Прежде чем сдохнуть

Действие происходит в 2039 году в Подмосковном пансионе для стариков, куда прибыли проживать "вторую молодость" пятеро 60-летних бывших москвичек. Каждой из них "повезло" донести до старости парочку неразрешенных эмоциональных проблем. Они понимают, что другого времени справиться с жизненными задачами, которые они всегда осознавали, но откладывали "на потом", на другие "более подходящие времена", не будет. Все нужно делать сейчас. И они предпринимают подчас довольно отчаянные попытки успеть все то, что не успели. Поскольку они полны панической решимости, то им как-то ничего уже больше не совестно. И почти не страшно.

Героини не были прежде знакомы. Но скоро женщины понимают, что их встреча в этом пансионе совсем не случайна. Они серьезно повлияли на судьбы друг друга.Они узнают правду о себе и собственном прошлом. Раскрывают свои и чужие тайны. Вообще, это текст - попытка представить, какими мы (я и мои ровесники) доживем до старости. За что нам будет стыдно, чем мы будем гордиться лет эдак через тридцать, и о чем жалеть. Попытка переоценить собственную жизнь уже сейчас, не дожидаясь, пока перед тобой распахнутся ворота "дома стариков". Это текст о творчестве, о страхах, любви, материнстве, бессилии и жажде жизни.

Анна Леонидова

Подмосковье, 2039 год, сентябрь

Наконец‑то в свои 60 я села писать свою первую книгу. Я мечтала об этом всю жизнь, но все как‑то обламывалась. И вот, прежде чем сдохнуть, я наконец нашла время, чтобы осуществить Мечту Всей Своей Жизни – написать 400 тысяч знаков связного текста «от себя самой». Про то, что мне на самом деле хотелось бы написать, а не про то, что хочет прочитать главный редактор и рекламодатели (по–моему, им одним был интересен тот трэш, который писала я и другие «журналисты» во всех СМИ, в которых мне довелось работать за эти нудные и долгие годы, которые я теперь пафосно называю «деланием карьеры»).

Так вот, прежде чем сдохнуть, я, вполне себе годно сохранившаяся тетка 79–го года рождения, еще помнящая жизнь без мобильников, интернета, Путина и электромобилей, сажусь за компьютер и с чувством глубокого удовлетворения набиваю в Word название своего «открывающего новый этап в моей жизни» романа «Прежде чем сдохнуть». А Word тут же подчеркивает слово «сдохнуть» волнистой зеленой линией и сообщает, что оно не может быть употреблено в тексте. И (в скобках) делает допущение: если только речь не идет о животном.

Речь идет обо мне и моих соседях по дому престарелых, поэтому слово «сдохнуть» вполне допустимо.

Мы стали первым поколением стариков, которых дети массово сдали в дома престарелых и забыли там навсегда. Глупо искать причины, почему слив предков в эти недокладбища перестал считаться чем‑то позорным и крайне неэтичным среди наших детей. Мы рожали их нехотя, в последний момент перед климаксом, сожалея о том, что «теперь придется снимать двушку, вместо однушки» и «лишний раз не съездишь за границу». Конечно, потом‑то мы их любили. Не любили и не хотели мы их только ДО рождения, а после очень даже трепетно относились:

нанимали им нянек, покупали телевизоры с большим экраном, чтобы они получали большее удовольствие от мультиков, и даже иногда позволяли играть на родительском ай–пэде. У нас выросли хорошие дети с большим будущим. Просто в наше технологичное время куда как рациональнее поместить стариков в одном месте – поблизости от тех немногих людей, которым не брезгливо терпеть старческую капризность и слушать шарканье шлепанцев. Эти люди заботятся о нас, а мы живем в своем сжатом до размеров пионерлагеря стариковском пространстве совсем так, как и хотели жить всю жизнь: без проблем, без обязательств, без работы, предоставленные сами себе и друг другу. Совсем как в передаче нашей молодости – реалити–шоу «Дом-2». Хотя, конечно, всю жизнь мы мечтали совершенно о другой старости.

Но сейчас нам, как в самой ранней юности, уже не надо ни о чем заботиться: ни о том, как получить повышение зарплаты, ни как купить квартиру в Москве, ни о том, с кем оставить ребенка, когда тебя вызывают в выходные на работу, ни как разделить имущество при разводе. Каждый предается тому, чем мечтал заниматься всю жизнь. В основном среди мужчин это компьютерные игры нон–стоп и просмотр спортивного канала, а среди женщин – запойный просмотр сериалов, чтение, охота за мужчинами и маниакальная забота о внешнем виде (мы ста‑ли первым поколением старушек в «стрингах», эпилирующих зону бикини и маринованных в солярии).

Я включилась в нашу пансионную жизнь с энтузиазмом неофита. В конце концов, одиночества мне хватило в те три года, пока сыну не удавалось доходчиво объяснить мне преимущества жизни в пансионе и доказать, как необходима им (ему и его герле) моя квартира. Впрочем, данное им образование пошло впрок, и они‑таки смогли найти веские доводы и убедительные слова.

И вот я здесь уже почти четыре месяца. И, наконец, пишу ту самую вожделенную книгу, которая не появилась бы, не окажись я в этом специфическом местечке. Здешние старухи одаривают меня богатейшим жизненным материалом. Думаю, ни одна из них не будет рада, когда увидит мой текст напечатанным. А одна, я подозреваю, могла бы, пожалуй, и убить. Несмотря на перечисленные сдерживающие факторы, я все‑таки пишу эту книгу. И так слишком от многих поступков в жизни я отказалась из страха. Нередко, как обнаруживалось впоследствии, опасения мои были изрядно преувеличены. Надеюсь, и в этот раз я переоцениваю размеры нависшей надо мною опасности и очкую без повода.

Но не буду забегать вперед и начну с самых первых дней моей жизни в пансионе…

Подмосковье, 2039 год, май

Всю ночь накануне я плакала. Все утро боролась с результатом ночных слез – опухлостями вокруг глаз – с помощью чайных пакетиков. Всю первую половину дня пыталась смыть желтые круги от заварки вокруг глаз и запудрить их. Но от пудры лишь явственнее проступали морщины. Пришлось ее смыть и ехать, как было. Так я стала Очковой Змеей. О том, что в первый же день пансионеры дали мне такое прозвище, я узнала лишь через неделю. «Ну и пусть! – думала я. – Подумаешь, один раз морда была не ахти. Зато у меня задница пока вполне еще ничего, по крайней мере, свою прямую функцию выполняет исправно». К тому же у меня сохранилась пышная, как у искусственной ели, шевелюра «ежиком», которую очень красил темно–каштановый colour–крем. Шейный платок, в котором я всегда появлялась на людях, придавал мне пикантность и ловко маскировал шрам от операции на щитовидке. Груди у меня никогда много не было, но лифчик вандер–бра я всегда могла себе позволить, также как и утягивающее белье. К тому же с юности я научилась держать спину так, как будто бы от плеч, через лопатки и до задницы у меня был натянут эспандер, не дававший мне позорно скрючиваться и ссутуливаться. Словом, для своих 60 я выглядела как свеженький ментоловый леденец.

Мы въехали на залитую асфальтом территорию пансиона. Сын и невестка с энтузиазмом перетащили сумки из машины в мою комнату. Со словами «С новосельем!» вручили мне довольно облезлого плюшевого кота «чтобы не скучала» и укатили в Москву. В тот же вечер были назначены «просмотры» моей квартиры потенциальными съемщиками. Предполагалось, что в пансионе «на природе» (за этим красивым оборотом скрывалось «в 200 километрах от Москвы») я проведу лишь три летних месяца.

