одной не скучать.

Она ему доверяла больше, чем всем подругам, вместе взятым. У женщин, как ни крути, чувство зависти развито непропорционально, они иной раз и скрыть его не могут. Чем лучше ты выглядишь, тем гаже комплимент отпустят. Похудеешь – «ой, что-то ты высохла вся»; загоришь – «загар вообще-то старит»; в платье новом необыкновенном окажешься – «чей-то на тебе такое непонятное?». Мужчина же – неважно, голубой или полосатый – на мелкие подлячества не способен. Он выше этого, даже если и сам влюбляется только в мужиков и ты ему вроде как конкурентка. «С тобой опасно ходить, ты всех моих кадров отвлекаешь», – жаловался капризно ее дружочек. Оба они над этим и хохотали. Потому что у него – свои поклонники, у нее – свои. Никому не может быть обидно.

И вот разразилась гроза. Настоящая трагедия. Влюбился ее друг по-настоящему, до смерти. Он поклялся вскрыть себе вены, если не будет взаимности. В его обычно мягких глазах читалась решимость пустоты. Она давала советы. Как одеться, как себя вести. Не навязываться, но постараться быть рядом. Он не называл имя своего возлюбленного – не имело смысла, в удачу он не верил. Только плакал и страдал. Не помогали никакие отвлекушки. Она поучала: напиши имейл. Признайся первый, как Татьяна Онегину.

– Да-а, и что из этого вышло, помнишь? – всхлипывал безнадежно влюбленный.

Впрочем, он написал (послушался) чисто дружеское письмо, из которого объект его страсти явно ничего не понял, потому что ответил безлико и равнодушно.

Она все время думала и думала, как же ему помочь, ведь не бывает в жизни безвыходных ситуаций. Ей совсем скучно сделалось без него прежнего, без шуткования шуток и томных вечеров в его душистом-пушистом гнезде.

И додумалась! Поможет не поможет, а развлекалка выйдет экстра-класса. Войдет в тусовочные анналы, когда потом будут они опытом делиться.

– Все! – приказала она. – Не плакай! Мы с тобой к вуду полетим, колдуй-молдуй сделаем, никуда этот гад бессердечный от тебя не денется. (Где-то она про этих вуду слышала, что прикалдывают в два счета и крепче суперклея.)

В элитном турагентстве, организовывавшем им с мужем все их индивидуальные туры, привыкли не удивляться ничему. К тому же «вуду» – тема вполне популярная, если кто способен платить.

– Вам куда? В Западную Африку – там колдуны, от которых, собственно, произошли вуду? Ворожат замечательно, все, кто воспользовались, результатами довольны. Сравнительно недорого. Отели довольно задрипанные потому что. Питание – на ваш страх и риск. Но если хотите по высшему разряду, к настоящим вуду, то вам – на Гаити! Вот: летите до Флориды, там можно сделать остановочку, покупаться-позагорать, шопинг опять же. А потом еще 600 миль южнее и – Порт-о-Пренс, столица Гаитянской Республики. Горы, океан, кокосовые пальмы, плантации кофе и какао, лимонные и апельсиновые чащи, кайманы, фламинго – красота! И вот там-то и есть самые настоящие вуду – это у них религия такая интересная. Главный Бог у них – христианский, он руководит их древними африканскими божочками. Эти свое дело знают! Стопроцентный результат.

Кто б отказался? Ведь интересно же! Вдруг поможет? А нет, так по крайней мере ветер странствий горе развеет, слезы высушит.

Муж сначала наотрез отказался платить за двоих.

– Тебе – пожалуйста. Хочешь – Гаити, хочешь – Таити. А федик твой пусть сам за себя платит, хватит с него.

Но она просила-умоляла, подлизывалась. Ну как она одна поедет? Тоска смертная. Ты вечно не можешь. Слова не с кем сказать. Ну пожалуйста, пожалуйста. Ну можешь на день рождения ничегошеньки не дарить и вечеринку не устраивать, а? Только сейчас – ну пожалуйста.

Уломала. Дружок ее и не представлял, чего ей это стоило. Зато потом всю поездку ухохатывались, прямо колотились от радости.

– Вуду-дуду! – пела она своим колдовским голосом в салоне первого класса. – Мы едем к вуду-дуду! Пусть нам вуду – сделают колдуду!

Все им улыбались. Молодость и красота – все тянутся, все греются.

Во Флориде остановились в отеле, принадлежащем певице Мадонне. Публика – театр! Заказывай в баре выпить и смотри бесплатное кино. И тобой пусть любуются, кому интересно. Болтай со случайными знакомыми, срывайся с ними в новый модный ресторан, где гости едят на кроватях, плавай ночью в бассейне, пой звездам свои песни. Засыпай, когда сон сморит, просыпайся с предчувствием счастья.

И это только прелюдия! Впереди маячило самое интересное.

На Гаити все были веселые, хоть и жутко бедные. Дело же не в деньгах, а в климате. Солнце и океан – круглый год, есть из-за жары не тянет, томление, нега. Плохое настроение – бултых в лазурную волну! Выходишь опять с улыбкой. Но все-таки странно, что, имея таких чудодейственных вуду, не наколдовали они себе богатства и материального процветания. Не догадались, наверное.

Колдун оказался выцветшим невзрачным черным типом с едким взглядом. Он сразу жестом подозвал к себе страждущего влюбленного, а на нее только качнул головой и сплюнул. Зубов у него во рту было мало, как у нищего, хотя денег затребовал он немерено. Впрочем, с зубами у всего гаитянского населения дело обстояло подобным образом, мода у них, вероятно, такая.

Ей внезапно сделалось жутко, зябко и захотелось плакать. Вспомнилось, как слышала где-то, что ворожба – грех.

– Но мы же так, прикалываемся! Никому плохо не будет! – пояснила она черному небу и внезапно налетевшему ветру.

Что-то как будто дрогнуло в ответ. Словно один кадр на другой наехал.

Наконец вышел ее друган с потертым полиэтиленовым пакетом, как у уличного попрошайки. В пакете лежало полно всего непонятного – смотреть запрещалось. В отеле он уложил все это добро в дорожную сумку. Они еще немножко пожили у океана, но, видно, устали уже от впечатлений, веселья прежнего не было, и хотелось домой.

Дома завертелись дела, приглашения, встречи. Подкатил Хэллоуин – веселый праздник с переодеваниями. Они с мужем оделись скелетами: на обтянутых черным телах фосфоресцировали белые кости. Праздник такой, что надо подсуетиться в нескольких местах побывать: везде смешно, знакомых полно, сплошные удивления. Все только и говорят про какую-то старую фабрику, дескать, там глупость и бред, скука и не пойми чего. Ее друг-фотограф после Гаити дизайнером заделался, оформил помещение для праздника. Какой фотограф, такой и дизайнер – полный маразм. Но глянуть надо одним глазком на дело рук идиота. (Кто его после этого еще чего оформлять позовет, хотелось бы знать?)

От старого здания так и разило жутью и тленом. Какой-то вой нечленораздельный раздавался, хриплые вздохи, усиленные динамиками, начисто лишали надежды, что все здесь происходит понарошку. Они пробрались по сомнительным мосткам внутрь.

– Ой, щас испугаюсь, – манерно пищал женским голосом ее муж-скелет.

Ей было страшно по-настоящему.

Ничего особенного увидеть и пережить не пришлось. Высоко над их головами, на бельевых веревках болтались всамделишные куриные головы, лапы скрюченные, перья, тоненькие сухие птичьи кости.

Да уж! Нафантазировал! Смотреть не на что. Лучше бы живых кур с петухами напустил. Петухи бы хоть клевались, кукарекали, куры кудахтали, гадили бы всем гостям, переодетым в нечисть, на ноги и еще куда-нибудь по мере их возможностей. Все ж развлекуха. А тут эти незатейливые части супового набора для малообеспеченных слоев населения покачиваются. Убожество полное.

Дружбан вился рядом, ожидая похвалы.

– Оч интерес-сно! – восхитился муж и подхватил дизайнера в танец смерти. Виден был светящийся скелет и тонкий юноша в костюме змеи, вьющийся возле черепа, ребер и позвоночного столба.

Шел отсчет последних минут, когда они еще были мужем и женой. И в эти финальные мгновенья она ничего такого не замечала. Спать только захотелось неодолимо. Но такое случалось и раньше, если перетусуешься. Она издалека жестами показала мужу, что едет домой. Смешно получилось: один скелет машет другому, складывает кости рук книжечкой, кладет на них череп с черными глазницами: «Засыпаю!» Другой скелет отмахивается резко: «Пока!» У них все строилось на доверии: если один устал, а другой недогулял, пусть все идет своим чередом для каждого по-своему.

Она только через пару недель догадалась, что вуду помогли. Когда подружки одна за другой начали квохтать по телефону, захлебываясь от восторга: «Твой с этим дизайнером недоделанным – сладкая парочка!» Она за это время мужа ни разу не видела. Секретарша позвонила, велела не ждать – дела. Мобильный не действовал. Свекровь ничего не знала, сама до сына дозвониться не могла, но была уверена, что все нормально: «Дела есть дела, вернется – мы ему покажем, как исчезать без предупреждения».

Потом объявился совсем чужой человек, представившийся адвокатом, которому поручено вести дело о разводе. Она рыдала: «Я хочу поговорить с мужем, дайте мне поговорить с мужем! Я все объясню!» Она же знала, что муж ни при чем, что это действует заклятие колдуна, которое она же сама и сварганила, и оплатила для всеобщего веселья.

Встретиться с мужем с глазу на глаз не удалось. Уже в загсе, где они обязаны были появиться вдвоем, она поразилась изменениям в нем: другая прическа, локончики на шее лохмушечками, взгляд враждебный.

– Подумайте! – настаивала работница загса. – Семь лет женаты!

Тот, кто раньше был мужем, отчеканил с отвращением, повернувшись к своей первой любви: «Я не люблю тебя! Я тебя не люблю!» В его голосе звучало такое удивление (семь! лет! вместе! с ней???!), что вопросов больше не было.

Она жила у родителей. Опять же – что такое «жила»? Лежала, отвернувшись к стене. Горя не было. Просто хотелось, чтоб стенки со всех сторон и сверху – крышка.

Изредка доносились «вести с полей». Через полгода «федик» насытился своей победой. За это время обожающий его бойфренд купил ему дивную квартиру-пентхаус в центре столицы, открыл представительную фотостудию, повозил конкретно по миру. Стал обременять своим назойливым вниманием. Тем более что, будучи в Париже как участник выставки авангардного фотоискусства, голубенький принц снова влюбился без мер и границ. На этот раз в пожилого миллионера-вьетнамца, владеющего домами в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, не говоря уж о поместьях в Индокитае. К искусству вуду прибегать не пришлось: изысканный азиатский царек сам проявил бешеную инициативу, по-деловому обозначив цену своего чувства. В цене сошлись. Бывший муж, задыхаясь от сердечной боли, молил о совместном счастье. Тогда пришлось его пожалеть, объяснить, чему он обязан пылкости своего чувства. Вернее, кому. Откровенничал от души, а зря. И у накрепко охмуренных остается, оказывается, где-то на дне души умение обижаться на своих повелителей. «Федик» был избит до полной неузнаваемости холеных черт. После чего пострадавший немедленно отбыл расколдовываться.

К ней он все равно не вернулся. Не к чему было возвращаться. Каждому предстояло прокладывать новый жизненный путь, стараясь не вспоминать о прошлом.

Потом ее нашел тот случайный знакомый из памятного флоридского отеля, в котором она была «воплощением весны и светом счастья». Он убедил ее, что жизнь продолжается. Он научил, что когда кончается одно, обязательно должно начаться другое. Негативный опыт необходим. Как прививка от гибельной болезни. Прогоришь в лихорадке пару дней, зато зараза больше не опасна.

Они поженились. На свадьбе присутствовали только родственники. Она настояла, чтобы немедленно улететь. Запретила разглашать свой новый адрес.

Она поет. Скоро решится выйти на сцену. Главное – забыть, что из темноты на тебя смотрят не только любящие глаза.

Кавказский пленник[2]

Спаси, Господи, и помилуй старцы и юныя, нищия и сироты и вдовицы, и сущия в болезни и в печалех, бедах же и скорбех, обстояниих и пленениих, темницах же и заточениих…

(Из молитвы утренней)

1

А название чего-то старое. То ли Толстой, то ли Пушкин, то ли даже Державин. С восемнадцатого века взаимодействуем. «О юный вождь, сверша походы, Прошел ты с воинством Кавказ…»

Там красота! Горы громоздятся! Характеры куются будь здоров! И не скучно совершенно. То Печорин умыкнет дикую (по его мнению) девушку Бэлу, то он же коня загонит, то Жилин с Костылиным в плен попадут, и лица кавказской национальности станут с них выкуп требовать, то друг наш сердешный, всенародный богатырь уральский решит под Новый год по пьяной лавке разъедрить всех налево, и у него получится не только налево, но вполне всесторонне. Эх! Недаром все печально начиналось у Солнца нашей поэзии:

…Воспомнил юноша свой плен,

Как сна ужасного тревоги,

И слышит: загремели вдруг

Его закованные ноги…

Всё, всё сказал ужасный звук;

Затмилась перед ним природа.

Прости, священная свобода!

Он раб![3]

О как! Все точно. Раб – и без никаких. (Больше цитат не будет, не тревожьтесь.) Но тут просто про нашего героя написано. Только наш, про которого этот, сто непонятно какой, «Кавказский пленник» повествует, не юноша. А остальное все сходится совершенно буквально: место действия и расстановка сил. Но вряд ли только так красиво получится написать, как тогда писали. Времена меняются, и не хватает букв. Тех, которыми когда-то наши классики пользовались и которые, однако, стали лишними. Народ взбунтовался, смел лишние буквы, как ненужный сор. Вот оно и пошло-поехало. И подкатило к нашему гордому веку.

Гордиться есть чем, несмотря на потери. Буквы – тьфу. Одной закорючкой больше, одной меньше, делу не помеха. В сортирах и на стенах подъездов слова из трех, четырех, пяти букв живее всех живых. Что еще надо? Территории необъятные, пусто, как во времена динозавров. В недрах всего полно. Зимой снег, летом солнце. Березы, осины, куст ракиты над рекой. Трудности неизменно преодолеваем. Характер – поискать. Позитивные сдвиги появились. Романтики поисчезали. Народ реально смотрит на вещи. Сам себе помогает. Только на себя надеется. А это дорогого стоит.

Вот ну-ка ткнем наугад пальцем в самую народную гущу и приблизим к себе эту случайно тыкнутую точку. Увеличиваем, так, на первый взгляд может даже старичком показаться. Но если его как следует помыть, побрить и причесать, станет понятно, что ему лет сорок, ну может, совсем с небольшим. То есть самый лучший мужской возраст. Вот в таких вот и нуждаются женщины для создания семьи и уютного гнезда.

2

Давным-давно, больше двадцати лет назад. вернулся он из армии. Парень хоть куда, с дипломом техникума по радиоэлектронике. Женился на девушке из поселка, не простой, а обучавшейся в педучилище. Ей, как стала она учительствовать, выделили от поссовета каркасно-щитовой трехкомнатный дом о верандой. Чтоб семью заводила и крепко корнями врастала в окружающий ландшафт. Он же устроился работать на очень серьезное предприятие почти что в самой столице. Детей они даже не сразу завели, решили сначала все подготовить, купить вещи в дом. Чтоб потом уже думать только о потомстве. И у них постепенно накопилось все необходимое: цветной телевизор отечественного производства, два ковра чистошерстяных висели на стенах в зале и в спальне. Холодильник и отдельная морозильная камера, чтоб запасы хранить. Мягкая мебель, румынский гарнитур. Стенка. Кухню он сам смастерил, своими руками. Миксер. Скороварка. Два сервиза, хрустальные вазы. Кофеварка. Пылесос. Фен. Стеганое покрывало. Подушки перовые. Сапоги зимние на цигеечке и осенние. Полушубок дубленка мужской. Две ондатровые шапки – ему и ей. Пальто с норковым воротником. Золотое кольцо с фианитом. Музыкальный центр. Им еще, как водится, родители помогали, и его, и ее. Жили все в одном поселке, у всех справные квартиры. Естественно, все силы бросили на детей.

Серёнька родился через пять лет их неустанного обустройства. Дом, понятное дело, был полная чаша. Но в стране уже разлаживалось. Появились ограничения. Прежде всего – в выпивке. Продавать стали только с двух до семи, в одни руки давали не сколько хочешь, а сколько велел начальник государства. Может, он и хотел добра своим подчиненным, только по ограниченности кругозора не осознавал очевидного закона: любое отсутствие требует немедленного присутствия того, что отсутствует. И даже в большем количестве.

Начали тогда пить, что придется. Назло ветрам и непогоде. По чуть-чуть. И еще по чуть-чуть. И так далее. Сами чего-то там варили-колдовали. А женщина, как чего сварит, тоже тянется попробовать. Но ели еще в три горла, и закуски всегда был полный стол, причем закуски своей, без ядохимикатов, сульфитов-сульфатов и чернобыльских огурчиков-помидорчиков.

Серёнька все это благоденствие застал и помнил хорошо. Памятью и держался. Было время, он мог крикнуть в пространство: «Молочка!», и откуда ни возьмись появлялся бидон, из бидона молоко лилось в большенную кружку. Можно было туда еще сахару насыпать сколько хочешь. И самое вкусное оставалось на дне, он столовой ложкой собирал гущу сахара с молоком. Кушал хорошо. Все им гордились. Ест, мол, как взрослый мужик, работник будет хороший, в папку, дом себе своими руками отстроит, женится, детей понаделает, тоже кушать будут деловито.

Но папка сам-то понемногу сдавал. Он уже не мог дождаться до дома, где всегда пока еще было что выпить и чем закусить, и где-то перехватывал на пути, со случайными встречными. Мамка ждала, злилась и начинала одна, без него, чтоб доказать, что и ей не скучно, что и она себе веселье найдет, раз так.

По выходным, правда, отдыхали еще культурно, деды с бабками подтягивались. Пельмени, а то и котлеты варганили из ворованного мяса. Где-то наладились воровать, с кем-то там договорились и неуюта не чувствовали. Хотя в магазины уже практически ничего не завозили, но магазины были ни при чем уже после главного – алкогольного сигнала. После выходных все болели. Стонали утром в понедельник, кряхтели, но на работу шли. Серёнька сам топал в детский сад. Там пройти было – всего двадцать детских шажков. Кормили нормально, добавки – сколько хочешь. Кто плохо ел, тех заставляли, не выпускали из-за стола играть.

К школе он лучше всех был готов, в пять лет читал, считал до ста и писал крупными буквами, но довольно стройно. В конце мая, перед первым его школьным годом, мать родила девчонку, сестричку Светку. Она сама говорила, что решила рожать, чтоб всей семьей начать новую жизнь. Тут еще и до родов перемены были лихие. Батяня больше не работал, там у них все позакрывалось и посокращалось. Деды с бабками были пенсионерами (пенсии – смех один получать), на огородах во всю силу работать уже не могли, а выпить – вынь да положь в любом случае, к тому же полезли из них всякие хронические болезни. Мать одна работала. И вот она подгадала так родить, чтоб немножко повыкармливать до сентября Светланку, а потом пусть отец с ней сидит, раз у него работы нет. Она читала в журнале «Смена», что такие варианты существуют и это очень скрепляет семью. Потом она очень надеялась, что благодаря Светке пьянка в доме поутихнет и все пойдет по той колее, о которой мечталось ей с подругами лет в четырнадцать-пятнадцать. Ну там – муж – волшебный рыцарь, опора жизни, дети – прекрасные цветы, как с шоколадной обертки, она – сама красавица хоть куда, но верная мужу, потому что любит навек.

Меж тем деньги в школе платить перестали. Муж мирно сидеть с младенцем отказывался, скучал. Он брал на дом чужие телевизоры, фены и прочее добро, в два счета чинил их, а на вырученные деньги добывал себе веселье. Поддатый, он мирно уживался с орущей мокрой Светкой, пел ей песни и рассказывал армейские истории, пока не засыпал сам. Уроков у Серёги было мало, к тому же он все знал и скучал в классе. Он стремился домой, боясь за маленькое живое существо, не умеющее постоять за себя. Светка всегда оказывалась зассатая-засратая и худая лицом от напрасных слез. Он мыл ее, пеленал и кормил из бутылки. Тогда она на глазах делалась красивой, щекастой. Когда мать приходила, все было в порядке. Отец и дочь спали. Сын тут же просился гулять и исчезал до ночи. Мать не волновалась за Светку, под присмотром отца пропасть она не могла.

Серёга же в то время, когда он якобы гулял, вовсе и не гулял, а ездил на разведку в Москву. Что-то ему подсказывало, что надо разобраться в обстановке, понять, откуда все-таки у людей берутся деньги, раз в его семье они водиться перестали. И если в других местах деньги есть, то как сделать, чтоб часть их попала к тем, кто в них нуждается, например к нему. Матери с отцом он уже не очень сильно доверял. То есть доверял, но не на все сто. В них была слабость и ненадежность. Мнение меняли по сто раз на дню. Мать ревела чуть что, пойду, мол, в уборщицы к богатым, как Светка чуть подрастет. Ну и шла бы. А то только ревела и ходила исправно в свою школу, где уже год денег не получала. Отец по пьяни все оплакивал свои золотые руки. «Вот этими самыми руками, вот этой самой головой!… А теперь…» Как на похоронах. Ну, похороны обычно длятся день, а потом начинается опять жизнь. А у этих – просто каждый день похороны. То ревут, то ругаются, то поддают. Вот Серёга и ездил разобраться, везде ли так. В электричках билета с него не спрашивали, вообще как-то редко спрашивали билеты тогда. Он приезжал в самый центр, к трем вокзалам. Но там ничего было не понять: шум, грязь, ворье. Сколько раз Серёга видел, как воры прут у теток кошельки из сумок, а те стоят, как коровы бесчувственные. Он-то все видел из-за своего малого роста: глаза получались на уровне воровской руки. Значит, у воров деньги были. Серёга чувствовал в себе силу научиться их ремеслу, но отказался от этого дела. Жалость мешала. Он так и представлял, как тетка плачет над украденными деньгами, а дома дети ждут и надеются. Он выбирался от вокзалов на Садовое кольцо, смотрел на красивые магазины, рестораны. Из магазинов выходили невиданные люди – огромные мужики и нарядные, как принцессы, девки, они толкали перед собой огромные железные тачки с яствами, как из скатерти-самобранки. Вот где деньги-то! Один– единственный раз и ему перепало. «Эй, пацан, – позвал бычьего вида дядька, – ну-ка, закинь-ка все это дело в багажник». Серёга закидывал, пока богатей покупал цветы у бабки. Перед своей телкой красовался. И потом подал Серёге зеленую деньгу из пачки, красиво так подал, не свернутую, а чтоб была видна цифра 10 напоказ. Серёга цапнул и слинял, потому что понимал, что это удача на новенького и что не один он тут такой. А за такое везенье можно жизнью заплатить.

Он уже тогда, сопляком семилетним, решил, что, если какую денежку сшибет, тратить не будет ни за что, пока все идет как идет. Он решил прятать, что получится, на черный день. И прятать придумал хитро, чтоб отец в момент жажды не нашел – он был мастер мамкины заначки отыскивать.

Деньги добывались очень помаленьку. Он и сам понимал, что слишком мал еще, подрасти надо. Но все равно упрямо ездил в столицу набираться уму-разуму.

На какое-то время семье помог несчастный случай. Угорели материны родители. Слишком рано трубу у печки закрыли, что ли. Короче, не стало их. Осталась справная квартира, хозяйство, участок, садовый домик. Все это удалось продать: как-никак к Москве близко, а деньги не сумасшедшие, как там. Опять зажили с деньгами. Куртку Серёге купили на вырост, сапоги зимние, ботинки. Отец пристроился в какой-то кооператив, чего-то там мастерил по здоровью, коврики какие-то электрические чудодейственные. Светку отдали в детсад. Слушалась она только брата, он был главный авторитет. Серёга на некоторое время усыпил бдительность, перестал в Москву наведываться, в голове пока планы разные держал. Надо было обзавестись другом и держаться вместе. Вдвоем отбиваться легче в случае чего. Варианты вырисовывались разные.

Например, петь в подземном переходе. Но не в простом, а возле сытого-пьяного места. Чтоб публика шла к своим машинам по переходу, а там – песня. Деньги б были. Опять же – конкуренция. Хорошие места не одному ему нужны. Попробовать все равно не мешало. Потом помощь при супермаркете. Дело верное. Машины мыть тоже можно. Можно рекламы по ящикам разносить, но тут его точно пока не возьмут, мал слишком. Он решил в любом случае пока переждать. Пока дома есть еда и Светка надежно пристроена.

Естественно, деньги кончились. Отцовские электрические коврики тоже. Правда, матери начали платить зарплату. Пили они с отцом вечерами на пару. По утрам она как-то все-таки собиралась и шла учить детей уму-разуму. К этому времени Светка уже тоже училась в школе, отличаясь, хоть и не очень сильно, от других детей своим внешним видом. У матери не хватало сил постоянно следить за чистотой одежды и обуви дочери, всю энергию вычерпывала работа.

Туго стало со жратвой. Есть хотелось постоянно, а не было чего. В школьном буфете давали какие-то крохи, а хотелось нормального и чтоб много, как раньше. Хлеб, правда, был, картошка, чай, но сахара не хватало, хотя он даже снился ночами во всем своем сыпучем изобилии. Серёга опять принялся за былые путешествия. Он жадно прислушивался к тому, о чем толкует народ в пути. Кто не спал и был способен общаться, ругал все окружающее пространство – как географическое, так и историческое. Взрослых людей раздражало прошлое, настоящее и будущее. А также внешние и, главное, внутренние враги, погубившие все былое, которое тоже было говнистым, но хоть можно было продохнуть, если не гнать волну, а сейчас так за горло взяли, что даже взвыть в полный голос не получится. Постепенно вычленились в Серёгином сознании группы лиц, наиболее виноватых в бедственном положении пассажиров электропоездов Казанского направления. Это были: дерьмократы, черножопые и жиды. Взрослым, конечно, видна голая правда, но про свои беды он понимал так – не пили бы мамка с папкой, хотя бы нормально в огороде работали, так у них хоть банки закрученные с огурцами-помидорами-перцами не переводились бы всю зиму да деньги винные тратились бы совсем на другое. На детей, например. Себе он обещал не пить, ни сейчас, с родителями, ни потом, когда вырастет. Ни капли, ни под каким видом. И Светке все время говорил: смотри, чтоб не пила никогда и ни с кем, иначе откажусь от тебя. Этого она боялась, головой мотала, за руку цеплялась: не буду, не буду, ни за что!

В Москве, у большого богатого магазина, улыбнулась ему удача: подружился с правильным человеком. Человек был его возраста, назывался Николай. Он был наполовину сиротой – отец помер от спирта «Ройаль», прошелся такой смертоносный напиток по безграничным российским просторам. Мать, к счастью, непьющая и двое младших погибли бы без помощи, но Николай родился мужиком рассудительным, школу немедленно бросил и подхватился зарабатывать на прокорм семье. Он стоял у кассы супермаркета и помогал паковать и загружать в машины большие покупки. Выглядел он хоть куда: чистый, одетый красиво, в глаза смотрел с улыбкой, не прибеднялся. Он подарил Серёге одно мудрое знание: богатых надо не на жалость брать, а видом собственного процветания и удачи. Они на это скорее покупаются, денег больше отстегивают. Нищему дадут копеечку, а сытому-благополучному труженику – сотню.

Знакомству помог счастливый случай, который подворачивается тем, кто ищет не переставая. Серёга в поисках заработка очутился у магазина в суматошный предпраздничный день, а Николай не успевал всех клиентов охватить, деньги уплывали в никуда. «Ну что встал, закидывай в пакеты с ленты, видишь, женщина одна не справляется!» – приказал будущий главный друг. Так вот и работать стали на пару. Хотя, конечно, целиком отдаться бизнесу Серёга не мог: не смел мать подводить, уроки прогуливать. Не получилось бы у него также остаться на ночную трудовую вахту: Светка бы сильно забоялась одна с родителями. Ночью, кстати говоря, собирался самый выгодный урожай – веселые парочки расслабленно катали тележки с бутылками, сладостями, мясными нарезками и душистыми средствами личной гигиены; одинокие деловые могучие мужики вихрем облетали магазин, набирая что покрасивее, чтоб задобрить рассерженных своим долгим отсутствием жен. Эти-то кадры и отваливали по стольнику за услугу. В вечернее же время народу было тьма, а хлопоты нередко оказывались пустыми. Если кто берет немного, нечего к такому со своей помощью соваться. А то еще некоторые платят на кассе не деньгами, а карточкой. Тащишь им сумищи до машины, а они потом: «Ой, а у меня наличных нет дать тебе». Кто добрый, сообразит хоть что-то из своих покупок несметных сунуть – шоколадку, булку какую или хоть йогурт красивый. Но чушки каменные тоже попадаются будь здоров. Используют твои последние силы и оставят ни с чем.

Как бы там ни было, заработок случался. Не сравнить, понятное дело, с добычей Николая, но жить стало веселей. Серёга набирался новых привычек: стал мыться перед работой, ходил в парикмахерскую стричься, чистил обувь, менял ежедневно носки и трусы, чтоб не вонять клиентам. Светку стал приучать к чистоте, чтоб на люди задрыгой не показывалась. Ели они теперь посытнее, родительское почти не трогали, пусть лучше закусывают как следует, может, добрее станут.

Этот благополучный период длился довольно долго. Светка подросла, Серёга возмужал. Школа была ему, как дырка в голове, мешала дело делать, силы впустую тянула, тем не менее как-то оно все шло стабильно.

И тут грянула беда. Сначала незаметно помер последний их дед, отцовский. Не успели опомниться, бабка за ним подтянулась. Родители принялись с немыслимой скоростью продавать все, что осталось от стариков, и ненасытно пропивать вырученные от продаж средства. Избавившись от квартиры, обмывали сделку чем-то таким несовместимым с жизнью, что мать уснула и не проснулась. А отец хоть и проснулся, но так в себя и не пришел, сдвинулся совсем и помнить всех перестал. Нет, главное он помнил будь здоров как. Про то, что утром надо похмелиться, потом добавить, потом подлить, потом залакировать, потом для просушечки. В общем, крутится-вертится шар голубой. Детей же своих он как бы и не признавал, раздражался от их присутствия страшно, прямо выл и рычал на них в тугие минуты, как на конкурентов в борьбе за лишний глоток.

Школу Серёга забросил совсем. Какое там! Вырос, выучился. Паспорт имел. Скоро можно и на воинский учет становиться. А какой ему учет, если на руках Светка, и чем оставлять ее одну с отцом, лучше убить сразу, чтоб не мучилась. У везучего Николая все было схвачено: мать имела инвалидность по глазам, и он был единственный законный кормилец, пока не подрастут малолетки. Ему полагалась отсрочка. Серёгин отец тоже вполне тянул на инвалида, но как его оформить, как объяснить?

За считаные месяцы дом их опустел, остались одни стены. Все, что мог, батяня распродал или выменял на пропой. Свое, материнское, детское. У них со Светкой вообще не осталось ничего, кроме того, что было на них. Попробуй тут хорошо выглядеть. Осень надвигалась. Как быть зимой, чем печь топить, в чем девчонка в школу пойдет, как выкопать картошку и куда спрятать урожай от отца? Но эти вопросы, как оказалось, были только присказкой. Главная сказка тучей надвигалась на их головы.

В папашу влюбилась женщина Лена. Рязанская, молодая. Она как-то сама пришла в их дом, когда брат с сестрой ковырялись в огороде, а глава семьи расслабленно лежал на полу в бывшей спальне. Женщина походила по жилплощади, не обращая внимания на парня и девчонку, заглянула даже в подпол – сухой ли, – постучала по стенам и только после этого подошла к одинокому мужчине.

– Такой жених – и одинокий! – пожаловалась она, садясь рядом с женихом на пол и доставая из торбы бутылку.

Взгляд отца стал цепким и озорным. Он поднял руку и потянулся к напитку.

– За любовь! – приказала Лена и дала ему глотнуть. – Я тебя, как увидела, сразу полюбила. Красивый ты.

– Когда? – спросил отец.

Скорее всего он пытался все же понять, когда она успела так правильно и по-настоящему полюбить его, сжигаемого жаждой.

– Всегда! – уверенно велела Лена, протягивая бутылку для следующего глотка.

– А ты меня любишь? – спросила она очень четко, после того как мужчина глотнул и выдохнул.

– Да, – преданно рыгнул он и попытался для доказательства потянуть ее за сиську.

Женщина Лена поднялась с пола, забрала бутылку, пообещав, что вернется завтра. Сама она не пила. Командирской походкой прошла мимо детей, вскользь поинтересовавшись их возрастом. «Для органов опеки», – туманно пояснила и промаршировала прочь.

Отцовская свадьба приближалась неминуемо. Он в считаные дни привык, что о бутылке думать не надо, она появится сама вместе с любящей женщиной Леной. Невеста рассказала жениху о планах изменения быта к лучшему: этот дом гнилой продать поскорее, самим переехать за Рязань, там воздух для детей. У нее тоже сын от первого брака, дети будут дружить, как родные. Вот она присмотрит дом для переезда и тут же все оформит.

Серёга затосковал смертельно. Он чуял, что никакого нового дома не существует, женщина Лена все подгребет под себя, и быть им со Светкой бомжами недолгую оставшуюся жизнь. На жилье-то денег вон сколько надо, где ему враз заработать!

Отец во всем слушался будущую жену, как главного человека своей судьбы.

Что было делать?

Последней электричкой отправился он со Светкой в давно не навещаемую Москву.

Николай, как всегда, был на месте. Он все понял с полуслова.

– Да! Не повезло! Надо было им вместе не проснуться. Слушай, а может, увезти его, поддатого, подальше, бросить там, а баба пусть ищет. Без него свадьбы не будет, а?

– Его увезешь! Он громадный, тяжелый, а я – вон какой. Не доволоку.

Серёга ростом был вполне ничего, но весом не получился, худой, как скелет, даже глаза и щеки запали, все в рост пошло. Кроме того, даже если бы получилось из последних сил перекантовать папашу в другую местность, гарантий, что он заблудится, как Крошечка-хаврошечка в лесу, все равно не было. А вдруг подцепит другую женщину Лену, привезет ее по адресу прописки, и начинай сначала.

– Тогда так, вот еще вариант, но, смотри, страшный. Сосед у меня есть один, с ним переговорю утром. Тогда тебе скажу.

Серёгу устраивал любой реальный вариант. Чего ему бояться было, кроме голода и зимы?

И ничего уж такого страшного Николай не предложил. Живет такой парень – подбирает, кого ему заказывают, и отправляет в горы на работу. Там, ясное дело, не отель «Метрополь», но кормят как-то, работать заставляют, по той профессии, по которой брали. И оттуда не возвращаются. Вот что главное. И еще главное, чтоб отец подошел. По специальности.

Он подошел.

Все решилось очень четко и незаметно.

Просто надо было объяснить отцу, что на следующей остановке после Коломны его ждет женщина Лена с бутылкой и любовью. Ровно в восемнадцать ноль-ноль. Серёга проследил, чтоб все было как велено.

Невеста еще несколько недель металась на свидания с женихом, но потом поняла, что в доме есть хозяин, и отвяла.

Для сочувствующих поселковых окружающих отец куда-то запропал, то ли на работу поехал устраиваться, то ли лечиться. Но паспорт его тут, дома, и все документы тут. Забыл, когда ехал. Голову потерял.

Никто его не ищет.

Ребята наладились жить как могут.

Серёньку забраковали на призывной комиссии, сказали «дистрофик».

Ничего, он выправится. У него план жизни намечен. Еще и в армию возьмут с распростертыми.

Глядишь, и папку отыщет, освободит. Но это не скоро, до этого долго еще.

Только не становись ветром.

Все решается в одиннадцать лет. До этого каждый мил своим детством: носики не шнобелятся, ухи не лопоушатся так, что никакими волосами не прикроешь, ноги не круглятся кавалерийским овалом. Это довольно серьезное предательство природы: за десяток лет привыкаешь к себе маленькому и миленькому – уси-сюси-пуси, какие мы малюси, какие мы смешнюси. И вдруг, чаще всего за лето, проявляется подлинная сущность человека, с которой ему жить все отведенное последующее время. И бывает, жизни не хватает, чтоб привыкнуть к себе настоящему, и людей вокруг начинаешь ненавидеть, зная за них, что они сейчас подумают про твои прыщи или зубы в железных скобках.

Бывает и наоборот. Когда все происходит, как в сказке про лжеутку-подкидыша.

Появляется белая лебедь, вся в изгибах, перьях, пене, глаз подсвечен изнутри сиянием. Даже текучие воды застывают, чтоб отражение не испортить.

Все готовы любить. А что еще с красотой делать? Ощипать, суп сварить? Такое практикуется нередко. Однако из просто уток супы вкуснее и полезнее. А этими – только любоваться, пока перья не повылезают. А есть еще такие психи, что шею норовят свернуть – потому что нельзя быть красивой такой. Так что, может, с ушами-радарами и носом-рулем оно и спокойнее, и характер формируется поуживчивее в соответствии с рыночным спросом.

И еще, конечно, лучше бы красивые появлялись исключительно в богатых, ни в чем не нуждающихся семьях. Им бы тогда больше прощали, учитывая их материальные возможности и практическую недоступность. Но природа на такую справедливость не пойдет ни за что, хотя и делает богатым целый ряд скидок: пластическими операциями и другими дорогостоящими манипуляциями даже лягушку можно превратить в лебедя. Хотя все равно непонятно, зачем им это надо. Ведь у красивых статистически судьбы одна жальче другой. Все норовят красотой обладать, вобрать в себя хоть лучик от светящегося ока, хоть улыбку, хоть слезу. И чаще всего слезу. Для самоутверждения.

Ну вот и жила на свете одна из таких красавиц. Мама ее шила другим женщинам одежды, в которых те старались затмить одна другую. Девочка с ранних лет видела рыхлых и тощих тетенек в нижнем белье, редко когда их украшавшем, с гордыми лицами, улыбающимися своим отражениям в маминой примерочной комнатке. Они ей не нравились. Хотя понятно было, что именно из-за их стремления украшать себя, баловниц судьбы, они с мамой и существуют. Папа когда-то и где-то был, но растворился в сиреневом тумане. Поэтому мама проклинала всех мужчин, повторяя, что со стороны противоположного пола дует ветер коварства, обмана и подлости. Спорить было трудно, ибо факты – вещь упрямая, а папа плевать на нее и то брезговал, и это был факт. Мужчин она не уважала и сторонилась, хотя мечтала о любви – одной-единственной и на всю жизнь. Откуда приходят эти вредные мечты, непонятно, но посещают они всех, никого не щадят.

И именно в момент возникновения мечт стали проявлять беспокойство мамины клиентки. До этого им совершенно не мешало, что в комнате ошивалась дочка портнихи, как бы нахально ни пялила она на них свои глазищи. Они даже иногда спрашивали у нее снисходительно: «Ну как?» или: «Спину не тянет?», или: «Цвет не бледнит?» и вполне удовлетворялись безликими словами: «Нормально», «Вполне» или просто кивком. А тут вдруг одна за другой стали стесняться раздеваться при ней и расстраивались из-за фасонов и цвета лица.

Мать, как более опытная в их семье, догадалась первой и объяснила, что теперь надо думать, как лучше распорядиться своей красотой. Дочка к этому времени, как назло, уже перестала верить матери безоговорочно и усомнилась в собственных возможностях. Она ни в чем не была уверена, тем более в себе самой, которую уже бросил самый главный мужчина ее жизни – отец. Но мать все талдычила об уме и хитрости, о перспективе просидеть за машинкой в три погибели, как она сама, в случае неверного шага на дороге фортуны. И тут же колыхались грезы о немыслимом счастье первого объятия и поцелуя.

