Галина Артемьева

Не плачь, Минь

Минь начал поскуливать, когда еще не сгустились сумерки. Сразу стало ясно: на пороге печаль. Минь никогда не лаял, а уж тем более не хныкал – зачем, если ты потомок императоров Поднебесной и все тебя любят и почитают. Минь умел гордо молчать и упрямиться, если что было не по нему. Глазами умел все объяснить.

А тут положил голову на лапки и вздыхал со всхлипами, как наплакавшийся капризник.

Таня взяла его на руки, попробовала животик – мягкий. Принялась вычесывать шелковистую рыженькую шерстку. Он это любил, но сегодня несомненно что-то почуял: вертелся и не давался. Заставлял слушать надвигающуюся беду.

–  Все у нас в порядке, – объяснила Таня несчастному Миню, похожему на крошечного льва. – Мы спокойны и довольны жизнью. Мы красивые, и все нас любят.

Голос выдавал ее. Хриплый и чужой. Голос одинокого человека, долго молчавшего, которому впору заплакать. Но за него плачет маленький пес, хотя ему-то о чем жалеть? Он сытый, причесанный, любимый, не одинокий, мудрый. Никогда не доверял тому человеку. Уходил от них в свой домик. Зря она тогда еще не поверила Миню, еще в тот первый раз, когда они были вместе. Минь не позволил чужой руке прикоснуться к себе. А она позволила. И сама целовала эту руку и ждала ласки. Но это только собаки умеют любить раз и навсегда. У людей это не ценится. Люди легко забывают и предают, им надоедает верность и приедается нежность. Минь после его уходов глазами объяснял ей это. Она не хотела понимать, отмахивалась.

–  Ну, не ревнуй, дурачок, – сюсюкала.

А надо было поверить тому, кто умеет слышать мысли и чувства. Тогда не было бы сейчас этого смутного трепета, не ныло бы ее сердце от озноба страха и не предупреждал бы о самом плохом Минь.

Самое плохое была даже не разлука. К этому каждый должен быть готов. Вся жизнь строится на разлуках, временных и вечных. К этому уже в детстве как-то мысленно приспосабливаешься. Был прадедка – и вдруг нету, насовсем-насовсем. Был красивый ластик, как ни у кого, и вдруг исчез после переменки. Навсегда. Но эти исчезнувшие так хорошо, хоть и горько, вспоминаются – их забрала неумолимая судьба, они не хотели, они не виноваты.

Страшно, когда врут и бросают. Как окурок мимо урны. Ты привыкаешь любить, ты уже веришь своему счастью и не помнишь, что может быть иначе. Иногда только, при звуках музыки, которая помогала тебе жить до любви, двинется душа вспоминать времена ожидания. Но воспоминания рождаются исчахшие, сухие, как цветок из гербария, засушенный еще в прошлом веке. Что вспоминать, радоваться надо. И все. Но как раз именно в этот самый момент полного доверия звонит подруга и докладывает о случайной встрече с ним. В супермаркете, и был он не один, и та, его спутница, на нем висла. И как в это все верить – в эту дружбу лучшей подруги, если уверена на сто процентов, что он в тот вечер был во Франкфурте. Звонил ей из аэропорта по мобильному, торопился, деньги кончались, роуминг столько сжирает. Шум вокруг стоял, голоса вклинивались. Аэропорт. Нет, он не мог врать. Зачем? Это все Инка. Сует свой нос в чужую жизнь. Видела она. Так можно и поверить! Только вот он-то звонил из Франкфурта.

И Минь тогда еще не плакал. Значит, еще не было все так плохо. И он прилетел, вернулся, веселый и добрый, как раньше. Она ни о чем не спрашивала, что ей этот Франкфурт. Вот они вместе, и впереди столько всего хорошего.

Она решила просто не подходить к телефону, когда Инкин номер высвечивался. Пусть остается наедине со своими галлюцинациями. Это у нее от зависти.

И все-таки та как-то опять прорвалась со своим «видела, видела».

–  Да чушь все это, – разъярилась Таня, – не могла ты ничего видеть, мы с ним все время были.

Соврала так, чтобы Инка отстала.

–  Ну, смотри тогда, – не удивилась подруга. – Тебе виднее.