«Мама, это так полезно для твоего здоровья!» – говорил мне сын. А если мне не понравится, то осенью я снова вернусь к себе в Москву. Конечно же, все, кроме меня, были заинтересованы в том, чтобы этого не случилось. Так мне казалось…

Я не собиралась вступать в тесные отношения с другими пансионерами. Друзей у меня уже давно не было, и я научилась жить без них – у меня был мой Интернет с анонимными онлайновыми собеседниками, мои книги и фильмы. Кроме того, эти три месяца на природе я собралась провести в работе над Своей Первой Книгой. Соловьи, поля, тополя, как я думала, наконец подарят мне вдохновение, которое что‑то никак не снисходило на меня в Москве. Дома я уже начала десяток книг, но ни одну из них не смогла дописать до конца – каждый раз появлялся более гениальный замысел или более неотложные дела (киста, щитовидка, катаракта). Да и просто хотелось отдохнуть. «Теперь – самое время и место», – решила я.

Полей и тополей рядом с пансионом не оказалось, зато из окна был виден щербатый асфальт, давно не стриженые акации и обложенная битым кирпичом клумба, на которой пробивалась какая‑то нежная зелень с малиновыми прожилками. Издалека сладко тянуло хвоей и навозом. Как оказалось, в километре был коровник. Но зато в ста метрах от пансиона – озерцо с низкими заболоченными берегами и деревянным мостком.

Снисходить до общения с пансионерами мне не хотелось еще и потому, что пансион был из недорогих, и я не могла рассчитывать встретить здесь людей своего круга. Я же привыкла вращаться среди публики идейной, креативной, творческой и безбашенной – все‑таки бывший журналист центральной прессы. В такую пердь и за такие деньги, как я предполагала, ссылаются неудачники, которые мало зарабатывали всю жизнь и даже не смогли дать своим детям высшее образование. Себя я считала нелепым исключением – негосударственный пенсионный фонд, в который переводилась страховая часть моей пенсии, к несчастью, лопнул. Страховая (большая) часть пенсии, которая перечислялась туда чуть ли не всю мою жизнь, благополучно пропала (хотя сын считает, что еще не все потеряно, и продолжает с кем‑то там судиться за мои деньги), и в результате я сейчас получаю такое же денежное пособие, как если бы никогда не работала. Собственно, эта неприятность и стала одной из причин, по которой сын настоял на моем пребывании в пансионе «Курганы» и сдаче в аренду моей квартиры. (Конечно, главной причиной была забота о моем здоровье).

Впрочем, как выяснилось позже, я совершенно напрасно опасалась, что я одна такая умная среди бедных. Оказалось, что большая часть проживающих в пансионе – это те, про которых я или читала, или слышала от знакомых – то есть люди моего круга, которые точно так же не рассчитывали, что доживут до старости и безоглядно транжирили бабло в молодости, надеясь, что если они и дотянут до 60, то дензнаки в этом возрасте будут браться откуда‑то сами собой. Другими словами, они тоже ничего не скопили на старость. Выяснила я это уже через пару дней жизни в казенном доме, и это реабилитировало мою самооценку.

К ужину (19.00 по расписанию) я вышла холодна и бесстрастна. Я надеялась, что всем так же наплевать на меня, как мне на всех. Навстречу мне девица в бесстыжем белом халатике прокатила тележку с тарелками. «Я бы тоже хотела получать ужин в номер», – остановила я ее. «Но вы же пока ходите?!» – смерила она меня взглядом. Я не стала отвечать на это хамство. «Пока», так «пока», в столовую, так в столовую.

Я напрасно надеялась, что всем на меня наплевать. Какая‑то женщина, очевидно из местного начальства, решила меня представить публике. Прямо как новую ученицу классу. Она быстро высмотрела в зале мое (незнакомое ей) лицо, довольно чувствительно схватила за руку и закричала в зал: «Господа! Обратите внимание! У нас новое поступление – Софья Аркадьевна Булгакова, 1979 года рождения, известный журналист, которая, как сказал нам ее сын, мечтает написать роман!» По залу пронесся смешок, который я отнесла на счет манеры говорить этой шумной девки. Я всегда знала, что у нынешней молодежи нет чувства языка, но, что у нее нет и чувства такта, впервые так сильно бросилось мне в глаза.

— Может, ты еще и мою медицинскую карту зачитаешь? – тихо, но вполне злобно прошипела я.

— Вы, кстати, еще не сдали вашу медицинскую карту в нашу медсанчасть! – ответила работница пансиона. – Ну ничего, сдадите завтра. Берите же ваш ужин, пойдемте, я волью вас в коллектив.

Жрать в компании этой девицы мне совершенно не хотелось, но я зачем‑то потащилась за нею со своим подносом.

— Сейчас я подсажу вас к нашей знаменитой Алле Максимовой! — прочавкала девка, уже успевшая что‑то засунуть в рот. – Она у нас в пансионе первая писательница.

Первая писательница, согнувшись над тарелкой, как коктейльная соломина, меж тем перебирала три стручка спаржи и таращилась на меня отнюдь не дружелюбно.

— Так ты, Сонечка, тоже пишешь? – сверкая фарфоровыми зубами, спросила она.

На эту оскорбительную «Сонечку» надо было срочно ответить не меньшим оскорблением.

— Да, котик! – улыбнулась я в ответ так широко, чтобы все увидели, что у меня‑то, в отличие от некоторых, пока вполне прилично сохранились собственные зубы. Пусть и прокуренные до желтизны, но свои.

— Алла у нас – самый тиражный писатель в пансионе, – гордо сказала девка, функция которой в этом заведении по–прежнему оставалась мне неясной. – Ее рассказы чаще всего распечатывают другие члены комьюнити. Она так увлекательно пишет, что наши мужчины решили сделать ей личный сайт, чтобы и другие люди могли скачать ее романы! – продолжала услужливо обсирать Максимову девка. – И мы это очень поддерживаем.

Если вы сможете писать так же интересно, то, наверное, они и вам сделают сайт.

Тут я не выдержала и сардонически расхохоталась.

— Вообще-то, я профессиональный работник СМИ, – фыркнула я, все еще продолжая ржать. – И, надеюсь, напишу что‑то представляющее большую литературную ценность, чем старческий лытдыбр, интересный лишь пансионерам.

По лицам сотрапезников я поняла, что сморозила что‑то очень опасное.

Насколько опасное, я поняла лишь позже. Как выяснилось, я тут не одна такая, кто знает буквы и умеет писать. ВСЕ, практически все (!!!) жители пансиона мечтали написать Роман. И многие даже что‑то там писали. В богадельне даже издавался собственный «Литературный альманах». Вот хрень! Я ожидала от этого Богом забытого места всего, чего угодно, но только не этого.

— Вот когда моя мама еще в этом пансионе работала, – трепала своим бескостным язычком девка–сотрудница, – все бабульки к старости тянулись к земле. Вы не представляете, что тут творилось! Каждая бабка – у другой уже и сил нет, чтобы ходить – требовала себе личную грядку. И, как заведенная, копалась в ней. Прямо какой‑то инстинкт, мания какая‑то. Мне рассказывали, что раньше это у всех старушек такое хобби было. Говорят, даже когда картошку было дешевле купить в магазинах, бабки все равно ползли на эти грядки и втыкали в землю картофелины. И умирали на этих грядках. В мое детство тут все было чем‑то засажено, и мама даже не знала, куда этот чертов урожай девать. А теперь вот все по–другому. Все пишут. Все пишут!

Хотя, чего же тут удивительного? Прежние старухи всю жизнь копались в земле, работали руками и под старость не могли остановиться, а нынешние ста…, то есть дамы элегантного возраста, всю жизнь просидели в офисах, давя на клавиши. И тоже не могут остановиться. Прогресс! Но мы поощряем! Мы это с удовольствием поддерживаем. Потому что работа с информацией очень полезна для увядающего мозга…

На пассаже про увядающий мозг мое сознание отключилось…

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Утром, когда я проснулась, никакого Романа писать уже не хотелось. Хотелось проявить хоть какое‑то креативное разнообразие и умереть на грядке, как умирали наши предки, а не за ноутбуком, как тупые современные старушки. Об этом я и по–спешила сообщить в своем ЖЖ и на Facebook’e. После этого я удалила из компьютера все те гениальные идеи, которые складировала в нем всю жизнь в надежде, что когда‑нибудь одна из них разовьется в шедевр, про который скажут: «Да за это Нобелевки мало, чтоб такое выдумать!»