В общем, было несколько попыток осуществления в реальности сладких снов. Несколько подходов. Как в соревнованиях по легкой атлетике. Попробовал взять высоту и фигакнулся на мягкий мат вместе с непреодоленной планкой. Даже синяка не остается. Вставай и иди прыгать дальше. После падения с высоты нежных чувств оставались травмы похлеще синяков и переломов. К двадцати годам она была уверена, что все в ее жизни позади, душа выжжена, как японский город Хиросима атомной бомбой. Она даже успела убить в себе ребенка от человека, который казался любящим и прекрасным, но был как все, даже хуже, чем все, потому что слишком приблизился и мог кричать в ответ на ее слезы: «Какая же ты уродина!»

Она нашла в себе силы остаться в живых и даже выглядела еще краше прежнего. Но превратилась в Спящую царевну, чего, разумеется, никто не замечал. Нет, Спящая царевна – это все же девятнадцатый век, это не то. Скорее она была как зомби из песни. Ну там – «зомби тоже могут играть в баскетбол». Про зомби, глядя на нее, никто не догадывался. Юная дева, взгляд – de profundis, из самой то есть глубины души, в прекрасных одеждах (старания не теряющей надежду матери), с загадкой, нимбом витающей над головой. И все-таки – живой труп. А какие мысли и чаяния могут быть у трупа? Да уж ничего хорошего.

Задумки были такие. Устройство судьбы себе на пользу. Красота – тоже капитал, и его следует выгодно вложить под большие проценты. Не повторить судьбу матери. Жить только для себя. Ну и там еще кое-что по мелочам: никому не верить, никого не любить и всякое такое. Правильная, сильная и надежная программа для любого приличного зомби.

Как только вырабатываешь основную линию жизни, тут же начинает везти. Остановившись у первого же книжного лотка, она заметила книгу-руководство «Как выйти замуж за миллионера». Книга стоила довольно дорого и была в единственном экземпляре. На нее обращали внимание все подходящие к книжному развалу женщины – молодые и старые. Тянули к ней свои ненасытные руки, но, взглянув на цену, принимались иронизировать над пособием, хоть и пытались при этом выхватить хотя бы один-два совета, пока продавец не заберет недоступный им сборник инструкций.

Мертвецам терять нечего. Она отдала все, что у нее было, за этот увесистый якорь надежды и принялась штудировать тезис за тезисом. Безоговорочно выполняла все предписания. И ведь недаром же все мудрецы прошлого хвалили полезное чтение. Один написал: «Всем лучшим во мне я обязан книге». А другой умолял: «Любите книгу – источник знаний». (Наверняка неспроста, тоже в свое время отхватили себе какой-нибудь магический трактат вроде «Как стать популярным мыслителем и разбогатеть».) В общем, все у нее сбылось с миллионером. Всего лишь за год напряженной работы. Стопроцентный безусловный успех.

Ей исполнился двадцать один год. Жениху стукнуло шестьдесят шесть. Строго говоря, звание миллионера ему не подходило, состояние его измерялось миллиардами. Внешне он не выглядел уж таким противным, каким имел право быть, учитывая возраст и тяжело нажитые капиталы. У него только были коричневые пятна на руках, обвислый живот, лысина и дряблый подбородок. Искусственные зубы, волосы в носу и красные прожилки на щеках. Но это все замечалось, если совсем уж вникать. А так – ухоженный, опрятный, не вонючий, как нормальные деды. Наоборот даже – пахло от него всегда приятной туалетной водой, не назойливой и душной, а ветром странствий и комфорта. За спиной его оставалась серьезная биография: четыре жены, и от каждой по двое детей. Все восемь – девочки. И все старше ее – пятой законной супруги. Всех предыдущих он обеспечил выше крыши. От нее, новенькой, не требовалось ничего. И ничего больше, чем тем, не предлагалось. При жизни мужа она имела неограниченный кредит в банке, любые путешествия и вообще все, что пожелаешь. Наследство же, оговоренное в брачном контракте, предполагалось вполне ординарное для вдовы такой масштабной личности: квартира в центре города, вилла в горах Италии и сумма денег, которая вполне могла быть названа небольшой сравнительно с тем, сколько она имела право тратить при его жизни. Правда, супруг заикнулся об одной мечте, но ни на чем не настаивал: ему очень хотелось бы оставить после себя сына – главного наследника. И тогда он завещает ему и его матери весь свой основной капитал в равных долях. Но все это было не обязательно и только по желанию обожаемой красавицы жены.

Само собой разумеется, никакого желания потакать стариковским чаяниям у нее не было. Она для себя решила, что честно отработает предоставленные блага. Не уклонялась от исполнения супружеских обязанностей. Находила в себе силы улыбаться и целовать с нежностью возбужденного удачной близостью мужа. Сопровождала его во всех перемещениях в пространстве. Давала интервью проплаченным журналистам, делясь подробностями снизошедшей на нее неземной любви.

Но богатство – это тот еще капкан. Засасывает, как болотная топь в триллере. Она с невероятной быстротой привыкла ко всему, что могут деньги. Захотел – полетел в теплые страны на пару деньков, если наскучил дождь. К пространствам своего жилища (не обязательно было помнить, сколько в нем комнат, да и не упомнишь), к трепетно неслышной охране, создающей вокруг тебя безопасную пустоту, к покупкам всего, чего в голову придет. И, главное, после всех безумств шопинга не надо было хвататься за голову: что же я наделала и на что теперь жить.

Всего через несколько месяцев после замужества она осталась переночевать у матери, потому что той нездоровилось, и не смогла уснуть в своей детской комнатке площадью двенадцать квадратных метров, на своем продавленном диванчике. Ей катастрофически не хватало воздуха в этом помещении. Она не была чванливой дурой и прекрасно понимала, что, во-первых, многие-премногие живут еще куда хуже, чем это было у них с мамой, а во-вторых, в принципе, человеку для жизни очень мало надо. И можно вполне чувствовать себя счастливым, не имея ничего. Тогда весь мир становится щедрым к тебе, а не только съедающий твою молодость, хищный чужой человек. Она еще помнила, как это бывает в настоящей жизни. Что можно просто на попе съехать по песчаному обрыву к реке и лежать у текущей воды, глядя на чередование белого и голубого в небе. Или купить круглый черный хлеб, еще теплый, и наесться им, шляясь по улице просто так. Только все это хорошо, когда силы есть и душа не заплевана.

Нет, назад дороги не было. Она брезгливо наблюдала, как лебезит перед ней утренняя мамина клиентка, начитавшаяся где только можно о ее головокружительном везении. Попробуй теперь вернись в их мир – затопчут, как заразное насекомое. Лишь одно и можно было – намертво устраиваться в завоеванной жизни. И назад не оглядываться. Так и в заветной книге говорилось: выйдя замуж, нельзя успокаиваться, считая, что последний рубеж пал. Потерять все можно в два чиха. Поэтому необходимо постоянно думать, чем еще и еще привязать к себе жертву своей охоты, чтобы она не опомнилась и не бросилась стремглав прочь от ловца.

И вот, размышляя таким образом, пришла она к выводу, что ребенка не избежать. Те, прежние, тоже ведь не дуры были. Тоже старались, как могли, без всяких даже полезных советов. И фиг бы им что досталось, если б детей не народили. Конечно, он сейчас не тот, плачет от любви к ней, клянется, что всю жизнь одну ее такую и искал, что она его последняя и единственная. Подводит ее к зеркалу и любуется то ею, то отражением. Никак не может глаза свои насытить. И возраст – к семидесяти. Но на двадцать – двадцать пять лет как минимум его еще хватит. Порода у них – мореный дуб. Мать его до сих пор жива и указания ей дает, как о сынке ее заботиться. А вдруг лет через двадцать ее побоку? И новую возьмет, которая еще сейчас и не зародилась даже? И будет ее о сыне просить? Все может быть запросто. То есть именно так и будет, если она поведет себя как дура по отношению к самой же себе.

Так она стала панически хотеть ребенка. Подсчитывала свои дни, подкарауливала его желание, поджимала к животу ноги после всего (так рекомендовалось делать для верняковой беременности). По нулям.

Через четыре года после своего триумфального замужества она была уверена, что муж ее любит по-прежнему.

– Гармония, – повторял он, – между нами та гармония, о которой люди грезят всю жизнь и не находят ее.

Если б он мог прочитать ее мысли! Вникнуть в ее разочарование в самой себе (ведь она была уверена в собственном бесплодии, возникшем после бездумных экспериментов юности)! Услышать варианты, которые прокручивает она, чтоб наследник все-таки завелся. К счастью, это пока невозможно. Думать можно было безнаказанно.

Идеи признания мужу или мнимой беременности, на время которой она скрывается, а потом покупает у бедной женщины не нужного той младенца, были признаны несостоятельными сразу по их возникновении. С мужем она откровенной не была и не собиралась, а определить, что ребенок чужой, можно будет в считаные минуты с помощью элементарного анализа крови. Что более или менее оставалось? Удостовериться все-таки у врача, действительно ли она не способна выполнить самую прирожденную женскую функцию, и, исходя из этого, искать другие решения. Вдруг все-таки не она, а он по старости ничего не может? Дети от него не рождались уже больше двух десятков лет. Кто знает?

Ясное дело, она не могла обратиться в их семейную клинику. Какая там врачебная тайна! Тут же мужу настучат. Поэтому она пошла к знакомому врачу на территории своего детства. Это была громогласная женщина с безжалостными глазами. Несмотря на то, что в свое время она оказала срочную и действенную помощь, воспоминания о ней были самыми гадостными.

– Теперь пришла! – затрубила она, стоило только переступить порог ее кабинета. – Не получается? А я предупреждала! Четыре года не получается? Все! И смотреть нечего! Трубы заросли! Все вы локотки кусаете, когда уже поздно.

Тем не менее она произвела жестокий и стремительный осмотр, после которого ироническим тоном предложила прийти с мужем, ему тоже провериться не мешает.

В общем, ничего нового. Можно было и не унижаться, не прятаться от охранников, не переодеваться в невзрачные джинсики и не повязывать голову платочком. Толку никакого.

Оставалось жить, как живется, как бы это все ни осточертело.

Тут-то мать и передала ей распечатанный плотный конверт без фамилии получателя и обратного адреса.

– Наверное, всем в ящики побросали: реклама. А ты посмотри, вдруг польза выйдет?

Чистый белый лист без каких-либо рекламных яркостей содержал следующее: «Если вы хотите ребенка и не можете его иметь, обращайтесь к нам. 100 %-ный успех. Анонимность гарантируется. Очень дорого».

Тут же, с маминого домашнего телефона, она и позвонила. Терять-то было нечего. Назначили встречу. Район самый что ни на есть тмутараканский. Ехать по пробкам часа три. Одной. Значит, опять изворачиваться с телохранителями. И еще мелькнула мысль, что отличные условия для похищения – с ее мужа было что запросить в этом случае. И что это за реклама такая и фирма?

Перед мощной стальной дверью на пульте домофона она набрала названные ей цифры, и дверь бесшумно разъехалась. И так же бесшумно намертво сомкнулась за ее спиной. Некоторое время пришлось провести в хорошо освещенном холле, стоя в недоумении, ибо присесть было не на что. Она заметила несколько видеокамер, которые явно наблюдали за ней. Паниковать было поздно. Она просто стояла и ждала.

Наконец раздвинулись створки на противоположной стене, можно было проходить вглубь. Новая комната отличалась от предыдущей тем, что в ней имелся стул с подлокотниками и больших размеров плоский экран. А она-то ожидала медицинский кабинет, приборы, персонал. Никого не было и явно не намечалось. Засиял экран, побежали буквы: «Только что вы были диагностированы. Беременность естественным путем возможна после небольшого медицинского вмешательства, которое может произвести любой дипломированный специалист. Уверены ли вы в том, что ваш партнер не бесплоден?»

– У него восемь детей от разных браков, – сказала она в пустоту, не зная, будет ли услышана. Словно сама с собой говорила.

Экран тут же ответил:

– Вы можете выносить ребенка из пробирки.

– Так вы именно это и делаете тут? – спросила она разочарованно. Пробирка полностью исключалась. Муж не должен усомниться в ее полном совершенстве, как эстетическом, так и физическом.

– Нет, мы лишь хотели подчеркнуть, что у вас есть более доступный и естественный путь для достижения желаемого результата.

– А что можете предложить вы?

– С нашей помощью вы можете произвести на свет естественным путем того, кого все окружающие, и вы в том числе, не отличите от обычного младенца. Он будет расти и развиваться в соответствии с возрастом. Но в строгом смысле это не будет человек.

– Вы – инопланетяне? – доверчиво спросила она, воспитанная фильмами про «чужих».

– Ваше предположение неверно. Мы – уникальная научная лаборатория. Ваш ребенок будет представлять собой особую энергетическую субстанцию. В просторечии это может быть именовано как биоробот. Но наименование абсолютно поверхностное и не отражает сути явления. Вы приобретаете у нас капсулу, принимаете ее перорально, и через девять месяцев появляется ребенок. Он будет сосать грудь, потом есть человеческую пищу, станет учиться ходить и говорить, хотя ни питание, ни какое-либо обучение ему не нужны, он сможет прожить весь срок без пищи, а знания, умения, навыки и способности закладываются нами изначально.

– Что такое «весь срок»? – Она уже знала, что обязательно купит эту капсулу. И проглотит ее немедленно.

– Максимум двадцать лет. И это при непременном условии, что ровно через год после его рождения он примет приобретенную у нас капсулу. Это жизнеобеспечение на год.

– А потом?

– Потом вы снова купите у нас капсулу.

– А почему нельзя тогда после двадцати лет покупать у вас это ваше лекарство раз в год? Чтобы он дожил до сорока, например?

– К двадцати годам организм полностью созревает. Там нужно другое энергообеспечение, а у нас его нет. И в ближайшем будущем не предвидится. Двадцать лет – не больше. Мы не шарлатаны и обещаем только то, что можем.

В принципе, и двадцати лет ей хватит выше крыши. Предложение дельное. Сейчас мужу семьдесят. Сын у него родится в семьдесят один. Кстати, надо оговорить, чтоб был сын. Пока суд да дело, до девяносто одного года тоже нужно дожить. Хотя матери его сейчас именно девяносто один. И живее всех живых. Но мужики живут меньше. Эх, да что там думать!

– Я готова. Покупаю, – заторопилась она.

– Нет, сегодня вы не купите, – равнодушно раскинул буквы экран. – Вы не ознакомились с нашими условиями. Вы не оговорили пол ребенка. Вы не выразили желания, на кого он должен быть похож. Мы должны иметь детскую фотографию того родителя, на кого должен быть похож ребенок. Дело в том, что у отца ребенка не должно возникнуть ни малейших сомнений в своем отцовстве. Иначе он может потребовать провести анализ крови. Этого допускать ни в коем случае нельзя.

– Мальчик. Это должен быть мальчик. А фото я привезу. Завтра же.

– Нет, через три месяца. За это время вы постараетесь собрать деньги на первую капсулу.

Увидев загоревшуюся сумму, она поняла, что протестовать нет смысла, экран знает свое дело крепко. Это были серьезные деньги. Слишком серьезные, чтобы получить их в один присест. При всем ее неограниченном кредите. Муж проверяет все счета, ласково усмехается, вчитываясь в перечень покупок своей баловницы. А если ни с того ни с сего со счета уплывет в неизвестном направлении такой кораблик… Тут еще придется поломать голову.

– И будьте супружески близки с мужем. Интенсивно близки, – посоветовал экран. – Чтобы не допустить ни тени сомнений.

Первое, что она сделала после судьбоносного визита, – помчалась к его матери за детскими фотками мужа. Та была осчастливлена.

– Ты единственная из моих невесток, кто по-настоящему любит своего мужа. Никто из них не просил меня об этом.

Бодрая бабулька простодушно вытащила на белый свет все свои сокровища – стопку старинных альбомов.

– Вот он, моя сказка-синеглазка, – влюбленно ворковала она над выцветшими желтовато-коричневыми изображениями.

Будущая мать внимательно вглядывалась в черты, обязанные воплотиться в ее сыне. Ребенок был красив – это объективно можно было признать. Даже помня невыносимый ночной храп того, в кого он превратился к настоящему времени. Ладный, крепкий, волевой. Бессмысленная кроха в шесть месяцев на руках у матери, выглядит ее опорой, а не обузой. А вот он же в романтическом ореоле юности. В такого она бы влюбилась. Такой к ней приходил в ее мечтах. Жаль, они не встретились еще до всего в ее жизни. Оба молодые, прекрасные. Какие дети могли бы у них родиться!

Она попросила несколько особо приглянувшихся ей фотографий. Старушка щедро вручила целый альбом:

– Бери, доченька! Я для еще той, первой, приготовила. Все ждала: придет, попросит, если любит. Куда там! Только себя любят. Себя да деньги его! Ты первая. Ты единственная. На. И поцелуй мальчика за меня покрепче.

Вечером счастливый муж, наверняка извещенный матерью о том, что жена у него наконец-то настоящая, вручил ей очередное бесценное украшение, стоимости которого наверняка хватило бы на капсулу. Он-то был свободен в своих тратах и проявлениях чувств.

За три месяца ей удалось собрать только половину названной суммы. И то она совсем извелась, выкручиваясь. Сшила себе сама в материнской каморке несколько шикарных нарядов. Мужу объяснила: молодой, жутко дорогой модельер, берет только кэш. Тот покупки одобрил, хоть и сказал о ценах: «Молодой, да ранний». Врала про какие-то косметические процедуры в салоне.

Она решила, что в назначенный день все равно поедет в эту лабораторию. Она им предложит деньги и вместо второй половины бриллиантовую диадему, подаренную мужем года три назад, про которую он наверняка забыл. Он вообще не имел обыкновения вспоминать о своих подарках. Украшение стоило многим больше недостающих ей денег. Но при покупке цена одна, а при продаже – другая. Согласятся – хорошо. Нет – отложит еще на три месяца. Наберется терпения. Если, конечно, те ее не выгонят.

Ждать в предбаннике пришлось еще дольше, чем в первый раз. Камеры поворачивались то так, то эдак. Понятно было, что тем, за экраном, все будет известно о содержимом ее сумочки, желудка и кишечника. Всесторонняя диагностика.

Едва усевшись на жесткий стул, она высказала свое предложение по оплате.

– Покажите фотографию, – потребовал экран.

Она показала все свои самые любимые.

Экран долго молчал, видимо, обрабатывал информацию.

– Мы примем предложенную вами оплату, – повыскакивали долгожданные буковки.

Выдвинулся небольшой металлический ящичек. Она поняла, что надо положить то, что принесла. Торопливо засунула пачки денег и коробку с диадемой.

Некоторое время опять ничего не происходило. У нее даже мелькнула мысль, что на этом все и кончится, раскроются двери: вали отсюда. И что она сможет сделать? Об стены биться бесполезно. Не выйдешь – еще окажешься замурованной тут вместе с замолчавшим навсегда экраном. За глупость тоже надо платить.

– Первая капсула оплачена, – возвестил экран, когда она совсем устала ждать.

Тот же самый ящичек отодвинулся на чуть-чуть, и на дне его она нащупала упакованный в пластик препарат. По виду он напоминал продолговатую витаминину, только раза в два больше.

«Как же это маленькому придется впихивать такую громадину?» – мелькнула у нее мысль о будущем.

Ей захотелось задать вопрос, который время от времени возвращался, пока она собирала деньги.

– А когда… ну, после двадцати лет… когда не будет больше капсул… Как это произойдет?

– Он должен аннигилироваться. Превратиться в ничто.

– Как это? Нам еще на физике говорили, что ничто не возникает из ничего и наоборот.

– Хорошо, если угодно, оставшаяся энергия преобразуется в ветер. Вы ощутите порыв ветра. И это будет все.

– Но на двадцать лет вы даете гарантию?

– При условии своевременной оплаты капсулы. Кроме того, мы обязуемся вернуть затраченные вами средства в случае невыполнения нами пунктов нашего договора.

– То есть я могу не забеременеть? – возмутилась она.

– Полностью абсурдное предположение. Беременность наступит немедленно после растворения оболочки капсулы в желудке.

Она лихорадочно освободила капсулу от пластиковой пленки, сунула ее в рот и судорожно глотнула.

Экран молчал. Двери не разъезжались.

Минут через пять экран заискрился фейерверком. На фоне его засияла разноцветная надпись: «Поздравляем, вы беременны!»

– Поздравляем, вы беременны! – просиял доктор из их семейной клиники через два месяца.

Как будто она сама не была в этом уверена: уже месяц, как ее тошнило по утрам и грудь распирало со страшной силой.

– Вот список рекомендуемых анализов, вот график посещений. – Сестра протянула бумаги не ей, а мужу – главному владельцу будущего ребенка. Тот прямо помолодел от гордости: только что во время ультразвукового исследования он увидел очертания долгожданного наследника. Еще непонятно было, мальчик это или девочка, но отец не сомневался: мальчик.

– Никаких анализов не будет. УЗИ достаточно, – твердо сказала она. – Если ты хочешь, чтоб этот ребенок появился на свет, пусть оставят меня в покое.

Она впервые была так жестка и требовательна. Теперь она имела на это право.

– Все будет по-твоему, малютка, только по-твоему, – успокаивал ее старик, демонстративно возвращая врачу листы с перечнем процедур.

Больше всего она боялась, что это, растущее в ней, отнимет у нее женственность и красоту. Она еще так никогда не заботилась о себе, как в эти девять месяцев. Ей делали массажи, натирали оливковым и розовым маслом, чтоб не появились растяжки на животе, проводили сеансы ароматерапии для укрепления нервов. Она ежедневно плавала в бассейне с морской водой и занималась специальной гимнастикой. Соблюдала особую диету и к родам поправилась только на вес ребенка.

– Вот и все, – подумала она, когда муки закончились и послышался крик новорожденного, – теперь я богата и свободна.

Она лежала с закрытыми глазами и вполуха слушала восторженные восклицания мужа и свекрови о поразительном, беспримерном сходстве сына с отцом. Свою мать она даже не позвала присутствовать при всем этом кошмаре, чтоб не нервничала зря, у нее-то жизнь не такая была, как у этих. Зато эти, старички, отработали свое на славу, стояли по обеим сторонам, как часовые, ловили каждый ее стон, заговаривали ласковыми словами. И правильно! Наследник ведь им нужен был.

Ей не хотелось смотреть на ребенка, но его положили ей прямо на грудь, голенького, легкого, настоящего. Сначала она дотронулась рукой до его мягкой пульсирующей головы и потом, открыв глаза, увидела реснички. Этого хватило, чтоб полюбить его самой слепой и жертвенной из всех посылаемых на людские души видов любви – материнской.

Впрочем, мальчик получился такой, что не любить его было невозможно. Он улыбался всем, светился радостью при виде каждого нового человека. Он сплотил семью – его обожали все предыдущие жены и их дочери. Он рос, как положено образцовому младенцу, почти не доставляя хлопот, но наделяя таким счастьем, какое снится в самых несбыточных снах.

Первые месяцы, вернувшись к жизни после многолетней своей спячки, она и не подозревала, до чего стала уязвимой. И только празднуя полгода ребенка, вдруг вспомнила: пора собирать деньги на капсулу, трех месяцев тогда не хватило. Ее заколотил озноб, мурашки побежали по коже: меньше двадцати лет! Ей осталось меньше двадцати лет его жизни. Нет, лучше самой умереть раньше. А кто тогда будет покупать капсулы? Или вот выход: лет через девятнадцать разбиться вместе в авиакатастрофе. Главное – вместе быть, рядом, до последнего. Она и не вспоминала, что все получилось совсем не по плану, ради наследства и собственного незыблемого статуса. Она помнила только о нем и о своей безграничной любви.

Приходили в голову и утешительные мысли. Срок впереди еще большой, может быть, там изобретут продолжение его жизни. Отчаиваться рано.

Как-то раз она попробовала позвонить по тому, рекламному, номеру, чтоб спросить, смогут ли рождаться дети от ее сына, но автомат равнодушно отчеканил: «Ваш визит состоится через пять месяцев и двадцать один день». Там все помнили, все оставалось в силе, но жестко придерживались установленных границ общения.

Деньги появились внезапно, ей даже не пришлось изворачиваться. Свекровь позвала приехать и, пока малыш ползал по мягкому древнему ковру, сунула любимой невестке тяжелый пакет.

– Это тебе. Только не говори ему, – речь шла, понятное дело, о муже. – Он балует меня, приносит кучу денег, чтоб ни в чем себе не отказывала, а мне так мало нужно. Хотела оставить ему, но он только огорчится, что я не пользовалась его дарами. Ты молодая, тебе столько всего еще хочется, пользуйся тем, что дают деньги, пока это доставляет наслаждение.

С этой минуты она поняла, что любит эту старуху. Та и не подозревала, что продлевает жизнь внука, вручая свой дар. А, в свою очередь, подарок этот стал возможен благодаря сыновней любви и заботе о матери. Все в жизни соединялось и жило любовью, которая давалась не легко, а через терпение и преодоление. Истина жизни прояснилась.

Теперь цена всего измерялась у нее в капсулах: бабушка подарила внуку две с половиной капсулы – два с половиной года жизни. Два года ее покоя. Те средства, что оставались на полгода, она решила пустить в оборот: унизительно было выкручиваться, лепетать о тряпках у модельера и прочей дамской чепухе. Торговая марка с ее именем привлекала клиентов – всем хотелось быть причастными к такому везению, как у нее. Модное ателье, бутики, журнал – все крутилось на полные обороты. Ей же было важно одно: прибыль. «Скупая, – думали ее подчиненные, – алчная». Они не знали, что речь идет о продлении жизни бесценного для нее человека. Кроме того, в некоторых случаях прижимистость не дает расслабляться и заставляет искать новые ходы.

Ребенка она не отпускала от себя ни на шаг, учила его всему сама. Впрочем, это было легко, знаниями он проникался мгновенно. Свекровь утверждала, что этот дар мальчик опять же унаследовал от своего отца, тот-де с младенчества схватывал все на лету.

Она только сейчас по-настоящему открывала для себя мир, училась видеть все своими глазами. Читала малышу давние детские книжки и удивлялась: так вот это про что! Сказка про маленькую девочку из цветочного горшка повергла ее в ужас: малютка, любовно выращенная матерью, после долгих приключений нашла себе эльфа и зажила долго и счастливо. А мать? Что сталось с бедной женщиной? Или ее жизнь и страдания нужны были только для того, чтоб поведать миру о трогательной букашке? Она была только средством, и ее тоска не должна была никого трогать. Для матери ее кроха исчезла. Может быть, как раз это и было утешением? Ведь не погибла же, просто понесло ее навстречу счастливой судьбе.

Так и следовало думать. К этому и следовало себя готовить. К ветру, что будет ласкать ее щеки, с которым она будет разговаривать, как с сыном.

Каждый год, в день его рождения, она давала ему проглотить самый главный его подарок. «Витамин» – так это у них называлось, «очень сильный витамин, чтоб ты рос большим и здоровым».

В десять лет отец стал посвящать сына в свои дела – хотел успеть сделать из него настоящего преемника. Она любовалась ими, радуясь сходству жестов, манер. Она любила их обоих. Муж перестал быть для нее чужим, стариком. Она жила так, чтоб продлить жизни тех, кого любит. Все остальное было неважно. И еще она мечтала, что если сбудется то самое страшное условие договора, то пусть муж не доживет. Всего на один день. Нет, на один час. Пусть уйдет из этого мира счастливый и доверчивый, каким он был с ней. Пусть вся тяжесть ляжет на ее плечи.

Свекровь умерла, когда мальчику было пятнадцать. Редко кто доживает до такого возраста. Ей удалось познакомиться даже с прапраправнуками! От одного-единственного ее сына пошло такое многочисленное потомство, что всех и не упомнить. И вот – любящая невестка радовалась, что ее самый близкий друг, дорогая бабушка ее мальчика, не дожила до того, что наполняет ужасом ее сердце.

Она тысячу раз каялась и упрекала себя за юную глупость и жестокость. Что стоило ей тогда признаться мужу и зачать ребенка так, как советовал экран! И он тоже мог быть похож на отца. И был бы в свою породу – долгожителем. И сколько бы она ни прожила, он пережил бы ее, подарил бы ей внуков, внучек, целую толпу своих людей, которая пришла бы провожать ее в последний путь. Да, так могло бы быть и так бы и было, если бы она понимала тогда, в чем сущность и вечность любви, если бы вовремя разморозила свое каменное сердце. Она забыла уже, что тогда думала только о деньгах и удобстве, которые сейчас казались ей ничем, прахом.

Предпринятые попытки подкупить своих мучителей, вручив им сумму втрое больше назначенной с мольбой выдать лишнюю капсулу «на всякий случай», успехом не увенчались. Ящик бездушно вернул ей избыточные средства вместе с одним-единственным «витамином».

Сын жил своей юной бесшабашной жизнью. Стал ссориться с родителями. Упрекал их, что они отстали от времени и ничего не понимают. Говорил о необходимости перемен. Дергался по пустякам. Она психовала и кричала на него, забывая, как недолго им осталось. Отец утешал, посмеивался. Он-то знал, как быстро кончается юность.

– Все войдет в свою колею, – повторял он, – не дергай его по пустякам. Достаточно любить.

В девятнадцатый день рождения она целый час уговаривала его принять витамин. Специально разбудила пораньше, чтоб не упустить время.

– Мам, ну сколько можно, я не маленький, ну что за ритуал такой? Надоело.

– Ну, последний раз, клянусь, это в последний раз, – и, вдруг поняв, в ч е м клянется, разрыдалась, как никогда за все эти годы не позволяла себе.

– Мамочка! Что ты? Миленькая, дорогая. Вот: видишь? Ам! Проглотил! Что ты из-за ерунды? Я люблю тебя. Хочешь, еще приму? Давай еще одну витаминину. Давай каждый день буду по одной, а?

– Больше не будет, их больше не будет, – повторяла она, не в силах успокоиться.

А ему уже не была нужна отвоеванная взрослость и независимость, и он жалел о кончившемся детстве, принимая всерьез слезы матери и думая, что понимает, о чем она.

– Ну да, я вырос. Но я же всегда буду твоим сыном. Как папа у бабушки. Она до последних дней называла его «мальчик», «малыш». И папа радовался. Я тоже рад, что для вас всегда буду маленьким, не думай. Просто находит иногда, сам не пойму что.

Больше она не позволяла себе распускаться. Надо было найти в себе силы радоваться каждому дню этого последнего года. Даже если он пропадал и не ночевал дома. Она не стирала сообщения на автоответчике:

– Мамочка, ты не волнуйся, со мной все в порядке, я останусь сегодня у подружки.

Жизнь прекрасна. Он счастлив. Пусть.

В конце концов, все эти годы – радость. За все надо платить. И совсем не ту цену, которую готова назначить ты.

Накануне двадцатого дня рождения она все-таки отправилась к тем. Кто знает, вдруг что-то продвинулось в их науке, вдруг они сжалятся и продадут препарат в последний раз, на авось, на пробу. Она просто не могла не поехать. Метаться дома и ждать, что сын ее исчезнет, «энергетическая субстанция превратится в ветер», как оговаривали те, представлялось абсолютно невыносимым.

Она напрасно ждала у входа. Набирала и набирала код. Дверь не открылась перед ней. Смирилась только через несколько часов. Попробовала уйти. Вернулась. Знакомые цифры больше ничего не значили. Входа быть не могло.

Она брела пешком по незнакомым улицам. Город сиял вечерними огнями. Впереди ненасытно целовалась парочка: молодой человек с молодым человеком. Она позавидовала: «Эти любят бескорыстно, не ради продолжения рода». Потом почему-то пожалела их. Сообразила, что правильнее всего как можно скорее очутиться сейчас дома, насмотреться на мальчика, обнять мужа.

Всю ночь она караулила его сон. «Только не становись ветром, – заклинала она всей силой созревшей в ней любви, – только не становись ветром!»

Она молила хотя бы еще об одном дне, о празднике для сына, пусть соберутся все его друзья и подружки, пусть будет сумасшедшее веселье. Она приглядится к влюбленным в него девушкам: вдруг одна из них ждет от него дитя? Вдруг такое возможно? Они же не сказали «нет».

Один только день. Она бы растянула его в целую вечность.

Прошел день. Другой. Третий. Мальчик был с ними. Каким бы сильным ни было напряжение ожидания, оно не может длиться вечно. Отец и сын занялись делами. Она поехала навестить мать, с которой не находила сил поговорить в последние дни. Та, еще с порога, чтоб не забыть, сунула ей бандероль: «Дня три назад пришло, кто бы это мог быть, кто на твое имя сюда посылает?» Мать беспокоилась, не завелся ли у дочери роман, такое часто бывает, когда забот с детьми становится меньше и себя начинаешь жалеть больше, чем маленьких.

Дочь открыла квадратную бархатную коробку. Из шелковой глубины сияла, лучилась, переливалась драгоценная диадема, которую она когда-то внесла как плату за рождение сына. Еще ничего не понимая, принялась она читать слова приложенного письма на плотной белой бумаге:

«Во исправление пункта договора… Нами не выполнено условие о сроке жизни рожденного вами ребенка мужского пола… Не была учтена важнейшая энергетическая составляющая, влияющая на продолжительность биологического существования… Как и было условлено, в порядке компенсации мы возвращаем вам часть внесенных вами средств. Отмечаем, что в связи с обнаружением новых факторов срок жизни не может быть нами установлен или как-либо оговорен».

Она торжественно водрузила на себя диадему, уверенная, что знает, от какой энергетической составляющей зависит ее счастье.

Прогулки вдоль Атлантического

Барри прилепилась – не отдерешь. Варя который раз в Майами, знакомых полно ненавязчивых, никто не интересен, кроме океана. Не для загара и прочих курортностей, а для общения не на равных: океан знает про вечность и покой, а также может объяснить, куда что девается в конце концов.

Варе совсем не скучно. Только иногда грустно без человеческой еды. Американская еда за гранью добра и зла. Дают много, количеством берут, а вкуса не разберешь. Ничто не пахнет тем, чем должно. Яичный белок и желток отличаются только цветом. Ни обоняние, ни вкусовые рецепторы не подскажут, что за вещество находится у тебя во рту, что за массу пережевываешь. Про арбуз, клубнику, помидор можешь с уверенностью сказать – красные. По запаху различать – забудь. Пластик не пахнет. И главное – стараться меньше есть. С их пищи можно за месяц нагулять десять кило, вовсе не переедая. Чем-то они там таким удобряют, подкармливают, что потом из одного человека вполне можно скроить трех-четырех. Чисто теоретически. Если поделить два центнера на четыре части, выйдет хорошая цифра для нормального человека. Ясное дело, американские толстяки и рады бы поделиться своим весом хоть с другом, хоть с врагом, да не так-то все теперь просто, это вам не с мировым злом бороться за демократию, тут основы основ надо менять, а кто ж за это возьмется?

Когда стало совсем невмоготу бояться продуктов питания, Варя попросилась в гости к добрым приятелям. Предложила сделать русский ужин. Поехала в магазин органической еды, где все намного дороже, но будто бы все натуральное, закупилась по списку и с помощью интернациональной команды добровольцев за три часа соорудила праздничный стол: салат оливье, жюльен, рыбный салат (лосось, рис, яйца), борщ, пироги с капустой, мясом, грибами. На десерт яблоко в тесте с корицей. Пришлось раздвигать два стола. В доме запахло уютным детским счастьем.

Хозяева достали праздничную посуду и хрустальные рюмки для водки. Им генетическая память подсказывала, что пить при такой закуске полагается водку, и только водку. Сами они относились к поколению бэби-бумеров, то есть рожденных в конце сороковых – начале пятидесятых годов, когда весь мир оживал после военной бойни и природа заставляла верить, что жизнь прекрасна и добра. Тогда и возник этот самый бэби-бум, то есть мода рожать по многу детей в каждой отдельно взятой семье. И даже те, кто горьким опытом был предупрежден о превратностях судьбы, даже они решились на возобновление оптимистического подхода к существованию рода людского. У хозяйки флоридского гостеприимного дома, например, мать была родом из Польши, из маленького еврейского местечка. Она в пятнадцать лет попала в Освенцим и выжила. После освобождения сумела добраться аж до Боливии – уносило ее, как сухой листок, оторвавшийся от родимой ветки, подальше, подальше, без оглядки, а там, в безопасном отдалении от родных пепелищ, вышла замуж за такого же унесенного ветром, родила нескольких детей, муж сколотил крепкое состояние, переехали в Штаты. Бывает, жизнь кого-нибудь испытывает на прочность по полной программе – и тюрьмой, и сумой, и ссылкой, и пыткой, и голодом, и предательством. А после всего, если испытуемый претерпел, награждает почетом и долголетием. Мамита (мамочка по-испански – так все дети, внуки, зятья, невестки и друзья семьи называли теперь бывшую освенцимскую девчонку-доходягу) пожинала плоды своей долгой праведной жизни. Она ни в чем не нуждалась и даже могла помогать другим из нажитых за многие годы средств.

Мамита приплыла на праздник русской еды одной из первых в сопровождении бодрой восьмидесятисемилетней подруги и подругиного девяностолетнего бойфренда Сэма. Подсчитали количество едоков – от силы двенадцать. Мало! Когда еще доведется попировать. Стали названивать близживущим знакомцам. Так и появилась Барри, крепкая остроглазая дама, психотерапевт по профессии.

Все быстро и лихо тяпнули по рюмочке, закусили и, как полагается, расслабились. Зашумели, засмеялись, стали друг друга перебивать и юморить напропалую. И Варя, сдружившаяся за время готовки со служанкой – перуанкой Хулией, высоко оценившей кулинарную сноровку русской коллеги, почувствовала близкое родство со всеми и, главное, с этой каменнолицей девушкой. Они притулились друг к другу и наблюдали, какие чудеса происходят с людьми, когда они нормально, по-человечески, хорошо сидят.

– Ху вонтс мор водка? – деловито вскрикивала мамита время от времени. – Кто хочет еще водки?

И, не дожидаясь чьего-то ответа, утверждала:

– Ай вонт! Я хочу!

Все, конечно, тоже хотели, чего там спрашивать.

После нескольких рюмок Барри, сидевшая неподалеку от Вари, удивленно объявила:

– Мне хорошо!

– Замечательно! – порадовалась Варя, с детства наблюдавшая ряд волшебных изменений, происходящих с усталыми людьми во время доброго застолья.

– Мне хорошо! – требовательно повторила Барри.

В ее оценке собственного душевного состояния явно звучало желание понять причину внезапно изменившегося к лучшему настроения.

– Я очень рада! – одобрила ее Варя и широко, по-американски улыбнулась.

– Это волшебная еда! Это живая еда! – декларировала Барри, испытующе глядя на Варю, как бы давая понять, что главный секрет сегодняшнего вечера ею ухвачен. – Вы в России каждый день так едите?

Барри волновалась, будто выведывала военную тайну.

– Не каждый, но часто. Это все обычное, привычное. Недорогое. Каждый может себе позволить.

– А водка! – выкрикнула Барри, ибо все за столом шумели каждый о своем, а ей важно было быть услышанной. – У меня последние месяцы были проблемы. Чтобы добиться хоть какого-то релакса, я пила по вечерам. Виски. Не помогало. Не отпускало.

– Может быть, слишком мало?

– Много! – отсекла Барри. – Выброшенные деньги. Угнетенное состояние, тяжелая голова. Радости жизни – ноль процентов.

– Ну, с водкой тоже надо осторожно. Главное – не перебрать. А то вообще можно голову потерять и человеческий облик, – предупредила честная Варя.

