Галина Артемьева

Волшебный калейдоскоп

Каждый день он пытался от них убежать: от толстой строгой женщины, выдающей себя за мать (он-то знал, что никакая она не мать – в лучшем случае тетка), от каких-то ее родственников, сильных румяных улыбчивых парней, которые вдвоем запросто с ним справлялись, отнимали чемодан, давали кефир с булкой и включали телевизор: смотри и не балуйся.

А что там смотреть-то! Одни новости и все непонятные.

Зато сегодня он проснулся раньше всех, еще во сне озаренный гениальной мыслью: все дело в чемодане! Бежать надо без него. Тогда, во-первых, он не будет шуметь, собираясь, и не разбудит их, а во-вторых, легче будет справиться с дверным замком, когда руки чемоданом не заняты. Да и что там в чемодане нужного: чистая пара белья все равно назавтра станет грязной, Веркины фотографии – он ее и так помнит, карту железных дорог можно сложить и спрятать в карман брюк. Чемодан – одна обуза. Запыхаешься таскать.

Он хотел было пнуть ногой чемодан, так долго мешавший осуществлению его дерзких планов, но вовремя опомнился: мстительный чемодан загремит от удара и придут парни с матерью.

А так они еще поспят. Поспят-поспят, проснутся – нет его! И след простыл. Загорюют небось! Принесут кефир с булкой, поставят перед телевизором – а кушать-то некому! Дядька из телевизора булку не съест. Он только смотреть на нее может. А взять не может, даже если ты даешь, угощаешь. Глазами водит вслед за булкой, а руку протянуть не смеет: все равно стекло помешает. Так и будет кефир стоять себе, стоять, а они тоже встанут и пригорюнятся! Вспомнят тогда, как чемодан отнимали. Пусть вот теперь остаются с чемоданом. А он уйдет на свободу жить. Будет делать все, что захочет, а не то, что велят.

Он показал чемодану язык. Чемодан смотрел во все глаза. Можно, конечно, с ним поговорить по-человечески, все объяснить, чтоб не скучал, не обижался, что его с собой не берут. Но нельзя шуметь. Ладно, не маленький. Сам понимает, что должен остаться.

Он решительно поднялся, взял сандалии в одну руку, чтобы тише было идти, на цыпочках, как балерина, побежал по коридору. Как балерины ногами делают? Выше, выше, коленки не сгибают, скользят, скользят. Он сумел даже крутануться несколько раз не хуже самой знаменитой балерины. Верка бы позавидовала. У нее бы никогда так не получилось.

Коридор мешал крутиться с вытянутой ногой. Слишком узкий. В комнату возвращаться не хотелось, хотя необходимо было попробовать балетные движения в большом пространстве. Дверь! Он же к двери бежал! Там, за дверью дотанцует. Главное, открыть бы.

Все удавалось ему этим ранним утром! Замки беззвучно поддались. Новая жизнь начиналась сама собой, без усилий. Он не стал захлопывать дверь, лишь прикрыл. Медленно, степенно, как большой, пошел по лестнице. По-прежнему в носках. Забытые сандалии болтались на левой руке. Можно было, конечно, поехать на лифте, но один он лифта все-таки побаивался: вдруг не ту кнопочку нажмет и будет потом ездить, ездить безвыходно. Теперь он один и сам за себя отвечает.

Приключения начались уже на лестнице.

По стене что-то двигалось живое, ползло. Коричневое, блестящее, с длинными тонкими усами. Он знал, как это называется, но сейчас забыл. И рассердился. Дунул изо всей силы на стену, чтобы это, которое ползло, перестало важничать и изображать безразличие. Оно должно бояться его, большого. Он может его прихлопнуть. Хлоп – и нету! Как Верка. Была – и нет. Таракан прервал движение, затаился. Вот, оказывается, это кто. Таракан. Та-ра-кан. Тараканы не кусаются. Кусаются пчелы, осы, муравьи, комары, собаки. Цены еще кусаются. Верка так говорила: «Цены кусаются». Шутила так.

Но тараканы не кусаются, нет. Они просто так ползают. Зачем они только нужны? Он повернулся к напуганному им таракану, но тот исчез, просто исчез. Как Верка. Улетел, что ли?

На пустую, без таракана, стену смотреть было неинтересно. Он вспомнил о своем тайном бегстве и заволновался: сколько времени зря потерял. Пришлось побыстрее спускаться, чтобы время зря не шло.

До первого этажа спешил, ни на что не отвлекаясь, нельзя было. Но у почтовых ящиков пришлось остановиться: газеты уже разложили, он достал одну из незапертого ящичка, а письма трогать не стал, это чужое, зачем ему? А газета – хоть он и не мог читать, придавала солидности облику: идет утром человек с газетой по делам, вот оно как!