Посколькумои идеальные планына трехмесячный писательский запой были грубо нарушены вмешательством безобразной действительности, теперь я совершенно не представляла, чем мне заниматься в этой глуши в оккупации страдающих словесным поносом идиотов. Я, действительно, не представляла, чем еще можно заниматься в этой жизни, кроме как сидеть перед волшебно мерцающим экраном и давить на клавиши. Черт! Почему же я оказалась такой банальностью? Я, всю жизнь считавшая себя страшно особенной личностью, которой обстоятельства не дают самореализоваться! Аааа! «Софья, выпей йаду!» – кричала мне каждая увиденная буква.

Два дня я провела как Сталин, узнавший о провале восстания (кажется, 1905 года). Он тогда тоже был в тюрьме. И узнав, что его (и не только его) революционное будущее накрылось медным тазом, он впал в жесточайшую депрессию: неделю он лежал на боку, уткнувшись носом в стену, и тихо плакал. Сталин не вставал. Он не мог есть, спать, он даже был не в состоянии помыться. Лежал, вонял и истекал слезами. Это был паралич воли и стремления к жизни. (Сей занимательный факт я по–черпнула в книге Эдварда Радзинского.) Так вот, два дня у меня был такой же паралич стремления к жизни. Я даже думала, что могу умереть от этого. То есть мне не хотелось жить. Мне не хотелось просыпаться, потому что просыпаться было незачем. И я мечтала тихо умереть во сне (в тайне я обнаруживала в такой смерти дополнительный бонус: мой подлый сын тогда бы понял, на что обрек меня, ссылая сюда! Он убился бы лбом об стену, и ему всю жизнь было бы, в чем каяться. По крайней мере, я тогда могла бы быть уверена, что так просто он меня после такой смерти не забудет и моя могилка долго будет ухоженной. Еще бы – сдал мать в дом престарелых, а она на третий день и окочурилась!).

Надо было что‑то срочно придумать, чтобы не сдохнуть от разочарования и тоски. И спасение явилось…

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

То ли огорчение мое было не столь велико, то ли я с самого начала была не так уж одержима идеей стать Великой Русской писательницей, но через два дня я встала и с аппетитом позавтракала. Тем более что за эти два дня молчаливого протеста с суицидальными мотивами никто не обеспокоился моей судьбой и не начал бегать вокруг с охами и ахами: «Что же вы, Софья Аркадьевна, не изволите вставать?»

И я решила стать местным Львом Данилкиным. Если уж эти подлые твари замусоривают своими литературными сорняками все информационное поле, не давая мне вырастить на нем Розу моего Романа, то я выдерну их с корнем! Я затравлю их гербицидами литературной критики, и они освободят мое жизненное (то есть литературное) пространство. Когда в моей голове созрело это решение, я ощутила небывалый подъем. Я даже сделала зарядку, эпиляцию (хотя к старости волосы на ногах почему‑то почти перестали расти), покрыла ногти пурпурным лаком, надела свои лучшие стринги и всю брэндовую одежду сразу. В таком победоносном виде я отправилась на завтрак.

Кусать я предполагала из‑за угла, но сразу больно. Как работник масс–медиа, я знала, что для раскрутки нового брэнда нужно его прицепить «паровозиком» к брэнду уже раскрученному.

Чтобы ко мне как к критику сразу же начали прислушиваться, стоило крепко цапнуть за больное место ту самую «звезду № 1» Аллочку Максимову. Нужно лишь посильнее ее лягнуть – и вирусная рекламная кампания обеспечена. Оставалось только найти больное место.

На десерт к завтраку я раздобыла распечатки рассказов местной звезды и прямо вприкуску с овсянкой принялась их читать.

— Ах! Ты тоже решила развлечься легким и поучительным чтением? – сказала она, зыркнув на стопку распечатанных листков на моем столе и узнав знакомые буквы.

Я как бы улыбнулась ей в ответ, беззвучно произнеся слово «кееекс» и пожав плечами.

— Между прочим, у меня в комнате джакузи, если любишь гидромассаж – заходи! – подмигнула Алла. – Поболтаем!

— Обязательно! – энергично закивала я в ответ, как неудобно запряженная лошадка.

Дружить я с нею не собиралась. Я уже присмотрела себе в подруги единственную не пораженную вирусом писательства жительницу пансиона – Наташу Соколову. Эта милая женщина жила в соседней со мною комнате. Хоть с соседством повезло.

— Нет, я сейчас не пишу. Все, что хотела, я уже написала, – усмехнулась в ответ на мой вопрос Ната. – Точнее говоря, у меня осталась одна история, которую я хочу рассказать. Я дала себе слово, что до конца жизни напишу еще одну и только одну историю. Но она пока сочиняется. Она еще не сложилась, – и Ната с загадочной улыбкой протянула мне распечатки произведений Аллы Максимовой, которые я и изучала за завтраком.

Наташа – бывший сценарист. От нее уютно пахнет корицей, а на том столике, где у всех пансионеров светятся ноутбуки, у Наты красуется корзинка с клубками и спицами. И вся она какая‑то как будто из мохера – такая уютная, мягкая, теплая. И даже ее рыжие вьющиеся волосы умело скручены в клубок на макушке.

У нее такие пышные плечи и грудь, что, как только я их увидела, первым непроизвольным желанием было уткнуться в эти груди носом, спрятаться в них ото всех и жалобно завыть. И чтобы она гладила меня по голове и утешала. Как мама… Впрочем, это всего лишь фантазия – моя мама так никогда не делала…

Но за ворсистой мягкостью Наты чувствовались жесткость и сила.

Четкость и порывистость движений, прямой, как луч лазерного прицела, взгляд и постоянная ломаная усмешка не давали слишком уж расслабиться в ее обществе. «Как будто железобетонную конструкцию для маскировки плюшем обшили, – подумала я про себя. – В общем, тетка что надо. Не размазня, но и не колючка».

Как и ожидалось, прима–райтер Максимова оказалась до отторжения писуча. Так что мне пришлось неделю изучать ее художественное наследие. Самые перспективные цитаты я сразу выписывала в отдельный файл. Параллельно я всеми возможными способами собирала информацию о жизни Аллочки до попадания в дом престарелых. Ведь графомана, как известно, делают Писателем не буквы, выстроенные в предложения, а биография. Писатель без биографии, как актриса без ролей, – это не фигура на шахматной доске искусства, а так – бледная тень. И если уж ты хочешь уничтожить пишущего – надо бить сразу и по тексту, и по лицу, и по биографии.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

К сожалению, сайт писательницы Аллы Максимовой, который стряпали для нее наши мужики, еще не был готов. Так что официальных сведений о ее жизни почерпнуть было негде. Зато Алла была очень общительна, и большая часть пансионеров оказалась так или иначе в курсе ее биографии. «Начало славного пути» тянуло на сюжетец для героико–любовного романа. С чередой чудес и триумфов воли. И сразу становилось понятно, что это – фейк. Ложь. Выдумка. Наша молодость пришлась уже на то время, когда дедушка Ельцин «работал с документами», то и дело рискуя увидеть слепящий белый свет в конце тоннеля. К тому моменту, когда мы оперились и выпали из гнезда, ребята чуть постарше уже организовали все возможные чудеса и волшебные превращения – для себя, оставив на нашу долю лишь жалкие фокусы, которые не впечатлили бы даже Амаяка Акопяна. И живописуя, как она научилась вытаскивать из доставшейся от рождения пустой шляпы бесконечно много «белых кроликов», Аллочка явно врала…

Собственно, завершающая часть жизнеописания подтверждала, что в первой части многое недосказано…

Выяснилось, что Алла в буквальном смысле слова – сирота казанская, воспитывалась в Казанском детдоме, куда попала по–сле смерти матери. Окончила парикмахерское училище и рванула в Москву. Там ее гений оценили, и вскоре Аллочка работала стилистом в одном из самых пафосных салонов красоты.

Годам к тридцати ее осенило, и она открыла собственный и очень доходный бизнес. Аллочка догадалась устроить по всей Москве сеть экспресс–головомоек, расположенных рядом с метро. Она поняла, как часто женщинам нужно быстро, буквально за десять минут, помыть голову и сделать укладку по дороге на работу. Или по дороге с работы на свидание.