– Я знаю, когда сказать «стоп», – уверила Барри. – Но основное – внутреннее счастье и тепло… Я вообще себя никогда еще так не чувствовала!

«Во бедолага!» – поразилась про себя Варя.

Что тут скажешь? Сидит перед тобой крепкая женщина за пятьдесят, образованная, работающая, и, оказывается, она никогда за свою жизнь не была спокойна и обогрета. При том что американка. Благополучие должна излучать уже по факту гражданской принадлежности к оплоту мирового добра.

Они немного покричали друг другу о себе. У Барри оказалось трое детей – старшая, двадцативосьмилетняя дочка, и мальчик с девочкой – близнецы, двадцати двух лет. Их отца Барри оставила лет десять назад, а недавно рассталась и с бойфрендом после девяти лет совместной жизни. Дети разлетелись. Никому не нужна. Совсем одна, что-то нужно менять, брать другой курс, но непонятно какой.

– Вот увидела тебя и поняла, что ты знаешь что-то такое. Про жизнь. Иначе не умела бы готовить такую еду.

– Я дам тебе рецепты всех блюд, – предложила Варя.

– Я не кухарю. Никогда в жизни этого не делала. А сейчас поздно. Откуда было взяться времени? Я же работала, плюс трое детей! Я только разогревала магазинное. Дети очень любили. Потом сами научились разогревать. Я стала не нужна. Понимаешь?

– Детей нельзя кормить магазинным. У меня тоже трое. И работа. Но я готовила, чтобы им силы свои передать, любовь. Ну потом, конечно, наше магазинное невкусное было, если вообще было.

– Ай, чье магазинное вкусное. Я ж говорю, только что поняла, что такое жизнь получать через еду. Именно жизнь, не существование, а осмысленную жизнь.

Варя, конечно, была польщена фразой насчет осмысленной жизни и приготовленной ею пищи, но понимала, что собеседница выпила, язычок у нее развязался и философствует она чрезмерно.

Мамита на другом конце стола затянула польскую застольную песню, требуя, чтоб все подтягивали. Потом пели, кто что мог.

К счастью, не перепили – водки было только две бутылки, а еды слишком много, чтоб алкоголь смог беспрепятственно оккупировать мозг.

Прощаясь, любили друг друга неимоверно, сплоченные единым порывом.

– Я должна встречаться с тобой, – заявила Барри. – Я чувствую, ты знаешь путь.

– Какой путь, – отмахнулсь Варя, – кто вообще чего про путь знает.

– Ты – знаешь, – пьяно постановила Барри.

На следующий день в отель, где жила Варя, прислали огромный букет из противоестественно громадных цветов, которые, будь они привычного размера, можно было бы считать лилиями. К букету была приколота записка от Барри, содержавшая слова благодарности и просьбу о встрече.

Теперь Варя поверила, что вчерашнюю ее собеседницу по-настоящему проняло. Вроде на сумасшедшую не похожа. В Америке надо держать ухо востро – психов не сосчитать. И главное, с виду нормальные, а чуть копнешь – такое вылезает… Не очень глубоко даже загнанное, такое злобно-хищное, дремуче-чащобное. На всякий случай лучше блюсти дистанцию. С другой стороны, они не на улице познакомились, подруга ее друзей. Одиночество мучает, пора жизни такая. Ну, пусть встретимся, поглядим.

Барри подкатила на своей огромной тачке, оживленная, нарядная. На праздник настроилась.

– Что будем делать? – спрашивает, готовая к любому чуду.

– Может, вдоль океана погуляем?

– А долго? – засомневалась Барри. – А то я ходить не очень люблю.

У американцев с ходьбой и правда проблема. Они как с пятнадцати-шестнадцати за руль садятся, так ногами в основном пользуются, чтобы на газ и на тормоз жать. Бегают некоторые для здоровья. Но чтоб просто ходить – это как-то дико для них. Они уже не в первом поколении подчинены автомобилю, а о свободе рассуждают, как большие. Где ж свобода, если без машины шагу не ступишь? Но, опять же, это их дело, раз так приспособились.

– Немного погуляем, – успокоила Варя, – а как устанешь, попьем где-нибудь кофе, отдохнем.

Зашагали. Мирно настроенный океан едва шелестел.

– Я эту воду ненавижу, – начала долгожданное общение Барри, – я вижу это каждый день из окна моего дома, шурум-шурум, шурум-шурум, никакого толку и смысла. Ночью закрываю все окна, чтоб не шумело.

– С океаном ты не одна, он живой, дышит. Можешь говорить с ним, он ответит, – возразила Варя, просто чтоб что-то сказать.

– Он пилит мои мозги, как моя мать делала. Ни на минуту не могла остановиться, жужжала, жужжала, никогда мне не радовалась. За всю жизнь ни разу не похвалила. Как я ни стараюсь, из кожи вон лезу, ни слова одобрения. Только замечания. Брата хвалит, ему все, а на меня только заботы свои выливает: «Барри, мне надо к терапевту, Барри, мне надо к окулисту». И попробуй сказать, что занята, сразу я буду плохая дочь и что от меня еще ждать. А ведь к ней социальные работники ходят, они за это денежки гребут, но она их прогоняет, у нее, мол, дети есть, она не одна.

– Сколько ей лет? – осторожно поинтересовалась Варя.

Кто эту Барри знает, может, матери уже нет на этом свете, а она все счеты с ней сводит? Тут это в порядке вещей. Как только сблизятся с человеком, начинают гнать про тяжелое детство. Из детства якобы все беды, на него, безвозвратное, можно валить все. И даже если ты удумал побаловаться, укокошить, к примеру, десять-пятнадцать человек из свободно купленного для самообороны автомата, можно валить все на детство, на мать с отцом, которые были или слишком добры (заласкали, не подготовили к жизни), или слишком требовательны (запугали, представляя все в темном свете). Присяжные поймут и смягчатся. Ведь детство – и их самая большая проблема. Одна Варина знакомая дама, семидесятидвухлетняя активная здоровячка, имеющая свой процветающий бизнес, при каждой встрече перечисляет материнские грехи по отношению к ней. Виноватой старушке уже девяносто пять, но срока давности у родительской вины не существует.

– Восемьдесят! – укоризненно выпалила Барри. – А энергии, как у тинейджера. Все не может угомониться.

– Вы что, вместе живете?

– Какое там! Еще не хватало! Но часа езды друг от друга слишком мало, чтоб она перестала капать мне на мозги. Ах! Если бы я не была сейчас одна, если б хоть кто-то из детей остался со мной, я б на нее так бурно не реагировала. А то, представь, телефон звонит, я бегу, думаю, дети, а там она… У меня просто руки опускаются. Дети забывают звонить. Только я набираю их номера, только я.

– А вдруг они тоже тебя с другими критикуют, как ты сейчас свою мать? – предположила Варя.

– Ну, это уж нет! Ты не знаешь, о чем говоришь! – Барри вся заклокотала, закипела. – Я всю жизнь стремилась не быть как мать. Я им ни разу ни слова упрека. Только «молодец, детка», только «я люблю тебя, бэби». С лишним словом не полезу. Постоянный самоконтроль.

– Может, они это чувствуют и тоже напрягаются? Может, они отчего-то страдают, о чем ты не знаешь? Твоя мать ведь тоже не знает о твоих претензиях.

– Нет, я ей тут недавно все высказала. Все, представь себе!

– А она?

– Она! Это гранитная скала! Она принялась хохотать! Она сказала: «Ты совсем старая стала, Барри, бубнишь всякую чушь, всем недовольна».

– Ну вот видишь! Она не понимает твоих страданий, а ты не понимаешь проблем своих детей. Это же закономерно. Зачем все время оглядываться на детство, на прошлое, на то, чего не вернешь?

Варя поняла, что поневоле ввязалась в психотерапевтическую по сути своей беседу. Барри просто устала на своей работе молчать и слушать невротическую трескотню клиентов-эгоистов, ей понадобился слушатель «на новенького». Теперь она выговорится, опустошит свою собеседницу и поедет полная сил в свой дом на океане. В этом случае главное, не переступая приличий, уйти в себя, перестать слушать чужие никчемные речи.

Барри пока молчала. Думала. Плюхала ногами по воде.

– Знаешь, – говорит она вдруг задумчиво, – ты ведь права! Я просто почему-то не думала в таком ракурсе. Надо же, как ты нестандартно мыслишь. Нас вот учат ни в коем случае не осуждать себя. Всегда находить, в чем ты прав, и развивать эту тему. Себя корить нельзя, чтобы комплексы не развивались.

– Вот чего я не выношу, – не выдерживает данное себе обещание помалкивать Варя, – так это бла-бла-бла о комплексах. И еще о том, кто лузер, а кто нет. Вот объясни ты мне, пожалуйста, что вы все к этому слову прицепились, почему все его так боятся?

– Лузер – это человек потерянный. Для общества, для жизни. Неуспешный, несостоятельный, деньги делать не может, достойную жизнь вести не может. Его все обгоняют, он не движется вперед.

– А вот может быть такое, что окружающие считают человека лузером, а он доволен своей жизнью вполне?

– Чем он может быть доволен, если у него нет денег и никакой самореализации?

– Ну, может же человек радоваться просто тому, что он есть. Наслаждаться вот океаном, небом, деревом, солнцем. Зарабатывать немного на пропитание и кров и жить просто ради жизни, а не ради материальных благ.

– Если все так будут, мир остановится.

– А если все будут молиться на денежные знаки, мир полетит в тартарары.

– Шит! Шит! Дерьмо! – вдруг вопит Барри.

Океан подкрался и окатил ее по колено.

– Брюки изгажены, – сетует Барри беспомощно.

– Это всего лишь вода.

– Останутся полоски соли.

– Ну постираешь.

– Да, но сейчас… Как мы кофе пить будем? Стыдно перед людьми.

– Что тут стыдного? Ну влажные брюки после прогулки, только и всего.

– О! Какая же ты счастливая! Как у тебя все просто!

Они некоторое время бредут молча. Видно, что Барри вовсю работает над собой. Перезагружается на позитив.

– Скажи мне, – начинает она наконец торжественно, – как теперь обстоят дела со свободой в России?

Любимый вопрос. Прямо козырного туза подбросила. Крыть, думает, нечем. Ждет, наверное, жалоб и покаяния.

– А как обстоят дела со свободой в Америке? – невинно спрашивает Варя.

– Мы – свободная страна! – воодушевленно декларирует Барри.

– А это как?

– Ну, я всегда могу сказать все, что думаю, даже самое негативное, о своем президенте, о конгрессе, сенаторе. Мне за это ничего не будет. Меня не посадят в тюрьму, меня не станут преследовать. Я, например, запросто, хоть сейчас могу заявить: «Буш – дерьмо!»

– Заяви, – соглашается Варя.

– Буш – дерьмо!!! Долбаный Буш – дерьмо!!! – кричит Барри зычно в сторону океана.

Работает она честно. Не только океан, но и группа обкуренных молодых латинос, валяющихся на песочке, томно переводят свои черные очи в сторону женщин.

Барри оживлена. Разрядилась.

– Теперь давай ты. Кричи про своих все, что думаешь. У нас можно.

– Свобода выбора?

– Да!

– Тогда я не буду кричать.

– Почему? Тебе страшно? – жалостливо спрашивает Барри.

– Мне просто не хочется кричать то, что я не думаю. Если хочешь, могу, конечно, крикнуть: «Буш – дерьмо», но эту мысль ты только что провозгласила.

– А ваш президент что – кусок золота? – обиженно подстрекает Барри.

– Я ему не судья. Почему вам здесь так хочется, чтобы мы были всем недовольны? Есть вещи, которые я принципиально не буду делать. Например, говорить о своей родине чужакам. Зачем? У нас считается позорным говорить гадости о родителях. Родину мы зовем матерью. Даже если мать несправедлива, недобра, я не стану жаловаться кому бы то ни было. Постараюсь принять все как есть.

– Это ваша пропаганда так вас настраивает, – понимающе качает головой Барри.

– А давай о вашей пропаганде, а? У вас любимое слово – свобода. Но я, как первый раз к вам попала, почему-то подумала – тюрьма. Тюрьма с очень, правда, гуманным режимом содержания узников. Вы же рабы денег и уровня жизни. Дома, купленные в долг, до конца жизни выплачивать. Машины в долг. Вы должны работать как проклятые, чтобы раздать долги. Потому что, если не сможете платить, вас вышвырнут из жизни. Ваше главное достижение – купить. То, что есть у кого-то, но еще нет у вас. И потом опять купить. И опять. Свобода купли-продажи. Продажи себя для покупки ненужных вещей, которые тебя заставляют считать необходимыми.

– Но что для тебя свобода? Тебе не нужна критика президента, ты осуждаешь рыночные отношения. Что же, по-твоему, главное для человека?

Трудный вопрос. Она, Варя, все время обсуждала его с океаном. Получалось то так, то эдак.

– Я не уверена, но в последнее время мне кажется, что человеку главное – понять, что он не царь зверей, не венец творения. Он слаб и беспомощен перед законами жизни. Но в его власти хотя бы попытаться оставить после себя как можно меньше мусора – и в материальном, и в метафизическом смысле.

Тяжко формулировать на чужом языке. Да и вообще – о чем говорить? Пустое все, тысячи раз обговоренное.

Однако Барри так не считает. Она воодушевлена.

– Ты такое говоришь! Я сегодня буду много думать. Я начну учить русский. Я знаю три языка: английский, испанский и иврит. Это много. Но я давно мечтала о русском. Мои предки из России. Уплыли в Америку в начале того века, в 1904-м. Отец у меня мог говорить по-русски, мать понимает кое-что. Я хочу читать ваши книги, понять, что там такое осталось, что не взяли с собой оттуда прадеды.

Раз оставили, значит, было не нужно. Ну и успокойся, Барри, живи с чем есть. Варя жутко устала. Праздность и пустословие утомили. Почему, когда одна бредешь вдоль бесконечной воды, чувствуешь, что не зря истекается время?

Самое время выпить под занавес кофе и попрощаться.

– Мы ни о чем толком не поговорили, – сетует Барри напоследок, – мне еще о стольких вещах хочется спросить.

На следующий день Варе опять приносят букет противоестественных цветов. «Спасибо за подаренное мне время, – пишет Барри, – я этого никогда не забуду». И снова делается жалко ее, и снова приходится соглашаться на встречу.

Барри в элегантных шортах до колен – покорно предусмотрела маршрут и защитила себя от коварства океана.

– Я уже купила учебник русского языка, – хвалится она, – буквы учу.

В этом американцы молодцы. Решили – исполняют. Языки чужие, правда, мало кто берется осваивать, нет у них такой острой необходимости, их и так понимают, сейчас диктуют они. Но в целом к делу подход одинаков. Мне это надо, я это хочу, следовательно – делаю безотлагательно. Так и надо. Иначе нельзя. Каждый день неповторим. Упустишь – не вернешь. Обгонят – не наверстаешь.

Барри задает и задает вопросы. Дорвалась. Такое впечатление, что у нее целый список заготовлен, прямо тематический социологический опрос. Почему-то неудобно отказаться обсуждать всю эту чепуху про политику и про то, как кто выходит из стресса.

Вот Барри, если ей что-то неинтересно, так прямо и говорит: «Это не моя тема». А Варя деликатничает по обыкновению своего племени. Она выслушивает сетования по поводу нетрадиционной сексуальной ориентации старшей дочери Барри.

– Да не расстраивайся ты, – приходится ей говорить, лишь бы что-то сказать, – ты же сама клялась в прошлый раз, что мужчин ненавидишь. Что они никчемные, храпят, вещи разбрасывают и всякое такое. Может, твоей дочери это передалось, а?

– Как и что могло передаться, если я всю жизнь с мужчинами? – возмущается Барри. – Все ее детство рядом со мной был мужчина.

Варя в однополой любви не смыслит ничего. Но Барри ждет утешения.

– Ты подожди, может, это временно у нее так. Когда-нибудь она захочет ребенка, встретится ей человек, которого она не будет опасаться… Все образуется, – Варя чувствует, что выступает сейчас в роли Платона Каратаева из «Войны и мира».

Но если слова «все образуется» помогли тогда Пьеру Безухову, глядишь, и Барри помогут.

И верно!

– Да! – горячо соглашается Барри после недолгого раздумья. – Да! Нельзя забывать о силе судьбы! Человек не всегда хозяин. Я раньше думала – все от меня зависит, а сейчас чувствую – не все. Есть какая-то сила, которая или подталкивает, или мешает. И против нее – никак. Да, ты права: надо ждать и молчать. И просить эту силу, чтоб подталкивала мою девочку в правильном направлении.

Барри о многом спрашивает, о многом. Такое впечатление, что она за всю свою жизнь ни с кем не откровенничала, а сейчас вот прорвало. И зачем ей эти вопросы-ответы? Можно подумать, узнаешь ответ, и что-то переменится. Сама же только что говорила о неведомой силе, которая решает все. А спрашивает, как ребенок.

Они опять пьют кофе после прогулки. На этот раз платит Барри. У них это четко: никто никому не должен – раз ты, раз я. Тоже правильно. Никто никому не должен.

И снова Варя получает невероятный букет.

Цветы не вянут. Стоят рядком, как на похоронах влиятельного покойника. Последний долг какой-то, а не цветы.

Барри продолжает настаивать на встречах.

К моменту отъезда в Варином номере скопилось десять букетов. Свеженьких, как американские восьмидесятилетние красотки после косметических процедур.

Потом Барри несколько раз писала ей по электронной почте. Ее занимали все новые и новые вопросы, и она предлагала подумать над ними вместе. Варя отделывалась коротенькими ответами – мол, времени не хватает ни на что, отдых закончился, до новых встреч.

Переписка сошла на нет. Иногда, когда в короткие серые дни Варя думала о синеве океана, всплывала из глубин памяти Барри, ее трескотня, букеты. Варя знала почему-то, что больше они никогда не встретятся. И непонятно было, зачем вообще свела их судьба. Зачем десять неповторимых дней ее жизни ушло именно на Барри? В юности она встречалась с кем попало и подобных вопросов не задавала – дней впереди было не счесть. Потом рядом остались самые главные в ее жизни люди, для которых не жалко было минут и часов, ибо время ее жизни текло для них.

Через год она вновь пересекла Атлантику. В Бостоне первым делом отправилась в свой любимый книжный магазин. Посмотрим, что нового появилось. Прямо у входа со стола, где раскладывали новинки-бестселлеры, на нее смотрели пытливые глаза Барри, сиял керамический белозубый оскал. «Десять встреч с океаном» – выпячивалось заглавие. Девушка, демонстративно небрежно одетая, такая гарвардская интеллектуалка, цапнула со стопки сразу две книжищи.

– Вы уже читали? Это интересно? – полюбопытствовала Варя.

– О! Очень! Новый взгляд на способ существования человека в условиях нашей цивилизации!

Варя принялась листать книгу-открытие. Вот оно как – диалоги с океаном. Барри спрашивает, океан отвечает. На самые мучительные вопросы невротической американки океан отвечал Вариными словами! У-у-упс, как говорится. Вот они – десять встреч, десять букетов в качестве гонораров. Стоило ли обижаться? Они так воспитаны. Они из всего должны делать деньги. Это их путеводная звезда. Из дружбы, из пустой болтовни, из чужой доверчивости, простодушия можно и нужно сделать то, чему по воле американцев поклоняется теперь весь мир.

Под зад надо было бы ей дать с самого начала. Под обширный хитрый американский зад, так, чтоб в океан завалилась, чтоб побольше откровений ей нашептал.

А с другой стороны – кто виноват? Сама же маялась на этих прогулках. Маялась, а шла. Потому что вроде неудобно. И – почему бы и нет? Позволяла себя использовать? Вот и радуйся теперь, глядя, как твои мысли растиражированы и хорошо продаются.

Опыт – самый дорогой результат жизненных уроков.

У Барри теперь куча денег за ее бестселлер. Она наверняка осуществила главную свою психопатскую мечту – убралась подальше от океана, так досаждавшего ей своим шумом. Теперь ее будет раздражать тишина. Или замучают всякие популярные фобии – страх высоты, или страх одиночества, или, напротив, страх толпы. Или самый страшный страх – остаться без денег. Океан-то больше ничего не накукует. И таких дур, как Варя, нечасто встретишь.

– Ладно, проехали. Легче считать, что оказала гуманитарную помощь братьям по разуму, чем наливаться злобой по поводу собственной использованности в корыстных целях. Не обеднею, – уговорила себя Варя.

Она ушла к другим полкам, листала другие книги, но все слова и мысли в них казались ей ворованными.

Не лгать умел только океан. К нему навстречу она и полетела следующим утром.

Пошла вон отсюда

– Тук-тук-тук! Арина, открой, пожалуйста! Арина, мы опаздываем, все ждут только тебя! Арина! Самолет у нас нечастный, мы все не сможем улететь!

Нет, не так с ней надо. Надо лаской. Только любовь, только любовь. Господи, это еще свалилось на мою голову. Именно на мою, а как же. С кем бы еще такой номер прошел. Даю себе сесть на шею. Так, без паники. Лаской.

– Тук-тук-тук! Аришечка, детка, ну что случилось? Что с тобой? Позволь мне войти! Только мне, а? Я хочу тебе помочь. Я здесь, чтоб вам помогать. Ну, открой, миленькая, ну, пожалуйста.

Что еще можно сказать? Что может она, просто училка, отправленная в Лондон с дюжиной семиклассников по культурному обмену? Первый раз за границей по-настоящему.

Турция не в счет. Там только море, а местное население живет страх как. Не позавидуешь. А тут – приличная страна. Люди себя и друг друга уважают. Строгие – не подступись. Хоть и улыбаются. Но как стеной окружены.

У нее тряска еще с Шереметьева началась. Просто так, непонятно почему. Зуб на зуб не попадал. А еще надо было прикидываться перед детьми и родителями, что все в порядке, что у нее опыт, что за ней, как за Кремлевской стеной. И там благодаря этому настрою все удачно прошло, никто не потерялся, со встречающими не разминулись, благополучно развезли детей по семьям и зажили согласно заранее оговоренной программе.

Она была гостьей такой же учительницы. Та должна была нанести школе ответный визит через пару месяцев. С теми детьми, что принимают у себя ее подопечных. По этому поводу она тоже страдала все эти две недели. Ей отвели комнату с ванной, туалетом, балконом, выходящим в сад. Кровать двуспальная. Душистое хрустящее белье.

Рабочий стол, компьютер, принтер. Чтобы она могла спокойно заниматься делами, проверять свою электронную почту, держать руки на пульсе. «Какая почта! У меня нет компьютера!» – хотелось засмеяться ей, но смолчала, как еще в школе молчала десятиклассницей, когда о магнитофонах заходила речь. Обходилась она без магнитофона, как сейчас без Интернета, но и тогда, и сейчас признаться в этом не решалась. Как она привезет лондонскую свою коллегу в свою двухкомнатную квартиреху? Ну, хорошо, Алешку сдаст сестре, как сейчас, белье новое купит, комнату отдраит. Но ванная – одна на всех. И не дворцового вида. Бачок течет, раковина треснутая. Все случайное, некрасивое, радости не дарящее.

Тут она наслаждалась каждой минутой. Просыпалась с пением птиц, выходила на балкон, вдыхала сонный английский воздух. Потом наполняла ванну с душистой пеной. Долго сидела с закрытыми глазами в теплой воде, слыша сквозь открытое окно ванной комнаты (окно в ванной!) колыханье деревьев и теньканье пернатых. Потом вытиралась огромным мягким полотенцем такого же цвета, что и кафель, причесывалась, медленно одевалась и мечтала, что вот бы ей жить всю жизнь в таком доме. С Алешкой. В этом покое и красоте. У них были бы совсем другие глаза. Почему-то про глаза все время думалось. В них все отличие. Как на второй день после прилета увидела на Трафальгарской площади у Национальной галереи бездомного, бомжа, как глянули они друг другу в глаза и поняли друг дружку, так она старалась в благополучные глаза заглядывать, чтоб прочитать, что именно такое в них таится, чего ей от рождения недостает.

Она вполне могла бы тут жить. Приспособилась бы не толкаться, соблюдать дистанцию в очереди, улыбаться, не выкладываться на работе, беречь себя. От их уроков вообще обалдеть можно – дает учитель задание и смотрит, как ученики стараются. То пишут, то в диалоги вступают, то видео запускают и пометки какие-то в блокнотиках чиркают. Даже шумят – ему хоть бы что.

Нервы – канаты. Урок кончается, он – в учительский холл, кофе пить с бисквитами. Вот где она узнала, что бисквиты – вовсе не рыхлые куски торта, а на самом деле – печенья. А после кофе берет он листочек с заданием для другого класса, множит его на ксероксе и важно шествует к другим своим подопечным. Ничего себе работа! За все шесть уроков едва десять фраз скажет. И это в дорогой школе, где родители по двадцать тысяч фунтов в год платят! Вот за что они платят, интересно? Но и родителям, видно, чихать на все, на детские знания. Им лишь бы ребенок был доволен, спокоен и в себе уверен. А багаж знаний их не волнует. Ну, так и пожалуйста! И к этому можно приспособиться. За такую зарплату. Можно каждому ребенку обулыбаться и каждому все простить. Хотя этим особенно-то не прощают, если нарушается что-то незыблемое. Она в школьной церкви перед уроками заметила, что некоторые дети стоят, в то время как все сидя выслушивают короткую утреннюю службу, разные объявления из школьной жизни.

Спросила – почему? Оказалось, так наказывают опоздавших на урок. И они знают свою вину и свой срок наказания. И стоят столько дней, сколько им положили. Без ерничанья и придурковатого дерганья. У них бы вся школа стояла. И не стояла, а дрыгалась бы, перемигивалась, пулялась, галдела. Плевали бы на такое наказание. А что будет, если наказанный не встанет? Ну, понадеется, что забудут о его вине. Его, оказывается, из школы отчислят. Даже невзирая на внесенные башли. И никто нарушения не пропустит и не забудет, ибо учителя – профессионалы и отвечают за исполнение правил своей должностью. На их незаметных героических усилиях держится весь школьный порядок.

Усилия и вправду были незаметными. Лишь через несколько дней почувствовала она, как торопится ее хозяйка-коллега каждым благодатным райским утром, как она напряжена, как отмечает что-то в записной книжке, вынимает листы из скоросшивателя, наспех глотает кофе и мчится на всех парах, чтоб успеть на работу за час до начала занятий. Именно этот первый час все и решает. Все крутится, планируется, распределяется. А потом наступает покой. Детям улыбаются волевые веселые лица. Жизнь прекрасна!

Она-то сама после своего рабочего дня валилась без сил. Едва только и хватало – просмотреть Алешины тетрадки и поставить ему тарелку с ужином. Остальное – сам. Или в выходные. Даже на книгу не хватало энергии. Только телик мельтешил бестолковыми идиотскими всполохами. Вот и вся жизнь. А эти после работы ехали в театр или в парк погулять, или ужинали в ресторане в тишине, покое и красоте. Для нее, правда, эти тихие ужины и были самой мукой. Куда руки девать, как левой рукой орудовать вилкой, зачем подается ложка к этим проклятым спагетти, что делать, если салфетка с колен сползла, неужели под стол лезть? Ежесекундные эти вопросы ввергали в такой напряг, какого она в жизни не испытывала. Им хорошо, они это все с внутриутробного развития знают в двадцати поколениях.

А если тебе в детском саду ничего, кроме ложки алюминиевой, не выдавали? И ковыряли этой ложкой и суп, и котлету, и кисель? И все это было не важно. Все-все. Вплоть до собственной твоей жизни. Не говоря уж о единичных желаниях.

В итоге она притерпелась бы красиво и непринужденно есть и даже принимать участие в беседе при этом. Было бы немножко времени. Жить бы здесь.

Но мало ли что снится! Все равно просыпаешься и оказываешься там, где жить поставлен. И это ничего. Пусть у Алешки будет лучше. Она ему выгрызет, выцарапает другую жизнь. Главное – цель. Ничего. Вот ведь интересно – столько слышала про ностальгию, и никакой ностальгии. Осталась бы и жила. Даже на улице, в спальном мешке, как тот бомж. У него свое хозяйство, тележка магазинная, в ней все. Лежит на траве хозяином. И главное – полицейский в двух шагах, туристов толпа, а он имеет право лежать! И ему еще кто-то денежку кидает. Рядом бутылка пива начатая стоит.

Молодой, красивый даже. Не негр, не азиат. Коллега-англичанка ей объяснила, что это некоторые люди так живут, потому что им нравится. Жизнь вне социума их больше устраивает. Они не могут нести бремя обязанностей и общественных долгов. И другие человеческие существа должны воспринимать это толерантно. Эти, мол, люди – просто особый человеческий подвид, о них надо в меру сил заботиться. Во как! Пусть бы и о ней заботились. Жаль только, непонятно, где мыться. На все согласна, только вонять не хочется и зубы привыкла чистить. В общем, что уж там! Алешку же не бросишь. А так бы – довезла детей до аэропорта Хитроу, поставила на регистрацию билетов, объяснила бы самой активной девочке, как пройти паспортный контроль, и – до свидания! У меня, дети, командировка продлевается, меня тут пригласили лекции в колледже почитать. Берегите себя. Всем привет. До невстречи в Москве! Ку-ку!…За наше негулянье под луной, за солнце не у нас над головами!..

Она пыталась гнать от себя зряшные мысли патриотической лирикой. «Гой ты, Русь моя родная, хаты – в ризах образа…»[4] Или нет, лучше: «Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был…»[5] Это страшнее, сильнее. Или вот: «О, Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь!»[6]

Да-да! Долгий путь до боли! Только обращение «жена» сталкивало с патриотического настроя. Что такое быть женой, она на своей шкуре испытала. По отношению к жене можно все. Просто абсолютно все. Можно загулять с друзьями перед самыми твоими родами, и поедешь ты рожать одна как миленькая. А потом все простишь, когда принесут тебе в палату разудалый букетище, весь в проволоке и жатой цветной бумаге, и под окном будет весело махать руками твоя защита и опора. А еще можно провеселить все семейные деньги и приползти утром с воплями: «Ты меня не понимаешь! Ты меня используешь!» Живи потом как знаешь, выделяй грудное молоко от чая с хлебом. Можно в поисках внутреннего Буратино не уживаться на работе, жена будет тянуть лямку за двоих, пока ты мечешься в духовных исканиях. Нет! Если Русь – жена, плохо ее дело. Добром не кончится. Тут поэт не в свою пользу проговорился. Нет! Лучше утешаться вот чем: «Доконает голод или злоба, но судьбы не изберу иной: Умирать, так умирать с тобой, И с тобой, как Лазарь, встать из гроба»[7].

В общем, к концу визита как-то подсобралась. Уговорила себя, что причина в ней самой. Вернется – заживет по-новому. Утром – мюсли, овощной сок (соковыжималка же есть, так что же!), зарядка на балконе (надо с него только весь хлам повыбрасывать), холодный душ. Алешка тоже потянется, он пока все копирует. Живут же люди и по-нормальному. И не горюют. Вот – все ее подопечные детки из каких семей! Какие там папочки! И на собрания приходят, и на школу жертвуют. У них школа тоже не простая, специальная, платная. Поступление – строгий отбор, только по собеседованию. Плата – за год вперед. Правда, не двадцать тысяч фунтов, но тоже не три копейки. Некоторых принимают бесплатно. Крайне, правда, редко. Одного в три года. Если на собеседовании выявится что-то экстраординарное. Есть в школе особый фонд. Родители в курсе, что столько-то они платят за обучение, а столько-то – в фонд школы. Эта сумма по сравнению с основной их и не пугает. Так, пустяки, не деньги. Но вот Аришечке этой миленькой из этого фонда за билет до Лондона и заплатили.

Она ее еще в первом классе приметила. Все с цветами, с родителями, а то и с дедушками-бабушками. Визжат, вопят, вертятся. А эта – в мятых бантах (зачем вообще эти уродские банты), с каким-то хилым цветком в горшке, в оббитых на носах ботинках. Одна. Неужели в нашу школу приняли? Одаренная, говорят. Все знает и может, как взрослая. Сама пришла поступать. С документами. Денег, говорит, нет, спросите меня. Спросите, о чем хотите. И не смогли не принять. Пусть учится, другим пример показывает. За ней пусть тянутся, как за лидером в гонках. Ломоносов двадцать первого века.

Казалось, повывели всех как следует, кто не вывелся, последнее донышко души пропивает и рождает уже даже не себе подобных, а деградантов заморенных. Однако проявляются и чудеса.

Потом она узнала, что девчонкино имя – Арина. Вот называют же! Алена, Арина! И в святцах нет имен, а кому-то слух ласкает. Арина Родионовна, как же! Старушка дряхлая моя! Не имя, а судьба. Из той же серии, что Тракторина, только наизнанку. Одна в глуши лесов сосновых… Но это так, мельком. И все не важное. А важное – глаза. Умные глаза затравленного существа на последнем издыхании. «Одного поля ягоды» – так, что ли, Свидригайлов Раскольникову сообщил про их сущностную связь? Вот что было главным. Она в этих глазах про себя читала. И себя же страшилась. И скорее смотрела в сторону, на другое, чтоб зря не думать.

Через несколько лет, когда Арина уже у нее стала учиться, она на себе распробовала ее необыкновенность. Память ее ненормальную, когда в книгу глянет – и помнит.

Так – вполне чучельная девочка, детям положено таких подтравливать как слабейших в стае. Но даже дети ее не трогают, не задевают. Правда, и не задруживаются. Одна она со своими талантами и умственными возможностями. И по-хорошему – ничего особенно ей и не светит. Ну, поучится, кончит школу, ну, институт. И что институт? Потом память от своеобразного питания подсядет, общая усталость от тщетных усилий навалится. Пых – а где та талантливая девочка? Помните – была? Помните – как все знала и ведала? Ничего о ней не слышно? Странно! А казалось! А мнилось!

Но так думать было стыдно. Она делала теперь два школьных бутерброда – Алеше и Арине. Просто подходила на перемене и совала: на. И яблоко. Пока ребенок учится в их школе, она будет делать эти завтраки. А потом кто-то еще поможет. Найдется, кому помочь! Вот и в Лондон она на педсовете настояла, что Арина должна ехать номером первым. Хоть какая-то справедливость существует на этом свете. И все согласились.

И именно за это теперь она под дверью гостевой комнаты уютного английского дома молит: «Аришечка, открой мне, пожалуйста! Позволь мне войти!» В предыдущий вечер почудилось ей неладное. Все, как положено, пошли стадом шататься по городу, программа визита вся выполнена, время свободное, гуляем. Все, кроме Ариши. «Я одна пойду». Даже не спросилась. Просто в известность поставила. Это кольнуло неприятно. Неблагодарностью повеяло. С другой стороны – последний вечер. И когда еще кто ее в Лондон возьмет? И что у нее там на душе при мысли о возвращении? «Иди, только встречаемся ровно в восемь». На ужине все было нормально вроде. И даже сейчас, когда автобус остановился у дома, где гостила Арина, ничего, так сказать, не предвещало. Сумка ее, почти пустая при отлете из Москвы, а сейчас плотно набитая всевозможными подарками от гостеприимных хозяев, стояла на газоне. А в дверях – расстроенная английская мамаша, ничего не понимающая:

– Я слышала, как она принимает душ. Я звала ее к завтраку. Сумку мы еще вчера вместе собрали. Она не вышла из комнаты.

Вот и начался этот тук-тук-тук.

– У меня есть ключ, – подсказывает тихо хозяйка, – там внутри защелка, а снаружи отпирается ключом.

– Давайте! – кивает гостья.

Ключ неслышно поворачивается в замке. Девочке, наверное, страшно видеть, как отпирается дверь. Как в фильме ужасов. А чего она ждет? Что они уедут просто так? Оставят ее – и тю-тю. Живи и радуйся.

Главное – зайти как ни в чем не бывало. И те, в автобусе, дети чтоб ничего не заподозрили. Все у них нормально. Закопалась немного, собираясь. Время, к счастью, есть. Время терпит.

Она забилась в узенький промежуток между столом и стеной. Коленки поджала к груди, голову в колени вжала. Неродившийся ребенок. Эмбрион.

– Ариша! Ариша! Поедем. Ты не думай, что здесь рай. Здесь тоже полно проблем и несчастий. Здесь тоже бездомные. Помнишь, мы видели их сколько? Ариша! Ну кто тебя там так обижает? Ты скажи мне. Я тебе помогу. Будем вместе бороться. Вместе будем выживать, а? Они с виду только такие хорошие, а уедем, забудут нас в ту же минуту. Мы для них как кино. Посмотрел и забыл. Помнишь, у российского посольства демонстрацию? «Свободу Чечне!» Мы же видели. Несколько человек стояли с лозунгами, рожи гладкие, прохожие им аплодировали. Они кому угодно будут аплодировать, лишь бы против нас. А мы никому не нужны. Сами себе не нужны. А им тем более.

Сидит как каменная. Ох, оставить бы ее тут! Ох, ну как ее еще вытаскивать!

Учительница поворачивается к недоумевающей англичанке.

– Гарри ее не обижал. Они хорошо сдружились. Он научил ее плавать. Он добрый мальчик, он не мог обидеть, – лепечет та.

– Я бы хотела поговорить с Ариной наедине.

И вот они одни. И дверь закрыта. И надо что-то сказать. Последнее. Шепотом, чтоб местные не услышали. Но такое, чтоб наотмашь, наповал.

– А ну пошла вон отсюда! Пошла вон отсюда!

Она хватает острый локоть. Комок распрямляется.

– До сви-да-ни-я, А-ри-на! – старательно выговаривает Гарри по-русски в спину запихиваемой в автобус девочке. – До сви-да-ни-я!

Бабочки и райские птички[8]

Жила-была на свете, извините за выражение, женщина. Ну и в определенный судьбой час родила она себе дочку. Себе – это, конечно, сильно сказано. Но они все (кто рожает) думают, что себе. А иначе – кто б согласился. Мучиться-мучиться, а потом кому-то чужому? С какой это стати? Когда именно эту, для себя рожденную, любишь с каждым днем сильнее и надежнее. И все больше сил появляется, чтобы было что ребенку в клюве принести. И хитро так изворачиваться научаешься, чтоб все было не только не хуже, чем у людей, а лучше. Причем гораздо.

Ну а у этой женщины дочка от рождения оказалась прекраснее всех. Определенно. Глаза – синие. Пальчики – загляденье. Ушки – само совершенство. Тельце – бархат. И мало того. У нее было то, чего ни у кого больше на всем белом свете не было, если не принимать во внимание сказки и научную фантастику. И сбросить со счетов жуков, бабочек и птиц. В общем, принеся дочь из роддома и развернув ее на пеленальном столике, чтоб как следует налюбоваться, счастливая мать обнаружила на нежной младенческой спинке шелковистые трепещущие складочки.

– Мам! – позвала новоявленная мамаша свою опытную мать, девочкину, стало быть, бабушку. – Мам, чевой-то у нее на спинке, а? У меня так тоже было?

– Ой! Не бери в голову! В весе прибавит, все разгладится! Были бы кожа и косточки, а мясо нарастет! – заворковала бабушка, склоняясь над обожаемой внучкой.

– В больнице сказали – здоровая девочка! – продолжала сомневаться мать, не понимая про не виданные ни на какой картине, ни в кино, ни в глянцевом журнале складочки.

Но тут новорожденная написала тепленьким фонтанчиком прямо на новую мамину кофточку, закряхтела и крикнула пронзительно.

Это значило, что ребенок замерз, проголодался и надо немедленно начать действовать: пеленать, кормить, укачивать. И так из минуты в минуту, изо дня в день: ням-ням, пи-пи, ка-ка, куп-куп, баю-бай, агу-агу, на-на, дай-дай… Уффф…

Тут не до деталей. Растет в целом здоровый, не слаборазвитый, а продвинутый даже ребенок. В весе прибавляет, голову держит, своих признает, улыбается, на чужих смотрит строго. И никакие там патронажные сестры и педиатры не пугаются складочек на спинке, не посылают на рентген, узи и анализы мочи и кала. Следовательно, наплевать и забыть. После родов чего только не покажется, чего не привидится!