Он улетал в другие города, возвращался, вновь улетал. Тане было спокойно. Он улетал и возвращался. Он звонил. Она скучала и сумасшедше радовалась их встречам после разлук. Она не забывала о нем ни на минуту. Даже когда работала. Даже во сне. Она совсем забыла об Инкиной завистливой клевете.

И только позавчера, перед его отлетом опять-таки во Франкфурт, увидела его будто по-иному. Он не знал, куда себя деть, говорил пустые слова скучливым голосом. Она хотела вглядеться в его глаза, чтобы притянуть к себе. А он все опускал опустевшее лицо, словно не хотел больше делиться с ней теплом души.

Потом он уехал. И не позвонил из аэропорта.

Потом стал плакать Минь.

Стены дома перестали помогать. Воздух стал слишком вязким и не мог способствовать дальнейшей ее жизни. И никого рядом. Таня решила спасаться сама. Надела бабушкину кофту и села в старое кресло. Прижала к себе Миня: «Не плачь!» Кофта пахла валокордином, земляничным мылом – бабушкой. Бабушка почти год как умерла, но Таня никогда не думала, что ее больше нет. С мамой у Тани как-то не заладилось еще в отрочестве, та все знала лучше всех и лезла. А бабушка никогда ни о чем не спрашивала, просто любила, и все. Не за пятерку или какое-то достижение, а за само Танино существование. Ее было легко спрашивать. А мама сразу делала далеко идущие выводы, и ничего не забывала. Нанизывала Танины грехи и перебирала их как четки. Таня ушла к бабушке, когда та стала слабеть и не могла справляться сама с хлопотами жизни. И всем сразу стало легче – на расстоянии Тане проще было жалеть и понимать свою маму.

–  Ты целовалась, бабушка? – спрашивала Таня после своего первого поцелуя, не подозревая, что произносит строчку знаменитых цветаевских стихов.

–  А как ты думаешь? – смеялась бабушка. – Думаешь, ты первая на всем белом свете?

–  И любовью занималась? – любопытствовала Таня, совсем осмелев.

–  Ох, глупышка, а как бы появилась на свет твоя мама? Только у нас это так не называлось… Заниматься можно физкультурой, иностранным языком, математикой. А для того, о чем ты спрашиваешь, есть один глагол – любить. А если просто «заниматься», как упражнениями, то у нас это называлось «блуд».

–  Фу, – отреагировала Таня на неприятное слово.

–  Вот именно, – подвела итог бабушка и дальше не продолжала.

Слово запомнилось навсегда и заставляло Таню думать в ответственные моменты, не прилипнет ли к ней гадкое определение. Может, лучше подождать? И любить?

А как понять, любишь или нет? Может, любовь возникает именно после этого. Но после поисков чувства таким способом любовь не проявлялась во всей своей яркости, а, наоборот, тускнела и меркла, гибла почему-то на корню.

Когда пришло настоящее, спрашивать было незачем. Все стало понятно почти сразу. Как бабушка и обещала. А что же теперь? Как быть с этой тревогой и болью?

–  Успокоиться, – зазвучал внутри бабушкин голос. – Подумай о Мине. У тебя плачет Минь.

Отчего плачут маленькие дети, не умеющие сказать о себе? Отчего плачут звери и тучи? От тяжести, от боли. Что-то у него болит, скорее всего. Никакой мистики, никаких предчувствий и призраков беды. Надо просто позвать доктора. Он знает Миня с самого его рождения, пусть и решает, как ему помочь.

И как, оказывается, все просто! У Миня болел зуб! Она и не знала – у них, оказывается, иногда болят зубы. И все это лечится, как у людей. Вот и все дела. И нечего нагонять тоску. Смотри-ка: он больше не плачет. Улегся в своем домике.

Теперь можно откровенно сказать себе: ты дура, слабонервная, мнительная дура. И нечего. Делом надо заняться. Сразу образовывается целый список неотложных дел: купить Миню в человеческой аптеке прополис для десен и супрастин, а заодно и себе одну там важную штуку, которую все никак не решалась купить, время тянула. Потом хоть какой-то еды. Потом пропылесосить, забросить белье в стиральную машину, выйти в Интернет, ответить на письма. Впрочем, в Интернет – нет. Он может позвонить, нельзя занимать телефон. Ну, тогда – о! – вымыть посуду наконец.