Период везения венчало очень удачное замужество – Алла выскочила за успешного кинопродюсера Рафаэля Оганесяна.

На этом luck и закончился. Муж неожиданно бросил успешную бизнесвумен, да еще каким‑то чудом оставил себе ее бизнес.

Все, что было нажито совместным непосильным трудом – парк шикарных машин, огромная квартира на Садовом, загородный дом, осталось за ним. После развода Алла оказалась одна в крошечной однокомнатной квартире–студии с видом на автовокзал у метро Щелковская.

Самое загадочное и обидное, что ушел Рафаэль не к какой‑нибудь молоденькой актрисе и даже не к смазливой телеведущей, а просто ушел от Аллы. Он больше так ни на ком и не женился, хотя на днях старик отпраздновал 75–летний юбилей. И это хоть немного утешало Максимову. Она гордилась званием единственной женщины, которой удалось дотащить свободолюбивого Рафаэля до загса.

Алла безуспешно пыталась начать какой‑нибудь новый бизнес, но дела не шли. И бывшая звезда гламурного глянца, давшая сотни интервью на тему «быть можно дельным человеком и думать о красе», закончила свою карьеру администратором в заштатной окраинной парикмахерской. А после выхода на пенсию сдала в аренду свою московскую квартирку и поселилась здесь – в пансионе.

— Вначале Алла здесь страшно скучала. Ее даже никто не приезжал навещать, – рассказывала мне во время вечерней прогулки бывшая сценаристка Ната, к которой приезжали трое красавцев–сыновей и балетной грации улыбчивая дочка с теплыми серыми глазами. – Мне было ужасно жалко Алку.

— Слушай, а откуда ты знаешь, что этот ее Рафаэль не к какой- нибудь актриске сбежал? – спросила я, кутаясь в кофту и с наслаждением втягивая в себя чуть прохладный майский воздух с запахом костра.

— Да вот уж знаю, – неопределенно покачала головой Ната.

— Все‑таки одна тусовка. Да и сама посуди: просто роман на стороне крутить он мог и так – без развода. Алка смотрела на это сквозь пальцы – лишь бы животное, как говорится, в стойле было. Если же он всерьез влюбился – то почему не женился?

Неужели бы нашлась такая, которая за него не пошла бы? А? Ты вспомни его лет 25 назад – красавец–мужчина, харизма, море обаяния, чувство юмора, блестящий «Бэнтли». Что еще надо?

— Это точно, – кивнула я. – Помню, брала у него как‑то интервью. Он производил впечатление.

— Так вот про Алкину жизнь в пансионе, – вернулась к рассказу Ната. – Мы тут к ней все ходили про красоту советоваться, буквально покоя ей не давали – просто, чтобы не дать ей зачахнуть от тоски. Ведь когда человек начинает помогать другим, ему уже некогда жалеть себя и огорчаться. А потом она выправилась, засела за ноутбук и стала позиционироваться как писательница. А дальше – ты сама все видишь…

К нынешнему дню Алла отметилась аж в четырех жанрах. Она уже могла гордо называться автором одного рассказа, одной повести, одной новеллы и даже романа.

Я – внимательный читатель. Очень внимательный – из тех, которые с карандашом перелистывают книги и клеят стикеры на страницы. Это, конечно, не от того, что я так уж уважаю чужое письмо. Это от того, что я сама всю жизнь хотела писать.

Отмечаю я в чужих книгах те страницы, где сквозь тюлевую ткань вымысла прорывается настоящее, искреннее, выстраданное. Мало людей, способных быть демиургами в полном смысле этого слова и хотя бы на бумаге создавать полнокровные образы абсолютно отдельных, отличных от них людей. Большинство так или иначе пишет себя. Раскладывает свою личную шизофрению на множество лиц и играет с персонажами, как девочки в детском саду с куклами.

Сидит себе такая Маша в песочнице с голозадыми, вымазанными в песке пупсами и разговаривает на три голоса.

— Ах, принцесса, ну почему же вы не хотите ехать со мною на бал?

— Виконт, я хочу поехать с вами. Но моя мама запрещает мне ездить на бал. Она считает, что я еще слишком маленькая.

— Эй, вы, двое! Если вы поедете на бал, я все расскажу маме принцессы, и она поставит ее в угол!

— Принцесса, хотите, я зарублю вашу соседку топором, и никто не узнает, что мы с вами ездили на бал?

— Ах, виконт, вы, правда, можете сделать это ради меня? Тогда я пойду скорее надевать свое лучшее бальное платье. Подать вам топор?

И сразу все про эту Машу понятно. И про ее семью. И про соседей.

Выписки из творчества А. Максимовой by Софья Булгакова, 26 мая 2039 г.

«Принц на белом «мерседесе»» (повесть)

«Сказки внушают нам, что замуж стоит выходить лишь за принца на белом коне. Но не бывает сегодня принцев на белом коне, надо с этим смириться. Нынче на конях ездят только жокеи и сельские говновозы. Сегодня идеальная партия – принц на белом «мерседесе». Он ничуть не хуже, а наоборот, намного современнее. Но и тут перфекционизм ни к чему – можно согласиться и на принца на черном, красном, серебристом и любом другом «мерине». Главное, что он – верхом. Конечно, не совсем на коне, а на мерине. Разница на первый взгляд не заметна, но ее стоит иметь в виду.

Мерин, как известно, это кастрированный конь, у которого от отсутствия яиц развивается большая тяга к труду. Мерин зверски работоспособен и, в отличие от коня, от работы не откидывает копыта.

Каждый человек заводит животное «под себя». И уж если нынешние Сказочные Принцы ездят на «меринах», а не на конях, это неспроста. Но чилдрен! Но фэмили! Овес понажористей и новые подковы – вот и все, что волнует вашего Принца. И работы, работы давай! И не ждите, что он, стоя на коленях, будет умолять вас подарить ему наследника. Он этого просто не умеет. У него и органа такого нет…

Единственный раз, когда Димон заговорил о детях, был таким:

— Слушай, а вот если, допустим, ты случайно сейчас «залетишь»? Ну, забеременеешь в смысле, что ты будешь делать?

— спросил муж у Ксюши.

— Ну… – Ксюша попыталась угадать, что он хочет услышать в ответ на эту провокацию. – Я думаю, мы поступим так, как скажешь ты. Хочешь – оставим ребенка…

— А если нет – то ты сделаешь аборт. Так? – уточнил Димон, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Так, – подтвердила Ксюша.

Муж удовлетворенно кивнул и снова уткнулся в монитор».

«Там, где кончается лак» (роман) «В прекрасной самочке все должно быть прекрасно – и душа, и мысли, и поступки. И лак для ногтей у нее должен быть прекрасный – Orly. Один ободранный ноготь может изменить вашу судьбу. Лак может навсегда разрушить ваш luck, если Мужчина Мечты вдруг заметит сколы на блестящем панцире, укрывающем ваш ноготь от жестокости мира и заусенцы на руке, которой вы пытаетесь залезть к нему в кошелек… Пара нелаковых пальцев, попавшихся ему на глаза, – и он больше никогда не даст вам второго шанса проникнуть к нему в самое сокровенное место – свой бумажник.

И вы закончите свои дни в жалкой «двушке» в Бирюлево под бульканье кипящего борща и истошные крики несовершеннолетних детей бедноты. То есть ваших детей. «Следите за руками!» – вот о чем думала Даша, сидя перед маникюршей и пристально наблюдая, чтобы та удалила всю кутикулу с каждого пальца…

Luck сегодня ей был категорически нужен. Она даже отключила мобильник, чтобы зловредные агенты из банка перестали ей напоминать про трехмесячную просроченную задолженность по кредиту за «Ауди ТТ»…».