Только материнское сердце зачем-то все постукивало не в лад с доводами рассудка. Что-то все ему мерещилось тревожное, неясное. И однажды обнаружилось.

Девочка уже подросла. Сидеть умела. Все пыталась встать. Упражнялась целыми днями. Но пока не получалось. Не время еще было. И вот в одно прекрасное утро измученная ежедневными хлопотами и недосыпами мать продирает глаза и видит в детской кроватке свою стоящую малютку. Головка ее торчит над деревянной загородкой, личико упорное – добилась своего. А за спиной у нее что-то сияет, топорщится. Солнце, что ли, так падает? Пыль комнатная играет в настырных утренних лучах? Или глаза пошире раскрыть надо, чтоб сниться перестало?

Если б это был просто сон! Для сна это все было допустимо и вполне прекрасно. Эстетично. Очаровательный младенец с лучезарными полупрозрачными крыльями за спиной. Популярная тема для открытки «Поздравляю с Днем ангела!»

А как со всем этим жить? Ведь что ж это получается? Получается, что дочка у нее мутант? Ведь говорила же с первой минуты про складочки! Ведь сразу же заметила! Может, тогда, немедленно – не поздно было? Вырезали бы что надо, подшили, уже бы и зажило, и шрамиков бы никто не нашел! Загоревали мать с бабушкой не на шутку.

Стали вспоминать, у кого в их роду что-то наподобие случалось. Всех перебрали: дедов, бабок, прабабок, племянников и вообще всяких, даже троюродных и четвероюродных. Все вроде люди как люди. Полный комплект органов и ничего лишнего. Или умалчивал кто? Да нет – среди своих обнаружилось бы, куда там! И тут – вдруг – совершенно неожиданно озарила обеих убитых горем женщин догадка: а что там у ребенка по отцовской линии? Ведь отец-то у зародыша был? Как ни крути, а про это вспомнить пришлось. Про то, что в сотворении ненаглядного маминого Ребенка не только женщина принимала участие.

Да, было, было! И было так: будущей девочкиной маме перевалило за тридцать. К этому времени характер сильно портится, потому что хочется много, сильно и всего сразу, а никто уже ничего не предлагает. И если кто и попадается на пути, то сплошные неудачники и инвалиды (в моральном смысле, что еще даже страшнее нормального инвалида, ибо у того хоть пенсия пожизненная).

И обольщаться нет времени. Надо хватать первого, кто попадется, и как-то подлаживаться к нему, чтоб хоть на первое время поверил про любовь, одиночество, нежность и боль. А там – как карта ляжет. И вот в удачный момент пасьянс сложился, выпал даме король – не король, валет – не валет. Молодой, наивный, никчемный абсолютно. Проку – как от козла молока. Но ребенок получился. Очень даже быстро. И ни к чему было продолжать всю эту романтику. Двоих она тянуть была не намерена. И этот так называемый папаша был послан навеки в никуда. Он, кстати, не сразу понял, что в никуда и навеки. Пытался наведываться. Просил записаться отцом. Говорил о своих правах, что было уж совсем нелепо и подло: ей рожать-мучиться, а он наслаждался и – нате вам – отец. Она своего всегда добивалась. И тут не сплоховала – сумела отшить окончательно. Когда ребенок родился, даже мысли сообщить не мелькнуло, чтоб зря не лез в их райскую жизнь с долгожданной малюткой.

Теперь ясно было: это уродство, крылья эти – в него. Нет, у него самого этот ужас вряд ли был. Во всяком случае, она их не видела. А то не то что лечь в постель, рядом стоять бы постеснялась. Но, надо признаться, она не особенно вглядывалась в него. Она о себе думала. Выговаривала свою боль. Жаловалась на нелепые повороты судьбы. Перечисляла несправедливости. Раздражалась, когда он пытался жалеть, выскальзывала из объятий: «Нет, ты слушай, слушай!» Ей бы про наследственность порасспросить, но фантазии не хватило. А теперь что?

Наступила на гордость и обиду (обида была жгучая, хоть и непонятно на что). Позвонила. «Абонент в сети не зарегистрирован». Вот даже как! Упорхнул на своих отростках, ребенка наградил гадостью и исчез. Никто не хочет нести ответственность. Только матерям достается.

Пришлось, как всегда, самой. Вариантов было два: резать или оставить как есть и воспитывать ребенка так, чтоб научилась она свое уродство прятать и скрывать от нормальных людей. Тем более в одежде ничегошеньки видно не было. И главное – воспитание. Резать было страшно. Вдруг с ненужным нужное отрежут? Врачи – они такие. Тем более на отрезании крыльев рука у них не набита. Сомнительный вариант. Решилась жить и воспитывать.

Одевала малютку так, чтоб та ни под каким видом не могла скинуть с себя одежку. Все такое тесненькое, облегающее, пуговицы на спинке, крючки. Девочка капризничала, но избавиться от пут не могла, привыкла, вроде успокоилась, забыла. Ни во время купания, ни во время переодевания странности в поведении не проявлялись. Все вошло в норму.

Мать тем временем предпринимала какие-то попытки осмысления дочкиной судьбы. В голову лезли литературные истории: Дюймовочка, Ариэль[9] и несчастный Грегор Замза[10], превращенный по воле Кафки в непонятное насекомое.

Мать Дюймовочки тоже растила девочку одна, кстати. Правда, все там было не по-человечески: через ведьму, цветочный горшок и всякое такое. И тем не менее – хорошая награда для матери: дождалась, любила, растила, радовалась. А у той потом крылья проросли. И никто и не думает жалеть бедную женщину, все рады за эту новоявленную бабочку: «Ах, какой дивный у сказочки конец!»

Ариэль тоже долетался до чего-то нехорошего. Во всяком случае, перечитывать не хотелось, нервы и так пошаливали. К тому же сияющий образ горе-летуна удачно сглаживался уютным одноименным стиральным порошком, повсеместно применяемым во благо бытовой гигиены.

История Грегора Замзы вообще была не в кассу. Проснулся, мол, однажды молодой мужик и обнаружил, что превратился в насекомое. И не маленькое, как все нормальные насекомые, чтоб – порх – и улетел, а огромное, в свою человеческую величину. Семье, конечно, мало не показалось. А самому Грегору тем более. Ясное дело – все надо было воспринимать как метафору. В переносном смысле. Никто ни во что не превращался. Просто сам Кафка (автор) был сумасшедший. И отравлял своими писаниями жизнь себе и другим.

Но у нее-то все по-настоящему! И она не чокнутая какая-нибудь. Образованная женщина. На работе ценят. Новый проект под нее запускают. И никому не расскажешь – не покажешь! И книги эти проклятые ничего хорошего не сулят. И в кино – одни мутанты – докаркались!

Девочку свою любила до самозабвения. Каждый шаг просчитывала.

Через несколько относительно спокойных лет пришлось пережить горечь предательства. И уж от кого не ожидала – от собственной матери, единственной девочкиной бабушки. Случайно заскочила домой в неурочный час, словно толкнуло что-то, никакой необходимости не было. Вбежала в комнату, и в глазах помутилось: ребенок под потолком, крылья лучезарятся – вьется вокруг люстры, сияющей всеми лампами, как мотылек. А на диване бабка довольная сидит, улыбается, как маразматичка конченая.

Как она не закричала – до сих пор непонятно. Включился материнский инстинкт, обозначивший все опасности: девочка могла от крика упасть или от неожиданности подлететь слишком близко к лампочкам и опалить свои несчастные крылья.

Девочка первой заметила мать. С высоты-то!

– Мам! Смотри, как у меня получается! – бесстрашно крикнула она и кувыркнулась в воздухе.

Кувырок вышел точный, расчетливый. Ясно, что тренировалась регулярно.

– Тельцу же надо давать подышать, – оправдывалась потом бабка. – Раз она такая уродилась, пусть хоть порадуется.

Только какая радость могла возникнуть от распущенности, от несоблюдения дисциплины и неучета реалий жизни? Ей ведь жить среди людей, а не среди райских птичек. Никакой эльф не прилетит. Личное счастье самой придется завоевывать. И неуместным выпендрежем ничего не добьешься.

Пришлось установить видеокамеры – никаким словесным посулам и клятвам мать не могла себе позволить поверить. Конечно, во время прогулок наблюдение возможным не представлялось, но не настолько же бабуля была не в себе, чтобы собственную внучку подвергать публичному поруганию ради эфемерной идеи о дышащем детском тельце.

Девочка замкнулась. В школе училась средне, никаких особых способностей не проявляла. Математика – с двойки на тройку, книжек вообще не читала, от физкультуры была освобождена (мать добыла справку во избежание обнаружения сами понимаете чего). Есть талантливые бегуны. Они ничего больше не умеют – только быстрее всех бегать. Получают свои медали, пользуются почетом и уважением. А свяжи бегуну ноги! И пусть себе живет бездарью и двоечником, до которого никому дела нет. Или на музыканта наручники надень пожизненно. Тоже проявится довольно ограниченный субъект без искры Божией. Ну вот! А тут крылья – и летать не смей. Откуда взяться радости и ощущению перспектив?

Что-то в подобном роде до матери стало доходить. Стала она отправлять бабушку с дочкой на каникулы в дальние страны, на пустынные острова. Девочка возвращалась совсем другой. Живой, настоящей. Но уже через несколько дней дома мумифицировалась и становилась собственной тенью.

На старом заброшенном дачном участке построили дом с высоченными потолками. Там тоже можно было… гм… упражняться. И все бы ничего. Но человеку всегда мало того, что он имеет. Вечная история про рыбака и золотую рыбку. Получил одно, сиди и радуйся. Но сразу становится скучно и мало и требуется еще и еще. Разрешили летать – резвись под потолком, раз без этого не можешь обойтись. Но дочь, как темнело, выбиралась на балкон, а оттуда устремлялась в такие выси и дали, что, казалось, не вернется больше, заблудится в воздушном океане, не различит родной дом среди верхушек одинаковых деревьев. Правда, был у нее дар – находить дорогу. Ни разу не сбилась, не заблудилась. Мать, ожидая, в небо никогда не смотрела: боялась собственного ужаса – беззащитная дочь в воздухе и эти противоестественные, не нужные человеку органы движения, полученные девочкой неизвестно за чьи грехи.

И все бы ничего, стерпелось бы и так, если б не послан был матери сигнал свыше. Дело было так. Оказались они на своей даче сугубой осенью. Только учитывая дочкины наклонности, понятное дело. Приехали вечером. Улеглись без задних ног. А утром проснулись и сами не поняли – отчего. Ощущение первое, что от кошмара какого-то. Вроде – стрельба. С чего бы? Крик какой-то нечеловеческий прямо под окнами. Все три «бабочки», как они сами в шутку себя называли – бабушка, мать и дочь – выскочили на крыльцо. Утро только-только занималось. В траве вблизи дома некрасиво и нежизненно копошилось что-то пока живое. Пернатое. С ходу запоминался полный тоски глаз, клюв широко раскрытый, крыло вывороченное… Это живое кричало. Понятно было, что из последних сил. И понятно было, что кричать оно не хотело, хотело наоборот – затаиться. Но звуки вылетали сами собой, бесконтрольно.

У забора их хлипкого тем временем обнаружились люди и собаки. Числом несколько. Они выглядели как с иллюстрации в детской книжке про охотников и их любовь к природе: сапоги болотные, справные куртки, шляпы с перьями, ружья за крепкими спинами. Собаки культурные, не лают. Стоят навытяжку, только носы шевелятся: вдыхают последние признаки существования в этом мире того, что еще недавно было сильной вольной птицей.

У матери что-то произошло с сердцем – оно как будто загорелось. Ей стало страшно, что вместе с дыханием изо рта у нее будет вылетать огонь. И что он спалит все: и дачу, и траву, и охотников.

– Что надо? – крикнула она воплем умирающей у ее мирного дома птицы.

– Добычу хотим забрать, хозяюшка, – добрым тургеневским голосом сообщил охотник, терпеливо стоящий у калитки, не предпринимая никаких попыток вторгнуться на частную территорию.

– Почему стреляли? – крикнула мать, из последних сил зажимая внутри огонь сердца.

– Так сезон охотничий открылся, – широко улыбаясь, пояснил другой охотник, помоложе. – Мы все лесом, лесом. Не знали, что дом ваш рядом. Думали, вглубь ушли. А тут пес мой дичь поднял – ну и стреляли. Да вы не волнуйтесь так, мы теперь сориентировались, больше и близко не подойдем. Нам бы только свое забрать. Извиняемся, конечно, за беспокойство.

– Это не ваше!!! Вы убили!!! Живое!!! – задыхаясь от жара сердца, выкрикнула мать и рухнула рядом с подстреленной птицей.

Как часто человек рвет сердце по пустякам! Помучилась дичь всего ничего – и застыла как камень, будто никогда и не взмывала в воздух. А женщина из-за этого попадает в больницу и бредит, бредит, зовя мать и дочь:

– Не смей летать, они убьют! Не позволяй ей летать! Обещайте, что больше никогда!!!

Понятное дело, они обещали. А кто бы не пообещал после такого? Можно подумать, бабушка спала и видела, чтоб ее внучку ненароком подстрелили какие-то отморозки с охотничьей лицензией. А внучке, можно подумать, так и мечталось быть подбитой метким выстрелом ни с того ни с сего своими же братьями по разуму. И главное, в ушах стоял этот невыносимый звук. То, что не должна уметь издавать птица. Не пение, не клекот, не курлыканье, не щебетанье, не кряканье или фитьканье какое-то, наконец. Вопль к молчащим небесам. Такое лучше не слышать, если хочешь спокойно спать.

С надеждами прожить жизнь, как велит природа, было таким образом покончено. Далее все пошло по схеме. Как у всех. Куда-то пристроиться работать. Не выделяться.

Исхитриться выйти замуж, чтоб не повторять одинокую судьбу матери. Умудриться не обнаружить свое уродство перед мужем. Вымолить себе бескрылого ребенка. Все чтоб шло путем. Не хуже, чем у других. Чтоб мать радовалась правильно выбранному дочкиному пути. Вполне можно себя зажать, растоптать и забыть. У большинства получается. И пусть.

Принципиальное значение имело то, что замечательный бутуз, ее сын, вырос без материнских комплексов. Что они со своим отцом дружили не разлей вода. Что мать ее была спокойна за внука и его перспективы. Что жизнь проживалась не зря, не впустую, а со смыслом.

Она не летала много лет. Убедила себя, что не хочет. А как-то, оставшись одна на даче – надежно и уверенно одна, – поняла, что уже и не может. С трудом расправила слежавшиеся крылья, зная почти наверняка, что не взлетит, разучилась. И смысла не было пытаться. Был бы хоть кто-то, кому это было нужно, как ей когда-то. Неужели она на всем белом свете одна такая? Пора себе признаться в окончательной бессмысленности и непотребности собственного дара. И дожить по-честному, с уважением к себе. Настоящим человеком.

И все-таки на дачу тянуло. В сонное одиночество. В возможность хоть под потолок тяжело подняться, рискуя не совладать с собой и грохнуться, и не обойтись без посторонней помощи, и тогда – прощай тайна и достойная жизнь.

Как-то в книжном магазине, где она выискивала нужное сыну пособие для поступления в университет, случайно открылась перед ней книга стихов. Стихи она не любила. Не стремилась понять. Зачем? Она знала свое вдохновение, пагубное, никому не интересное, никем не уважаемое и не принимаемое в расчет. Для чего же ей вникать в чужие, ничего не значащие слова? Но эти стихи стонали о ней. О деве-птице, тоскующей о паре для себя. О пастухе, которого она молит о ласке, потому что не дождаться ей мальчика-птицу. Ему суждено родиться потом, когда ее уже не станет… Она поняла, что поэт проговорился. Он знал. Видел. Или сам родился таким же уродом, как и она. Из биографии прояснялось ей одной ведомое: с поэтом дело было нечисто. Поиски любви, авантюризм, Африка. Расстрел непонятный в августе 1921-го. Видно, очень уж выделялся. Скрываться не приучили.

С этих стихов несчастных и закопошилась в душе надежда, что есть еще кто-то на белом свете, подобный ей. Только найдется ли? Суждено ли им если не увидеться, то хоть узнать друг о друге?

Пришла очередная осень. Ее опять потянуло прочь из города, на простор. Все чаще приходила в голову мысль – не мысль, мечтание – не мечтание, так, дуновение какое-то. Что-то такое об исполненном долге. Что все довольны, и никому не обязана. И сколько можно бояться. И – плевать на все. И – единственное, что всю жизнь она рвалась осуществлять, – стремление к высоте и дали. На собственных крыльях, которые ведь все еще есть! И она решила, что – хватит. Время пришло. Ее собственное время. Ее выбор.

Она летала всю ночь. Кружила, как сова над родным гнездом. Поняла, что все еще способна не испытывать страх высоты. Скоро, скоро, знала она, все будет по ее желанию. Она полетит далеко-далеко. И даже если не сможет вернуться – пусть.

Уснула, подкошенная усталостью. Счастливая, как только в детстве была, когда верила, что с ней все в порядке и все впереди.

Сквозь сон настигли звуки-воспоминания. Буханье, щелчки. Что-то страшное было связано с этими, эхом подхваченными гулкими призраками давнего несчастья.

– Сезон охоты начался, – сообразила она в полусне, выскакивая, как много лет назад, на крыльцо старого дома.

Никого не было у калитки. Никаких охотников, никаких собак. Но она знала: вот-вот заявятся. Потому что в зарослях пожухлой травы копошилось что-то живое. Большое, таящееся.

Чистое лицо юного человека с выражением ожидания беды смотрело на нее из травы.

– Они стреляют, – шепнул мальчик.

– А ты летал! Летал, хотя с сегодняшнего дня разрешена охота.

Она не рассуждала, кто они друг другу. Одной ли крови или совсем чужие. Сейчас это было совсем не важно.

– Пойдем скорее в дом, пока они не пришли за добычей. Вставай, ведь ты не ранен, ты просто напуган, да?

Она подала ему руку и повела к крыльцу.

Так ведь и знала, что нельзя доверять никаким стихам, даже таким красивым и печальным!

Страх Господний

Там где-то зима. А тут полно народу на пляже. Жара. Ракушки. Тепленький океанчик. Нега.

По пляжу, загребая песок расхлябанными сандалиями-утюгами, тащится невообразимое чучело. Большой рыхлый дядище в разноцветной хламиде. Волосы заплетены в две толстых косы по бокам. Сиськи под одеждой колышутся. Усов-бороды нет. Но почему-то сразу определяется, что не Она, а Он. Ну явно не турист. Местный. Но не азиат. Ни по габаритам, ни по цвету волос, ни по повадке. Хотя что-то мерещится в разрезе глаз. Только стоит ли вглядываться? На такое лучше не смотреть. Тьфу-тьфу-тьфу, не моя болячка.

Муж с женой переглядываются с интимной улыбкой понимания. Слов тут не надо. «Ну и муш-ш-шына!» – говорят глаза мужа.

«Страх Господний!» – подтверждают глаза жены.

Чудила между тем ходит не просто так. В руке у него потертый полиэтиленовый пакет. Он поминутно выгребает что-то из этой своей сумы и кладет на каждый лежак, на каждое полотенце какую-то ерундовину. Никто не отказывается. Берут добродушно, рассматривают, пожимают плечами, откладывают в сторону. Маленькие беленькие палочки. По мере приближения страхолюда становится ясно, что раздает он народу сигареты. Тоже – сеятель, понимаешь!

Вот он уже почти рядом. Вот собирается им свой дар оставить.

– Нет, – выразительно показывает муж. – Нам не надо!

У бродяги просто глаза чуть на щеки не выпали. Губы затряслись. Опять протянул руку, чтоб сигарету свою вонючую к ним подбросить.

Лицо мужа становится жестким. У себя на родине он с малолетства научился без шума и пыли демонстрировать непреклонность.

– Нет! – отказывается он жестом. – Вали давай отсюда.

Минутное замешательство. Почему-то кажется, что на них смотрит весь пляж. Нашли себе театр!

Страшилище вдруг начинает реветь во весь голос, как мамонт вымирающий. Ревет прям со слезами, колышется.

– Да ладно, – шепчет жена, – ну его, возьми. Пусть уходит.

– Еще чего! – возмущается муж.

Рев продолжается. Противно становится лежать под чужими взглядами и вопросительными улыбками.

– Пойдем отсюда! – командует муж.

В этот момент провокаторская истерика прекращается. Плакса вытаскивает из пакета целую пачку сигарет и кидает в них с доброй просительной улыбкой.

– Ну, это уж слишком! Ничего себе отель пятизвездочный! От бомжей продыху нет!

Муж хватает жену за руку, она едва успевает уцепить их полотенца, и тащит ее прочь с пляжа.

Человек-гора вдруг начинает лепетать что-то жалобное им в спину. Лепечет, чирикает вперемешку со всхлипами.

Потом они слышат за спиной топот. Не отстал, зараза. Поперся за ними.

Супруги позорно улепетывают, кожей чувствуя внимание сотен глаз. Вот попали так попали. Теперь весь отдых будут на них пялиться. И за завтраком-обедом-ужином, и в бассейне, и в джакузи. Пальцами только что не станут показывать.

Они все же успевают вбежать в гостиничный холл. Бродягу туда вряд ли пустят. И точно. Он останавливается снаружи у входа и снова начинает голосить так, что мертвого разбудит.

Муж с женой под удивленными взглядами отельной обслуги тащатся в номер.

Муж прямо в шлепанцах, полных песка, шлепается на необъятное ложе. Невиданное дело!

Жена, растрепанная, в мокром купальнике, берет зачем-то губную помаду и старательно, обильно покрывает ею губы.

Под окнами не смолкают горестные рыдания.

– Надо было взять! И хрен бы с ним! И шел бы себе своей дорогой! – прорывает жену.

– Думай, что говоришь! «Взять!» А что у него там за сигаретки в пачке – ты знаешь?! Что там у него подмешано, не думала? «Взять!» В некоторых мусульманских странах траву у тебя найдут – смертная казнь! Слышала про такое?

– А эта страна мусульманская? – испуганно уточняет жена.

– Еще какая! – подтверждает муж.

Крики снаружи усиливаются. Тот мужик большой, крепкий, работой не изнурен, голосить может целые сутки – это чувствуется.

– Слушай, а если все-таки взять? При свидетелях? Он заткнется. А мы сразу выбросим. И все, а?

– Какие свидетели? Они тут все местные, свои. Они что, нас пожалеют? А отпечатки пальцев наши там будут? Будут! И все!

Приехали отдохнуть!

Жену озаряет.

– Не будет отпечатков пальцев!

Она решительно распечатывает коробку с краской для волос, достает оттуда тонюсенькие перчатки.

– Вот смотри: вот я сейчас в этих перчатках иду к нему. Беру эту его сигарету. Он убирается прочь! Я выкидываю эту сигарету к такой-то матери – и конец! Точка. Годится?

– Да делайте что хотите! – в минуту отчаяния и усталости он обычно обвиняет не только ее, но весь ополчившийся против него мир, поэтому обращается ко всем обидчикам во множественном числе.

Жена быстренько запахнулась в пестренький халатик и – босая, с нелепо накрашенными губами, в хирургических перчатках – выскочила из номера. Видела б она себя сейчас! Картинка с выставки, достойная этого вопящего дебила вполне. Женщины вообще мимикрируют в два счета. Прилетела на отдых настоящая дама и – щелк – взъерошенная юродивая. Тьфу!

Она мигом пробежала через холл, выскочила наружу и остановилась лоб в лоб с не на шутку плачущим человеком. Тот тут же замолчал, только всхлипывал, вопросительно вглядываясь в ее лицо. Узнать не мог? Или боялся, что снова отвергнет его дар?

Она протянула руку: давай, мол. Он радостно улыбнулся и кивнул. Косы качнулись. В них были вплетены тоненькие золотистые ниточки. Протянул ей снова, как вначале, не целую пачку, а одну-единственную сигаретную трубочку. Кивнул головой и пошел прочь. Стоило ли устраивать весь этот балаган? И какой из него провокатор? Несчастный больной.

Она вошла с сигаретой, осторожно зажатой двумя пальцами. Плюхнулась в кресло в холле, чтобы перевести дух.

– Кофе, мадам? – услужливо подскочил парнишка из бара.

Пусть будет кофе. Посидеть бы хоть пару минут в тишине долгожданной.

Из-за стойки рецепции ласково улыбается ей служащий, рано утром оформлявший их прибытие в отель. Неужели это было только сегодня утром? Она еще не распаковала багаж! Так хотелось сразу к воде и солнцу.

– Не расстраивайтесь, мадам! – слышит она. К ней обращается рецепционист по-английски. Английского она слегка боится: читать – еще куда ни шло, а понимает через пень колоду. Но тут поняла. Кивнула – что уж теперь! – Это хороший парень. Неопасный. Странный. Странный – да. Семья – очень богатая. Давно купили виллу. Там, в центре. Не у воды. Он иногда приходит. Очень-очень редко! – Служащий поднимает палец. – Однажды он пришел и дал мне подарок – как вам сейчас. Это не сигарета. Это надо развернуть. Вот так. Я развернул – там были цифры, шесть цифр. Я понял. Купил лотерейный билет, зачеркнул эти цифры. Джекпот, мадам! Я получил кучу денег! Он пришел, когда у меня были огромные проблемы: больная жена, неустроенные дети, дома нет, машина разваливается…

Он подарил мне жизнь этими цифрами. Я могу не работать, но я работаю тут, потому что эта работа принесла мне счастье. Вот как, мадам!

Женщина прихлебывает кофе из чашечки. Ей уже хорошо. Ей любопытно – неужели и в ее трубочке такой же приятный сюрприз, как у этого портье? Вот смеху было бы! Она бы потом мужу припомнила и про провокацию, и про смертную казнь. Вместе бы веселились. Только тут она замечает, что все еще держит трубочку двумя пальцами. Как робот какой-то. Надо отдать это служащему – пусть развернет, как надо, прочитает, объяснит ей. Да и есть ли там что-нибудь?

Ее собеседник читает что-то на развернутой хлипкой бумажке и меняется в лице, кричит по-своему, сзывает весь персонал, распоряжается отрывисто.

– Что там? Что там? – тревожится женщина.

– Цунами, мадам! Он написал – цунами!

– Когда?

– Я не знаю. Он долго был тут. Очень долго. Я не знаю. Берите вещи, уезжайте подальше от океана. Мы должны сказать всем!

– Да? Это правда? Вы думаете – правда?

– Бегите от океана, мадам!

Она врывается в номер и хватает дорожные сумки:

– Бежим! Нам надо спасаться.

– А я предупреждал… – начинает муж.

– Не то! Не то! Я все объясню потом.

Оказалось, время у них было. Несколько часов времени. Долгих часов, когда хотелось плюнуть на записку идиота и отправиться на пляж. Их просто сморила усталость, и они крепко уснули в маленьком номерке скромного отельчика, куда завез их таксист по приказу портье «подальше от океана».

В «свой» отель они вернулись через несколько дней. Не ждали, что хоть что-то от него осталось. Хотели просто сказать «спасибо» собственной судьбе на том самом месте. Отель был цел. Крышу сорвало, затопило. Кое-что, по мелочам, утянул океан, возвращаясь в свои берега.

– В нашей гостинице не погиб и не пропал ни один человек! Мы все успели. Спасибо вам, мадам! Вы спасли очень много людей, – улыбка сияла на осунувшемся лице портье.

– А как… тот человек? – вопрос этот волновал ее больше всего.

– Он придет. Он знает, когда надо.

Пока охотничий сезон не начался

Все. Поезд тронулся. Поплыло за окнами изображение, как картинки в телевизоре. Звука только нет. Да и ладно. Звук теперь несколько суток будет один: ды-ды-дым – туки-тук, ды-ды-дым – туки-тук.

Далеко Александр Сергеевич собрался. В Россию. Они на своем Дальнем Востоке Россией называют все, что к Москве поближе. Ну, хотя бы в двух-трех сутках езды.

Дочь едет он замуж выдавать. Третья по счету выходит замуж на его исторической родине – в Подмосковье. Две первые уже по двое внуков ему нарожали. Пацанят. У самого Александра Сергеевича, сколько ни старался, одни девки создавались. Семь штук. Трое теперь, считай, замужних, четвертая на первом курсе в Москве учится, тоже сама по себе не засидится. Он им внушал сызмала: «Никаких гулянок. Замуж – и детей рожать. Парней, девок. Увеличивать население. Россия вымирает». Дед, отец то есть его, всю войну прошел, контуженный вернулся. Только и сумел его да братана заделать. Но им завещал – дети чтоб рождались, пока мочь есть. Прокормить – прокормишь, и ладно. А там – у каждого своя судьба. Кривая вывезет. Главное, народ восстановить по численности.

Вот у брата восемь штук слепилось. По большей части мужиков. У них в роду все крепкие, дородные, приспособленные к выживанию в любых условиях. Чего им не рождаться? Александр Сергеевич, хоть и старше брата на три года, а поотстал. Зато внуками взял. Внуков у него на три штуки больше уже. Да и не вечер еще. Жене велел: «Пока мужчин на свет не принесешь, с тебя не слезу». По крайней мере, двух ему нужно – за отца и за себя самого. И так и будет. Она знает – никуда не денется. Успеть только надо, ему-то уже пятьдесят, жене сорок семь. Младшую три года назад родила – ничего.

Ягодка опять. Он перед отъездом на дочкину свадьбу устроил супруге медовую неделю, чтоб раньше дочери новобрачной понесла. Чувствует – мальчонка на этот раз стопроцентный. Будет, будет! Вернется через три недели домой, жена скажет: «Готово дело! Опять!» И потом ждать всего ничего останется – 8 месяцев. И новый человек. Русский. Новый русский!

Александр Сергеевич смеется. Вот шутка вышла! На свадьбе надо будет тост сказать. За новых русских, мол!

Жене, конечно, обидно. На свадьбы дочерей ездит он один. А как иначе? Вот сейчас на ней три души остались – кормить, приглядывать, блюсти кто будет? Ни детсадов, ни гуляний во дворе непонятно с кем Александр Сергеевич не признает. Дома всегда дела есть. Свежий воздух хочешь – окно открой. Прогулки с семьей должны быть вместе. И спокойней, и безопасней. Народу темного, пришлого поразвелось тьма. Не им же дочерей на растерзание отдавать по собственной воле!

А всем вместе ехать – где денег столько набрать? Да и пустая трата это. Достаточно, что приедет отец. Зять должен не мать, а отца увидеть. Тестя, то есть. Понять, что с ним шутки плохи, с нормальным, настоящим мужиком. Они друг в друге разберутся. Молодой жеребец поймет, что не игрушку ему дарят на время за здорово живешь, а жену вручают на веки вечные, чтоб детей вместе рожать и беречь свое потомство до взрослости. Потешитесь друг дружкой первый месяцок, а потом потянете свой воз семейный. И, глядите, дружно тяните, не в разные стороны, а то у тестя голова на месте, быстро мозги вправит, даром что далеко обитает, а и на самолет копейку прикопит в случае чего.

Скучно Александру Сергеевичу в купе одному. Кто-нибудь, ясное дело, по пути подсядет. А пока один. Как генерал.

Проводница чай принесла. Пора покушать, значит. У него с собой из дому две коробищи еды: ехать-то сколько! Вот и будет санаторий. Ешь, спи, газету читай. Молодей, одним словом, сил набирайся.

Александр Сергеевич достает сало, яички крутые, соленые огурчики, банку домашней квашеной капустки. Хлеб режет толсто. Ну, благодать! Ну, что есть вкуснее! Напридумывали все эти деликатесы, «Макдональдсы» всякие, головы людям заморочили. Жрут в три горла, а все больше хочется. Да возьми картошки вареной, с маслицем разомни, посоли – чего еще надо? И деньги целей. Он не скупердяй, а рачительный. Деньги-то жизнью своей зарабатываются, а что у человека ценнее жизни? Вот и нечего ее в экскременты обращать, в золу.

А у нас любят жизнь с дерьмом смешивать, любят. Чтоб тише сидели. В тридцать лет объявляют себя стариками, все, мол, прошло, как с белых яблонь дым. А раз так – гори все синим пламенем. И, не вглядываясь ни в прошлое, ни в будущее, сгнивают на корню. Что народ оставляет новому поколению? Ведь ничего в себе не пожалели. Одни пищевые отходы, выходит, и оставляет. Посмотреть у них в подъезде: двадцать квартир, полных семей три, включая его собственную. Непьющий отец – он один. Остальные двое – сучки болотные, заняты только заливкой нутра. Дети тощие, зашуганные, нервные. Жены терпят своих уродов из гордости: у них есть, а у других и таких не сыщешь. И правда – остальные семнадцать квартир – матери-одиночки со своими матерями-одиночками и с дитятями-эгоистами. Рвут жилы, будущее созидают. Молются на этих своих нагуляных чад, а те и пользуются бабьей любовью бесстыже, как раньше их отцы неведомые пользовались. Вон, ниже этажом Серега уже на игле сидит несколько лет, а попробуй матери намекни – шею зубами перегрызет от гордости и всю кровищу высосет за нанесенное ее ангелу оскорбление. Будто ни глаз своих нет, ни мозгов своих нет. Придет с работы, пожрет, в сериал отравный уставится отдыхать, типа – дома уют и порядок. А мозги бабьи, куриные. Жизненного опыта: постель, роддом (ай, больно, ай, мука, ой, сыночек народился, ах, счастье), работа. А думает – самая умная! Уверена – она воспитает!

Ну, что с ними, жалкими, делать? Он и старается всех поддержать у себя в доме, но не можешь ведь быть отцом всей безотцовщине. А про Отца Небесного никто из обездоленных и не вспоминает: Человек – это звучит гордо! В школе их так учили. Хорошо, он последний класс в вечерней учился, после армии уже. Понимал, как гордо человек может звучать и на какой ниточке существование земное держится.

В погранвойсках служил. Насмотрелся побольше, чем Алиса в Стране чудес. Главное, до службы был, как и все, гордо уверен, что границы одной шестой части суши на замке. А там прояснилось утро туманное: муравьев с другой стороны границы больше миллиарда, и их не остановишь. Они тупо ползут по проторенной дорожке, своих жизней не жалея, повинуясь инстинкту многочленного организма: добудь и приволоки в муравейник все, что может пригодиться. И в те годы, когда порядок какой-никакой был, отлавливали их десятками. Возвращали к своим. А те назавтра снова попадались.

Чего только ни ухитрялись скитаёзить: однажды зимой комбайн бесхозный, по русской лени в сарай не запрятанный, поволокли на свою сторону по льду реки. И тяжесть такую тянули всего несколько тощих человек. И вытягивали. Лед не выдержал. Комбайн провалился наполовину. Незваные гости по-муравьиному деловито расползлись за другой добычей. А комбайна и по весне никто не хватился. Так и торчал памятником интернациональной дружбе на русской стороне реки.

Вот тогда и заселилась в его сердце тревога. Молодой был, а понял: числом они точно возьмут. Надо как-то каждому думать-стараться. Но тут ведь вот какое дело: каждому!!! И всерьез. А то исчезнем с лица Земли, как неоднократно происходило в мировой истории. Надо, чтоб мы увеличивались, а они – нет. Или лучше даже уменьшались. И чтоб страх у них был перед чужой стороной, не лезли чтоб за чужим добром. Но всем наплевать. И родное племя скурвилось, запродажнело хуже старой проститутки – за копейку мать родную приволокут на вывоз.

Временами такая боль накапливается, что ничем не снимешь. Собирается тогда Александр Сергеевич на охоту. Конечно, не по-браконьерски, а в разрешенный законом период. Мешок заплечный, ружье. Собаки тишайшие, со всем тщанием натасканные, обученные. Зайцы, белки – ни один не уйдет. Александр Сергеевич стреляет, как его отец-снайпер когда-то. Не целясь, на звук, на промельк. Стопроцентное попадание. Собаки приносят добычу.

Но есть моменты, когда после выстрела они остаются рядом с хозяином, понимая, что для другого гремело ружье. Человек стреляет навскидку в сторону чужой речи, в сторону тех, кто, почти не таясь, пришел не за своим. Он стреляет не целясь, но голоса замолкают. Воцаряется жуткая тишина. Мертвенная. Собаки усилием сдерживают вой, и он клекочет в их легких, как голубиный любовный стон. Не страшно одному Александру Сергеевичу. Он знает: чужаки сюда больше не придут. Или очень не скоро придут. И его искать никто не станет в случае чего.

Да и спросить за случай на охоте не спросят. Он просто стреляет на звук. На шум, который производят живые существа – звери – в глухом лесу. А люди? Откуда тут людям взяться? Людей здесь быть не должно. Только дичь и охотник. Охотники и дичь.

Он – защитник, если других не нашлось. Он мыслит масштабно, за тех, кто бессилен.

Вот только и может отдохнуть, пока охотничий сезон не начался.

Воскресенье

Каждое воскресенье начинается одинаково: они едут в церковь. Мама повязывает платочек, папа надевает костюм с галстуком. Никто ничего не ест и не пьет. Федя тоже не ест, хотя ему можно, как всем маленьким. Ему четыре года. Все считают его малышом. В записках «О здравии» мама просит молиться о Николае (папе), Елизавете (маме) и младенце Фёдоре. Какой же он младенец, если может читать? Он и сам записку напишет, если ему велят, только быстро не сможет. Но папа говорит, что до семи лет – младенец. Из-за этого Фёдор чувствует себя самозванцем, притворяльщиком. Он боится, что все поймут, какой он взрослый на самом деле, и старается говорить, как совсем маленький. В церкви он всегда начинает картавить, пришепетывать и сюсюкать, чтоб соответствовать званию младенца. Родители не понимают, почему ребенок так меняется у порога храма. Отец велит перестать, а мама защищает, объясняет, что это малыш от волнения забывает говорить правильно.

По воскресеньям в храме народу полно. Люди стоят в длиннющей очереди сознаваться в грехах. Федя каждый раз удивляется: взрослые все знают, как жить правильно, но все равно делают плохое. Даже папа и мама каждое воскресенье говорят батюшке о том, что сделали не так, хотя они – лучшие люди на всем свете.

Федя рад, что его о грехах еще не спрашивают: стыдно. Много чего вспоминается. Как ни старайся, а что-нибудь да выйдет не так. Вчера он сыпал Светке песок в глаза, потому что она обзывалась. Кричала, что он – муха. Он терпел, крепился, думал, может, заплакать, тогда грех будет на ней, ее заругают, что лезет. Но тут она плюнулась и закричала, что теперь он – муха навозная. Он слово «навозная» слышал в первый раз, но понял, что оскорбление это смертельное. И не стерпел. Папа говорит, что его главная проблема – выдержка. Самое нужное мужчине качество. Мужчина не впадает в ярость, как дикарь, а терпеливо сносит удары судьбы.

В церкви Феде иногда скучно, иногда весело. Скучно, когда после слов «Святаго Евангелиа чтение» надо стоять смирно и не шевелиться, а ничего не понятно. Весело, когда можно петь. Федя все слова знает, он поет с хором: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе». Самые его любимые песни «Верую» и «Отче наш». Весь храм их поет. Выходит диакон, взмахнет руками – Федя к этому моменту уже перед ним и поднимает руки, как взрослый:

«Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым».

Федин голос – самый звонкий и чистый, и поет он лучше всех. Бабушки умиляются: «Ангельчик благодатный», молодежь улыбается: «Вот так мальчик-с-пальчик, всех перекрыл».

Федя ничего не видит – он поет ртом, горлом, руками, ногами, телом, сердцем. Кажется, сейчас оттолкнется ножкой от пола и – воспарит.