И не медлить. Таня выбегает на улицу в чем была: в бабушкиной кофте и домашних затертых джинсах. Поздно, тьма, ей надо по-быстрому, туда и обратно.

В аптеке этой новой, сияющей, «36,6» под названием, еще когда корзинку у входа брала, сердце вдруг заколотилось от предчувствия того, что предстоит узнать. Будто предупреждало заранее. Она подняла глаза и увидела их. Его, который на самом деле был во Франкфурте, и невысокую девицу с аптечной корзиной в руке, такой же, как у Тани. Низкая девица не висла на нем, уверенно ступала своими короткими ножками. Это он вис на ней, нависал, окружал заботой, обнимал за плечико. Шептал что-то. Счастливый, каким она так хотела его видеть в день прощания.

Он дул своей спутнице в ушко, отдувал волосы и целовал ее в мочку. Та хихикала и жалась от щекотки. Таня все видела, как в увеличительное стекло. Родинку на его щеке. Щетину, поры на носу. Видела и не верила себе. Будто Инка изобрела фальшивку и крутит перед ее глазами бездарный клип.

Они ничего не замечали. Тане не надо было таиться. Она сомнамбулически-тусклым голосом перечислила девушке за прилавком все, за чем пришла в это проклятое место, и поплелась к кассе. По дороге она сумела сформулировать главную задачу момента: немедленно сделать с собой что-то такое, чтоб кассирша не заметила, как она дрожит.

Те двое уже были у кассы. Таня сообразила пропустить перед собой тучного дядьку, как защиту от случайной встречи. Ей было видно, что выкладывает на черную ленту плюгавая каракатица: гель для душа, его любимый гель для бритья, краску для волос – вот как, она красит свою редкую поросль и даже не скрывает этого, – мыло, шампунь и то самое, что лежало среди Таниных покупок: тест на беременность. Значит, у них началось не сегодня и не неделю назад. А тогда, когда она не поверила. Они непрерывно болтали, перекидывались словами, которые воспринимались как клекот страшных птиц, прикидывающихся людьми с душой и сердцем. До Тани долетал тошнотный запах ее духов.

Она зажала нос и рот рукавом доброй бабушкиной кофты, и дух дома пощадил ее, дал немного опомниться.

«Мягкое», – подумала Таня, глядя вслед ничем не интересной ни для кого, кроме нее, парочки.

–  Сегодня прям эпидемия, вы уже десятые, кто тест покупает, – идиотски-простодушно возрадовалась кассирша, и Таня догадалась, что та обращается к ней.

–  А вы че, по телевизору не слышали? – злорадно удивилась она. – Кто купит этот тест и пошлет чек по адресу, тому бесплатная путевка…

–  Куда? – ахнула кассирша.

–  В Гваделупу. На месяц. Все оплачивается.

–  Ой, мамочки! – взвизгнула кассирша. – Сидим тут… А Гваделупа – это где?

–  Купи и узнаешь, – посоветовала Таня. Она больше никого не умела жалеть. Таня тащилась домой, ничего не замечая, и почти не понимала того, что видит. Привычный городской пейзаж размылся, она видела туманные луга и холмы. Неосознанно, как шумы развращенной человеком природы, долетали обрывки слов, плеск голосов.

Квадратный парень произносил монолог, от которого веяло злобой и страстью разрушения:

–  Ты че, не понимаешь,…ть? Ты меня плохо знаешь,…ть?

–  Гамлет, – решила Таня. – Монолог перед дуэлью. Надо ставить так, чтобы герои сначала переговаривались по мобильнику. А потом присылали друг другу киллеров. И одновременно погибали в разных концах города, называя друзьям имена тех, кто их заказал.

В чуть прояснившемся туманном ночном небе проявилась звезда, не мигая подглядывающая за Таниным продвижением к дому.

–  Звезда-полынь, – сказала Таня в пустоту. Она не думала про Библию, просто сказались слова сами собой.

–  Звезда-полынь, почему худшие люди стали главными? Они заражают собой других. Это так и было задумано, звезда-полынь?