«Если бы любовь не придумали» (рассказ) «Если бы любовь не придумали, я бы хоть раз за все эти годы влюбилась, – рассуждала Элла, задумчиво перебирая шикарные свадебные платья, застывшие перед нею солдатским строем. – Но ведь я же не влюбилась! Ни разочка! За все свои тридцать лет и три года… Спрашивается, почему? Может быть, я не встретила «того самого мужчину»? Бред, бред и бред! Уж с какими только мужчинами я не встречалась. У меня был и банкир, и нефтяник, и спортсмен, и яхтсмен, даже один мужчина–артист.

Все как на подбор: и состоятельные, и в хорошей физической форме, и одеты с иголочки, и разговор поддержать могут. В кого же тогда влюбляться, как не в таких, как они, отборных самцов? Но ведь, положа руку на сердце, ни одного из них я так и не полюбила. И если уж ни один из этих лучших и достойнейших мужчин не смог сделать так, чтобы у меня в животе «трепыхались бабочки», то, судя по всему, это никому не под силу. Если ни про одного из них я не смогла подумать: «Вот с ним для меня и в шалаше будет рай», то любовь – придумали.

Да и они – любили ли они меня? Если равняться на все эти чудовищные, насквозь ненатуральные фильмы о любви, то – нет, не любили. Но если бы такая любовь, на которой делают деньги писатели и киношники, на самом деле существовала в этом мире, разве смогли бы они не влюбиться в меня? Ведь в кого же и влюбляться, как не в такую, как я? Объективно, абсолютно все–все во мне достойно только восторгов, поклонения и обожания. Ум, стать, стиль, внешность, образование, карьера – всем взяла… Ан нет… Нет любви.

Если бы любовь не придумали, то, конечно, каждый из моих эксов сейчас обмирал бы от отчаяния и цеплялся за подол моего подвенечного платья, не давая переступить порог загса. Однако ж, я вот тут хожу, выбираю свадебный наряд, а они только поздравительные смс–ки шлют. И очень правильно, что я наконец перестала ждать эту дурацкую любовь, а спокойно выхожу замуж…».

«Три биг–мака для Золушки» (новелла) «Одна писательница как‑то заметила, что нет ничего прекраснее и поразительнее жертвенной любви. Всякий хороший фильм, в конце которого зрители рыдают, обязательно о ней – о жертвенной любви. Когда один любящий ради другого готов отдать все, что у него есть. Отказаться от чего угодно. Иногда даже от жизни.

В кино жертвы во имя любви производят на всех очень большое впечатление. И каждый хочет оказаться на месте Кейт Уинслет, ради которой Лео жертвует жизнью. Или на месте Лео, чтобы умереть ради Кейт и тем самым произвести на нее впечатление на всю жизнь. Или на месте Луки и Сабахи… Билли Эллиота и его отца… Да, в общем, возьмите любой оскароносный фильм – и вы поймете, что все они о ней – о жертвенной любви.

Но в реальности все не так, как в кино. В действительности любимые совсем не так уж сильно поражаются жертвам любящих. Они их воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Вот я, например, каждый день совершаю Подвиг с большой буквы «П» ради любви: я не жру. Я сохраняю девичью тонкость, стройность и грацию. Ну и где мои законные трогательные слезы умиления со стороны того, ради кого я иду на эту жертву? Когда я отказываюсь от мяса по–французски и профитролей, между прочим, мое сердце рыдает не меньше, чем у короля Эдварда, когда он подписывал отречение от престола, чтобы жениться на своей невысокородной возлюбленной. Однако же, над историей Эдварда и его ужасной американской женушки обрыдалось полмира, а моя жертва воспринимается с обыденным зевком. Как будто на глазах моего Любимого не совершился маленький подвиг, а проехала регулярная пригородная электричка.

И иногда я думаю про себя: «Дорогой, если я тебя когда‑нибудь разлюблю, первое, что я сделаю, это пойду и сожру три бигмака. Сразу. В один присест».

Писателей я читаю, воображая их себе теми самыми Машами в песочнице с голозадыми пупсами в руках. И угадываю, какой из персонажей на каждом из витков сюжета говорит за автора.

Вместо автора. Про автора. Подчеркиваю те слова, ради которых Маша и села играть в куклы. Это не так уж сложно. Кстати, именно поэтому я сразу решила, что свою книгу обязательно буду писать от первого лица. К чему это жеманное кокетство «Софья Аркадьевна подумала», да «Иван Иваныч и предположить не мог». Иван Иваныч, как говорится, умер. Те читатели, которые еще помнят буквы и ради которых и стоит портить зрение, совсем не дураки и сразу понимают, что подумала Софья Аркадьевна, а где за Иван Иваныча подумала она же в меру своей испорченности, воображая его своей куклой. А где Софья Аркадьевна и вправду запротоколировала на бумаге чужую, поразившую ее мысль какого‑нибудь Иван Петровича.

И, между прочим, ничего удивительного, что в куклы традиционно любят играть девочки, а самыми плодовитыми писателями становятся мужчины. Просто девочки полностью реализуют страсть к игре в «воображаемых людей» в детстве. Они «проигрывают» все, приходящие им в голову жизненные сценарии, еще в детсадовском и младшем школьном возрасте. А мальчики «дозревают» до этого позже. Когда возиться с пупсами уже не солидно. И специально для них придумали более «серьезный» вид игры в «дочки–матери», «сестры», «соседи», «соперники», «любовь», «жену и мужа» – писательство. Ну и девочки, не доигравшие в куклы или просто не вышедшие из инфантильного возраста, тоже подаются в Мастера художественного слова. Я такая.

Некоторые мужчины, впрочем, осознают всю инфантильную природу писательства и предпочитают ему компьютерные игры.

Вроде и поиграл в «воображаемых людей», а никаких улик не остается – ни верстки, ни бумаги, ни блуждающих по интернету файлов. После компьютерной игры никто не сможет выскочить перед ним, как прокурор из‑за угла, размахивая бумагой: «А–а! Я все про тебя знаю, я читал твои книги! Проследуй‑ка за мной, латентный педофил, копрофаг, гомосек и серийный убийца!»

В то время как каждая опубликованная буква будет свидетельствовать против тебя и разоблачать тебя до исподнего еще долгие и долгие годы. Жизненный опыт Лимонова и Сорокина – тому доказательство. И, думаю, одна из причин того, что после них у нас больше не появлялись столь же отвязные, безбашенные и одаренные писатели. Наверное, они появлялись. Но просто боялись повторения.

Женщинам в этом смысле проще – у них врожденная страсть к стриптизу. В том числе и душевному. К тому же даже самые злостные их воображаемые безумства – лишь детские шалости по сравнению с тем, что можно обнаружить в темных подземельях мужского бессознательного.

За долгие годы читательской жизни я научилась безошибочно выделять среди хора персонажей истинный голос автора и находить те слова, которые «с кровью». Те, которые – про самого пишущего и от самого пишущего. Я знаю проблемы каждого из ныне живущих писак лучше, чем их личные психоаналитики.

Так что из трудов Аллочки Максимовой я выписывала те цитаты, в которых узнаваемо и безошибочно слышался ее голос.

Она сама сдала себя с потрохами.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Я перелистнула последнюю страницу «Трех биг–маков для Золушки». Мне было более–менее ясно, откуда у Аллы взялся первоначальный капитал на открытие сети головомоек и почему они отошли после развода мужу. Я догадывалась, почему у нее не было детей. Я только одного не могла понять: почему же после нескольких лет счастливого сожительства Аллочкин «мерин» ускакал от нее. Ведь она, судя по всему, прекрасно его понимала и была идеальной «боевой подругой». Что за событие так круто перевернуло тщательно выстроенную Аллину жизнь класса «люкс» и столкнуло ее под откос? Наверное, это мог бы прояснить Рафаэль Оганесян, но ведь не поедешь же к нему с дурацкими расспросами? Эх, и правда, каков был мужчина лет двадцать назад. Помню, так и зыркал на меня карими глазищами, когда я брала у него интервью для какого‑то автомобильного журнала о его коллекции машин. И даже приглашал прокатиться на своем «Бэнтли». Кажется, у меня даже телефончики его сохранились в записной книжке. Может ли быть такое, что человек за столько лет не поменял номера мобилы? А почему бы и нет?