После пения папа всегда берет Федю на руки, чтоб он немного успокоился, пришел в себя. Федя отдыхает и слушает, как бабушки между собой шепчутся: «Подкидышек… найденышек…»

– Пап! Где подкидышек, где найденышек, бабушки про кого говорят? – спрашивает совсем неслышно Федя.

Он очень жалеет подкидышей и сироток. Он боится за них, как бы они не умерли без папы-мамы. Дрожит мелкой дрожью, зуб на зуб не попадает. Папа велел маме вообще на эту тему не читать: ребенка травмировать ни к чему. Но Федя уже все равно знает про них и часто думает.

– Где подкидышек, пап? – спрашивает мальчик и жмется к отцу.

– Да это бабушки просто так. Сказки друг другу рассказывают.

– А разве можно в храме разговаривать?

– Вот именно. Давай лучше молиться, сынок.

Причащается Федя всегда с закрытыми глазами: боится, что батюшка по глазам прочитает все его недостоинства и не разрешит. Родители думают, что он устал и засыпает. Пусть думают. Лишь бы ни о чем не догадались. Он не любит их огорчать.

Потом они целуют крест, и батюшка, улыбаясь, говорит, что вот какой регент подрастает. Значит, не сердится на него.

После храма на душе легко. Они быстро едут домой и обедают. Потом папа ложится отдохнуть – единственный день, когда он днем вздремнуть может, а Федя наоборот – единственный день, когда днем разрешается ему не спать. Сегодня они идут с мамой в зоопарк. У ворот зоопарка их уже ждет мамина подруга, тетя Тамара, со своим сыном Генкой. Мама и тетя Тамара уверены, что раз они подруги, то Федя и Генка должны между собой дружить. Но у них не получается. Генка незаметно показывает Феде кулак и высовывает язык чуть ли не до пупа, как собака, когда ей жарко. Федя ловко складывает две фиги в одном кулаке – пальцы у него гибкие, попробуй-попробуй, Генка, не получится все равно. Генка начинает тренироваться, даже на зверей не глядит, все крючит, крючит свои короткие пальцы. Федя в это время смотрит на слонов. Слоны зачем-то набирают песок с земли в хобот, а потом выдувают, что набрали, себе на головы. Зачем они это делают? Может, моются так? Понарошку? Играют так между собой? Федя бы тоже с ними поиграл, но к слонам не пускают, нельзя. Потом они идут навестить обезьян. Там всегда веселье. Маленькие носятся друг за другом, за хвосты цепляются, дерутся, матери их разнимают, а после ласкает каждая своего, в шерстке что-то выискивает длинными пальчиками, дует, вылизывает. Генка, оставивший безуспешные попытки сложить двойную фигу, оживляется: «Мам! Вон тот обезьян на Федьку похож!» Тетя Тамара тут же влепляет сыну затрещину. Мама делает отсутствующий вид, ведет Федю к лотку с мороженым: «На, тебе и Гене, поди дай ему». Федя безропотно несет. Он знает, роптать нельзя: «Христос терпел и нам велел». Тем более Генка свое получил, у него же должно быть тоже воскресенье. Пока едят мороженое, наступает покой. Тетя Тамара тихонько жужжит – рассказывает маме свои новости: «Я уже не выдерживаю… Он же, жучара рогатый… Что же ты, говорю…» Хорошо, что папа женился на маме, а не на тете Тамаре. Мама спокойная, своя, а тетя Тамара булькает, как вода, когда делается кипятком. А то был бы он Генкой. Языки бы всем показывал. Фиги не умел бы сложить. Злился бы непонятно на что. Он берет маму за руку, чтоб помнила, чей он, не перепутала.

Мама радуется:

– Тома, посмотри, здесь на пони можно покататься! Помнишь, как мы с тобой укатывались? Все денежки наши на это уходили!

– Ну, это мы постарше наших-то были! В школу уже ходили, а лучше пони зверя не было.

Феде тоже нравятся маленькие лохматые лошадки.

– Поедете на пони?

Оба дружно кивают: «Поедем! Конечно, поедем!»

Федя не очень рад разлучаться с мамой, но больших пони не возят – тяжело им. А вдруг сядешь в повозочку, а пони окажется волшебный, злой волшебницей заколдованный, и ускачет он в далекие-далекие края. Сам потом вернется по-волшебному, а Феде придется одному жить. Мама и папа погорюют-погорюют – и забудут. Появится у них другой мальчик, Федей назовут, будут его в зоопарк водить. А потом однажды захочет тот, подставной, Федя покататься на пони, сядет…

Федя понимает, что зря он так радовался, когда сказали на пони кататься. Что-то не то они затеяли. Смеются! И не страшно им!

Он тихонько дергает маму за рукав. Та наклоняется. Федя шепчет: «А пони не увезут нас насовсем?» Мама понимает, что сыну не до шуток. Она отвечает совершенно серьезно и так, чтоб никто, кроме Феди, не услышал:

– Нет, они только по кругу катают. И у зоопарка высоченные решетки, им никак не перепрыгнуть.

– А по-волшебному?

– По-волшебному им нужен ковер-самолет. Тогда бы в тележке лежал свернутый ковер-самолет на всякий случай. А тут нет. Только детки сидят. Думаешь, их мамы так бы просто их отпустили, если б хоть малейшая опасность была?

Федя немного успокаивается, но легкая тревога все же прячется под сердцем.

Подходит их очередь. Федю сажают в переднюю повозочку, в самый конец. Для Генки места не остается. Зато он первый в тележке у другого пони.

– Я тебя обгоню! – кричит ему Федя.

Генке крыть совсем нечем, он опять вываливает язык на подбородок.

– Муха навозная залетит! – радуется Федя возможности использовать новое убийственное выражение.

Генка немедленно закрывает рот. Вот как действует сильное слово!

Пони осторожно трогается с места. Все оставшиеся в безопасности мамы весело машут отъезжающим. Федя сначала тоже машет, прощается с мамой. Вот ее совсем не видно. Он один. Как будто колдовство все-таки совершилось. В носу делается горько и щекотно. Но Генка сзади видит все, значит, надо крепиться до последнего, когда все поймут, что мамы исчезли навсегда. Тогда уж вместе со всеми можно будет и поплакать.

И вдруг! Вдруг Федя понимает, что не это самое страшное! Ужас в том, что за ним гонится задний пони! Лицо у него недоброе, он все время поднимает губы, зубы свои показывает. А зубы огромные. И гонится он за первой повозкой очень быстро. Чтоб укусить его, Федю. А кого же еще кусать, если Федя сидит ближе всех к нему?

Схватит зубами и откусит руку! Только б не догнал. Только б не догнал.

– Быстрей, быстрей! – вопит Генка. Он надеется обогнать Федю, восторжествовать. Пусть бы обогнали! Но Генкин пони и не думает менять свои планы. Ему надо только одно – укусить Федю. Федя трепещет. Вот-вот заплачет. Сил уже не хватает сдерживаться. Он зажмуривается, чтоб хоть не видеть самый жуткий миг.

Приехали!

Мамы разбирают своих деток. Кто-то просится еще на один круг. Генка забирается теперь в первую повозку. Федя – ни в какую.

– Мы тебя здесь подождем! – кричит мама Генке.

Они все трое машут лошадкам и их седокам. Какие же лошадки крошечные, миленькие! Зря он боялся. Зря еще круг не поехал. Федя вдруг разражается накопившимся ревом. Мама подхватывает его на руки.

– Видишь, что такое – днем не поспать! Лег бы с папой, отдохнул, с режима бы не сбился. Ну что случилось, объясни, пожалуйста.

Как тут объяснишь? Тут и зажатый под сердцем ужас выплескивается, и жалость к себе, что второй круг не поехал, ведь хорошо как! И обида, что, когда могло быть хорошо, не было.

– Засыпаешь, – укоряет мама. – Теперь мне тебя нести. А ты большой уже, тяжелый. Только папа может.

– Я сам пойду, – обещает Федя.

Они прощаются у выхода с тетей Тамарой и Генкой.

– В следующий раз в театр пойдем, – обещает тетя Тамара, – там сказка смешная идет, совсем нестрашная.

Неужели догадалась про Федю? Или Генка тоже боится страшного?

Мама торопится скорее дойти до дому, пока Федя может идти сам. Если придется его нести, потом у нее будет спина болеть. Федя старается, идет. Вровень с ними шагает какая-то чужая тетенька. Федя видит туфли, ноги и край пальто. Вот она перекладывает большую прозрачную сумку в другую руку, ту, что ближе к Феде. Из сумки на Федю таращится огромная рыбина. Она лежит в воде, но ей, такой громадной, мало этой воды. Она открывает рот, говорит что-то Феде, а он не слышит. Но это же понятно, она просит: «Помогите! Налейте мне водички, люди добрые!»

– Тетя, вашей рыбе плохо! Ей воды мало! – торопится помочь Федя.

– Пакет протекает, видишь, по чуть-чуть капает, уж и так спешу, сил моих нет, – объясняет тетя. – Ничего, вот мой дом, потерпит.

– Потерпи, – просит Федя рыбу, – вы уже пришли, вот твой дом.

Рыба всякую надежду потеряла. Она все равно открывает рот, делает его круглым-круглым и выпучивает глаза.

Федя машет ей рукой на прощанье. Рыба провожает его взглядом.

А вот и их дом! Он сам дошел.

Дома сил сразу появляется много. Как будто и не уставал. У него же дома дел – миллион! Он порисует, почитает папе. Потом, если разрешат, будет петь караоке. Там буквы быстро бегут, Федя не всегда успевает, но он слова любимых песен и так помнит почти все. У него – абсолютный слух, так в музыкальной школе сказали. Из-за этого он и поет всегда правильно, не фальшивит. Музыкальный слух – это такой дар, от рождения.

Каждого человека Бог чем-то наделяет, чтоб ему весело было жить. Какое счастье, что у него такой дар! Он бы другого и не хотел совсем. Вот папа с мамой – совсем не могут петь, только слова говорят тихонечко, чтоб песню не портить. У них дары другие, им свое нравится, ему – свое.

Вечером они выходят погулять с папой. На детской площадке турник, качели, горка, лестница, песочница. Феде надо всего понемножку. Только одному скучно. Ни одного ребенка нет почему-то.

– Воскресенье, – объясняет папа. – Кто в гости поехал, у кого у самого дома гости.

Федя качается на качелях до головокружения. Никто его не поторапливает, чтоб слезал. Потом всю песочницу облепливает куличами.

Никого и никого! Один только дяденька-старичок сидит на скамеечке детской. Все смотрит, смотрит на Федю. Завидует, наверное, что вот у кого-то детки есть, а он сидит один-одинешенек. Или украсть его думает?

Федя на всякий случай подходит к папе, кладет голову ему на колени. Папа накрывает курчавую темную Федину голову своей большой, теплой, светлой рукой.

– Устал, сынок, домой пойдем?

Феде пока не хочется домой. Хочется вот так, с папой. И чтоб дедушка видел, что он небеззащитный.

Старичок смотрит не отрываясь.

– Слышь, че скажу, – вдруг обращается он к папе. – Я б на твоем б месте б жене б твоей б таких бы киселей накиселял, чёб неповадно ваще казлихе было б.

Папа встает. Федя ни слова не разобрал, чего дедушка сказал, как не на русском языке. Он только чувствует обжигающий папин гнев.

– Вот что, дед! – говорит папа. – Не искушай лучше. А то ведь можно и схлопотать. При ребенке только не хочется.

– Тьфу, нечисть, – плюется им вслед дедушка.

Тут Федя догадывается, про что это он. Так бывает, ничего. Люди просто почему-то не понимают.

– Пап, ты бы рассказал ему про Ику и Ляпика.

Ика – это их кошечка. Вся беленькая, только за одним ушком рыженькое пятнышко, очень маленькое. Глазки голубенькие, пушистенькая, как колобок. А Ляпик – это ее сынок. Федя даже почти видел, как Ляпик рождался, готовил Ике удобное гнездышко. Ляпик родился слепенький и крохотный, как самый маленький из Фединых мячиков. И черненький! Весь черненький, а когда глазки раскрылись, то и глазки были зелененькие, а не голубые, как у Ики.

– Вот видишь! – сказал тогда папа. – Все, как у нас с тобой.

– Да! – загорелся Федя. – И Ику мы любим, и Ляпика, не в цвете дело!

Кончается воскресенье. Федя спит. Черные ручки обнимают главного друга – черного медведя Федю. Они не только тезки, они одногодки. Только мальчик Федя растет на радость родителям, а мишка Федя остается, как был.

Мама с папой пьют чай на кухне в тишине.

– Уснул – и пусто стало без него, – вздыхает мама. – Вот чудо: от такого маленького такая радость огромная.

– Господь всех любит, но с людьми как быть? – задумчиво произносит папа. – Как защитишь? Чтоб не горевал, не озлобился? Ведь он же русский – привычки, язык, вера – все у него русское. И русская мать сыра земля. За что ж трудно-то так ему будет?

– А какому русскому легко? – спрашивает мама.

Курорт в своей квартире

– Она! Она! Она! Свинья! Дерьмо! Я больше не могу! Я не справляюсь! Она обманула! Как она обманула! Что я ей сделал? Свинья! Свинья!

У-упс! Очень приятно слышать такое. Всего-навсего звонишь ему по делу, обмениваешься парой фраз, тех, что за завтраком недопроизнесли, а потом он забывает нажать на кнопку отключения. И приходится слушать этот взрыв эмоций. О себе, о ком же еще! А сколько времени комедь ломал! Притворялся таким лордом-чистоплюем. Хоть дунь, хоть плюнь в его сторону – не колыхнется. Будет стоять с мягкой улыбкой на лице, бесчувственный западный человек. У них же души нет. Им больно не бывает. Привыкли на всем готовом. Бороться им ни за что не надо, добывать разучились. Только скуку плодят.

А ведь когда-то хотелось этой скуки. Покоя. Пространства. Чистоты. И не просто чистоты. Чистоты помыслов хотелось. Чтоб верить человеку и знать – все его помыслы чисты. Не обманет. Не предаст. Станет каменной стеной. Красоты в мелочах жаждалось. Вот ведь как! А бывает такая красота, что скулы сводит от зевоты или наоборот – рвотные признаки проявляются неукротимые.

Она привыкла всего добиваться сама. Кто тебе что даст в этой жизни за так? А желаний возникает по ходу пьесы уйма. И все должны быть удовлетворены. Это на уровне рефлексов. Жизнь – цепочка удовлетворения желаний. Сама до этой формулы доперла еще в средней школе. И если у кого-то есть, а ей хочется, будет иметь. Чтобы спокойно перешагнуть на следующий этап увлекательного путешествия из настоящего в будущее. Желаний было много. Поначалу, по детству, глупые и безвкусные. Желаешь ведь только то, что видишь вокруг себя. А что можно было увидеть в Донецкой области? Отвалы пустой породы, вытащенные наверх угледобытчиками. Уголь добывался и добывался. Веками. Горы шлаков, вытащенных за ненадобностью из-под земли, высились, заслоняя солнце, не давая траве прорасти. Местное население в ондатровых шапках, и бабы, и мужики, выпивки, жратва. Она к ним себя никогда не причисляла. Уедет – знала. И никого не пощадит при исполнении задуманного. Потому что ей недодано от рождения. Значит, надо получать самой.

Ну и все. И выучилась в Москве на переводчика. И вовремя зацепилась в фирме. Раньше других своих соотечественников учуяла, что тема гражданства станет скоро острой, подсуетилась, когда еще почти никто не допетрил, что развал окончательный и бесповоротный. Выгрызла себе даже квартиреху панельную. Ну, для начала. Стала мечтать о ремонте. Чтоб отъединиться от грязи окружающей этой вожделенной столицы. Сделать у себя дома санаторий, курорт, где все только для себя, для чистоты и красоты. Работа достала сильно. Не по специальности пришлось трубить. Референтом при шефе, и спасибо, что держал. Она знала, что уйдет, но не все же сразу. Сначала ремонт. Потом, отдыхая душой в обновленном гнезде, можно и новое дело приискать.

С шефом приходилось «общаться». Эта составная часть рабочего графика ее не особо-то и колыхала. Раз надо, можно и перетерпеть. Подумаешь, минутное дело! Главное, чтоб без последствий и без эмоций. Так – небольшая рабочая обязанность между ужином и сном. Или в другое время, когда возникнет у шефа такая идея. За это он брал ее с собой в поездки. Ее, а не законную козу-супругу. В поездках она даже служила ему переводчицей, что заставляло шефа гордиться собой еще больше. И все бы ничего. Но желания были другие. Чтоб не горбатиться за гроши. Чтоб любовь. И защита стопроцентная. Любови случались, но такая это все была мелочовка, что и вспомнить потом не о чем, воспоминания душу не согревали, а холодили страшным вопросом: «Как, и это оно? То самое, что все обещали, о чем поют и пляшут?» Эти сомнения лишали сил сражаться дальше за сияющее благополучием будущее. Вот в таком опустошенном состоянии и приземлилась она тогда в Цюрихе. Шеф всю дорогу прохрапел в бизнес-классе. Она задыхалась в экономическом, зажатая между двумя толстыми тетками, напомнившими ей неприглядные визуальные ряды детских и отроческих лет. Потом они перлись поездом в какой-то Сан-Гален, в котором нужны были, как рыбе парашют. Ради тридцатиминутного ланча и полупустой вежливой беседы с потенциальными партнерами по бизнесу летели на четыре дня, визы добывали, билеты, отель пятизвездный бронировали.

Прилетели в пятницу, а деловая встреча назначена на понедельник. Три дня в одном номере с шефом маяться. Никогда ей хоть крохотюльную каморку отдельную не заказывал. Вечно двойной номер с супружеским ложем. Экономил на всем, что ее касалось.

И программа всегда одна и та же: закупка шмоток для себя, жены, детей (святые хлопоты семьянина), закупка алкоголя и жратвы, которой славится данная местность. Ужины в ресторанах – на ночь глядя. Ночное «общение». Тяжелое нечистое дыхание вечно переедающего чужого человека рядом. Хоть бы в музей какой зашел для разнообразия, хоть бы просто по городу побродил! Такие потребности отсутствовали начисто. У нее, правда, было личное время. Утром, пока начальник не проснулся. Она, привыкшая вставать рано, принимала ванну, приводила себя в порядок, расфуфыривалась, завтракала и отправлялась погулять по окрестностям. И в этом Сан-Галене так бы и было. Только чуть-чуть поменялась утренняя схема. Номер их был огромен, походил на зал дворца. Ванная комната с окном от пола до потолка, три таких же окна в комнате. И такая гармония, красота во всем, вековое швейцарское благополучие плюс основательная, достойная роскошь! Не захотелось никуда уходить. Намылась она, нарядилась и уселась на подоконник, подальше от кровати с бесчувственным руководителем, чтоб из своей временной норы понаблюдать жизнь местную.

Ранним субботним утром на улице не было ни души, но некоторые окна в доме напротив светились, и даже можно было увидеть фрагменты обстановки и людей, копошащихся в занимательных интерьерах. Старинный шестиэтажный дом сам по себе был архитектурным шедевром, памятником времени, когда жить обосновывались достойно, из поколения в поколение, просторно и независимо друг от друга даже в пределах одного семейства. Судя по всему, на каждом этаже было не больше двух квартир, а то, может, и одна, кто их там знает с их аппетитами. И непуганые же эти обитатели роскошных аппартаментов! Окна не зашторивают, ничего не опасаются, ни глаза чужого, ни суда. Правда, у них никто в чужие окна не таращится, наверное, хотя как знать. Вот она же – смотрит. И с громадным интересом.

И так, шаря глазами по окнам (а рассвет уже состоялся, и внутренности заграничных обиталищ были видны как на ладони, даже не освещенные), набрела она на жилище своей мечты. Сначала она увидела белые полки на фоне белых стен, хайтековскую технику и мебель, синюю лежанку у окна. Такое только в кино раньше видела. Она и засмотрелась, как в зрительном зале. Некоторое время картинка была застывшей, как фото в глянцевом журнале: белое, синее, кое-где черное пространство комнаты, по размеру походившей на ту, в которой окопалась она, дробилось на фрагменты такими же огромными, как у них в номере, окнами и было полным воплощением ее мечты о домашнем покое, ежедневном домашнем курорте. Сколько минут она медитировала, впитывая в себя овеществленную иллюзию? Сколько бы ни было, время это было сладким. А потом синее одеяло на лежанке зашевелилось, и сразу во весь рост обнаружился он, обитатель идеального жилища. Такой же совершенный, как все вокруг него. Он очень резко вскочил с постели, и она сразу поняла, почему. Мобильник его звонил. Вот схватил его, поднес к уху, ходит по комнате. Распахнул большую белую дверь, за которой обнаружилась ванная комната. Вот, продолжая болтать, принялся чистить зубы. Долго чистил, как положено. Потом щеткой волосы причесал, а разговор все не прекращался. Ну с кем так долго можно болтать? С бабой своей, конечно. Вот наконец перестал. И дальше вообще чудо произошло – убираться начал! Сам, по своей инициативе! Синюю постель расправил. Пылесос приволок. По всей комнатище прошелся. Ну, ничего себе! Таких ей встречать не приходилось! Чтобы мужик сам у себя утром порядок наводил, да так привычно, легко! Да какой мужик! Мечта из юных девических снов. А как двигается! Ни одного лишнего шага и поворота, никакого сонного хаоса и раздрая.

Когда он, одетый, стоя глотал из белой чашки кофе (она была уверена, что именно кофе), ее озарила мысль: вот сейчас он уйдет, помчится куда-нибудь на уик-энд, в горы, на озера, не важно. И кончится ее кино. И картинка застынет, и мечта – такая стопроцентная мечта – растает, как ядовитое испарение. Тут-то она принялась действовать. Буквально на автопилоте. Не задумываясь о последствиях, просто гонимая инстинктом. Она немедленно покинула номер, прихватив только отключенный мобильник, кошелек и ключ. В лифте чуть подправила волосы и придала лицу выражение романтической затравленности.

Всего несколько шагов отделяли ее от подъезда вожделенного дома. Пять секунд – и она у дверей. Теперь – ждать. И без напряжения. Она недолго прохаживалась у подъезда, бдительно следя верным боковым зрением за входом в райские кущи. При этом она нервно, со слезой в вибрирующем голосе, втолковывала молчащему телефону по-английски:

– Да! Да! О да! Прости! Я буду ждать! Пожалуйста! Да!

Как только раздался негромкий дверной щелчок, она учуяла: идет. Повернулась спиной и, продолжая стонать в телефон, случайно обронила кошелек. Почти под ноги беззаботной жертве. Но, ясное дело, расстроенная разговором, не заметила потери и нагоняющего ее честного прохожего, стремящегося вернуть пропажу очаровательной незнакомке.

Так и захлопнулся капканчик! Попался, как миленький. Слово за слово. Невольная слеза. Поворот головы, чтобы спрятать расстроенное лицо (тут главное – не переиграть), радостное удивление. Благодарность. Признание, что если б не он…

А он – все она правильно проинтуичила – собрался в горы с друзьями. И – видела – заметался. Не захотелось ему в горы. Замечталось остаться с подарком судьбы, немножко странной чужеземной девушкой с прозрачными небесными глазами и печальной зыбкой улыбкой. Ничего, ничего. Пусть идет. Идет и помнит. И рвется оглянуться.

Можно достать из вновь обретенного кошелька визиточку и протянуть ее равнодушными пальчиками случайному встречному: будете в наших краях, заходите.

Ох, как же она «общалась» эти три дня с шефом! Он даже призадумался. Проникся ее чувствами. Видимо, даже мысленно повзвешивал на чаше весов ее, нежную и горячую, и привычную (зевотно) семью. И даже туманно как-то на что-то намекнул. Что, мол, продолжение следует в направлении большего сближения.

А она уверенно ждала и веселилась. Все будет, как задумано. Выйдет, как по писаному.

И вышло. Звонки пошли один за другим. Легенда о несчастной любви. Утешение далекого друга. Постепенное, медленное пробуждение к новой жизни. Привязанность. И так далее, с конечной остановкой в милом городе Сан-Галене в качестве законной жены того, кого высмотрела метким глазком.

Вот теперь следовало начаться счастью. Только оно почему-то не начиналось. Что-то стало зарождаться у молодой хозяйки к молодому мужу, на любовь не похожее.

Презрение скорее, что ли. Так купился, козел! Так дешево купился! И все позиции сдал, все ей под ноги бросил, не зная, кому свою жизнь вверяет. И квартира-курорт не радовала. И драйва в их стране – никакого. У нас в фитнес-класс идешь – себя покажешь, на других посмотришь, наденешь самое лучшее, вся как натянутая струна. А тут – идут кто во что горазд одетые. И на тебя не глянут. Идут тренироваться – и тренируются. И все! Без подтекста, без приключения, без будущего. И все тупо по прямой. Как скажут, так и сделают. Ну это же смысл жизни пропадает.

Она расслабилась. Перестала держать марку. Перешла на привычный стиль общения. Засвинячила дом. Скандалила из скуки. Моталась в Москву на свидания с постылым некогда шефом.

Да, теперь если бы кто-то и принялся подсматривать за их жизнью сквозь незанавешенные окна, не позавидовал бы. Не возжелал бы ни жены ближнего своего, ни имущества его.

Она давно считает этот отрезок времени, проведенный в осуществленной мечте, пройденным этапом. Жизнь не кончилась. Появились другие мечты. Кому интересно, в конце концов, всю жизнь просидеть на курорте? Вот и все. А он? Кто ему виноват, что оказался не тем, не ее человеком. Она ведь дала ему шанс. И еще какой! А он его профигачил. Ну и ладно. Его проблема. Взрослый благополучный человек. Пусть сам разбирается.

Нашедшего или приютившего просят позвонить

Дворники заскребли, забили по земной тверди. Закричали петушиные свои матерюги. Раз это слышишь, значит, живешь. Тогда вставай и делай что положено. Бабушка каждое утро что обещала? «Внезапно Судия приидет, и кое-гождо деяния обнажатся…»

Утренние деяния Анны Николаевны по идее не должны были разгневать Судию. Смотреть, собственно, не на что. Так, бодрится некое существительное единственного числа, некогда женского рода. Делает зарядку. Наклоняется, приседает. Кости спросонок трещат, сама кряхтит. Причем в темноте, для экономии. Ничего, в ванной все равно включать придется. Но ненадолго. Зубы, душ – пять минут, и все дела.

Потом завтрак: ряженки стакан. В ее возрасте полнеть – преступление. А наказание будет детям и внукам, за лежачей ходить. Тощие перебираются в другой мир легче. Это она уж давно подметила. Так что, если всякого материального по минимуму, – к добру. Предметы все лишние – вон. Она у себя уже давно такую пустоту организовала – дворец. На кухне табуретка у подоконника: вкушаешь, и деревья видны с птицами, небо каждый день разное. Даже в темноте не темно. Потом холодильник (почти всегда отключен, но пусть стоит для приличия). Под раковиной короб, там вся утварь – кастрюля, сковородка, чайник. Посуда столовая в холодильнике, чтоб зря не пустовал. И ведь красота! Дышится, как Золушке на балу.

В комнате ковер три на четыре с молодых еще времен радует глаз. Матрас пружинный накрыт ковром поменьше. Кресло, столик маленький с телефоном. Телевизор в углу – это уж когда совсем невмоготу, на случай постельного режима из-за (тьфу-тьфу-тьфу) болезни какой. Одежда и прочее, без чего не проживешь, помещается в стенном шкафчике, в прихожей.

Все Анютино детство прошло в коммуналке. В двенадцатиметровой клопоморке впятером. Ее главная мечта была – пространство без ничего. Мечты сбываются. Не у всех, конечно, но кто сильно хочет. Каждый день радуется она своему пространству. Помнит, как оно иначе бывает.

Остатки ряженки она собирает пальцем со стенок стакана и намазывает на лоб, щеки и подбородок. Косметическая процедура под названием «маска». Ни капли добра не пропадает. Все идет в пользу, в жизнь. Когда маслицем подсолнечным морщины свои порадует, когда томатной пастой. Коже питание нужно.

С волосами решение пришло тоже из детства. Давно, еще молодой пенсионеркой, пришла она в парикмахерскую стричься-краситься. Села на диванчик ждать своей очереди и оказалась напротив равнодушно-честного зеркала. Смотрит Анюта на молодых, как они себе в зеркалах улыбаются или страдальчески губки закусывают, если волосок из прически выбился, потом на себя – жуть. Так, в обычной жизни – вроде ничего. А в парикмахерской у зеркала – жуть. Не выдержала, ушла домой, прям из очереди.

И всю дорогу решала, что делать. Все поправимо. Это она на работе вымоталась. Детей растила. Сумки, очереди. Бытовое отупение. Это она наладит. Отоспится, отгуляется. Но с головой надо решать кардинально. В парикмахерскую – ни ногой. Все поводы для огорчений надо устранять раз и навсегда. Вот тут и вспомнилось довоенное пионерское детство. Перед летним лагерем – всех под машинку, наголо. Кожа дышит. От солнца панамки. Вшам-блохам уцепиться не за что. Благодать. А к сентябрю получалась такая коротенькая стрижечка задорная, мальчишеская. К концу учебного года волосы ложились уже совсем по-девичьи. И тут приходила лагерная пора. Она уж совсем взрослой дылдой воспротивилась. И всю юность и молодость носилась с длинными волосами, как с главным достижением классовой борьбы – отстояла! Детей своих никогда наголо не стригла. А тут вдруг на шестом десятке – приплыло. Все ведь правильно тогда делали. Исходя их имеющихся возможностей. Рационально и стильно. И не зря внуки, глядя на детские ее снимки, завидуют: «Ну вы и стильные были, ба!»

Купила Анна Николаевна на деньги для стрижки-укладки подстригальную машинку и сама себя перед дачей обиходила. Все годы с себя сбросила. Легкота необычайная. Осталось только взлететь в майское небо к трескучим жукам. И вот она стала опять, как в детстве, частью природы. Менялась с изменениями времен года. Весной – на земле ничего, и на голове ничего. В городе – панамка или платочек, чтоб зря не пялились злые глаза. В деревне, на своем участке, можно дать голове вздохнуть свободно. К сбору урожая, к яблокам, наступает время самой стильной внешности, на голове ее красуется ровный густой ежик, как ежик же и серенький. Вот тут в Москве и начинают спрашивать, у какого это она стилиста и за какие деньги обретает такую красоту. Но потом зима. И под шапочкой не видно. И к весне уже хочется все под корень.

Сейчас зима еще почти и не началась, так что голова в самом что ни на есть порядке. Пора приниматься за дела.

Три дела за один день. Одно новое, два старых, продолжающихся. Сначала новое.

Она нарезает квадратики бумаги, на каждом ярким фломастером пишет крупно и броско одно и то же: «Пропал кот. Рыжий, крупный, очень пушистый, по имени Князь. Нашедшего или приютившего просят позвонить по телефону (свой номер она выводит особенно крупно и другим цветом). Вознаграждение гарантируется». Когда бумажек набирается достаточное число, можно идти расклеивать.

Еще не развиднелось. В темноте объявления прикреплять к подъездам, столбам и остановкам автобусов приятнее, чем при всем честном народе. Некому пока заглядывать через плечо и читать крик одинокой души. А то и срывают сразу. А так – висит себе и висит. Добрые люди прочитают, а злым наплевать. Может, кто-то уже сегодня вечером позвонит, после работы, но основные звонки будут завтра. У нее опыт, она знает. Пару лет назад прибился к ней в полном отчаянии заплутавший песик. Шел, как приклеенный, от автобусной остановки до подъезда. Приятно было внушать доверие маленькому и одинокому. Она предложила ему кусочек хлебушка – не взял. Дело не в голоде было, а в отчаянии. Пришлось взять в дом, пригреть, обнадежить. На следующий день пошли они вместе хозяев разыскивать: листочки развешивать. И тут же наткнулись на слезную просьбу о помощи в поисках серого с белым щенка Кудрика, пропавшего вчера на бульваре. Повезло им всем тогда. И до сих пор дружат. Иной раз приводят восьмилетнего Саньку, если позарез нужно вдвоем отлучиться, в гости, бывает, зовут.

Далеко ушла. Куда может удрать крупный, крепкий, здоровый кот? В любом направлении.

Едва успевает в храм к началу литургии. На путь истинный встала Анна Николевна совсем недавно. Все думалось – она своей жизни хозяйка, все, что захочет, сможет сама, ни у кого ничего не попросит. Беззаботной она была родительницей. А о чем заботиться, если дети народились активные, здоровые, кровь с молоком? Учились влегкую, плюс спортивные секции, плюс репетиторша по английскому, плюс детская музыкальная школа-семилетка. Успевали все без скрипа. Институты сами выбрали. Было чем похвастаться. Правда, объявлялись ни с того ни с сего тревожные сигналы. Да кто бы в ту пору это за сигналы принял? Так, глупость, одурь. Снилась ей, короче, бабушка. Не маленькая, как при жизни, а огромная. Голову приходилось изо всех сил задирать, чтоб в лицо вглядеться. Лицо было сердитым, темным. «Детоубийца! – возглашала бабушка, – в геенну огненную ввергаешь детей своих!» Голос звучал гулко, издалека. Наяву Анюта, конечно, поиронизировала, поинтересовалась бы, и кого это она, интересно, убила и с какой стати бабушка выступает. Но во сне почему-то цепенела и не находила нужных слов. По утрам она выкидывала все это из головы, наслаждаясь ежедневными хлопотами. И только потом, десятилетия спустя, поняла, в чем ее бабушка винила. С огромным опозданием стала всматриваться в души своих сыновей и с ужасом видела пустоту. У них все было благополучно. В смысле – по работе. Но от старшего почему-то ушла жена. Не к новому мужу, а в никуда. От полного материального благополучия. Вел он себя, оказалось, по отношению к ней несдержанно. То есть срывался. Бил. Не так, чтобы уж очень часто. Время от времени. Лидерствовал. Всегда любил быть главным. Ни перед чем не останавливался. Ну и наломал дров. Потом младший начал метаться, запил. Правда, работа пока не страдала, но если каждый вечер в грязь, то когда-то и не достанет сил выплыть. Вот тут-то Анна Николаевна и поняла свое бессилие и полное одиночество.

Почувствовала себя круглой сиротой. Принялась молиться Отцу Небесному о спасении дорогих ей душ.

«Хвали, душе моя, Господа. Восхвалю Господа в животе моем, пою Богу моему, дондеже есмь.

Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже несть спасения».

Она уже многое сейчас понимает. Эх, пораньше бы! Пораньше к бабушке прислушаться. Но ничего! Ничего. Время пока есть. Молитва матери со дна морского достанет. Ведь так батюшка говорил. Значит, так и есть. Значит, успеет она вымолить своих детей от самой страшной напасти – душевной погибели.

Анна Николаевна выходит из храма в день Божий. Светло, суетно.

Так. Что там у нас дальше? Квартирный вопрос. Время от времени ходит Анна Николаевна по объявлениям о продаже квартир. Приглядывает варианты обмена. Это, конечно, очень и очень гипотетически. Квартира ее в любом случае не пропадет – приватизирована, завещана. Но мало ли что?

Вдруг такой вариант сказочный попадется, что не грех и при жизни с кем-то из своих чад съехаться. Дело это утомительное, и предпринимает его Анна Николаевна редко, в случае переизбытка жизненных сил и отсутствия гололеда. Конец осени – самое время. Летом все затихает – дача. Зимой – риск костей не собрать. Вот и надо успеть на переходе сезона в сезон набраться новых впечатлений. Для такого случая она переодевается в шубку, давний подарок покойника-мужа. Шубу положено выгуливать в холода для лучшей сохранности, но почем зря не таскать. Эти правила соблюдались ею многие года, и вот результат – мех как новенький, блестит, пушится.

Больше всего нравится ей осматривать квартиры в старых домах – конец девятнадцатого, начало двадцатого века. Мало их по Москве осталось. Часть реконструировали, значит, только фасад и пощадили так называемые реставраторы, атмосферу же уничтожили безвозвратно. Часть развалилась сама, смотреть слишком страшно на плоды деяний своего века. Поэтому, когда попадаются достойные внимания варианты, надо бросать все дела и идти на разведку.

В подъезде, как положено, смердит. Стены облуплены, лифт заплеван, надписи повсюду разоблачительные детским неустоявшимся почерком, рисунки скверные, впрочем, настолько уже привычные, что и пакостью не кажутся: все гармонично – телесные испражнения на горизонтальной плоскости, душевные – на вертикальной. Вроде и дверь с кодовым замком, а не спастись. Потому что болезнь – внутри. Маленькие жильцы дома самовыражаются. Что видят, о том и поют. Почему-то со старыми домами жильцы особенно безжалостны. До сих пор все отрекаются и отрекаются от старого мира, попирают воспоминания о другой жизни, топчут и топчут и так все давно уже затоптанное.

– Обратите внимание на перила. Ручная ковка, известный мастер, уникальный рисунок, – гнет свою линию настойчивая девушка-риелтор, – лестница мраморная, витражи.

– Так, так, – кивает Анна Николаевна.

Квартира когда-то была великолепным гордым домом приличных людей. При кухне – комната для прислуги, кладовая с крохотным окошком, ватерклозет и душевая для кухарки и горничной. А потом – хозяйские покои. Кабинет, где обсуждались дела с какими-нибудь поверенными, большая гостиная с огромным арочным окном, далее, через коридор, три спальни, просторная ванная комната, туалет.

– Сколько же всего комнат? – поражается гостья.

– По бумагам четыре. Раньше-то было две спальни, одна в три окна – ее разгородили. Комната для прислуги считается подсобным помещением. Хотя до нас, когда коммуналка была, везде жили, даже в кладовке. Квартира на троих максимум плюс прислуга рассчитана, а жило больше двадцати душ. Вот и убили все, что смогли, места живого нет, – показывает свои хоромы хозяйка.

– А вы тут сколько уже?

– Да лет восемь будет. Тетя у меня тут жила. И я с детства, как у нее оставалась, мечтала, как бы я эту квартиру превратила в дворец, все расчистила, поклеила. Вот и съехались. Мы с мужем, отец. Унитазы поменяли, ванную отремонтировали. И – стоп. Муж умер. А папа с тетей лежат.

Женщина открывает дверь комнаты для прислуги, там на крохотном диванчике виднеется восковое личико в платочке.

– Тетя, – шепотом сообщает женщина. – А папа в кабинете. Лежачие они у меня. Вот так и живем. Так что мечты мои поменялись. Убраться отсюда мечтаю подобру-поздорову в однокомнатную светлую квартиру в тихом зеленом районе.

– Да как же в однокомнатную? – ахает Анна Николаевна. – Вас же трое!

– Вы разве не объяснили? – обращается хозяйка к риелторше. – Я же просила, ну сколько можно повторять…

– Да не успела я, – отмахивается та.

– Я буду переезжать… после них. После того, как они…

– Не продолжайте, понятно, – кивает Анна Николаевна, – значит, откладывается на неопределенное время. Позвольте мне невестку сюда привести, узнать ее мнение.

Анна Николаевна все больше склоняется к тому, что съехаться надо с обиженной сыном невесткой и внучкой. Когда-то ей казалось, что они друг друга понимают и откровенны во всем. Потом, узнав правду, устыдилась своего кокетства и пустой болтовни о детских годах своего успешного мальчонки, о его глазках-вишенках, о дрессированных крысах, которых он сажал себе на плечи (получались прямо-таки эполеты с кисточками). И это в то время, когда молодая женщина, оберегая ее, молчала о синяках и ссадинах, полученных в награду от супруга. Хорошенькая у них была дружба – упоенная гордостью свекровь и загнанная в тупик невестка. Ах, дура, дура! Но все же – если б теперь – теперь, когда все известно! – они смогли бы зажить вместе и при этом не маячить друг у друга перед глазами, а по-человечески – и под одной крышей, и врозь – это было бы правильно. Но согласятся ли ее девочки? И осилят ли они ремонт?