Я не хочу, чтоб что-то внутри меня было, росло. Я не смогу это любить, радоваться, может, еще ничего и нет? Пусть ничего не будет, звезда-полынь. Я вполне могла сама себе это придумать, внушить, когда еще хотела быть с ним и надеялась продлить его жизнь навечно. Главное, пусть ничего не будет. Что я скажу, если оно появится на свет? Что его отец в первый день знакомства предупредил меня о своей полигамности? Я и слова такого не знала. Как он тогда сказал? «Я – существо полигамное…» Пришлось потом в словаре смотреть, убеждаться, что правильно поняла. И все это была болтовня пустая, кто этому верит, кто об этом вспоминает, когда сердце прикипает! И разве подходит слово «отец», такое особенное слово, к предателю. Пусть будут другие слова: блуд, спермодонор полигамный. Гад. Тварь.

Наконец пришли слезы. Она, ревя в полный голос, спустилась в подземный переход, избавившись от неотступного взгляда горькой звезды. Связь с космосом оборвалась, и смрад городского, засиженного нищими подземелья принес подобие утешения.

Но кикимору-то эту он не предал! Курлыкал с ней, тест оплачивал. Радовался будущему потомству. И со мной он не порывал. Может, скажи я ему, и мне перепало бы его воркования и нежности. Ведь когда он со мной, для той он во Франкфурте! Ну, пусть пока радуется. Пока общие знакомые не намекнут, что видели ее надежду и опору с другой. Вот ей будет весело! Как мне сейчас. Только эта другая будет именно другая, не я.

В своем дворе надо было задержаться: выплакаться с запасом, чтобы дома не тревожить намаявшегося Миня. Таня встала под деревом, среди собачьего дерьма и окурков и завыла в направлении звезды.

Вскоре организм стал уставать от бесцельного перерасхода жизненных сил и подал сигнал отбоя воздушной тревоги. Тане захотелось тишины. Чья-то тень рыскала неподалеку, заставив даже всколыхнуться забитый горем инстинкт самосохранения: не маньяк ли насильник ее высматривает?

–  Трудности в личной жизни? – деликатно поинтересовался выгуливающий собаку Борька, детсадовский ее сокроватник и позднее одноклассник.

–  Трудности в общественной. Всех ненавижу. В личной – крах.

Борькина собака хрипло гавкнула и завыла, как волк на кладбище.

–  Ты тише говори, – объяснил Борька, – миттели – они нервные. Порода такая. Мы дома даже ругаемся шепотом, иначе он из себя выходит. Реагирует.

Как будто Таня не знала Бриза!

–  Борь, – шепнула она, – иди ко мне спать, а? Мне одной сейчас никак.

–  Стой тут, – велел Борька. – Я тока парня домой отведу, нагулялся уже. Или нет, вместе отведем, а то ты тут всех ворон седыми сделаешь своими выступлениями.

Минь спал и даже не вышел их встречать, так настрадался.

Борька раздвинул диван, Таня постелила.

–  Главное, в семь меня разбуди, смотри, – велел Борька.

–  Ты спи, не волнуйся, можешь храпеть – это даже лучше. Только обними меня, чтоб не было страшно.

–  Ну, давай, обнимаю, горемыка. Баю-бай. Утром легче будет, увидишь.

Борька храпел, как она и заказывала. Таня освободила его руку, чтоб не затекла от тяжести ее головы.

Сон, забравший Борьку в свои счастливые владения, не тревожил Таню. Она лежала и думала. Вот и у нее теперь есть что-то позади, в прошлом. Давным-давно она завидовала бабушке, что у той уже все было: школа, институт, роды, потерянная любовь. Завидовать, оказывается, было нечему – ничего не кончалось. Все оставалось внутри и никуда не девалось. Со всем, что приносит тебе течение жизни, надо научиться сживаться. Даже с ошибками. Хотя… Почему то, что хочешь оставить в прошлом, надо считать ошибкой? Почему обязательно считать то, что было, темной полосой жизни, подлежащей забвению? Было хорошо, и пусть вспоминается по-хорошему…

Таня теперь знала, куда девается любовь: она уходит в бесконечность. Счастливая спит там до времени и в положенный миг спускается в легком парении к тем, кто сумел дождаться. Растоптанная тоже не растворяется в слезах, она живет в дремучем лесу памяти и выползает навстречу не сумевшим дождаться иного.

Content

Галина Артемьева
Не плачь, Минь