Я бросила Алкину рукопись на комод. Взгляд скользнул по календарю–будильнику. Блин! Сегодня‑то я уж точно никуда не поеду и вряд ли с кем смогу пообщаться. Сегодня – самый суетный и утомительный день недели – суббота, «детский день».

По субботам в пансион стекались наши детки, чтобы продемонстрировать, что им еще не окончательно на нас начхать и что где‑то на периферии их сознания еще маячат наши светлые образы. Действо это было насколько шумное, настолько же натянуто–неловкое.

Детям, по большому счету, нечего было сказать нам. Они жили так же бестолково, как и мы – да и у кого им было научиться другой жизни? Их занимала покупка новых мебелей, козни начальников на работе, пьянство с коллегами, трехгрошовые повышения зарплат и уже начинающиеся болезни.

Вот и мое половозрелое чадо неловко совало мне в руки авоську с какими‑то фруктами и бубнило, что квартира моя сдана очень–очень, прямо раз-очень хорошим людям. И за адекватные деньги. А работы так много, что даже в Сочи слетать на уикенд с ребятами не удается. А еще его посылают в командировку в Екатеринбург – у тамошнего филиала что‑то слишком малая доля на местном рынке. Надо посмотреть, что там регионалы неправильно делают. А еще у них начинается скоро новый проект, и тут – фанфары! – есть шанс, что он станет руководителем этого проекта. А это значит – переедет на директорский этаж.

— Пора бы, в тридцать‑то лет, – буркнула я.

— Мама, мне в сентябре исполнится всего 29 лет, – уточнил сын.

— Какая разница? – отмахнулась я. – Я в твои годы уже была начальником отдела в ведущем журнале.

— Да, и в твоем отделе было два человека, включая тебя, – ровным тоном снова уточнил Петька.

— Вот именно! Я уже людьми командовала в твои годы! А ты все в старших менеджерах ходишь. Мы с твоим папой в твои годы уже худо–бедно, но собственную однокомнатную квартиру купили. А ты прямо как не наша порода. Хорошо, у твоей Даши есть квартира от родителей. А вот не было бы ее? Куда детей рожать будете?

Сыночек сделал вид, что из всего мною сказанного услышал только последнюю фразу и залепетал про то, что Даша еще, к счастью, совсем не беременна. И вообще, кажется, ей скоро крупно повезет – она познакомилась с крутым музыкальным продюсером и отдала ему свою демозапись. И, похоже, со дня на день она оставит свою секретарскую работу и начнет сиять нам звездой со всех голубых экранов сразу. Даша уже и на студию к этому продюсеру ездила два раза после работы, они там профессиональную запись вокала делали. Вот и сегодня она на студии, поэтому он приехал один. «Так что, как ты понимаешь, нам пока совсем не до детей», – резюмировал сынок.

— На студию поехала вокал писать – ага! – хмыкнула я. – Да, Петя, какой же ты все‑таки дурак вырос. Совсем людей не знаешь. Наверное, я тебе мало читала в детстве.

— Ты мне совсем не читала в детстве, – вяло уточнил Петя. – Ты мне покупала аудиокниги. Классику в исполнении лучших артистов – Сергея Безрукова, Евгения Миронова, Олега Меньшикова.

— Да-да, вот именно – аудиокниги в исполнении хора скопцов.

А надо было читать, – еще раз вздохнула я.

— Кстати о книгах! Как твой роман? – продолжал поддерживать светскую беседу Петя.

— Контора пишет, – лаконично обрисовала ситуацию я.

Как это ни грустно признать, я не могу похвастаться особо удачным сыном. Он не получился красив как Брэд Питт, он не поет как Карузо, не зарабатывает как Билл Гейтс и не рисует как Дали. В общем, Петя звезд с неба не хватает. Но хотя бы и не вышел клиническим идиотом – и на том спасибо. Наверное, я сама виновата в том, что Петя вырос таким, каким вырос.

Честно говоря, я первый раз сама поменяла ему памперс, когда сыну уже исполнился месяц. Просто мама, взявшая на себя заботу о Петьке с первых дней его рождения, отпросилась у меня в поликлинику, и мне пришлось это делать самой. Помню, как я была обескуражена тем, какое это и вправду скучное и малоприятное занятие – растить ребенка. Я всегда знала, что в детях мало радости, что дети – это просто необходимое зло. Это подвиг, который, стиснув зубы, должна совершить в жизни каждая женщина. Но раньше я знала это чисто теоретически. А тут мне пришлось убедиться в этом лично. Второй раз убеждаться не хотелось, и я предпочла делать вид, что не догадываюсь, почему это Петечка так плачет. Хотя и козе было бы понятно – он снова обделался. И когда мама вернулась из поликлиники и бросилась стягивать с Петюнчика ползунки, чтобы проверить сухость его попки, я впервые в жизни от души сказала ей большое дочернее «спасибо». И за этот отдельный памперс, который она виртуозно поменяла на моих глазах, не поморщившись, и за то, что она с самой юности внушала мне: «Только не вздумай рано рожать! Нанюхаешься еще говнеца‑то! Насмотришься в жопку‑то! Посмотри мир, сделай карьеру, заработай денег. А родить – дело нехитрое, это любая дура может. Ты поживи сначала для себя‑то. Не будь такой лохушкой, как я».

Мама родила меня рано – в 18 лет. И очень жалела об этом всю оставшуюся жизнь. Сразу после рождения я была назначена виноватой за все ее жизненные неудачи. Из‑за меня она не получила высшего образования («пока все учились, я ходила беременной и тебе подгузники меняла») и потом всю жизнь прозябала на каких‑то малозначимых должностях. А когда ей светило какое‑то повышение, я обязательно заболевала, и шанс уплывал. И в том, что ей пришлось выйти замуж за моего папу, а не за какого‑нибудь выдающегося мужчину, тоже была виновата я, слишком рано расположившаяся у нее в животе.

Еще я была виновата в том, что мама все время болела и отличалась феноменальной некрасивостью. «Смотри, какая я до родов хорошенькая была, – тыкала она мне в носик черно–белыми фотокарточками. – А вот это уже после родов. Видишь разницу?

Видишь, как фигура поплыла? Девочки ведь красоту у матерей отнимают, а мальчики – здоровье, – говорила моя мама. – Вот родишь, узнаешь. Но ты у меня одна за двоих постаралась – и красоту, и здоровье, все забрала. Все я тебе отдала. Пользуйся с умом! А то я уже вся больная из‑за тебя, ничем тебе помочь не смогу. Помнишь, ты меня лягнула в живот в два годика? Вот с тех пор у меня желудок так и болит».

В пасмурные дни мама все время держалась за левую грудь.

«Ой, ломит, ломит, сил нет, – охала она. – Это ты, маленькая хулиганка, в детстве укусила меня аж до слез! Так с тех пор и болит!» Иногда она путалась и хваталась за правую грудь…

Не исключено, что туда я ее тоже кусала. Еще у мамы болели руки – «потаскай‑ка такую тяжесть, ты же до двух лет с рук не слазила». А еще – позвоночник. «Думаешь это шутки – девять месяцев с вот такенным, перевешивающим меня животом таскаться? Ох, и здорова же ты девка родилась!»

Пожалуй, совет «рано не рожай» – единственный из маминых советов, которым я действительно воспользовалась. Просто мне не хотелось выплевывать из своего организма еще одно столь же несчастное существо, как я в детстве. На все остальные мамины советы я «забила».

Беременной я ходила со смутной брезгливостью – как будто бы в животе у меня прописался не человеческий детеныш, а зубастик из фильма «Чужой». Я с ужасом ждала того дня, когда Оно все‑таки вылупится на свет, чтобы испортить мне всю жизнь. Но мама не позволила ему это сделать. Она вовремя изолировала Петьку от меня, а меня от Петьки, взяв на себя все заботы о моем позднорожденном чаде. Она опять принесла себя в жертву мне, как делала это всю жизнь. Поскольку ее жизнь представлялась мне загубленной с самого начала – то есть с ее 18 лет, то я эту жертву приняла. Все равно уж с моим рождением ее судьба безвозвратно превращена в бочку дегтя – еще одна ложка говнеца погоды не сделает.