Зато, если – да, квартира-то, квартира! И время терпит – ведь какой плюс!

– Так я позвоню, мы на днях подойдем, – воодушевленно обещает Анна Николаевна, – может, заодно занести вам продукты или лекарства? Вы не стесняйтесь, мне это несложно. И живу неподалеку. В любую минуту, если что.

– Спасибо, – шепчет женщина, – вы не думайте, доктор говорит, скоро уже…

– Вариант ненадежный, в смысле времени, – оправдывается риелторша, – зато она хочет однокомнатную и небольшую сравнительно доплату. Вы и в ремонт уложитесь, и еще кое-что может остаться.

Так-то оно так. Но подъезд! Каждый день читать эти лозунги. И перекрытия деревянные. Думать есть над чем.

Между тем обеденное время подошло, можно сделать передышку. Только не забыть купить четвертушку черного к обеду. У булочной давно не виданная картина – коляска детская. Ведь сколько раз им говорят: крадут детей, нельзя оставлять. Находятся все-таки отчаянные. Коляска раскачивается, видно, проснулся младенец, сейчас закричит. Надо быстренько подкачать, а там и мать выбежит, видно, у бедняги совсем положение отчаянное, одно дитя дома не оставишь, а без хлеба не проживешь. Она осторожно, не заглядывая в кузов, чтоб не напугать проснувшегося ребенка, покачивает поручни. Из нутра коляски слышится страшная косноязычная брань: «Пошла вон, карга, уродина, воровка лишайная!» Из-за поднятого колясочного верха тянется к ней длинное взрослое перекошенное уродливое лицо. «Простите, простите», – шепчет она неслышно, голос сел от внезапности, ноги подкашиваются. Не может она теперь идти в теплое магазинное нутро, кто его знает, может, инвалид нажалуется матери, или с кем он там, и они оба примутся ждать ее у выхода, и набросятся вдвоем, один словами, другой с кулаками. Приходится идти в обход, к далекой хлебной палатке.

Дома, в чистой пустой тишине, сердце постепенно успокаивается. Анна Николаевна тщательно моет руки, аккуратно промакивает лицо влажным полотенцем, чтобы, освежаясь, не растягивать кожу. Наливает себе полную миску густого овощного супчика. Что может быть лучше с холода – супчик с круглым черным, еще горячим хлебушком. Чуть-чуть посолить, корочку потереть чесночком. Благодать.

И еще одно дело. Впрочем, так, пустячок, безделица для души. Раз в год, в самый мертвый, а следовательно, и в самый дешевый сезон, отправляется она в путешествие. Вот уже двенадцать путешествий на ее счету. Двенадцать стран, тщательно изученных предварительно, обсмотренных вдоль и поперек по карте, а потом воплотившихся во всей своей все равно неожиданной красе, как к ней себя ни готовишь. Год строгой азартной экономии (все, что подкидывают дети, не тратить, обходиться пенсией, и только) зато в ноябре – две чудесные недели, приключения на каждом шагу, новые лица, запах чужих морей. Она, путешествуя, ведет подробнейшие дневники, каждый раз по толстенной тетради исписывает. Нет-нет, да и заглянет потом, перечитает, порадуется. Внуки когда-нибудь прочтут. Не понравится – выкинут. А может, пример будут брать. Молодость-то прожить нетрудно. Дурацкое дело нехитрое. Ты поди старость проживи, чтоб быть людям интересной, нужной, чтоб самой не скучать.

В турагентстве светло, радостно от ярких плакатов. Пусто. Не сезон. Девочки радуются ей, как родной.

– А мы уж ждем, когда вы к нам заглянете. У нас для вас вот сколько всего.

Девочки знают ее вкус, они тоже охвачены азартом – нарыть что-то нереально дешевое и до невозможности интересное.

Они пьют чаек, разглядывают проспекты, рассказывают между делом – Катенька о разводе, потому что дальше так невозможно, и уже не ей, а ребенку, у ребенка невроз, нужен покой; Жанночка о поисках жениха – какие все несостоятельные в морально-этическом плане, жлобы и сволочи, думают, что всю жизнь будут молодыми и сильными, что им только весна и будет улыбаться. Рассуждают о диетах. Анна Николаевна очень рекомендует раздельное питание – ничего нет проще и эффективнее.

– Ну вам-то что волноваться, при вашей-то стройности! – завидует Жанночка. – Мне бы вашу фигуру – мечта!

– В вашем возрасте, Жанночка, я была очень даже пышечкой. Тогда были другие стандарты. Худые женщины не котировались. В них было что-то ненадежное. То ли дело румяные круглощекие спортсменки – само здоровье. Впрочем, женщина, пока она остается женщиной, входит в любой образ, на любые жертвы идет.

Они прощаются до скорого свидания, решение следует принимать со дня на день. Вечерком надо будет посидеть над проспектами и атласами, а тут еще возможные звонки по коту, да и всякое непредвиденное, которое тоже приходится учитывать при такой активной жизни.

Свет становится зыбким, смеркается. Надо сосредоточиться, чтоб аккуратно, шажок за шажком, добраться до родного подъезда и перевести дух.

Ох! Дома и стены помогают, и тьма не страшна. Управилась. Теперь вечер прожить. Он долгим не будет, дел-то полно.

Вот и звонок. Для взрослых рановато. Вряд ли еще с работы добрались. Анна Николаевна догадывается, кто это может быть. У нее опыт. Каждый раз, как расклеит какое объявление, первые звонки – детские.

– Ал-лё! Это зоопарк?

Ну вот. Хоть бы что-то новенькое придумали.

– Да! – отвечает Анна Николаевна. – Это зоопарк. Вы не ошиблись.

– А почему, а почему тогда, – давясь от смеха, тренькают девчачьи голоски, не в силах остановить подготовленную шутку, – а почему тогда осел у телефона?

– Вот именно поэтому, потому что как раз зоопарк.

Трубка брошена. Короткие гудки. Вот ведь дурищи, а! Поговорили бы дальше, поупражнялись бы в остроумии.

Опять звонок. Решились, значит. Что-то еще подготовили.

В ухе прямо толчея от разных голосков – кто шепчет, кто пищит, кто вопит, не скрываясь:

– Скажи ей, Машка! Скажи ей!

Потом решительный Машкин голос:

– Дура!

– Матом! Матом скажи, – приказывают подружки.

– Сука! – собирается с духом Машка.

– Еще, еще скажи как следует, – мстительно требуют голоски.

– Б…дь! – истошно провозглашает Машка.

Опять короткие гудки. Их Анна Николаевна вроде бы и не слышит. Что с детьми происходит? Ведь маленькие дети, восемь-десять лет, не больше. Злобой оскверненные. У нее слезы наворачиваются на глаза от услышанного. Что она сделала этим детям? Почему? За что? Дети балуются по телефону. Ничего страшного. Но эти будто предела никакого не знают, совесть их совсем не мучает. Такие слова! Такое выговаривают, не стыдясь!

Она осторожно кладет трубку рядом с аппаратом. Пусть полежит. Пусть эти шалуньи больше не смогут дозвониться. Надо пойти чайку заварить, дух перевести.

И только собралась налить в чашку заварки, звонок в дверь. Кто бы это мог быть, нежданный? Смотрит в глазок и самой себе не верит.

– Анька!

– Нютка!

Школьных лет подруга! С которой все годы за одной партой. Единственная из всех их девок, не превратившаяся в бабень. Дама, приятная во всех отношениях. Модная и неоплывшая.

– Вот кого не ждала! Ты же на год в Америку!

– А год, Нютка, как раз и прошел! А ты и не заметила! Одичала тут без меня, а?

Подруга Анюта тоже вырастила двоих детей, девиц. И разлетелись девицы-любимицы далеко-далеко от родного гнезда.

Старшая, олимпийская чемпионка, открыла свою школу в Австралии, живет-командует. Младшая все училась и училась, где только могла, в Лондоне, в Нью-Йорке, там и замуж вышла во вполне, по русским меркам, стародевическом возрасте, в тридцать семь. Работают с мужем в банках. Дочка родилась, тоже Анечка. Большая уже девочка, умница. Вот бабушка периодически летает помогать дочке. Отсидит год, потом год дома, потом опять к своим.

– Целый день звонила – никого. А сейчас набрала – занято. Значит, дома. Ну я и рванула! А у тебя просто трубка плохо лежит!

– Пусть полежит, ничего. Зато нам никто не помешает.

Гостья распаковывает торт (раз в году можно, ох, и соскучилась по нашим тортикам). Подарки обещает завтра (навезла кучу, ты первая будешь выбирать, возьмешь, что захочешь).

– Ты очень кстати, Анюта, объявилась. У меня тут такие выгодные туристические предложения. Смотри: пятизвездочный отель, все включено, а цена – смех. Поедем, а?

– Вай нот? Почему бы и нет? Мы будем все решать динамично.

Сразу вырастает целая гора совместных идей и планов.

Только перед самым отходом гостья вытаскивает из кармана пальто пачку лохматых бумажек.

– Совсем забыла, голова дырявая! Ты посмотри только, что я во дворе и у остановки нашла. Это же твой телефон. Кот какой-то потерялся, смотри. А номер твой. Ведь звонить будут, покоя не дадут. Узнать бы, чьих рук дело! Настька из седьмой жива еще? Вполне могла быть она, а, как думешь? Просто чтоб нагадить, покоя лишить. Кота какого-то придумала крупного пушистого, злыдня. Я еще, где увижу, оборву, безобразие такое. Ой, у тебя трубка была снята! Уже звонили гады, да?

– Да успокойся ты, да все в порядке, – успокаивает Анна Николаевна подругу. – Ну спутали номер, ерунда, подумаешь. Расстроены люди были. Дали текст кому-то переписать, номер не так указали, вот и пошло-поехало. Ерунда.

Конечно, знай она заранее, когда подруга нагрянет, больно надо было ей столько сил впустую тратить. Кучу бумаги исписала, шастала по темноте. Это хорошо, когда рядом Анюта и у них теперь дел по горло. А так – вечер за вечером в тишине сидеть невостребованной. Тут и кот подойдет, и корова пропавшая. Лишь бы откликнулся кто. Правда, ложь – грех. Надо будет у батюшки спросить. И неудобно. Спятила, подумает. Ладно, ладно. Завтра будет новый день.

Как из камня сделать пар[11]

Медведи наконец-то сели парами, перестали шептаться и переговариваться и начали слушать, чему их учит Коля.

– Сейчас у нас будет чтение. Будем читать сказку Андерсена «Соловей». Начинай, Мика, – скомандовал он толстому медведю в клетчатой фуфайке, но без штанов, сидевшему ближе всех.

Медведь бережно держал книгу. Лапы его опускались под ее тяжестью. Он пристально вглядывался в буквы, но никак не начинал.

– Ну что уши-то растопырил, все равно никто не подскажет, все такие же умники собрались! – рассердился Коля. – Ты давай глазами пользоваться учись, мозгами быстрее шевели. У нас тут каждая минута дорога, а ты…

Медведь теперь совсем испугался и уронил книгу. Подумал немного, покачнулся и упал носом вниз.

– Ты мне только горе тут кончай изображать, – приказал учитель, – готовиться дома надо. Чтобы завтра мать пришла.

И вызвал следующего, своего любимчика – Винни-Пуха. Винни был небольшой, радостно-желтого цвета, в красной маечке, на которой было написано его имя. Винни светился добродушием и простосердечностью. Они с Колей были старые друзья, спали вместе, и когда Коля оставался дома один, Винни-Пух всегда садился рядом и грел его, и тихонечко-тихонечко шептал Коле, чтобы тот не боялся, а если никто долго не приходил, принимался рассказывать свои глупенькие нестрашные сказки. Коля даже записал его голос на диктофон, чтобы папа поверил и порадовался виннипухским историям, но только когда родители возвращались, из головы сразу вылетало, что надо прокрутить кассету с записью. Да и потом: сказки-то Винни-Пух Коле рассказывал, а не папе, обидится еще.

Винни-Пуху бесполезно было вручать книгу – лапы были коротки, поэтому Коля поставил ее прямо перед добрыми глазами друга. И даже немножко подсказал:

– Давай, Пухов, читай: «В Китае, как ты знаешь, и сам император, и все его подданные – китайцы…»

Но Винни даже повторить не смог, все улыбался по-жалкому Коле.

– Ну что, дождемся мы сегодня, когда ты заговорить изволишь? Шевели мозговыми извилинами! – возмутился Коля, вынужденный теперь забыть о старой дружбе, практически о родстве: перед другими учениками было бы неловко. Винни-Пух растерялся и отупел. Лицо у него из доброго стало глупым. Пришлось Коле вызывать следующего, вернее, следующую.

На самом деле ее учить со всеми было не очень удобно: она всем остальным медведям в матери годилась, она и была еще маминой лучшей подругой. Она была кудрявой блондинкой в пышном платье с кружевными оборками, в кружевном чепчике.

Из кармана фартучка торчал носовой платочек – мама до сих пор заботилась о своей подружке.

– Так, Мася, – еле сдерживаясь от гнева, спросил Коля, – ну, ты что нам скажешь хорошенького? Или тебе сразу двойку поставить, чтобы перед мальчиками не позорилась? Или ты думаешь, что нарядилась, расфуфырилась, так уже уроки можно и не учить?

Мася смотрела укоризненно и молчала.

– Ага, – раскипятился Коля, – смотрим в книгу, а видим фигу!

И переключился на следующего – Тедди Бера, привезенного дядей Гришей из Лондона совсем недавно.

– Федя Беров! – строго вызвал Коля (пусть теперь привыкает к новому имени).

Тедди Бер смотрел благосклонно и излучал благополучие и невозмутимое спокойствие.

– Беров! Тебя спрашиваю! Где уши-то потерял? Возьми глаза в руки! Читай, кому говорят!

Коля и сам понимал, что ругать Тедди Бера – несправедливо, он, может, и по-русски не понимает еще. Ему бы привыкнуть, акклиматизироваться, но что подумают другие медведи? Пришлось и тут быть строгим:

– Вот что, Беров! У тебя проблемы с чтением. А это значит – и с мышлением. Может быть, у тебя дислексия? Пусть родители тебя к психотерапевту отведут. Дай дневник, я замечание напишу.

Огорченный медведь так и застыл.

Пришлось Коле самому взять дневник. Не глядя в молящие глаза Берова, с которого уже почти слетела заграничная спесь, учитель четко вывел: «Не умеет читать! Не отвечает на вопросы учителя!» И ниже поставил диагноз, правда, под вопросом: «ДислИксия?» Коля не был уверен, что правильно написал это слово, но надеялся, что правильно, его каждый день на чтении повторяла Виктория Анатольевна. А даже если и неправильно – ничего: у медведей родители, наверное, не умнее собственных деток, не разберутся.

Необходимо было привести в чувство обнаглевший класс. Коля швырнул дневник в направлении опозоренного Тедди Бера и, напрягшись, закричал:

– Первый «Б» класс! Совесть у вас есть или нет, не пойму? Может, вас всех во вспомогательную школу перевести? Для умственно отсталых? Вы в школу учиться приходите или дурью маяться на переменках?

Два еще не спрошенных медведя на задней парте робко пытались скрыться за Масей и Тедди Бером. Один из них был пушистый, белый. Северный.

– Эй, чукча, – уже совсем не церемонясь, вызвал его обиженный Коля, – давай хоть ты чем-то порадуй. А то сидишь тут, как красна девица, молчишь в тряпочку!

Он подбежал к медведю, чтобы тот не думал, что может спрятаться за товарищем по классу, и потряс его за мягкие приятные плечи. Медведь заговорил:

– Ур-р-р-р-ых! Мэ-э-э-р-р-р-х! Р-р-р-р-у-у-у!

Коля даже испугался. Забыл, что этот-то говорящий. Пришлось похвалить:

– Вот видите! Хоть один из вас подготовился! Правда, дикция у тебя! Тебе к логопеду надо! Кто-нибудь понял, чего он читал? Вот видишь, никто не понял!

Медведь заплакал:

– Ур-р-р-х!

И замолчал. Больше уже ни слова сказать не мог от стыда.

– А вы не дразнитесь! – упрекнул справедливый Коля. – Сами-то – ума палата! Ну и класс мне достался! Ведь один другого хлеще. А потом на педсовете – все шишки на меня.

Оставался еще один «умник», от которого Коля ничего хорошего и не ждал, поскольку он хоть и ростом вымахал практически с учителя, но голова его была почти оторвана (давно просил маму пришить, а она все забывает), отчего казалось, что он совсем уж отвлекся от урока и позволяет себе дремать во время объяснений нового материала. Этого Коля позволить никак не мог и, подкравшись на цыпочках, закричал великану в самое ухо:

– Доброе утро!

Белый медведь лебезиво хохотнул:

– Р-р-р-ха!

Коля одобрительно похлопал его по плечу, а переросток продолжал дремать, хоть бы хны ему было.

– В угол! – завопил Коля. И потащил упрямца к книжному шкафу: – Посиди здесь, подумай!

Он вдруг отвлекся от тяжелой учительской работы и вспомнил, что завтра по расписанию внеклассное чтение. Внеклассное – это значит, то, что сам дома прочитал, про то и расскажешь, даже почитать можешь, если уже умеешь. А Коля умел давно, даже не помнил сейчас, когда научился. Он достал с полки большую красивую книжку – «Три толстяка». Недавно прочитал, все будет по-честному.

Он так и не заметил давно стоявших у приоткрытой двери родителей, привлеченных Колиной педагогической страстью.

Мама вошла тихонько, чтобы не испугать увлеченного игрой мальчика.

– Коленька! Что это у тебя Мишаня в углу валяется? Давай-ка я ему головушку буйную пришью. А то он у нас такой печальный стал. Жалко тебе его?

– Жалко, – сказал Коля и понес маме медведя. – Это я его в угол поставил, он уроки не сделал.

– Он, наверное, чувствовал себя плохо? Голова болела? Ты уж прости его, ладно?

– Ладно, – радостно согласился Коля. – Они, конечно, все старались, но ничего, совсем ничего у них не получалось, – пожаловался он.

– А может, они тебя испугались? Ты вон какой строгий был.

– Все равно, – заметил Коля с невиданным ранее ожесточением, – должны делать, как им сказано.

Голову пришили. Видно было, что медведю полегчало.

– Ты его несколько дней не спрашивай, он только после операции, – посоветовала мама.

Коле и жалко было прооперированного медведя, но он уже твердо усвоил, что не все так просто в этом мире.

– Пусть справку от врача принесет, – угрюмо велел он.

– Ну, ты даешь, – изумился папа. – Откуда что берется?

Коля не понял, чему удивился папа, а скоро и спать наступила пора идти.

Спал учитель, спали не помнящие зла мягкие молчаливые ученики.

– Завтра моя очередь в столовой у них дежурить, – прошептала мама Мила, с нежностью глядя на кажущегося совсем маленьким рядом с верным другом Винни сынишку. – Так я пораньше пойду, послушаю, что там за дела.

В пустом просторном коридоре Мила от одного только школьного запаха ощутила тревогу, сосущий страх. Чего она боялась все свои школьные года? Да вроде и нечего было бояться, а вот каждое утро сгибалась пополам от ноющей боли в животе, от какого-то нехорошего предчувствия. И так изо дня в день.

Из-за дверей с надписью «1-й «Б» раздавался пронзительный голос:

– Лушин, ты будешь отвечать или нет, что ж ты отмороженный-то такой? Как на перемене, так тебя одного и слышно. А сейчас? Спой, светик, не стыдись!

Лушин что-то тихо проговорил. Слова Мила не разобрала.

– Яснее говори! Что у тебя с дикцией? – донесся вопрос Виктории Анатольевны.

Лушин виновато молчал.

– Давай сюда дневник, я родителям напишу, чтобы они тебя к логопеду отвели! – послышалась команда. И мгновение спустя: – Лебедева! А ты что приготовила? Ну, говори! Та-ак! Читай теперь! Как ты читаешь? Возьми глаза в руки! Ты думаешь: заколки в волосы нацепила – ума уже не надо? Сколько раз тебе говорить: шевели мозговыми извилинами!

У Милы привычно заныл живот. Все было ясно. Захотелось скорее повернуться и уйти, но надо было дождаться перемены, чтобы помочь учительнице отвести малышей в столовую.

– Казаков! – услышала Мила свою фамилию и вздрогнула.

Коля внятно, ясным голоском сообщил, что прочитал книжку «Три толстяка» и что она очень интересная.

– А я что задавала читать? – вкрадчиво, но громогласно поинтересовалась Виктория Анатольевна.

– Сказку. А это как раз сказка! – обрадовался Коля.

– А какую я задавала сказку? Скажи нам, раз ты самый умный.

Раздался дружный смех. Все поняли суровую иронию учительницы. Коля молчал.

– Я русскую народную сказку задавала! Ты чем в прошлый раз слушал? Ушами или чем? Ладно, читай свой отрывок, раз уж принес, – смилостивилась она.

Коля принялся читать. Мила немножко успокоилась. С этим, к счастью, у Коли проблем не было. Сейчас он реабилитирует себя в глазах суровой наставницы.

Как из камня сделать пар,

Знает доктор наш Гаспар…

И тут раздался звонок. Мила отпрянула от двери и стала ждать, когда откроется дверь и можно будет войти в класс.

– Вы Казакова мама? – поинтересовалась молодая женщина с сердито нахмуренными бровями.

– Да. Здравствуйте! Как дела у Коли, Виктория Анатольевна? – льстивым уважительным голоском заговорила Мила.

– Да не очень наши дела. Невнимательный. Не ту книжку на урок принес.

– Извините, пожалуйста, – попросила Мила. – Я в следующий раз прослежу.

– И еще! Он читать не умеет. Я там ему в дневник записала, вы распишитесь.

Видно, в глазах Милы застыл немой вопрос. Учительница пояснила:

– Мы сейчас все по слогам читаем, а он лезет поперед батьки в пекло.

Вечером Мила говорила мужу:

– Увидишь, она за эти три года из них полных идиотов сделает. И хамов. Он же несчастный стал у нас, злой, раздраженный. А я-то думала: вырастет, в школу пойдет, станет нам полегче, повеселей. Сестричку ему хотели. Зачем еще одну несчастную в этот мир? Что же делать-то нам?

– Может, мне пойти поговорить с ней?

– О чем, о чем с ней говорить? – горестно повторяла Мила.

А в голове все вертелось: «Как из камня сделать пар…»

Пособие по уходу

Продолжался день. Хотя что такое зимний московский день? Вдох – выдох, и нету. Скрылся в темноте. День-невидимка. Изгнанник, преследуемый ночью…

Однако пока свет еще не удушен тьмой, следует принять решение. Затягивать ли эту пытку холодом, голодом и безнадежным осознанием нравственного и физического бессилия перед надвигающимся злом? Или добровольно устраниться? Но в этом случае душа будет обречена на муки вечные. Милосердие Господа безгранично, и испытания он посылает не зря. А что, если это не Он посылает испытания? Что, если Он устал смотреть на безобразия человеческие? Как это писал протопоп Аввакум? «Выпросил у Бога Сатана Русь светлую, дабы окропить ея кровью мученической…» Кажется, верно вспомнил. И хорошо, что вспомнил. Куда ему до протопопа! Тот выстоял до конца, ни в чем против себя не пошел. А тут – всерьез думать о смертном грехе, когда ничего еще не случилось такого, что нельзя было бы пережить. Ведь все пережил уже – и жив. Память не подводит. Мысль бьется, как прежде, заставляет забывать голод, работать, писать, осуществляться.

Работа спасала всегда. Отгораживала от всего непроницаемой стеной. И когда пришло это страшное извещение о гибели Петеньки за Отечество и рухнули все его монархические убеждения – ибо смел ли отец-монарх посылать на гибель лучших своих сынов во имя чуждых России интересов, – спасся умственным трудом. Усилия мысли не прекращались и после трудной смерти жены. Сейчас-то видно, что Господь любит праведников: забрал бедную Вареньку к себе прямо на пороге февраля семнадцатого года, в такую же вот стужу и мглу. Два года прошло с тех пор. Только два года! А какая пропасть пролегла! Вечность…

Профессор перекрестился, чтобы отогнать сгущающееся зло. Что толку думать о прошлом? Его нет, и ничего не вернешь, не выхватишь оттуда, как дорожный сувенир. Не было той жизни. Приснилась. А эту надо доживать в меру сил. Тем более что, вероятнее всего, доживать осталось совсем ничего. Ведь, конечно же, оборотень не солгал. Зачем ему? Лучший студент, любимый ученик, так больно напоминавший Петеньку, теперь красный комиссар. А ведь какие умозаключения ему в наследство предназначались, по каким путям русской идеи должен был пройти! Ударился в разгул, превратился в хищного зверя. Тоже русский путь. Бывало, бывало не раз…Ударил Иванушка шапкой-чудодейкой об землю и обратился в серого волка… Да, вот вам сказание о Беовульфе в чистом виде. Осуществление мифа…

И тем не менее что-то человеческое сохранилось. Иначе зачем было приходить, предупреждать? Как тать в ночи. «Профессор, вам следует скрыться на некоторое время, за вами должны прийти…» Атавизм человечности. Ненужный отросток. Аппендикс. Ничего, удалят. Хирурги они решительные. Скоро все человеческое из себя вытравят. Людей повыведут. Останутся одни «хозявать». Построят новую жизнь с себе подобными. «Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…»

Сколько ж ему самому осталось? Считаные дни? Месяцы? И что ждет? Тюрьма? Пытки? Безвестная смерть, безымянная могила? Или обыщут, разорят все, что осталось от семейного гнезда, и оставят жить из милости, на их подаянии?

Он вновь перекрестился, шепча слова своей детской молитвы. Пусть будет, что будет. Он должен дописать заветное, выстраданное. Этим и займется. Бежать некуда. И терять нечего.

Он растопил печь в кабинете, не жалея своего скудного месячного запаса дров. В последний домашний день он насладится теплом русского зимнего дома, он истомится от жары, забарствует.

Он и не заметил, как сгустилась тьма. Карандаш бегал по бумаге, подхватывал мысли. Те, что важно было оставить. Почему-то очень нужно было, не спрашивая себя «кому?», «зачем?», зафиксировать последние наблюдения, вывести последние формулы погребаемой эпохи.

Оторвался только, когда без освещения работа стала невозможной. Подкинул дров в печку, пламя вспыхнуло с новой силой. Искры, треск, уютное печное гудение – много ли человеку надо для доброго расположения духа? Сегодня сделано великое дело. Многомесячный труд практически завершен. Он выудил из глубин собственного мозга спасительную для России идею, ту самую национальную идею, в поисках которой растоптали страну, кинули ее на поругание черни. И на этот раз он в своей правоте уверен как никогда.

В углу у печки что-то зашуршало, зашевелилось. Он старался понять причину шума, разглядеть непонятное, однако мешал яркий печной огонек, из-за которого затушевывалось все окружающее пространство. Но через долю секунды из темноты выдвинулось нечто живое, светлое. Вся комната озарилась, как бывало ранним июньским утром. Перед ним возникло человеческое существо.

Сон разума рождает чудовищ… А работа разума в полную силу провоцирует галлюцинации. Профессор потер ладони, чтобы осознать собственную материальность, и дунул в сторону видения. Ладони, теплые и сухие, великолепно ощущали друг друга, а дуновение никоим образом не воздействовало на фигуру, разве что черты ее приняли еще большую определенность.

На первый трезвый взгляд можно было констатировать следующее. В настоящий момент в его комнате находилась светящаяся девица, ростом явно выше его, но очень-очень тонкая, словно прутик. Одета более чем странно: обтягивающее трико лазурного цвета не закрывало даже пупок, а заканчивалось чуть ниже колена. Сверху маленький оранжевый лифик, прикрывающий совсем невыразительные грудки. Босая. В пупке серьга. Над серьгой вызывающая татуировка: двуглавый российский орел с мощными крыльями и когтистыми хищными лапами. На шее болтался непонятного назначения предмет, отдаленно напоминавший серебряную табакерку. Стрижена коротко, как тифозница, чуть-чуть только обросшая волосами после счастливого выздоровления. Смуглая, зеленоглазая. Нет, скорее загорелая, чем смуглокожая от природы, такие ясные беляночки обычно бледнотелы. Левая ее рука прижимала к телу металлическую коробку размером с энциклопедический словарь.

Но позвольте, это явление в любом случае не есть проявление реальности, как бы ясны ни были отдельно взятые черты и фрагменты.

– Не пугайтесь, – очень спокойно и буднично попросила девушка-призрак.

– Я не напуган, я, вернее сказать, удивлен, – вступил в диалог профессор, убежденный теперь в том, что все это ему снится.

Впервые за зиму он протопил печь как подобает, согрелся, перетрудился, вздремнул, и вот результат.

– Я вам не снюсь, – предупредила гостья деловито.

– В таком случае – я вам снюсь, – добродушно парировал профессор.

– Никто никому не снится. Все по-настоящему. И времени мало. Так что, если вы готовы выслушать меня, начнем.

– Ну что ж, и начнем. Представьтесь, милая барышня. С кем имею честь…

– Варвара Володарская, сектор транспортировки, начало третьего тысячелетия, точнее – двадцать первый век, 2012 год.

– Очаровательная точность, – поощрил профессор.

Во сне можно беседовать свободно и раскованно с любым фантомом. Он даже решил, что, проснувшись, обязательно запишет этот милый бред, последнее его вольное впечатление. В пользу гипотезы о сновидении свидетельствовало и совпадение имени покойной жены с именем вестницы из будущих времен. Имя его первой и единственной любви. Натурально, оно первое возникнет в спящем мозгу в процессе формирования сновидения.

– Времени в запасе – чуть больше двух часов, точнее, сто сорок три минуты, и я должна подготовить вас ответить на все вопросы. Давайте не затягивать, – посоветовала мнимая Варвара довольно фамильярным тоном.

– Через сто сорок три минуты за мной придут? – догадался профессор, взглядывая на часы, чтобы засечь время.

Он записал карандашом на уголке титульного листа своего труда – 18.01. Вот проснется и посмотрит, когда ему ждать палачей. Для верности он даже добавил цифру 143, обещанную сном.

– Часы у вас отстают, – заметила Варвара, откинув крышку своей табакерки на груди и глянув на светящийся циферблат, – на пять минут отстают.

– Скорее всего вы правы, они имеют такую тенденцию, но сверить мне не с чем, довольствуюсь этими. Так почему 143, вернее, теперь уже 142 минуты, остается в нашем распоряжении?

– Придут за вами в районе двенадцати ночи. Есть свидетельства. Хотя им не всегда можно доверять. Иной раз вроде стопудово уверена, что будет так-то и так-то, а прибудешь на место – ничего общего, хотя в мемуарах все в один голос. Но чаще совпадает. Так что в этом отношении время у вас есть.

– Что такое «стопудово»? – Профессору не доводилось слышать это слово, и он быстренько записал его на титульный лист под цифрами.

– Это значит «на сто процентов точно», примерно так. Вырвалось. Хотя по инструкции я должна придерживаться лексического запаса времени, в котором пребываю. Но я же живой человек. Иногда никаких нервов не хватит, пока все объяснишь. И все, главное, сразу – «сон», «видение», «какие у вас есть доказательства, что я не сплю». А у меня никаких доказательств, мне самой надо успеть доказательства нарыть, что это тот человек.

А то притащу какого-нибудь хмыря болотного вместо того, кого заказали, переведут в запасные, это, знаешь, сколько бабок, ну, денег – бабки – это деньги у нас, еще грины, зеленые (ну, это про доллары), еще лавэ, бабло, но это уж совсем жаргон, просторечие. Вон Алка так вместо Менделеева перетащила его истопника. Пьяного в сиську. Так-то похож. Борода, все дела. Побеседовать с ним она не могла, лыка не вязал. Она ему: «Вы Менделеев?» А он: «Менделеев спит». И брык – захрапел. Она думает, что это он о себе в третьем лице, ну, алкаши так часто. Тем более что Менделеев типа водку изобрел в ее теперешнем составе, у нас так считают. Ну, думает, раз водку изобрел, значит, пьющий. И потянула. А химикам грант на ученого из прошлого вообще чудом выбить удалось. Они этого бородатого назад даже не смогли отправить, финансирование-то кончилось. Пристроили его в котельную, он как раз не жалуется. А у них – облом века. Все. Жди теперь, когда кто-нибудь о науке подумает. А Алка после всего этого жуткача два года в запасных тренируется. Денег еле-еле хватает, привыкла-то к другому.

– Алкаш – это алкоголик? – зачем-то спросил профессор, понимая, что безумие происходит не во сне.

– Ага. Алкоголик, пьянь. Ну что, будем по делу беседовать?

– У меня такое чувство, что где-то, каким-то непостижимым образом я вас уже видел. Эффект дежавю, если вы понимаете, о чем идет речь, – тревожно отметил профессор.

– Дежавю у нас каждый ребенок знает, профессор. Но у вас другое. Мы действительно беседовали неделю назад. Нашу неделю назад. Предполагалось предложить вам перемещение во времени, когда вам исполнится двадцать три. Вы закончили университет, полны были сил и надежд. И тут появилась я.

– Да-да! Двадцать два года назад! Я вспомнил! Я вспомнил наш разговор, Ваш облик! Вам тогда не удалось убедить меня, что все это реальность.

– Отчего же. Вполне удалось. Вы поверили. Вы вообще тогда быстрее соображали. На будущее возлагали колоссальные надежды. Верили в светлые силы разума и любви, в просвещение народное.

– Но я тогда только женился на Вареньке.

– Вот именно. Вы женились, и уже ожидался беби, доктор принес вам благую весть. Вы, как сейчас, сидели в кабинете и писали в дневнике… О чем вы писали?

– Я писал об энергии счастья. О том, какой могучий созидательный импульс может дать человечеству ощущение счастья.

И я нашел слагаемые этого состояния, я записал их… И потом, на полях, я вывел имя. Имя сына. Я твердо знал, что будет мальчик. Петр.

– И тут появилась я.

– Ваше предложение показалось мне нелепым. Я хотел своими глазами увидеть новый, двадцатый, век, оставалось лишь три года до его прихода, я был уверен, что наступит эра счастья, мы стояли буквально на пороге грядущего. Я ощущал его свет, его зов.

– Личность полностью установлена, – четко произнесла Варвара, вновь открыв свою загадочную табакерку.

– Но вас прислали за мной во второй раз, – поразился вдруг профессор, – что же, финансирование в данном случае позволяет?

– Так это социально-политический сектор, они все могут. Деньги, власть. Тем более вы – спецзаказ.

– Кому же понадобилась моя скромная персона?

Барышня скорчила многозначительную физиономию и подняла глаза к потолку. Видно, речь шла о верховной власти.

– Главе государства? – догадался профессор. – Верховному комиссару? Царю?

– Президенту, – кивнула Варвара.

– Вот как… Президент. Так что же – жива Россия?

– Поехали, увидите. В общем и целом жива. Изменений много, но жизнь бьет ключом.

– А что большевики? Коммунисты?

– Есть такая думская группировка, понемногу сдают позиции.

– Это интересный поворот, весьма интересный. И научные изыскания зашли столь далеко, что вы научились перемещаться во времени.

– Прежде всего в пространстве научились. Самолеты летают только так. С континента на континент. От Москвы до Нью-Йорка девять часов лета. В космос полететь – не проблема. На Луне были. Правда, не мы, американцы. Зато первый человек в космосе – наш. Юрий Гагарин.

– Из князей? – радостно изумился профессор.

– Нет, однофамилец. И это давно было, еще в 1961 году.

– Я знавал одного из Гагариных, который, впрочем, носил другую фамилию[12]. Он верил в бессмертие, в родство всего человечества… Учитель… Вот мы где сейчас очутились, Учитель… И вы, милая барышня, утверждаете, что всего через сорок два года человек окажется в космосе! Невероятная новость!

– А во времени перемещаемся с 2001-го. И раньше могли бы, но перестройка, развал. Теоретически-то все было готово к началу девяностых. Один из разработчиков пытался главные схемы на сторону загнать, но на серьезных людей не вышел, а мелкая разведшушера недопоняла. Тут наши просекли, что он продаться решил, повязали его. Но, в общем, ничего не просочилось. Исключительно наше ноу-хау, изобретение в смысле. Ну, после двухтысячного деньги привалили. Прижали кое-кого, они и отстегнули. Вот тут пошло-поехало.

– И вам доступны теперь любые исторические пласты!

– В том-то и дело, что нет. Мы пока только в прошлое можем. И то не дальше девятнашки.

Профессор, несколько приспособившийся к своеобразию речевого строя пришелицы, уже не спрашивал, что такое «девятнашка». Другое занимало его.

– А с какой же целью посещаете вы наши руины? Это что-то вроде археологического интереса?

– Мы нужных людей к себе перетаскиваем.

– Вот как? Разве ваше время не родило нужных для вас людей? И потом… Зачем вам живые люди? Существует научное, литературное, культурное наследие, достаточно только внимательно изучить. Хотя, возможно, для вас это слишком энергоемко?

Девица, ничуть не обидевшаяся на колкость, пояснила:

– Наследие-то изучают. Но время какое было! Многим дожить не дали до главного труда! А некоторые со страху все пожгли или так позапрятали, что разве что археологам лет через тысячу отыскать удастся. Рукописи – оно, ясное дело, как говорится, не горят, но люди умирают. И еще как умирают. И ни прощальных слов, ни могилки не остается. А если человеку предназначено было открытие совершить или на новый путь род людской вывести, а его, как собаку бешеную, лопатой по голове, а потом сапогом кованым под ребра для верности… И тогда нарушается самое важное.

– Связь времен? Вы утратили связь времен? – возбужденно воскликнул профессор. – Я предвидел это! Вот только сейчас я закончил писать свой последний труд. Я рассудил, какое количество жертв живительным образом влияет на национальное самосознание, а какое уничтожает нацию на корню. Поскольку прерванная связь времен невосстановима. Но была ли у вас возможность ознакомиться с моими предположениями? Сохранились ли эти бумаги? Ведь за мной должны прийти, и вы даже указываете точное время…

– Да, рукопись сохранилась. В архивах того самого заведения, посланцы которого придут за вами в недалеком будущем. Но почерк ваш разобрать крайне трудно, местами практически невозможно. Писали почти в темноте, спешили. Целые страницы не поддаются расшифровке.

– И что же? Меня расстреляют? Или, как вы тут обмолвились, – лопатой и сапогом?

– Я, в принципе, только в самых крайних случаях имею право рассказать перемещаемому о его будущем в случае отказа от перемещения. Чтобы это не выглядело как шантаж. Но времени у нас все меньше. И человек вы вроде адекватный. В этот раз вас не расстреляют. Посидите пару месяцев. Ну, вши, грязь, испражнения в камере. Унижение достоинства на допросах. Выпустят по просьбе Луначарского, некогда вашего пламенного почитателя. К моменту возвращения дом ваш будет заселен всякими темными людьми из подвалов. Вы же о счастье человечества мечтали? Ну вот. Библиотека исчезнет. Скорее всего пустят на растопку. Да-да. Только не хватайтесь за сердце. И Савонарола. И энциклопедии. И Евангелие рукописное уникальное. Найти нигде не можем. У нас нет. Рукописи свои вы больше не увидите. Правда, они окажутся в сохранности. Так. Что дальше? Жить будете в каморке при кухне, эти позволят. Писать больше не сможете. Пристроят вас служащим в систему Наркомпроса.

– И долго я так проживу? – прошептал профессор, ни на йоту теперь не сомневаясь в реальности своей гостьи.