Теперь обе его руки были заняты, одна – газетой, другая – сандалиями, совсем занятой стал. Он засмеялся от счастья и озорства, щекотавшего изнутри. Всех обманул, свободен теперь. И дверь подъездная поддалась сразу же, распахнулась, почуяла силу и волю.

Во дворе было то, к чему он так стремился: воздух и солнце. Вот она, настоящая жизнь, теперь надо дышать полной грудью. Он помнил, как давным-давно учили его правильно дышать, вдыхать через нос, выдыхать через рот. Надо потренироваться, вспомнить, как правильно. И совсем не трудно. Просто даже легко. Только пыхтение сильное получается на выдохе. Как паровоз. Он прошелся по двору походкой паровоза. Жаль, что никто его не видел, получалось безукоризненно. Но было пусто, как в раю. Верка так говорила: пусто, как в раю. Это когда без людей, природа одна, травка, птицы.

Лежать на травке и смотреть в небо – вот и рай. Он так устал уже, пока крался и бежал на волю. Он слишком рано встал и столько всего успел! Голова заболела. Надо поискать свободное место и прилечь отдохнуть. Газон посреди двора не годился, сразу найдут. Надо было улечься за кустами у окон, пролезть между ними тихонечко, чтоб не оцарапаться, и залечь. Кусты пропустили. Он лег на мягкую травку, стараясь ни о чем больше не думать: так легче заснуть.

Трава и земля пахли как родные. Он вдруг вспомнил про Верку все и позавидовал ей, и пожалел себя. Слезы полились было из глаз, но трава щекотала щеки, и он даже немного засмеялся, вздохнул и заснул.

Во сне он шел по облакам, белым и легким. Да он и сам был легкий, и шел легко. Облака не мешали. И потом увидел свою маму. Настоящую. С толстой косой, еще не убранной вокруг головы, в белой простой рубашке, босиком. Такая она всегда была по утрам. Такая и осталась. Протягивала к нему руки. Сейчас обнимет. И он, чтобы чуточку продлить миг блаженства перед объятием, спрашивает, показывая на облака под их ногами: «Мам, а это можно есть?» – «Попробуй», – улыбается мама. Облака оказываются на вкус как мороженое, сладко тают во рту. И мама тает прямо перед его глазами. Так и не успела обнять…

Кто-то пихает его, сталкивает с облаков, ему не за что уцепиться, он падает, падает, и кто-то в самое ухо кричит: «Вставай! А ну вставай, кому говорят! Да встанет он или труповозку вызывать!»

Он открывает глаза и видит перед собой нос и губы. Губы шевелятся и даже плюются немного, а нос не шевелится, сдерживает губы, чтоб не особо-то расходились. Из губ выходит строгий голос с криком: «Не положено тут! Чего разлегся, мать твою!» Хорошо, что мама растаяла, спряталась, она все всегда умеет. Трудно вставать, да и руки заняты, он все еще держит газету и сандалии, не упустил. Но руки от этого долгого держания скрючились, не разожмешь.

Нос и губы оказываются не сами по себе, они приделаны к человеку в форме.

–  Дяденька Милицанер! – произносит он наугад. – Дяденька Милицанер! Я потерялся!

–  Ты чего, дед, – отшатывается от него парень. – С утра набрался?

Помощь поспевает в самое время. Толстая женщина, та, что ненастоящая мать, запыхавшись, подбегает к ним.

–  Вы наш новый участковый? Вместо Виталия? Не успела вас предупредить… Виталий знал. Вот смотрите…

Она бесцеремонно расстегивает рубашку на груди беглеца. Каждый раз после мытья она пишет ему на груди и на спине ватной палочкой зеленые буквы. Щекотно каждый раз. Но не больно, не щипет.

–  Вот, видите: вот наш адрес и телефон. И на спине тоже. Я ему зеленкой, если вдруг потеряется. Все время уходит.

Милиционер ошеломленно слушает.

–  Восемьдесят семь. И был здоров. А как мама умерла, все вдруг забыл, нас никого не узнает.

–  Она не моя мама, – пытается объяснить Милицанеру старик. – Вы ей не верьте.

–  Да уж какая там мама, отец он мне. А сейчас как дитя.

Из-за спины нематери вырастают ее парни. Они берут мятежника под руки и ведут домой: пойдем, деда, пойдем, тебе кушать пора.

Дед покорно идет, от них разве убежишь!

–  На волю захотел, – вздыхает дочь. – На дачу через неделю поедем, там забор высокий, не убежит. Хоть погуляет на солнышке. Всегда солнышко любил, мальчишек на солнышко вытаскивал. А теперь… Так, если что, вы его прямо по адресу, я отблагодарю, ладно?

И она спешно уходит вслед за отцом и сыновьями, радуясь, что на сегодня все обошлось, пропажа нашлась, и молясь своими словами Богу, чтоб не дарил ей под конец ее жизни волшебного калейдоскопа старости.

Content

Галина Артемьева
Волшебный калейдоскоп