— Ну, вот и повидались, – завершила я неловкую беседу с собственным сыном. – В следующие выходные можешь не приезжать. Чего тебе столько времени на дорогу тратить? 200 километров – это не шутки. Побереги силы. На работе пригодятся. Даше привет!

Я проводила Петю до машины, зачем‑то потащив с собой ту самую авоську с фруктами, которую привез он. Она больно била меня по ногам, но возвращаться в комнату, чтобы оставить ее, не хотелось. Это растянуло бы во времени и без того не очень приятную процедуру прощания с Петькой.

— Вы, мама, если что понадобится, звоните, – сын неловко и скованно чмокнул меня в щеку.

Непонятно почему, иногда мой сын вдруг переходит со мной на «вы». Каждый раз я от этого просто бешусь. И он это прекрасно знает. Но почему‑то продолжает мне «выкать», особенно в публичных местах.

— Я тебя просила, перестань называть меня на «вы», – во мне тут же поднялась волна раздражения и на это дурацкое «вы», и на его неловкость. – Люди подумают, что я тебя усыновила, под кустом каким‑то нашла. Мама я тебе родная или кто?

Я крепко пожала ему руку. Пожалуй, даже слишком резко дернув ее, но, слава богу, без вывиха. Развернулась и пошла.

Авоська продолжала хлестать меня по ногам. Я слышала, как он завел мотор и поехал. Я оглянулась. Он притормозил перед лежачим полицейским на выезде с территории пансиона и заглох. Я отвернулась и больше уже не оглядывалась. Почему‑то хотелось плакать.

При мысли о слезах я сразу вспомнила Натку и то, как мне при первой же встрече захотелось уткнуться ей носом в груди и по–рыдать. Ноги мои сами завернули в сторону Наткиной комнаты, а рука сама постучала ей в дверь.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

От моего стука дверь сама собой распахнулась. Я обломалась:

вожделенная Наткина грудь уже была занята. В нее уже рыда‑ли, уткнувшись носом. И это была не Наткина дочь Надя, которую я прекрасно запомнила с прошлого «детского дня». Это истекала слезами Катя – дочка другой жительницы пансиона, Татьяны – тихой и незаметной, как будто мешком по голове ударенной женщины.

Таня у нас была персоной, почти не привлекающей к себе внимания в обществе. Говорила она тихо и мало. За вечерним покером отсиживалась в уголке – без карт, просто наблюдая за игрой. А уж если Татьяна и открывала рот, все слова произносила с извиняющейся полуулыбкой, как будто бы заранее просила прощения за то, какую глупость она сейчас сморозит.

И при этом нещадно принималась теребить свою незамысловатую прическу каре, выкрашенную в самый черный цвет, какой только есть в «лореалевской» палитре. Недалекие женщины обычно думают, что только черная краска способна тщательно закрасить седину. Наверное, и в покер Таня не играла, чтобы не давать окружающим доказательств слабости ее соображалки. И вот ее довольно симпатичная дочка обнаруживается рыдающей в комнате Наты. Интересно, по какому поводу?

Ната приложила к губам палец. Я понимающе кивнула и тихо прикрыла дверь. Автоматически достала из сыновней авоськи яблоко, откусила и направилась в холл. Приближалось время коллективного просмотра новостей.

Хотя у каждого из пансионеров в номерах имелись персональные телевизоры, новости и восьмичасовой сериал мы предпочитали смотреть вместе. Так хотя бы появлялись общие темы для разговоров, и вырабатывалось некое чувство единения.

— Что с твоей дочкой? – спросила я у Татьяны. – У нее все в порядке?

Таня даже вздрогнула – настолько неожиданным было для нее, что я с нею заговорила.

— Да, у нее все отлично, она недавно уехала, – по–мышиному улыбнулась в ответ Татьяна.

— Хм… Ты уверена? – я не хотела выступать для нее источником информации. Если уж ее дочь сидит и тайно плачет в комнате другой женщины – наверное, на это есть причины.

Я досмотрела сериал и новости. В новостях не было ничего важного – по крайней мере, третью мировую войну никто по- прежнему не объявил. Можно было спокойно отправляться спать.

По пути в свой номер мне хотелось заглянуть к Нате, но я не решилась. Она постучала ко мне сама. Села в типовое кресло с инвентарным номером и по–хозяйски полезла в авоську с фруктами, привезенными сыном. Выбрала красное яблоко. Мне почему‑то стало жалко для нее этого яблока, но я промолчала.

— Ты что‑то хотела, когда заходила сегодня днем? – спросила Ната.

— Ага, еще как хотела, – кивнула я, выискивая под матрасом утаиваемый от персонала вискарь. – Поплакать на твоей груди хотела, очень уж она мне нравится. Как увидела ее в первый день, сразу подумала – уже если захочется порыдать, то непременно тебе…

— А что так? – спросила Натаха таким тоном, как будто бы ее совершенно не удивило мое признание, а ее грудь – такое место общего пользования для грустящих.

— Сына проводила, и как‑то взгрустнулось, – сказала я, наливая себе вискаря и жестом предлагая Нате. Она кивнула. Я достала второй стакан.

— Любишь его? Скучаешь?

— Да, – неопределенно помахала ладонью я, как будто в ней был веер, и я им обмахивалась. – Смешанные чувства. Не то чтобы я его прямо люблю взасос, но мне бы хотелось, чтобы он меня любил. А в этом я не уверена. Он со мной на «вы» говорит, как с чужой. И вообще он такой неловкий вырос. Я вот думаю, когда я сдохну, он же даже с копателями могил не сможет договориться. И закопают меня где‑нибудь около дороги.

И пробегающие мимо собаки будут ссать на мой памятник. А он будет забывать ездить на мою могилу. Точнее говоря, даже не будет вспоминать про нее. А ведь у меня, по большому счету, больше никого нет. Никого не осталось… Муж умер, мама тоже… Никого…

Опять захотелось плакать, и я быстро выпила свой виски. Ната тоже опрокинула свой стаканчик. Виски взбодрил.

— Петя у тебя желанный ребенок?

— Планированный, – после некоторой заминки ответила я.

— Много планированных, да мало желанных, – покачала головой Ната. – И это многое объясняет.

— А чего это Танькина девица у тебя рыдала сегодня? – сменила я тему.

— Ну, у нее же с моим Олегом роман, а он ее обижает. Жаловаться приходила.

— Да?! – искренне удивилась я. – Надо же какое совпадение! У твоего Олега роман с Танькиной Катькой, и вы с Татьяной оказались в одном пансионе!

— Чего же тут удивительного? Они тут и познакомились. Олег приезжал навещать меня, а Катя – Татьяну, – Ната посмотрела на меня как на несмышленыша.

— А, ну да, – сообразила я. – И давно это у них роман? Так вы с Танькой породниться надумали?

— Думаю, они расстанутся, – уверенно произнесла Ната. – Слишком уж они похожи. Людям, чтобы держаться вместе, надо быть разными. И сегодня я ее к такому исходу готовила…

Мы еще немного выпили и помолчали. Я прилегла и сама не заметила, как уснула.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

С похмелья я чуть было не проспала завтрак. Хотя сегодня к утренней овсянке проснулся бы даже мертвый – пансион оглашали завывания. Я выскочила с помятой рожей в коридор и добежала до холла, где мы обычно завтракали, чтобы понять, кто орет.

В кресле, заламывая руки, сидела Аллочка Максимова и картинно убивалась.

— Что, кто‑то наконец сказал ей, что ее романы – полное дерьмо? – успокоившись, спросила я у седой лесбиянки Нины, к которой все жители нашего пансиона испытывали смешанные чувства. Ни женщины, ни мужчины не хотели принимать ее в свою компанию, и потому она держалась особняком. Впрочем, кажется, ее это не особенно напрягало. Она давно ушла в себя и не думала возвращаться.

— Нет, — ответила Нина, выводя какие‑то каракули на своем листке. – Рафаэль Оганесян умер.

— Не удивительно, – успокоилась я. – Старику уже было глубоко за 70.