– А представьте себе – довольно долго! Двадцать лет! Вас арестуют вновь в тридцать девятом, на излете массовых уничтожений. Обвинят в шпионаже – стандарт тридцатых годов. Донесет на вас один из жильцов вашего бывшего дома. Ему просто понадобится ваша комната: жена, дети, родители жены из сельской местности. В одной комнате – ад. По его письмецу вас и загребут.

– И?

– Детали гибели неизвестны. В архиве справка о смерти от острой сердечной недостаточности в январе сорокового года. Но тут достоверности никакой нет. Тут или своего агента надо в камеру подсылать, чтоб факты установить, или самой в командировку отправляться, но смысл? И потом – к каждому агента не приставишь. Там ведь знаете сколько было? Миллионы!

– Понятно! Теперь мне понятен ваш язык! Ваш тон! Ваша фамильярность! У вас теперь совсем другая культура отношений, другой этикет. Вы просто те, кто пришел на пепелище. И нас уважать не можете – за что вам нас уважать, мы же не отстояли, не защитили. Нас превратили в насекомых, и мы стерпели. А я… Да что я! Сына не сохранил! Не воспрепятствовал! С этого и пошло! Мы прикрывались красивыми словами о будущем, а будущее свое и проглядели! И похоронку на него получили, и где могилка, не знаем! – профессор и не заметил, что заговорил словами покойной своей голубки-Вареньки.

– Но я могу порадовать вас и благой вестью, – продолжила гостья Варвара, старательно переходя на чуждый ей слог, – вы горюете о павшем на фронте сыне. Однако он не погиб! Был контужен, попал в плен. Выбрался в одиночку. Сумел добраться до Южной Америки. Неоднократно безуспешно пытался связаться с вами, дать знать о себе. Стал основателем крупнейшего киносиндиката в Бразилии. Умер не так давно, оставив детей, внуков и правнуков обладателями огромного состояния. Увидеть его вы не сможете, но своих потомков – вполне. И книгу воспоминаний его прочитать. У нас даже перевели.

– Боже! Разве счастью такому можно поверить!

– А несчастью поверили сразу! – укорила девушка с интонацией Петечкиной няни. – Ну так как? Перемещаемся или еще какие-то вопросы?

– Да! Да! Есть у меня вопросы! Я надеюсь! Я надеюсь, что все это не сон! Что Петенька жив, пусть и не увидеться нам больше, но жив мой мальчик! Я надеюсь, что могу исчезнуть из этого времени, не совершив греха, не наложив на себя руки, а по воле Божьей! Но скажите же мне, зачем вам понадобился я? Что я могу? Если здесь не смог ничего? Возьмите Пушкина! Суворова! Ломоносова!

Миловидное лицо Варвары приняло угрюмое выражение.

– Пушкина! Первым делом все захотели Пушкина. К юбилею еще. Чтоб всех сразить. Хренякнули бы тогда американцам по мозгам почище атомной бомбы: вот, мол, мы чего можем! Только не вышло! Уперли Пушкина! Прямо из-под носа!

– Кто? – пораженно выдохнул профессор.

– Будущие, – с ненавистью выдохнула Варвара. – Их рук дело. Нарушают устав, который мы же и выработали. Пользуются нашим бессилием. Но ничего – вот президент олигархов придавил, банки прижали. Ничего. Будут денежки. И в будущее махнем. И Пушкина к себе переманим. А вас почему? Ну, тут фактор на факторе сидит и фактором погоняет. Во-первых, классическое образование. Честное, без натяжек. Во-вторых, мыслящий. В-третьих, все мысли о благе России. В-четвертых, сформулировали ясную и четкую национальную идею на фоне надвигающегося хаоса. А почерк не разобрать. И кое-что подправить надо с учетом веяний эпохи. Глядишь, и помчится вновь птица-тройка, так, чтоб другие расступались-шарахались.

– Едем, – вдохновленно рубанул профессор.

Руки его потянулись к рукописи: там, в будущем, он готов был немедленно приступить к делу.

– Оставьте все как есть, – попросила барышня, раскрывая то, что профессор поначалу принял за тяжелый энциклопедический том.

Предмет распахнулся, обнаружив клавиатуру, как у пишущей машинки, и светящийся экран. Посланница принялась с нечеловеческой скоростью стучать по клавишам. На экране мелькали непонятные символы. Наконец гостья вновь повернулась к покорно ожидающему своей участи мыслителю.

– Вам лучше перемещаться сидя, профессор. Подвинем-ка кресло поближе к огню, к печке. Перемещение – абсолютно безболезненный процесс. Может быть, лишь чуть-чуть стеснит грудь. Вы уснете, а проснетесь уже у нас.

– На том же самом месте и в том же самом кресле? – Профессору вновь стало казаться, что Варвара – всего лишь плод его нелепого сна, и даже во сне не хотелось ему выглядеть доверчивым простаком.

– Вы проснетесь в нашей лаборатории. После небольшого периода физиологической и социальной адаптации вы будете назначены советником президента. Вот контракт. А вот пособие по уходу – ознакомьтесь и поставьте вашу подпись.

Она повернула светящийся экран так, чтобы профессору легко читалось.

– Я, такой-то, профессор Московского университета, в дальнейшем именуемый «перемещаемым», ознакомлен с правилами перемещения и с предлагаемыми мне условиями проживания во времени, начиная с 2006 года… Позвольте, но вы не перешли на исторически обоснованную орфографию! Вы пишете так, как постановили большевики! Почти целый век прошел! Столько поколений! Значит, и тут связь времен не восстановить…

– Время, – взмолилась Варвара, – читайте и решайте. Энергия батарей иссякает.

– Где подписывать? – сумрачно спросил измученный сном профессор.

– Приложите ладонь к экрану – это и будет свидетельство подлинности.

Девушка явно торопилась.

– Будь что будет, – сказал профессор. Он сидел совсем рядом с жарким печным теплом. В комнате царил мрак.

– Темно, как у негра в жопе, – послышался досадливый девичий шепот.

– Нет! – вдруг рванулся из последних угасающих сил профессор. – Я не хочу в ваше время, я не приживусь в вашем племени. Я понял, что не учел серьезнейший фактор в своей теории. Без этого она никчемна. Коэффициент пошлости слишком высок. Необратимо. Я не смогу быть полезным цивилизации, в целесообразности существования которой сомневаюсь. Оставьте меня, прошу вас.

Не раздавалось ни звука. Девушка-видение словно растаяла. С этого и начинался его сон – с безмолвия и темноты. Тем и кончился. Значит, следует пробуждение?

Грудь стеснило – не вздохнуть.

– Ich sterbe[13], – шепнул профессор с надеждой, что мрак отзовется.

– Поехали![14] – весело откликнулась Варвара.

Сокровище

– Какая же она плохая, ужас! Лучше бы мы и не смотрели, да, Гусенька?

– Да, ничего себе, скольким мужикам жизнь переломала! Только ты не трясись, Мышенька, это ж фильм. Идем спать лучше, а то скоро этот придет.

От погасшего экрана телевизора шло тепло. Пришлось помахать в воздухе журналами, чтобы последний дух вышел из ящика и этот, вернувшись, ни к чему не смог придраться.

Легли сначала вместе, а то очень уж было страшно. Еще поговорили про плохую из фильма, поудивлялись, как это той все сошло с рук. Потом решили, что такими злодейками не от хорошей жизни становятся, может, ей до этого столько в душу плевали!

Так хорошо угрелись, приуютились, уже сон стал дышать прямо в глаза своим теплым сказочным дыханием, только поддаваться ему было нельзя: этот запрещал спать вместе.

Наконец услышали, как царапается ключ. Гуся перескочила в свою кровать, укуталась в одеяло.

– Спокойной ночи, Мышенька!

– Спокойной ночи, Гусенька!

Можно было и еще несколько слов прошептать друг другу: он все равно еще сто лет будет с замком возиться, пока чисто случайно ключ не окажется тем самым и отопрет дверь. Но лучше было заранее войти в роль спящих давно и крепко, так надежнее.

Гуся, как обычно, стала повторять про себя неправильные английские глаголы. Мыша, как всегда перед сном, запихала в рот угол пододеяльника и принялась жевать.

Все-таки вошел. Дверью хлопнул изо всех сил: наказывал за то, что долго не открывалась. И тут же в их комнату. Как положено. Запах свой мерзкий с собой принес: курева, водки, грязи. В казарме, где он солдат своих муштрует, так должно вонять.

– Спите, проститутки?!

И верхний свет врубил. Начиналась фаза «Ночной допрос в НКВД», ничего нового.

– Ну что, суки, улеглись? Отец усталый придет – насрать? Мать-проститутка сбежала, и эти туда же!

А сам внимательно вглядывается в лица дочерей: спят ли?

Если поверит, что уснули по-настоящему, беспробудно, поорет, пообзывается, натопчет у их кроватей уличной грязи и уйдет-таки на кухню жрать свой суп, оставив шлейф тоскливого перегарного запаха, который и до утра не выветрится. Ну и пусть, пусть. Потому что запах – это покой, грязь на полу – покой, сопение и чавканье, доносящиеся из кухни, – покой. Можно засыпать до утра на самом деле и просыпаться только от злого, как выстрел, хлопка двери, который в переводе мог бы означать лишь одно: «Ну, вечером смотрите у меня, проститутки!»

Но если кто-то из них выдаст себя дрожанием век или слишком страдальческой гримасой не сумевшего расслабиться лица, начнется самое страшное: всю ночь он будет топтать их покой, разрушать их маленький, с таким трудом каждый раз восстанавливаемый уютный мирок, безжалостно бить их привычными кулаками, а то и ногами в тяжеленных ботинках и плевать в души, разбивая вдребезги упрямую нежность к ушедшей матери и надежду на то, что их жизни имеют хоть какую-то ценность.

И будет им хотеться умереть, убежать навсегда из этого злого бесконечного мира, в котором все их усилия все равно кончаются прахом. И удержит, как всегда, лишь неизмеримая жалость и любовь друг к другу и надежда найти свою несчастную мать, которая наверняка тоскует, думает о них, но разве к такому гаду можно вернуться!

Мама исчезла, когда им не было шести лет. Почти перед самым днем рождения. Исчезла внезапно и навсегда. И ничего после себя не оставила: ни письмеца, ни вещички на память.

Этот тут же перевелся в другой гарнизон, все поменялось в их жизни, даже мамин запах в шкафу растаял. Постоянным аккомпанементом их жизни стали пьяные ночные слезы: «Ушла, сука! Ушла, проститутка! Что же высерков своих не забрала, гадина!»

А они все равно знали, что их мамочка не гадина. У них было то, что нельзя отнять у человека, пока он жив, – воспоминания. И уж их-то сестры берегли все эти десять лет!

Одна лишь мама могла различить своих совершенно одинаковых, на посторонний взгляд, девочек. Именно она придумала для них добрые игрушечные имена, известные лишь им троим. Она говорила, что сразу почувствовала, что старшая, Гуся, сильная и основательная, а младшая на пять минут Мышенька – робкая и замкнутая.

За те почти шесть лет счастья, когда они были вместе, мама их так многому успела научить! Они сделались чистюлями, которым не надо было напоминать о зубной щетке, прохладном душе по утрам и ежевечерней ванне перед сном. Девчушки вместе с мамой готовили обеды, резали овощи для супа, лепили котлеты, месили тесто для пирожков. А еще надо было каждое утро старательно вытирать пыль, давать попить цветочкам, красиво застилать постели.

Мама показывала им, как можно, вышивая разноцветными ниточками крошечные крестики, создавать настоящие картины. Они сообща придумывали модные одежды для кукол. У Мышеньки получалось лучше всех, даже красивей, чем у самой мамы.

Зато Гуся первая научилась читать и стихи быстрее запоминала. И было так странно и непонятно, почему они, такие одинаковые, талантливы каждая по-своему.

Мама считала, что благодаря этому сестры смогут друг друга поддерживать:

– Ты, Гусенька, будешь Мышке помогать в школе, а она сможет такие наряды придумывать! Как же вам повезло! Я вот совсем одна была и представляла себе сестру-двойняшку, разговаривала сама с собой, как будто с ней. А вы есть друг у друга – здорово, я вам завидую даже!

Они любили петь втроем. Что бы ни делали – пели. Про разное в жизни: про шальных соловьев, которые не дают спать солдатам перед боем, о заветной звезде любви, сияющей далеко-далеко, о Смоленской дороге с ее дождями и снегами. Сколько песен им мама спела – и в каждой была она с мягким мерцанием глаз, с теплом и добротой.

И этот ведь тоже иногда пел вместе с ними! Он даже умел смеяться. Вел их гулять, если мама была очень занята. Он, конечно, тогда тоже пил, но дрался редко. Стеснялся мамы, наверное. Она же просила дочек жалеть отца, потому что он слабый и сам не знает, что творит.

У них не получалось жалеть. Получалось только пугаться, брезговать и презирать.

Как-то раз его, пьяного, вырвало прямо у порога, и, оттащив мужа в спальню, мама принялась мыть пол. Она задыхалась и давилась слезами, девочки видели.

– Мы хотим без него. Давай без него, а? – попросила Гуся.

Мыша просто ревела, прижавшись к сестричке.

– Все, нету моих сил больше, деточки, как же я устала!

Мама заплакала по-настоящему, не сдерживаясь, как маленькие плачут. Гуся с Мышей бросились ее обнимать, утешать, сами доубирали зловонную гадость за этим. Мама легла спать с ними, бледная, обессиленная.

Сестры потом сообразили, что именно с того раза мамочка и надумала уйти. И правильно! Сколько можно терпеть все это? Но почему же, почему же их, своих ненаглядных доченек, своих милых дружочков, свое самое драгоценное в жизни (ведь так, так всегда называла) с собой не взяла? И ни весточки, ни словечка ни перед исчезновением, ни потом…

Хотя нет! Было, было. Припомнилось им как-то (а они почти каждый день выуживали из памяти что-то похороненное, не давали одна другой успокоиться), увиделось им одно спокойное утро, воскресное, скорее всего, потому что они не в детском саду, лежат вместе с мамочкой в кровати, притулились друг к дружке изо всех сил. Хорошо им. Век бы так лежать. Этого нет. Видно, на дежурстве своем очередном. От мамы пахнет слабостью, по-больному как-то. Она почему-то без своей обычной милой улыбки на них смотрит, пристально, как будто что-то тайное хочет узнать, то, что они от нее скрыли, в чем обязаны сознаться.

– Вы будете достойными, приличными людьми. Слышите? Что бы вокруг ни творилось, у вас своя цель: выучиться, встать на ноги, ни от кого не зависеть. Вы и сейчас уже много умеете. И каждый день учитесь чему-то новому. Чтобы ни один день жизни не пропал, зря не пролетел. Запомнили? Каждый день – что-то новое выучить. С каждым днем всё умнее и сильнее. Обещайте мне! Повторите каждая!

И Гуся, и Мыша повторили несколько раз. И ведь не зря! Вроде забыли, но делали, как велела мама, а потом и слова обещания вернулись, поднялись со дна памяти.

– И еще она тогда сказала… она сказала, помнишь, Гуся, помнишь?.. Она велела: «Как только школу закончите, уходите от него, не дайте из себя жизнь высосать, как он из меня все силы вытянул…»

– Точно, Мышенька! Молодец ты какая! Мы же тогда еще как дуры обрадовались, что вместе уйдем и что зачем конца школы ждать. Только не помню, что дальше… Не помню…

– А она еще про дни рождения… Чтобы мы обязательно праздновали.

– Да, да! Это тогда она сказала! Видишь, про дни рождения сразу запомнили! Вот дуры были! Думали, это самое главное. Она же еще много чего говорила. А нам с тобой это отмечание деньрожденное всё важное вытеснило.

– Ладно, Гусенька, не горюй, подожди. Вспомним обязательно.

Нет, конечно! Она была не виновата! Она ушла и оставила их, потому что не прокормила бы одна всех. Силы ведь этот отнял, а она слишком поздно спохватилась. И им, своим девочкам, мама наверняка что-то такое сказала, объяснила, только это пока не хочет проясняться. Значит, сами виноваты. Значит, надо любить ее и ждать, какие бы мерзости ни орал пьяный человек, считающий себя их отцом.

Вот еще что было странно: почему-то совершенно выпал из памяти обеих сам момент маминого ухода или хотя бы какая-то деталь, зацепка, ниточка, с помощью которой можно было бы выбраться к свету. Зато очень хорошо помнилось, что скучать по-настоящему, до горьких ночных слез в подушки, начали, когда приехала бабка, мать этого.

Помочь сыну справляться с волчатами. Так злая квадратная старуха прошипела о своих собственных внучках, которые удивились и испугались, догадавшись, что это про них.

– Этим волчатам никто не нужен, твоя их всему научила. Я утром на кухню – они уже мясо варят, одна капусту режет, другая свеклу. Одетые, причесанные. И воют себе под нос, мне аж страшно стало, перекрестилась.

Они не выли тогда, пели. Только вслух, с душой, как вместе с мамой, стеснялись при бабке, а та – «воют». А они-то ее ждали, хотели приласкаться к доброй бабуле.

Эта «добрая» только и делала, что жаловалась на них сыночку-защитнику:

– Хотела им книжку перед сном почитать, так они: «нам это не нужно». Ишь, принцессы какие! А я в такую даль книжки везла, твои еще, думала – порадуются, узнают, что папочка маленький читал. «Не нужно», – и глядят исподлобья.

Да они бы и слушали бабкину книжку, чего там. Только называлась она «Ленин и дети». Им однажды воспитательница в садике дала такую же, чтобы стихи из нее учить для утренника.

Мама посмотрела текст и сказала: «Вам это не нужно». И сама книжку в сад отнесла. Другое бы пусть бабка читала, они бы слушали.

Отец на них так разъярился, хотя и трезвый был (перед матерью своей старался), тогда-то они у него и стали «проститутками», «суками», «мерзавками». Тогда-то он и сделал то, самое страшное, что невозможно ни простить, ни забыть. Он в наказание выбросил все их с мамой детские книжечки. Собрал в охапку и унес на помойку. А бабка стояла у двери и одобрительно кивала.

Гуся с Мышей при них не плакали. Просто молча смотрели. Боялись только, что т е услышат, как громко тукают два сердца, и обрадуются, что сумели добиться своего от волчат.

Это ночами стали приходить слезы. И Гуся горевала даже сильнее, яростнее, хотя раньше, «по старшинству», утешала свою Мышеньку, защищала от всех огорчений и показывала пример стойкости. Благодаря этому Мыша, полагаясь на силу сестрички, не так остро чувствовала сквозняк одиночества после маминого ухода. А бедной Гусиной душе не к кому было прислониться, неоткуда взять силы, и она стала отчаиваться горше.

– Ничего, ничего, Гусенька, маленькая моя, – убеждала теперь Мыша, – ты же и так все эти книжечки помнишь. Мы их заново напишем: ты слова, я рисунки. Раскрасим все. Спрячем, никому не покажем. А потом… потом мама нам новые такие же купит, увидишь. Как мы ей эти покажем, она знаешь как обрадуется, похвалит, что без дела не сидели.

Так и сделали. Все до одной, всю тяжеленную охапку, которую здоровенный отец еле до помойки донес, заново создали. В одном рисовальном альбоме все ухитрились разместить, а как иначе: кто бы купил столько бумаги, куда бы потом прятали от недобрых глаз.

После того, что этот сотворил тогда с их сокровищами, они папой его больше никогда не называли – ни вслух, ни про себя.

Готовили ему то, что он привык жрать: густые жирные мясные супы, запах которых им самим казался тошнотворным. Оставляли сваренное на плите. На кухонный стол ставили тарелку с ложкой. Всё! Себе варили отдельно. Однажды увидели, как он поедает мясо из кастрюли. Достает своими жестокими, закопченными куревом ручищами, запихивает пальцами куски в пасть, с них и с подбородка капает опять в суп. Как можно потом еще кому-то это есть! Даже вид мясной был им отвратителен. Для себя девочки варили овощи, изобретали всякую всячину из картошечки, капустки. Гренки жарили на ужин: «Дешево и сердито». Так мама говорила.

Этот с ними почти и не разговаривал. Видно, ночами, во время побоев, накрикивался досыта. Раз в неделю оставлял на полке у плиты деньги на жизнь. Совсем немного. Но иногда в заветный день полка пустовала. Забывал, что ли? Или нечего было оставлять, пропивал много? У кого тогда попросишь? Можно, конечно, к соседке постучаться, попросить пару картофелин, луковичку, мол, супчик заправить, купим – отдадим, но не каждый же день к соседке!

Научились экономить, откладывали по рублику на черную неделю без денег, на рынке у станции в Голицыне покупали только в конце дня, самое дешевое, некрасивое, слезно, упорно торгуясь.

Умели быть хитрыми. Когда ничего не оставлял, суп получал жидкий, без мяса, из одних костей. Пусть видит – есть нечего. А то понравится – вообще деньги давать перестанет.

Это он хорошо понимал. И в безденежную неделю даже лез меньше, почти и не бушевал. Неужели виноватым себя чувствовал? Правда, чавкал на кухне, как всегда, жадно, по-звериному.

Они всё мечтали, как бы самим начать зарабатывать, тогда бы было не так страшно думать о жизни, тем более что появились у них свои планы на будущее, которые без денег ни за что не осуществятся.

В свой двенадцатый день рождения они, слава богу, были одни дома: его дежурства давали спасительный отдых. Испекли яблочный пирог, на котором полосочки из теста красиво обозначили: «Гусе и Мыше 12 лет». Так им когда-то давно, когда они чувствовали себя любимыми и нужными всему свету, делала мамочка, так праздновали без нее они. Уселись рядышком и пригорюнились. Шесть лет прожили одни, без ласки, любви, песенок, тепла. Столько, сколько с ней. А вдруг именно сегодня приедет? Ведь в дни рождения случаются всякие чудеса. В прошлом году они выиграли конкурс на лучшее платье для Барби, и их как раз в этот день снимали на телевидении.

Как сказали про то, что это для них двойной праздник, сразу столько подарков! А главный приз – швейная машинка, которая умеет делать всё почти сама, и огромная, в полкомнаты, трехэтажная коробка конфет! Вот счастье было! Почему бы и сегодня не случиться самому главному, самому желанному в их жизни волшебству?

И внезапно обе сразу догадались, и это было лучше всякого чуда: как же она может приехать! Она же их нового адреса и не знает! Этот ведь нарочно их в другое место увез и, ясное дело, никому не сказал куда, адреса не оставил. А она все эти годы их искала, да только как найдешь, если они в закрытом военном городке, кто ей поможет в поисках?

Это был счастливый день рождения. Наконец-то они нашли ответ на самый главный вопрос: почему столько лет мама не возвращается за ними? Наконец-то до них дошло, что они сами должны найти и найдут ее, бедную. Но вернуть ее обязаны сильные, умные, красивые – настоящая мамина поддержка и опора. Они вознаградят ее за годы страданий, одиночества, бесплодных поисков своих девочек.

Ничего-ничего! Они еще втроем посмеются над мрачными временами.

Через день после их радостного праздника класс повезли на экскурсию в Москву. Автобус остановился у Нового Арбата – самого любимого места Гуси и Мыши на земле. Они уже ездили сюда не раз и давно решили: «Вырастем, будем здесь жить».

Все разбрелись кто куда. Девочки побежали в «Дом книги». С того времени, как отец выбросил самое дорогое для них, хоть и воссоздав своими усилиями утрату, сестры все же у любого книжного ларечка высматривали детские книжечки: а вдруг попадутся те, мамины? Иногда и правда находились. Это было такое счастье! Как внезапная встреча с ней. Открывали наугад на любой страничке и слышали ее веселенький голос, от которого всегда замирали сердечки: «Вот, вот, сейчас такое будет, такое интересное!»

В «Доме книги» был целый букинистический отдел, там они всегда что-нибудь находили родное. И в этот раз откопали самое любимое – Чуковского.

«Это от мамы знак нам на день рождения», – решили они.

Еще купили парочку старых журналов мод. Новые стоили дорого, не осилить, а интересные фасоны и объяснения по шитью не устаревали: юбки – всегда юбки, брюки – всегда брюки, к тому же полезные советы – откуда еще узнаешь.

Потом Гуся вцепилась в «Психологию личности». Напоследок обнаружили «Целебное питание».

Денег ушло много: чуть меньше половины их недельной нормы, но эти они скопили специально на подарки самим себе и наслаждались своими бесценными покупками.

И опять же, как кто подсказал, отправились в церковь на пригорочке – за маму свечки поставить, чтоб нашлась скорее.

Обе хорошо помнили, как их крестили, уже больших, лет в пять. Они стояли тогда рядом с мамой, все трое в белых ситцевых косыночках. Священник в красивой, царской одежде говорил непонятное, но ясно было, происходит в их жизни что-то очень важное и торжественное. Впечатлительной Мыше тогда показалось, что печальная женщина с ребеночком, глядевшая на них с иконы, грустно, сострадательно кивнула ей, как бы делясь своей вечной любовью и болью. Гуся ничего такого не видела, хотя пристально смотрела на Богоматерь, удивляясь ее горестной красоте. Мама, узнав про Мышино видение, засияла: «Очень хорошо, доченька, что тебе такое открылось. Божья Матерь вас не оставит, поможет, раз знак подала».

Так и было, им действительно будто кто-то невидимый помогал легко учиться, верить в хорошее, не отчаиваться. Вот и сейчас решили сестры попросить Богоматерь о возвращении единственного любимого человека. Купили свечки, спросили тихонько, как бы за маму помолиться как следует, чтобы дошла их просьба до Бога.

– А вы оставьте записочку с именем, батюшка помянет в молитве. Вам за здравие или за упокой?

– Конечно, за здравие, – испугались девчонки, – за здравие!

Тогда, шесть лет назад, она так плохо чувствовала себя, устала. Вот за что будем молиться! Чтобы от нас ей силы перешли. А потом и сами ее найдем, поможем.

С тех пор, с того дня у них все пошло по-новому. Теперь они твердо знали: с этим останутся до шестнадцати лет. Получат паспорта и уедут в Москву учиться. Однако школу, по всем расчетам, получалось закончить лишь к семнадцати.

– Ничего, будем так учиться, чтобы разрешили через год перескочить, – постановила Гуся. – Не мучиться же еще год с этим.

С институтом надумали так: сначала надо изучить иностранные языки – без них сейчас никуда. Учиться они могли только бесплатно, поступить необходимо было с первого раза и без репетиторов. Значит, от школы нужна медаль, медалистам льготы. Но просто знания языков мало, это, конечно, не может стать их основной профессией. Мыша, понятное дело, собиралась стать модельером, Гуся – психологом. Но для начала надо было осмотреться в Москве, не разлучаясь, держась вместе.

Потом намечтали снимать хоть комнатку в каком-нибудь маленьком арбатском переулочке. Чтобы была у них чистота. Покой и уют.

Значит, надо денег назарабатывать заранее. Они уже знали как.

Их любили в классе, таких забавно одинаковых, дружелюбных. Всегда на дни рождения звали. Девчонки школьные к тому же знали, что близняшки всегда придут с необычным подарком: то юбку самодельную преподнесут – загляденье, то маечку из лоскутков – ни у кого такой не будет, то тряпочную нарядную куклу – хоть на выставку отправляй. Гуся с Мышей вечер потрудятся – подарок готов. Им это почти ничего и не стоило: мастерили из обрезков. Зато в гостях можно наесться вкусненького, такого, что сами себе они никогда не купят: конфет, пирожных, ветчинки.

Хоть они и вычитали в «Целебном питании», что человеку вполне может хватать для жизни 450 калорий в сутки, а остальную энергию можно черпать из космоса, очень иногда хотелось чего-нибудь абсолютно неполезного: шоколадку или колбасу «сервелат» с ее сумасшедшим, одуряющим, манящим запахом.

Гуся уже знала, что происходит это из-за козней их собственного подсознания, которое настырно, как противный невидимый гном, вредительски устраивающий все наоборот, разрушает правильные и полезные мысли и подсказывает всякие глупости. Поэтому, когда особенно хотелось вкусить недостижимых запретных плодов, они писали подсознанию записки, в которых, согласно психологической науке, положено было не менее 15 раз повторять фразы: «Я отказываюсь от еды» и» Я отказываюсь от сладостей, копченостей, выпечки». Можно было отказываться от чего угодно или если, к примеру, болела голова, внушать ей, бедняге: «Я абсолютно здорова».

Самое главное – надо было так построить фразы, чтобы там отсутствовало слово «нет» или частица «не»: хитрое подсознание отвергало эти слова, и все могло получиться совсем наоборот. Поэтому нельзя было просто написать: «Я не хочу есть» – голод бы точно до смерти замучил. Вот какая хитрая наука – психология!

Письма подсознанию отлично помогали, оно пристыженно замолкало на какое-то время до очередного бунта. И все-таки оно у них было достаточно сговорчивое. За это в гостях разрешалось его, а заодно и самих себя побаловать.

На четырнадцатилетие их пригласил к себе новенький мальчик. Явно влюбленный: смотрел не отрываясь то на одну, то на другую. Откуда ему было знать, как сестры относятся к мужчинам. Естественно, они пришли, хотя мальчишкам подарки придумывать было гораздо труднее. В конце концов соорудили стеганый пенал с кучей отделений, такой, что сами же имениннику и позавидовали.

В этом доме впервые на таком детском празднике за стол вместе с ними сели родители. Девочки смотрели во все глаза на нормальную, не из фильма, не из книжки, семейную чету – красивые, молодые, веселые, переговариваются друг с другом шепотом, как школьники на уроке, в их разговоры не лезут, но ко всем внимательны.

– Смотри, как едят, – подтолкнула Гуся сестру.

Мальчишкина мама ела очень красиво, вилочкой и ножом. Они давно мечтали научиться так, но спросить было не у кого, как это положено делать. В детском саду они всё ели ложками, даже вилок не давали, не то что ножей. В школе – вообще полный хаос и кавардак в столовке, не до великосветских манер. Даже их любимые женские журналы на эту тему молчали, очевидно, считалось, что читательницы и так в этом прекрасно разбираются.

Больше всего девчонок удивило, что вилку приветливая хозяйка держала левой рукой, нож – правой. Отрезала по маленькому кусочку – и в рот, а не всё сразу кромсала.

Девочки засомневались: красиво у нее выходит, но по правилам ли это? В промежутке между блюдами, когда все пошли разглядывать, кто чего подарил, спросили, как всегда не стесняясь спрашивали о том, чего не знали:

– Скажите, пожалуйста, а почему вы держите вилку левой рукой? Так положено или это вы левша?

Чужая мама обрадовалась вопросу и с энтузиазмом объяснила, что какой рукой держать и как резать. И в придачу дала еще один ценный совет:

– Когда заканчиваете есть, обязательно кладите на свою тарелку ножик и вилочку рядышком, вот так, параллельно. Это сигнал, что можно забирать грязную посуду и подавать новое блюдо. В ресторане очень удобно: иногда вы не всё доели, но уже больше не хотите. Но тарелку вашу не уносят, думают, вы еще будете. А как только вы такой знак подадите, официант сразу подойдет.

– Здорово! – оценили сестры. Женщина с доброй улыбкой любовалась ими:

– Мне о вас Вадька все уши прожужжал, какие вы хорошие, умные, красивые. Молодец! Вкус у него есть. А какие же вы нарядные! Кто вам эти комбинезончики купил?

– Сами сшили, – пожала плечами Мыша.

– Ну, мастерицы. Кто же научил такому?

– Мама, – произнесли хором девочки.

Они предпочитали не распространяться о своей беде, пусть думают, что у них, как у всех: мама, папа, все дела.

– Так она, наверное, еще лучше вашего шьет?

– Нет, у нее времени нет, – на всякий случай отрезала Гуся.

– Тогда, девочки, может быть, вы мне сошьете такой же, а? – жалобно, по-девчачьи попросила взрослая тетенька. – Я вам заплачу за ваш труд. Сама, глупая, шить не умею, а наряжаться люблю, что поделаешь.

– Сошьем, – утешила Мыша, – в воскресенье. Только материю купите, пуговички. И свое платье дайте, мы по нему мерки снимем.

В тот раз щедрая Вадькина мама заплатила им баснословные деньги: тридцать долларов. И платьев старых своих надавала, ей, мол, они тесноваты, а им на что-нибудь пригодятся, мастерицам таким. Но самое главное, что благодаря ей, тете Марине, у них появилась постоянная работа, о какой сестры и мечтать не могли. Им стала давать заказы сувенирная фирма. Они теперь делали своих забавных тряпочных кукол для коллекционеров-иностранцев. Какое везение, что тетя Марина работала в этой фирме переводчицей, как здорово, что замолвила за них словечко! Так у них стали копиться средства на новую жизнь, на встречу с мамой, ее отдых, покой. Так у них появился настоящий старший друг, который умел сам догадываться об их бедах, предлагал помощь и при этом не лез в душу с лишними расспросами.

Именно тетя Марина заметила пожелтевшие разводы синяков на Мышиных тощих руках, когда та, по неосторожности, прибежала к ней в легкой безрукавочке.

– Отец? – только и спросила чужая мама. Девочка молча кивнула, опустив голову.

– И вы терпите?

А как же иначе? Другое им и в голову не приходило. Они даже постепенно, с помощью Гуськиной психологической книги, научились довольно спокойно переносить побои. Главное – укрыть голову и повторять про себя: «Я в полной безопасности. Я открыта радостям жизни. Чувство боли полностью отсутствует». В общем, терпимо, только вот следы оставались.

– Я сама через это в детстве прошла. Как отец напьется, лезет к нам с мамой. Так – хороший, добрый, а выпьет – другой человек, зверь настоящий. Мне маму было больше себя жалко. В итоге стала ходить на карате. Занималась как фанатичка. Все хотелось скорее, скорее стать сильной. И сама не заметила, как страх перед отцом испарился. Это оказалось самое главное. Пьяницы – они же трусы, они нутром чуют, кто их сильнее, и к такому никогда не полезут, им дай над слабым поглумиться. И мне даже свое каратистское искусство применять не пришлось, к счастью. Просто встала между ним и мамой в очередной раз, руку его отвела, говорю: «Всё!» И он чудненько меня понял. И запомнил. Больше никогда не лез. Никогда. И мама, между прочим, как проснулась: «А чего ради я все это терплю?» Развелась с ним в итоге, веселая стала, помолодела. И вы ему не спускайте, защищайте маму, вас же двое, смотрите, какие большие. В пятнадцать лет побои терпеть нельзя, не унижайте себя так, распрямитесь.

Все правильно! Хватит притворяться безмятежно спящими под слепящим светом лампы, хватит сжиматься в комочек под его ударами, пряча лицо, чтобы на нем не оставалось кровоподтеков. Хватит. Хватит.

– Уснули, суки?! Отец… – и осекся.

Девочки стояли перед ним одетые. В школу, что ли, собрались? Который час, вообще-то? Может, утро уже?

– Вон из нашей комнаты! – приказала одна, непонятно которая, он так и не научился их различать.

– Да ты как с отцом… – начал он неуверенно.

– Один наш крик, вникни, ты не такой уж пьяный, один только наш крик о помощи – и соседи вызывают милицию. Мы их попросили. И мы покажем все наши синяки и шрамы, нам стесняться нечего. Ну?!

И ведь отступил! Убрался! Даже жрать не пошел, как обычно. Улегся там, у себя, и затих.

Они даже не сразу осознали, какая победа одержана. И как легко она далась! Как все оказалось просто!

Но зачем-то были нужны предыдущие годы страданий? Был в них какой-то смысл?

Только сейчас не время было в этом разбираться. Этот, как и предсказывала тетя Марина, притих, они погрузились в свои дела, которые тяжким бременем лежали на их худеньких плечиках.

Приближалось уже желанное шестнадцатилетие. Так долго ждали его, а радости не было. И через класс перескочили, как задумали, и даже денег удалось скопить на будущую свободную жизнь, только сил почти не осталось. Устали. Отойти бы немножко от ежедневных своих трудов и тревог. Наесться фруктов. Полежать на солнышке. Не спешить никуда, позволить себе лениться. Возможно ли такое счастье? Наверное, не для них.

Оказалось, что уныние приходит вслед за нездоровьем. Или наоборот?

На школьной диспансеризации у девчонок обнаружился такой низкий гемоглобин, что докторша, увидев результаты анализов, ахнула.

– Что же вы так, мои красавицы? Месячные болезненные? Обильные?

А у них и не было еще никаких месячных, слава богу. Денег на эти прокладки не напасешься. Хотя, конечно, хотелось стать по-настоящему взрослыми.

– У близнецов позже начинается, бывает такое, – подсказала фельдшерица.

– Да эти, смотри, высокие какие! А тощие – батюшки мои! Вы что же – святым духом питаетесь? Фотомоделями хотите стать?

– Едим, что есть, – обиделась Гуся.

– Хорошо едим, – поддержала Мыша.

– Вам надо есть печенку, мясо, фрукты, – настаивала врач.

– Мы едим, – врали, чтобы отвязались от них, сестры.

– Да уж вижу, вижу, как вы едите…

На следующий день пришла к ним в школу, вызвала прямо во время урока:

– Вот вам гуманитарная помощь: в этой банке – мультивитамины, а здесь – препарат железа, гемоглобин поднять, сразу взбодритесь. И смотрите, пить по-честному, как тут написано. Иначе в больницу положу, до выпускных экзаменов не дотянете.

Конечно, они принимали все, как им было велено. Через неделю усталость стала таять, отступать. Теперь они и по лестнице на свой третий этаж могли взбегать, как когда-то прежде, не задыхаясь.

Справились и с этим. Повеселели.

Дело было за малым – паспорта.

В их новом классе уже у всех были эти красненькие книжечки, символизирующие взрослость и возможность распоряжаться своей судьбой самостоятельно.

Наконец классная, которой надо было записать паспортные данные для аттестатов, посоветовала:

– Идите, оформляйте уже, сейчас даже раньше можно, а вам до шестнадцати – неделя.

Сфотографировались. Пришли в паспортный стол.

Паспортистка порылась в ящике, похожем на библиотечный каталог.

– Та-а-ак, дом 27, квартира 11. Дубинин Игорь Платоныч? Это кто вам будет? Отец? А чё ж он вас-то к себе не прописал? Вы небось у матери прописаны?

Девчонки ошарашенно молчали.

– Так что вот: паспорт получают по месту прописки. Или пусть он вас у себя быстренько пропишет – отцу без проблем, или уж езжайте, где прописаны, ясно? И одних фотографий мало. Надо еще свидетельства о рождении принести и такие вон квиточки оплатить в сберкассе.

– А свидетельства о рождении где брать? – взяв себя в руки, невозмутимо поинтересовалась Гуся.

– Вот артистки! С луны, что ли, свалились? – развеселилась чиновница. – Да дома брать. У родителей. Где все их документы лежат, там и ваши должны быть.

Сестры были сражены наповал. К такому поражению они не были готовы. Как это – он их не прописал? Где эти их свидетельства? Просить у него было выше их сил: кто его знает, какая вонь поднимется. Достаточно скандалов и пьяных воплей. Хотелось по-тихому исчезнуть из его дома, где даже несчастная бездомная кошка, пригретая ими, не смогла быть счастливой – сбежала после очередного побоища. Да, кошкам легко – ушла себе без документов, живет, как может, свобода. А им надо думать, думать. Странно, что они, каждый день наводящие порядок в их маленькой квартирке, ни разу не видели документов о собственном рождении.

Книжка на квартплату – в кухонном шкафчике, диплом и всякие удостоверения этого – в верхнем ящике письменного стола, в картонной папке. Больше ничего похожего на документы нет.

Еще раз посмотрели в ящиках, на всех полках, в старом его портфеле – напрасно. Да и противно было лезть в чужие вещи. Слишком хорошо помнился давний печальный жизненный урок, когда они, одни дома, играя в красавиц, разбили флакончик с мамиными любимыми духами. До чего же было стыдно и муторно видеть, как расстроилась мама, вернувшись, ужасно было слушать, когда она вроде как про себя повторяла: «Первые и последние в моей жизни французские духи».

– Нет, не последние, мы тебе еще много купим, когда вырастем, увидишь, – пообещала Гуся.

– Главное, больше никогда так не делайте, не трогайте чужих вещей ни под каким видом, ни за что. От этого получается только боль и стыд.

Они поклялись, и клятва эта прочно засела в их памяти.

Но теперь они должны, должны!

Так, Мышка, давай думать, где еще не посмотрели.

Да только в двух местах и не рылись: в маленьком стенном шкафчике в коридоре – не среди ботинок же зимних и не на полке с шапками документы окажутся – и еще в узком отсеке платяного шкафа в его комнате – там только и было, что его парадная форма и две коробки с ботинками. Этот сам занимался своим парадным мундиром, им строго-настрого запретил до него дотрагиваться. Еще давно им, маленьким, пробурчал:

– Вот тут у меня – видите что: ботинки и костюм. Больше ничего. Так что сюда носы свои не совать.

Можно подумать, очень им это надо!

Эх, не могло и там, конечно, быть ничего, как и в прихожке. Ну, глянуть разве для очистки совести?

Гуся встала на стул и принялась лениво ворошить ушанки, беретки на узкой полке.

Мыша безнадежно, с опаской открыла «парадный» отсек.

– Гуся, скорей сюда! Что тут?! – Сестра, едва не свалившись со стула, ринулась на дикий, страшный крик.

Мыша сидела на полу рядом с коробкой из-под громадных мужских ботинок, доверху наполненной какими-то бумагами. В руке ее трепыхался серый листок, от которого девочка, не выпуская его из рук, с ужасом отворачивалась.

– «Свидетельство о смерти», – прочитала вслух, ничего не понимая, Гуся, – «Дубинина Наталья Николаевна, 34 года… рак…»

Они нашли свою маму в этом пыльном картонном гробу. Нашли фотографии, с которых она счастливо и беззаботно улыбалась выросшим без нее дочкам, на которых она прижималась обеими щеками к их маленьким светлым головкам, на которых она, в невестинском наряде, держала за руку их красивого, не научившегося еще быть зверски-угрюмым отца.

Они нашли ее, вот она, рядом, даже дыхание ее, от которого шевелятся их мягкие волосы, можно услышать, даже поговорить с ней, без слов, глазами, пристально вглядываясь в черно-белый портрет…

Вот ее носовой платочек с чудом сохранившимся запахом тех самых, единственных в ее жизни, французских духов… Вот два ее золотых колечка – одно с красненьким, другое с голубеньким камушком. Вот диплом об окончании института, в который они как раз собрались поступать. Вот еще какой-то документ – «Свидетельство о праве на жилище», из которого они узнают, что им с мамой принадлежит однокомнатная квартира в Москве, в Трубниковском переулке, том самом, арбатском, куда их так сильно тянуло всегда (вот где они, видно, прописаны). Вот справка на желтой полупрозрачной бумаге, свидетельствующая, что Дубинина Н.Н. похоронена такого-то числа такого-то года на участке № 72 Востряковского кладбища. Вот два пакетика, на одном написано «Леночка», на другом «Оленька», с прядками их младенческих волосиков. Господи, сколько сокровищ! Целой жизни не хватит насладиться. Целой жизни не хватит оплакивать навсегда ушедшую от них маму, чьей душе они не давали успокоиться, упрямо молясь «за здравие».

И свидетельства о рождении найдены, и две связки ключей. Неужели от их родного дома? И толстый конверт с надписью «Моим ненаглядным девочкам» – мамочкино прощальное письмо.

И только одно вряд ли суждено им будет найти за всю оставшуюся жизнь – нигде, никогда не найдут они ответ на вопрос, почему, за что мучил их отец все эти годы, за что проклинал угасшую жизнь матери, чего не мог им простить?

А впрочем, кто знает, может быть, в какой-нибудь умной Гусиной книжке уже про это написано?..

Смело нырнуть и красиво вынырнуть…

Эх, грабли, грабли! Нельзя на вас наступать больше одного раза. Это в идеале. Реальность почему-то обожает повторения. Наверное, чтобы дошло окончательно и бесповоротно. Первый раз – это случайное попадание. Второй – намек на то, что лоб надо бы поберечь, раз грабли никуда не деваются. А третий? Это уже диагноз. Или – катастрофа. Тут уж полагается понять, что ходишь по кругу, если все время возвращаешься к скромному орудию сельхозтруда, которое, не таясь, поджидает тебя посреди дороги и метко бьет. В который раз по одному и тому же месту.

И что же делать? Неужели так и продолжится? Неужели весь жизненный маршрут имеет только одну веху: грабли? Причем одни и те же…

Ну, почему третий ее МЧ слово в слово повторяет формулу и первого, и второго, прощаясь навсегда?

– Ты слишком правильная. С тобой все предсказуемо.

Нет, вы слышали? Быть хорошей и правильной – это минус! Дефект!

В чем же ее вина? И что тут такого плохого – вот бы разобраться!

Что она делала не так? На свидания не опаздывала – и это раз! Не скандалила и уступала – и это два! Выполняла обещания, не давала поводов для ревности, утром готовила вкусный и здоровый завтрак, а вечером – романтический ужин при свечах, не приставала с расспросами, не клянчила подарки – и это тридцать три…

Придраться не к чему. А оказывается – вот: все плохо. Слишком хорошо – мужская психика такое не принимает.

И вот тебе, девица-душа, 28 годков. И ты со своей правильностью не нужна никому.

Она почитала умные книжки про это, разобралась. Мужики – охотники по природе. Им подавай риск, опасность, неожиданности, авантюры, адреналин, страсти-мордасти. Неужели все – охотники? Все до одного? Тогда ничего не поделаешь. Природу не изменить. Но ведь и себя не переделаешь. Что выросло, то выросло. А даже если и попытаться переделать, с чего начать? С капризов, скандалов, требований кофе в постель, ресторанов вечерами, с исчезновений, путаных объяснений, загадок… Чтоб сам старался. Они же только свои старания и усилия ценить умеют.

Мечтать не вредно. Но у нее так не получится. Потому что правильность ее генетически обусловленная. От правильной матери родилась точно такая же дочь. Это можно как-то изменить? Куда там! Это, может, как раз и называется родовое проклятие. Хотя… Мать же ухитрилась выйти замуж и родить себе дочуру. Но – были другие времена. Думали, что все у всех навечно срастается. И детей учили ненужным вещам: верности, терпению, уступчивости.

Уже само имя говорящее дали: Людмила. Это чтоб людям милой была. Лучше б придумали имя, от которого все с ходу в нее влюблялись бы. А то – она всем должна, ей никто.

Вот, пожалуйста: она лежит и оплакивает собственное одиночество, но разве ее оставят в покое! Телефон вибрирует, трещит, аж заходится весь: «Бери меня!»

Мама, кому еще и быть…

– Люд, пиши список, чего к дню рождения купить.

Даже не спрашивает, как дела, может она сейчас говорить и хочет ли. А вдруг у дочери денег нет на покупки? Или она не планирует посещение материнского праздника? Может же быть такое?

Теоретически – да. У разных там других. Но не в их семье. Как это может не хотеться на мамочкин юбилей?

Это невозможно. Неправильно.

Перед Людкиными глазами словно загорается красная слепящая лампа. Стоп глупости выдумывать! Ишь ты!

И вот она покорно записывает: майонез, горошек, огурцы соленые с рынка (проверить, чтоб хрустели), яйца, картошка, шампанское, водочка…

Естественно, путь ее предначертан: магазин, рынок, семейное торжество. Матери пятьдесят! Куда денешься?

Она тщательно замазывает синяки под глазами, румянит щеки, чернит ресницы, чтобы правильно, по-праздничному выглядеть и не отвечать на вопросы: «Что? Опять?»

Естественно, за столом тема «Людке двадцать восемь, а она еще не замужем» все равно всплывает. Еще бы!

– Я вот в 28 тебя уже в первый класс повела, а ты все ждешь, – весело упрекает хорошо закусившая и уже разрумянившаяся от стопочки мать.

– Другие времена, – утешают гости. – Они теперь не спешат. Им все веселье, удовольствия всякие подавай. Нагуляться хотят.

– И мы гуляли! И мы веселились! – не сдается мать. – Такое удумывали по молодости, до сих пор с Васькой ржем, как вспомним.

Васька – это верный муж и заботливый отец. Что-то Люда не слышала их «ржания». Интересно, что там за шутки юмора удумывала эта достойная чета. Мать уже завелась, не остановить:

– Мы ж с ним на кондитерской фабрике познакомились. Я с первого раза не поступила, он не поступил. Ну, надо было стаж зарабатывать, иначе в институт не возьмут. Вот меня мать и устроила укладчицей. Целый день конфеты в коробки укладывала, зефир в шоколаде, клюкву в сахаре. Поначалу объедалась сладостями. Потом от них аж тошнить стало. Иду на работу утром, а меня от запаха кондитерского тошнит. А денешься куда? Работать-то все равно надо. Тоска. И Васька вот тоже – тосковал. Укладываем это все добро по коробкам, а у самих скулы сводит. Тут смотрю: таракан семенит. Там тараканов было – не сосчитать. Ну, я со злости взяла, придавила да в коробку с зефиром и сунула. Васька в смех ударился. И я за ним. Представили себе, как открывает какой-нибудь начальник коробку, а там – «рыжий и усатый»… Вот и стали мы в каждую коробочку таракана подкладывать. Бумажку-то «укладчица №…» я все равно на самое видное место помещала. Я-то здесь при чем, что по фабрике насекомые шастают? Сам залез, сам уснул вечным сном. В общем, дел у нас прибавилось, но и производительность труда выросла. Наши портреты на стенд ударников повесили. А мы все думали: неужели никто не пожалуется? Что у нас за народ такой? Покупают за свои деньги коробку с тараканами и лень даже пойти повозникать. Потом, правда, кому-то серьезному наш подарок попался. Закрыли на дезинфекцию. Но это мы уже увольнялись. Эх! До сих пор вспоминать смешно, да, Вась?

Отец довольно кивнул, мол, бывали дни веселые, гулял я, молодец. Гости выпили за юмор, радость и веселье.

Людка осмысливала услышанное. Жаль, раньше она эту историю не слышала. Может, все было бы у нее в жизни иначе. Не упрекали бы ее в правильности. Горизонты ее взглядов на порядок и приличие могли бы расшириться беспредельно. Ведь, оказывается, все хорошо и правильно, если в подарочную коробку с конфетами положить букашку-таракашку. Всем, оказывается, станет весело и приятно. И будет потом что вспомнить, подводя итоги прожитых лет на собственном юбилее. Молодость должна быть бесшабашной! Стариками стать успеем!

Она вскоре слиняла в свою уютную однушку, заботливо выделенную родителями в подарок на получение диплома. Сослалась на то, что рано вставать.

Дома, в ненавистном одиночестве, полезли в голову злые, но справедливые мысли. Вот она кому обязана появлением на свет! Тараканам! На этом сошлись ее будущие родители! На шутках развеселых. Так и учили бы уму-разуму с детства. Помогли бы собрать коллекцию тараканов-мышей-крыс… А то сейчас и тараканов-то не достать. Подевались куда-то. Правда, мыши еще есть… Наловить, насушить, отнести на работу, разложить коллегам в сумки, карманы, кейсы. То-то радости!

Потом мысли ее перетекли в более практичное русло. Надо врать научиться, мечтала она. Делать всякие мелкие пакости, неправильности и все такое. Контролировать процесс общения ежеминутно. Вот захочешь что-то сказать обыденно-простодушное, воздержись. И вместо этого лепи такое, от чего самой страшно станет. Тогд им и будут приключения! Под этим злорадным «им» подразумевались, конечно же, все те, кто не любит покой и стабильность, кому импровизацию подавай.

Тренировать свой новый, опасный и непредсказуемый облик Людке захотелось немедленно. Она открыла лэптоп, глянула в свою почту. Ни одного письма! Никому не нужна! Сбоку мелькнула реклама. Дайвингом приглашают заниматься. Нырять в глубину и любоваться подводным миром. Плавала она еле-еле, даже не по-собачьи, а по-кошачьи. Кошки, если их на мелководье затащить, выплывут, конечно, но паниковать при этом станут изо всех своих мелких силенок. Ну что ж! Значит – самое то! Полетит в дальнюю страну с красивыми рыбами, нырнет и поминай как звали. Лучше так, чем тут прозябать в забвении и ненужности. А для начала зарегистрируется на форуме дайверов. И врать будет учиться именно там. С три короба, от всей души.

Она очень быстро придумала себе ник. Тоже злость подсказала. Будет она Меч-рыба. Опасная и хищная, быстрая, активная, агрессивная. Зарегистрировалась. Вклинилась со всей дури в дискуссию. Новичок просил дельных советов, ему отвечали. Вполне серьезно и обстоятельно. Люде понравились ответы. В этих вещах шутить нельзя, дело-то серьезное. Но тут она одернула себя, вспомнив, что собиралась практиковаться во вранье и наглости, и развязно написала: «Да нет тут ничего особенного и страшного. Главное – не бздеть! Всего и делов!»

– А ты, Меч-рыба, откуда такая бойкая приплыла? Сама-то погружалась? Или гонишь просто? – последовал ответ.

Быстро справившись в поиске, где находятся самые популярные у дайверов глубины, Людмила перечислила их в своем ответе.

– А какая у тебя снаряга? – продолжился допрос.

Через пару минут она без всякого зазрения совести перечисляла самые дорогие и престижные марки снаряжения ныряльщиков.

– Ты хоть аватару бы поместила, раз такая крутая, – возник совет на экране.

– Завтра все будет, – пообещала она.

– Тогда до завтра, – попрощался ее собеседник, обозначенный как анонимный гость.

У жизни обозначился смысл. По крайней мере, цель на завтра прояснилась: купить маску, трубку, гидрокостюм, зафотиться во всей красе и разместить фотку на форуме. На деньги плевать. Экономной и бережливой она была в прежней, честной и правильной жизни.

К вечеру великолепный аватар красовался под ее ником. Но и анонимный гость обрел имя. Он назывался Рыба-меч. На его аватаре мощная рыбина с острым опасным носищем неслась в синей морской глубине.

Существование приобрело радужные краски. Каждый вечер Меч-рыба устремлялась в пучину Всемирной сети, где упоенно общалась с Рыбой-мечом, описывая эпизоды погружений, в которых упор делался на красоту и опасное поведение глубоководных рыбин. Рыба-меч явно впечатлялся, хотя и призывал к осторожности.

– У тебя, конечно, опыт. И характер мощный. Но, по-моему, и осторожность не помешает.

Ах, как же ей хотелось согласиться! Но, следуя решению, она отстукивала:

– Осторожностей хватает в обыденной жизни. Здесь, на глубине, – запредел. Осторожность я оставляю тем, кто на суше.

– Ты – классная девчонка! – не выдержал ее собеседник после двух недель общения. – Давай повидаемся в реале?

Она готова была немедленно ответить: «Да, конечно, когда?» Но так не полагалось по новым правилам.

– В реале… В реале… Дай подумать. Времени нет у меня на встречи, не знаю, получится ли.

– Но ты же каждый вечер на форуме. Давай один вечерок пропустим. Познакомимся, поболтаем.

– Форум – это одно. Я при этом другие дела еще делаю. Дай дела разгребу, потом к теме вернемся.

Он согласился, и Меч-рыба принялась с ужасом ждать, заговорит ли снова ее собеседник о встрече.

Общение в Сети шло по нарастающей. Она уже кучу всего наврала ему про свои школьные годы и увлечения: горные лыжи, байкерство, поклонников, от которых отбоя не было, о том, что предпочитает одиночество и независимость, самодостаточность и риск. Перечитывая свои послания, Люда веселилась от души. Вот уж не думала, что способна нести такую ахинею, такую бессовестную ложь! Но получалось неплохо: лихо и почему-то убедительно. Видно было, что заинтересован ее собеседник всерьез.

Наконец он снова предложил встретиться. На этот раз она согласилась, правда, твердо обозначив, что общение сможет продлиться не больше часа.

Он узнал ее первый. Как это у него получилось? Ведь на фоте она красовалась в маске с трубкой.

– По глазам, – пояснил он.

Она, кстати, его тоже заметила с первого мига. Только не позволила себе надеяться, что это воплощение любой девичьей мечты и есть Рыба-меч, так настойчиво просивший о встрече.

– Не сметь влюбляться! Не сметь о нем даже мечтать! – приказала себе Меч-рыба.

Но, кажется, было уже поздно.

Оставался только наработанный за время виртуального общения самоконтроль.

Они что-то там такое, кажется, ели. И пили. Вкуса она не разбирала. Главное – другое. Главное – чтоб все про себя рассказать с точностью до наоборот.

– Ненавижу готовить, – увлеченно клеветала она, искусная кулинарка, – Кухня – последнее место, где я хотела бы находиться. Обожаю риск, скорость, ветер, волны…

Даже сама начала немножечко себе верить. А уж собеседник-то! Он явно любовался ею, слушал с раскрытым ртом!

Проболтали они больше двух часов. Два часа лжи, и ни одного срыва. Ну, чем не Штирлиц? Хорошо, что она спохватилась, он бы сидел напротив хоть всю ночь.

Прощаясь, они сообразили, что так и не представились друг другу настоящими именами.

– Людмила.

– Сергей.

Она протянула руку, как деловому партнеру. Он обнял и притянул ее к себе. Вполне деликатно, не обидно, без посягательств. Она ощутила запах его духов.

– Караул! Пропадаю! – объяснила самой себе Меч-рыба. И немедленно отстранилась.

– Завтра где? В Сети или пошли куда-нибудь? – спросил Сергей.

– Еще хорошо, если в Сети получится, – заставила себя солгать неумолимая Меч-рыба.

– А когда увидимся?

– Потом как-нибудь сговоримся, – небрежно выговорила Люда, мечтающая оказаться в его объятиях, и будь что будет, гори оно все синим пламенем.

Еле дожила до следующей встречи.

– Полетели нырять к теплому морю, – предложил он, как только они оказались рядом. – Вместе поныряем, на рыб полюбуемся.

Надо было сослаться на дела. Но что-то с ней случилось непонятное: не смогла послушаться саму себя. Спросила только:

– Когда?

– Через две недели, идет?

И что тут полагалось бы ответить? Конечно, что надо согласовать сроки на работе. А она, дура такая, просто кивнула, идет, мол, договорились.

– Я завтра путевки куплю, – сообщил объект ее мучительной влюбленности. – Ты паспорт свой подвези, ладно?

– Свою путевку я сама куплю, еще чего, – включилась Меч-рыба, демонстрируя самостоятельность и отсутствие материальных проблем. – И номера два закажи.

Рыба-меч смотрел с уважением и на все соглашался безропотно.

И только дома, где, как известно, помогают даже стены, Люда поняла, что любому вранью приходит конец. Сколько веревочке ни виться… У лжи короткие ноги… Так ведь ее учили. Так оно и оказалось! Как она нырять-то с ним собралась? Она, ни разу в жизни не нырнувшая! Надо немедленно отказываться! Немедленно! На работе ее не отпустят. Ни в какую! И точка.

Она немножко даже поревела для порядку. Вот и все. Все кончилось. Когда-то от правды кончалось, теперь из-за вранья. А результат один. Но Меч-рыба, прочно занявшая позиции в ее внутреннем мире, вдруг выдала:

– Ага! Кончилось! Как же! За счастье надо бороться! И впереди целых две недели! Лучше нырнуть на тренировке и не вынырнуть, чем в очередной раз остаться одной.

А что? Чем плох совет? Люда немедленно полезла на форум и выписала телефон одного ее оппонента, постоянно упрекавшего ее в лихачестве и стремлении к излишнему риску. У него постоянно под любым ответом светилась выразительная фраза: «Звоните для консультаций и обучения».

На следующий день она уже стояла у бортика бассейна, пугающего своей глубиной, готовая на все. Отступать было некуда. Путевки они с Сергеем выкупили в обеденный перерыв. Все! Во всем надо идти до конца. Даже во лжи. Особенно, если есть возможность превратить ее в правду.

Если есть возможность… И она всплывет после первого погружения… Если…

Тренер настаивал на осторожности, повторяя:

– Лучше пересрать, чем недобдеть.

Как она его понимала! Как она была согласна с добрым тренером!

Но Меч-рыба тянула в глубину, не позволяя отступить ни на шаг от своей будущей судьбы.

– Дыхание не задерживать, быстро не всплывать! – инструктировал тренер. – И помни: нам с тобой нужно не только смело нырнуть, но еще и элементарно вынырнуть. Правильно и красиво!

– Пусть даже и некрасиво. Но вынырнуть! – так велела себе Людмила, решаясь на первый глубинный подвиг.

Две недели перед полетом они не встречались, как ни просил об этом Сергей. Ей и врать не приходилось: каждый вечер ныряла, выныривала, училась дышать, училась любить глубину…

Увиделись в аэропорту.

Две недели принадлежали им. Она решила так: может быть, после этих четырнадцати дней все кончится. И пусть. Но две недели – ее законное время. Она будет счастлива каждую минуточку. Потом все останется в памяти. Память – самый надежный сейф. Что пережила, того не отнимешь. А переживала она сейчас любовь. Первую в жизни настоящую любовь. Только знать об этом никому не полагалось.

Что она для себя хотела? Ну, во-первых – не нырять. Во-вторых, провести все это время в его объятиях. В-третьих, чтоб он сказал… Невозможно, конечно, ясное дело, но… Чтоб он сказал: «Выходи за меня замуж». Это уж она, понятное дело, замахнулась на несбыточное. Но вот так ей хотелось. В мечтах. А в реальности придется нырять, изображая кайф, в реальности надо изображать неприступность, чтоб сильнее к ней стремился, в реальности на замужество и надеяться нельзя… Вот что в реальности.

В первый вечер они просто полежали на песочке у моря, побродили молча вдоль берега, поужинали, радуясь друг другу. А потом пожелали спокойной ночи и разошлись по своим номерам. Он даже не предложил ей зайти, ну, хотя бы чтобы вместе посидеть на балконе, любуясь ночными мерцаниями воды. Хотя она все равно бы отказалась. Но предложить-то мог бы…

Днем предстояло погружение. Они встретились на завтраке.

– Ну что? Нырнем? – бодренько спросила Люда. – Море зовет.

Сергей улыбался странной улыбкой.

– Ты правда хочешь нырять?

– Ну и вопрос! Конечно, правда, а зачем мы сюда летели? – подсказала Меч-рыба единственно правильный ответ.

– Тут такое дело… Я тогда на форум зашел просто со скуки. А ты меня зацепила. Ни фотки еще не было, ничего о тебе не знал, но вот потянуло со страшной силой. Драйв от тебя шел. И потом… Ты так про моря писала… У меня дух захватывало. Я, знаешь, иногда думал, что ты сочиняешь. А как встретил тебя, поверил. Но я ни разу не погружался.

– Зачем же ты меня сюда позвал?

– Я очень хотел полететь с тобой далеко-далеко. Быть рядом и не отпускать. Я думал, что за две недели научусь. А как путевки купили, у меня отит начался. Уши заболели, представляешь. Мы тогда не встречались. Ну, я и не стал тебе говорить. Мне важно было с тобой полететь. А нырять – в другой раз поныряю, если ты не против.

– Ну, что ж. Придется мне одной, – строго сказала Меч-рыба. – А насчет следующего раза… Посмотрим. Надо еще эти две недели прожить.

И кто ее тянул за язык? И зачем теперь ей нужно было ему что-то доказывать?

– Да не ему! Себе! – подсказала Меч-рыба. – Иначе в твоей жизни никогда ничего не изменится.

Она погружалась в морскую глубину каждый день. Осторожно, как учили. Он ждал на берегу. Она возвращалась к нему совсем другой: мягкой, изнеженной волнами и красотой открывшегося ей неведомого мира. Ей больше не нужно было врать. У нее была любовь. Даже две любви. Человек и море. И даже если человек обидел, море утешит. Это понимание давало покой и силу, которой раньше она в себе не знала. Она больше не боялась любить и ничего не выгадывала. Знала: позовет, и она пойдет с ним, и будет любить открыто и щедро, как умеет море и некоторые сильные люди.

Он словно на что-то решался. Был рядом, ни на чем не настаивал, глаза его улыбались ей.

До возвращения оставалось четыре дня. Коротких и бесконечных. Они пошли после ужина к морю. И тут он сказал:

– Ну что? Пойдешь за меня замуж?

Что надо сказать? Что сказать, чтобы он не передумал?

– Прямо сейчас?

– Я не шучу. Отвечай честно: когда вернемся домой, пойдешь за меня замуж?

– Пойду, – честно ответила она.

У него сделалось счастливое лицо. Он словно сам себе пока не верил. А она боялась верить своим ушам. Сон это все или не сон?

– С тобой не соскучишься, – сказал он, прижимая ее к себе крепко-крепко.

И тут Людке стало его жалко.

– Соскучишься, – честно призналась она.

– Не-а, – счастливо улыбаясь сказал Рыба-меч, – не соскучишься. Нам некогда будет. Дети – это знаешь какое веселье…

– А ты сколько планируешь? – осторожно спросила Люда, начиная верить своему счастью.

– Не меньше десяти. Большую стаю рыб-мечей.

– А больше можно?

– Больше – пожалуйста. Меч-рыба отличается большой плодовитостью. Так что – готовься создавать новую популяцию.

– Сам готовься, – начала будущая родоначальница огромного семейства, подняв лицо к долгожданной своей половинке.

Но больше ничего сказать не получилось.

Потому что… зачем слова? Делом, делом надо доказывать. А дел впереди их ждало – на всю жизнь хватит!

Несчастливой любви не бывает

– Нюся, сбегай за сметанкой! Блины уже на столе, а сметану я забыла купить. Старая стала – главное забываю. Хотя – нет. Вот же все на столе: селедочка, икорочка, салатики. Но сметану как можно забыть к блинам?! Это симптом! Нюсь! Ты слышишь? У меня маразм начинается! Поздравь бабушку свою! Я сметану забыла купить в последний день Масленицы! Гости скоро соберутся, а мы без сметаны. Нюсь! Да что с тобой такое? Ты что не отзываешься? Ты где? Прекрасное дитя? Ау, отзовись, цветок душистых прерий! Сгоняй за сметаной, кому говорят! Анька!

Ну вот! Лежишь лицом к стенке! Что случилось? Дай-ка лоб потрогаю, не температуришь ли? Вроде нет. Плохо тебе? Детонька! Скажи! Плохо тебе? Что болит?

– Не пойду я ни за какой сметаной! Сами идите за своей сметаной!

– Мам, оставь ее. Пусть лежит. Видишь, на нее нашло. Гормон, видно, напал кусачий. Я сама сбегаю.

– Ну как ты сбегаешь? А пирог? У тебя же пирог в духовке!

– Через десять минут его вынимать. Выну и сбегаю. А Нюська пусть лежит. Переходный возраст у ребенка. Дай помечтать.

Наконец-то отстали. Привязались со своей сметаной. Как будто рожали ее для того, чтобы она им за сметаной бегала. Или за хлебом. Курьер по доставке.

Все ополчились в последнее время! Все, как один. Даже отец стал занудничать. Последняя крепость пала. Ну и пусть! Зато и они для нее не те, что прежде. Не те! Раньше были «бабуля, бабуленька», «мамочка», «папуся», а теперь – не дождутся. Теперь она даже думать о них станет другими словами. Потому что они теперь: бабка, мать и отец. А лучше даже: мамаша и папаша.

Раньше то и дело ворковали: «Люблю-блю– блю, люблю-блю-блю…» Тьфу! А сейчас осталось только «Блю-блю-блю». От всей их любви. Потому что они и понятия не имеют о том, что есть любовь. Живут своей серой жизнью, с этими блинами, селедками и сметаной. И ничего им больше не нужно. Жизнь называется! Сплошные требования. Сделай то, сделай это! Или: тут нельзя, там нельзя!

Маленькая была – все было можно. Все клювами щелкали от счастья – ах, какая у них девочка! Какая красавица-умница! Ах, как мы ее любим-обожаем! А теперь что? Как в продолжении этого стишочка? «Любим-обожаем, на помойку провожаем».

Вот именно. Растили-растили, а когда подросла, принялись объяснять, что жизнь вокруг – дерьмо и помойка. Зачем тогда рожали, если раньше все знали? Что нельзя никому доверять, что надо быть осторожной, что главное – не терять голову и думать о будущем, чтоб быть самодостаточной, потому что зависеть ни от кого нельзя, опасно, неосмотрительно, глупо. Зачем они твердят про конкуренцию, борьбу, просчеты, обиды, душевные раны, негативные последствия ранних отношений?

Какое им дело?

Зачем подсовывают всякие дурацкие книги про дурацкую несчастную любовь?

Как за что ни возьмись, все у всех, кто влюбился, получается хуже некуда.

Ромео с Джульеттой – тот еще примерчик. Нет, чтобы спокойно, без паники и суеты свалить куда подальше от психов-родителей, нет! Травиться-закалываться удумали! И это пример любви называется! Это пример смерти, а не любви! Дурости пример! Полюбили – так берегите друг друга и радуйтесь! Но непонятно другое: почему все, как очумелые, твердят: «Тебе пора прочесть про Ромео и Джульетту. Вот – образец прекрасной и чистой любви!»

Образец это вам? Да? Ну, давайте я яду выпью! Понравится вам вариант?

Им скучно жить! Вот что она теперь поняла. Кто никого не любит, тому скучно жить! И тогда они придумывают сказки про любовь с плохим концом. Чтоб, если у самих любить не получается, то хоть слезу пустить на крайняк. Негативчик – это тоже заряд эмоций.

Они все стремятся приучить к мысли о плохом. Просто программируют на неизбежное плохое. Хуже, чем в сказке. Она в детстве не понимала эту фишку: «Пойдешь направо – голову потеряешь, пойдешь налево – живота лишишься, пойдешь прямо – в пропасть попадешь».

– Куда ж идти? – думала.

Ее и отец-папаша, бывший папуся, спрашивал, читая подобные места: «А ты бы, Нюсенька, куда пошла бы в этой ситуации?»

Жаль, она тогда не догадалась у него спросить, а куда бы он сам пошел, интересно?

Думала тогда над папочкиным вопросом всерьез.

Однажды сказала: «Я бы уж никуда бы и не пошла. Поставила шалаш прямо там, у дороги, и жила бы в нем. Это же не запрещено? Там, на камне, про это ничего ведь не было?»

Папаша тогда восхищался и всем пересказывал ответ гениальной дочери. И говорил, что в ее ответе – вековая мудрость. Вспоминал Илью Муромца, просидевшего тридцать три года на печи. Уж не по этой ли причине, что идти-то некуда? Ну, и так далее. Им лишь бы поговорить-поужасаться. Это она теперь ясно видит.

И ответ на тот вопрос у нее совсем другой.

Она сейчас спросила бы у предков: «А с какого перепугу надо верить тому, что какой-то ушлепок нацарапал на каком-то камне?»

Мало ли кто что от скуки понапишет? Всему верить?

У них в лифте – почитайте, что написано. Такие характеристики всем даны – удавиться не жалко. Про Машку вон из 217-й: «Не влезай – убьет!» И портрет ее такой, что приснится – заикой останешься реально. И фамилия указана. И номер квартиры. И почему-то никто это всерьез не воспринимает. И продолжают с этой Машкой вовсю общаться без всякого страха.

Так что на вопрос, куда скакать, если прочитаешь предупреждения на придорожном камне, у нее теперь ответ есть:

– Скачи туда, куда хочешь. А там разберешься по ходу дела. Все равно не высидишь всю жизнь в придорожном шалаше. Да и радость с этого какая – все отпущенное тебе время просидеть, трясясь от страха.

Наверное, весь вред и все несчастья любви идут от книг. Раз про хорошее читать скучно, все стараются тюкать про плохое, печальное, серое. И в конце концов сами начинают верить, что деваться некуда, что все равно неизбежно случится какой-нибудь кошмар-ужас. И других на плохое настраивают.

Вот взять подругу детства Динку. Такая была веселая, такие они вместе смехи придумывали! До сих пор отсмеяться невозможно, когда вспоминаешь. И что сейчас? Сейчас она решила, что пора книги писать. Приходит – сюжеты рассказывает. Типа – из жизни. Зацени, мол, как круто и красиво!

Вот, например.

Живут себе Таня и Коля. Например. Имена – это так, на самом деле неважно. Главное в другом. Таня и Коля любят друг друга настоящей любовью. Огромной и вечной. Они парашютисты. Занимаются парашютным спортом. Выпрыгивают из самолета и делают в воздухе красивые фигуры. И все это на фоне их очень сильной любви. Они, конечно, женятся. И все у них хорошо. Любят. Прыгают. С деньгами тоже все очень хорошо.

Проходит десять лет.

И вот к ним в их парашютную группу приходит новая девушка. Она сразу влюбляется в Колю. Таня ничего не знает. А новенькая начинает лезть к Коле, объясняется ему в любви и все такое. Ну, и в итоге Коля не выдерживает и начинает с новенькой любовь. И Таня случайно их застает. Ну, они там целуются и все такое… Не дома, конечно. А там, на их парашютной базе. В подсобке, например.

Таня уходит и ничего не говорит. Коля вообще не подозревает, что она что-то видела.

И вот летят они на самолете, чтоб опять совершать групповой прыжок. Прыгают. А перед самым прыжком Таня Коле говорит: «Люблю!» И смотрит ему в глаза. Долго. Ну, насколько можно перед прыжком. А потом они прыгают, делают фигуру в воздухе. Потом у всех раскрываются парашюты. А у Тани – нет. И все.

Такой роман.

– И где тут любовь? Кто кого тут когда любил? – вот вопрос.

– А ты что бы сделала, если б на месте Тани? – Динка ничего не понимает.

Ей же главное, чтоб несчастье было.

Чтоб Таня устроила все удобно для всех, подрезала парашютные ремни, а Коля чтоб всю оставшуюся жизнь страдал.

И новенькой чтоб стыдно стало.

Тогда это будет хеппи-энд. Все ревут-содрогаются. Всем хорошо.

А что же делать на месте Тани?

Ну, не разбиваться об землю – это точно. Пусть уж лучше новенькая. Или Коля. Они ведут себя по-гадски. Вот пусть и бьются. А Таня пусть будет счастлива. И живет долго-долго.

Кстати, почему бы не сделать, что не бился никто?

Что, тогда будет скучно? Кому? Читателю?

Ну, пусть те, кому скучно, и бьются.

Как их всех убедить, что несчастливая любовь бывает у тех, кто ее ждет? Как им втолковать это?

Они же только и знают, что предупреждают о плохом, страшном, безысходном.

Зачем? Зачем им это надо именно сейчас? Мать чуть что – повторяет, что у Нюси переходный возраст. В чем ее переходный возраст? Она как была – такая и есть. Выросла только и стала уже не на ребенка похожей, а почти на взрослого человека. И что? Что это меняет?

Дело как раз в том, что переходный возраст на самом деле не у нее, а у них – у бабки с матерью. Нюся специально читала про все это. И выяснилось, что человек меняется каждые двенадцать лет. Совсем-совсем.

Если так, то мать как раз сейчас меняется. Ей-то тридцать шесть! И она переходит в более зрелое состояние.

И бабка меняется в свои шестьдесят. От зрелости к пожилому возрасту.

А Нюся с папашей как раз к переходному возрасту не относятся: ей пятнадцать будет. Ни туда, ни сюда. И отец в свои тридцать восемь уже прошел очередную стадию.

Так что главные персонажи в переходном возрасте как раз те, кто больше всего об этом ей, Нюсе, напоминает. Вот и молчали бы.

Оставили бы в покое. И дали бы просто думать о счастье. Сама же бабка сегодня утром после храма несколько раз повторила мудрость царя Соломона: «Все дни несчастного печальны, а у кого сердце весело, у того всегда пир».

Кому она это говорила? Не себе же! Внучку свою поучала.

Но с чего они взяли, что она несчастна, а не они сами?

То, что она лежит лицом к стенке, ничего не значит. Ей надо, чтобы время прошло скорее. Она просто ждет звонка. И, конечно, дождется. Просто нельзя ни на что отвлекаться. Ни на разговоры, ни на сметану. Надо думать о нем. И тогда он позвонит. Точно-точно. Он же обещал. Сказал: «Позвоню в воскресенье, и пойдем гулять».

Первый этап – звонок. Второй – это вообще счастье немыслимое. Они смогут спокойно говорить, никто не будет лезть, встревать, толкаться, как в школе на переменке. И он возьмет ее за руку.

Вот это будет счастье.

Но сначала надо дождаться звонка.

И пусть никто не лезет к ней, пока она ждет.

В какой-то миг, когда ожидание переполняет, ей начинает казаться, что кто-то издалека зовет: «Ань, Аня!!!»

Она встает со своего диванчика, бредет к окну, не замечая напряженных любящих глаз, устремленных в ее сторону.

Не может быть! Она же знала, что ждет ее только счастье!

Вот он, от кого ждала все утро звонка, вот он стоит в их дворе, озирается, ищет глазами ее окно, зовет:

– Ань! Выходи!

Откуда ей знать про преграды, им преодоленные? Про двойку по алгебре, из-за которой ему запрещено выходить за пределы дома? Про отнятый матерью мобильник, чтоб учил уроки не отвлекаясь? Про то, что он, идиот, не записал ее номер на бумажке, а мобильник в плену? И не драться же с матерью, которая еще недавно была мамой навеки любимой и самой лучшей?

Он просто, по-мужски, вышел и отправился на поиски. Ведь он обещал позвонить. И она согласилась погулять.

Разве есть что-то более важное?

Она рывком открывает окно. Скорее! Вдруг он уйдет, не дождавшись?

– Нюся! – бросается к ней бабушка, истошно вопя. – Стой! Нюсенька!

Ну, как всегда! Вычитали в своих книжках, что если человек открывает окно, то только для того, чтоб из него броситься.

Не дождетесь!

– Ба, ну ты что в самом деле!

И в окно:

– Я здесь! Я иду! Слышишь?!

А теперь – задание на скорость! Куртка, сапоги, варежки.

– Пап, мам, баб, вы видели когда-нибудь самого счастливого человека на свете? У вас есть еще несколько секунд налюбоваться.

Пока Нюська, подпрыгивая, ждет лифта.

Примечания

1

Бехтерев В. М. – выдающийся русский медик-психиатр, создатель теории рефлексологии. Многие годы исследовал вопросы гипноза и внушения.

2

Название поэм А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, рассказа Л.Н. Толстого.

3

А.С. Пушкин. Кавказский пленник.

4

С. Есенин «Гой ты, Русь моя, родная…».

5

А. Ахматова. Реквием.

6

А. Блок. На поле Куликовом.

7

М. Волошин. На дне преисподней.

8

Название произведения чешского композитора Б. Мартину.

9

Герой одноименного романа А. Беляева.

10

Герой повести Ф. Кафки «Превращение».

11

Строчка из романа Ю. Олеши «Три толстяка».

12

Н. Ф. Федоров – русский религиозный мыслитель и философ, автор «русской идеи».

13

«Я умираю» (нем.). Предсмертные слова А. Чехова.

14

Слова Ю. Гагарина перед стартом.

Content

Галина Артемьева
Несчастливой любви не бывает

Иголка в стоге сена

Незаметная черная кнопка

Вуду-дуду и все остальные

Кавказский пленник

Прогулки вдоль Атлантического

Пошла вон отсюда

Бабочки и райские птички

Страх Господний

Пока охотничий сезон не начался

Воскресенье

Курорт в своей квартире

Нашедшего или приютившего просят позвонить

Как из камня сделать пар

Пособие по уходу

Сокровище

Смело нырнуть и красиво вынырнуть…

Несчастливой любви не бывает

Примечания