— Но он был ее единственным мужем, – ответила Нина и посмотрела в сторону Леночки. Таким взглядом, как будто Леночка была единственной женой Нины и тоже собиралась помереть.

Все уже давно заметили, что наша лесби слишком уж интересуется бывшим медицинским работником Леночкой, особой демонстративно–правильной, что давало основания предполагать за нею бурную молодость и замысловатые грехи. Заметила атипичное Нинино внимание и сама Леночка и переживала по этому поводу много неловких моментов. Все с больным любопытством ждали, удастся ли Нине совратить всю такую правильную из себя Леночку к нездоровому сожительству.

Несмотря на то что никто не хотел тесно сближаться с Ниной, всех она занимала, и о ней много судачили. Она всюду ходила с пачкой бумаги, нарезанной на клочки размером с ладонь, и постоянно что‑то на этих листках писала. Из левого кармана джинсов она доставала чистые листки, а в правый складывала исписанные. По утрам у нее топорщилось левое полужопие, а по вечерам – правое. Никто точно не знал, чем она занималась в «допансионной» жизни. Ходили слухи, что она была копирайтером в каком‑то крутом рекламном агентстве и придумывала слоганы. Мол, оттуда у нее и осталась привычка писать коротко. Наши мужчины всё собирались как‑нибудь проникнуть в комнату Нины, выкрасть у нее пачку этих листков и открыть, наконец, страшную тайну – что же она такое непрерывно пишет на своих огрызках?

Новость о смерти Рафаэля наделала шума. По телевизору столь же древние старики, как и сам Оганесян, вещали о его неоценимом вкладе в российское теле- и киноискусство. У нас же в пансионе все больше обсуждали не поддающееся оценке наследство покойного. И завистливо смотрели на Алку.

Кинематографическая и телевизионная Москва тоже с интересом ждала новостей от юристов Оганесяна. Конечно, телевизионщиков и киношников заботили не его квартиры и машины, а доля покойного в основанных им продюсерской компании и киностудии. Этот бизнес он выстраивал всю жизнь, умело привлекая капиталы со всех сторон, но при этом неизменно сохраняя за собой статус совладельца. С каждым укрупнением компании доля Рафаэля в ней становилась все меньшей, но все‑таки оставалась весьма заметной.

В то утро, когда у пансиона урчало допотопное бензиновое такси, источая знакомый до слез аромат выхлопных газов и заглушая неродной носу москвича запах цветущей вишни, все знали – это Максимова едет в Москву на открытие завещания.

Кроме нее, на эту процедуру к нотариусу пригласили только ближайшую родню – благополучно дожившую до старческого слабоумия старшую сестру Рафаэля и парочку его племянников предпенсионного возраста. Сопровождать Алку на столь нервное мероприятие напросилась Ната. На правах ближайшей пансионной подруги, вдохновительницы и утешительницы ей это было позволено. И вот они, несмотря на позднемайскую жару, обе в чем‑то черном и душном шествуют к авто мимо растянувшихся на шезлонгах пансионеров. По пути они промокают испарину под носом «клинексами», изящно приподнимая солнцезащитные очки, что придает им особо траурный вид. Громко хлопают дверцами такси. Точнее говоря, обеими дверцами хлопает Ната. Она услужливо усадила скорбящую в меру своих способностей Аллу на просторное заднее сиденье и закрыла за нею дверь. А сама села рядом с водителем, деловито подобрав длинную «в пол» траурную юбку, прежде чем щелкнуть своей дверцей. Мало того: прежде чем подобрать юбку, она легким движением ладони стряхнула с подола желто–рыжую пыльцу одуванчиков, которой в эти дни как молотым карри был приправлен весь пансион.

Да уж, Натка всегда помнит о деталях и никогда не теряет головы. Даже в самой волнительной ситуации. Удивительно, неужели это та самая Ната, которая совершила в жизни четыре, на мой взгляд, чудовищно безрассудных поступка: она родила четверых детей. Растила их одна и ни разу не была замужем.

Наверное, это к старости она, наконец, стала такой осмотрительной и осторожной.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Четверых Наткиных детей я увидела на вторую субботу после моего приезда в пансион. Честно говоря, я не могла и подумать, что все они рождены одной матерью – настолько они не похожи друг на друга. Я бы скорее поверила, что Ната, увлеченная по молодости Анжелиной Джоли, последовала примеру актрисы и впала в раж усыновления. Тем не менее, как уверяет Натка, все три парня и одна дочка рождены ею лично. Но… от разных отцов. Наташка наотрез отказывалась говорить об отцах своих детей, а на все мои расспросы отвечала одно: «Поверь мне, все они – изумительные мужики. Кроме одного».

— Почему же ни один из этих изумительных мужиков не женился на тебе? – ехидничала я.

— Мне этого было не надо. Если бы я каждый раз, забеременев, выходила замуж, то потом мне пришлось бы рожать детей уже только от одного мужа. Тогда я не собрала бы свою замечательную детскую коллекцию.

Наткин подход к материнству был отнюдь не тривиальным. Каждым из своих детей она гордилась, как каким‑то почетным трофеем, как «Оскаром» или выигранным в лотерею миллионом.

Как творец – совершенным произведением искусства. Ее пёрло от них так, как будто бы ей какой‑то невероятной ловкостью удалость завладеть подлинниками «Моны Лизы», «Девочки на шаре», «Тайной вечери», «Черного квадрата» и «Девятого вала» одновременно.

Такой сдвиг по фазе у нее произошел не сразу – после первых родов. «Я вдруг поняла, какое чудо случилось: я родила совершенно нового, особенного человека, такого, которого раньше никогда на свете не было. Я почувствовала себя немножко богом. Меня накрыла такая эйфория, что я тут же захотела родить еще. И еще. Всюду, где бы я ни появлялась, я жадно высматривала отца для своего второго ребенка. От кого бы еще такого классного родить? Как художник смешивает краски, предвкушая поймать какой‑то диковинный, особенный оттенок, я думала только о том, с кем бы еще таким себя смешать, чтобы результат поразил меня саму? И тогда же я поняла, что не хочу рожать от одного и того же мужика дважды. Все время рожать от одного – это все равно, что художнику однажды создать шедевр, а потом всю жизнь делать его копии и вариации. В этом уже нет драйва новизны и нет творчества».

Сколько бы Натка ни создавала атмосферу абсолютной секретности вокруг отцов своих детей, этим вечером она не могла уже больше скрыть имя одного из них.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Из города Алка и Ната вернулись почти одновременно, но на разных машинах. Траурность с их рож осыпалась как вчерашний макияж. Натка делала лицо ошарашенной невинности, Максимова не могла скрыть разочарованного бешенства. Обе метнулись в свои комнаты и замерли там. Держать интригу им удалось недолго. С утра уже даже столовские тараканы знали:

все огромное наследство Оганесяна досталось совсем не той единственной женщине, которая сумела дотащить его до загса – Аллочке Максимовой. А единственному сыну, о существовании которого общественность даже не подозревала – Наткиному отпрыску Вагану.

29- летний Ваган в кодле Наткиных детей выглядел совсем неродным. Чернявый, кудрявый, на коротких гнутых ногах и с широченной спиной, он втискивался в ее комнату как кресло в стиле ар–деко: внушительный и избыточно праздничный одновременно. Барочная веселость и склонность к эффектам дела‑ли его постоянным ньюсмейкером не слишком‑то интенсивной пансионной жизни. В каждый приезд Вагана наши старухи с нетерпением ждали его очередной «выходки», чтобы потом долго обсасывать ее в разговорах. Так, однажды он приволок полный багажник каких‑то чудовищно уродливых глиняных гномиков величиной с кошку и выстроил их угрожающим клином под Наткиным окном. В другой раз он притащил с собою попика, который забаррикадировался в Наткиной комнате, а Ваган заманивал и запихивал туда пансионерок, с шутками–прибаутками уговаривая исповедаться. Он привозил гадалок и астрологов, психологов и поваров–виртуозов, присылал Натке «живые открытки» – артистические мини–труппы, которые песней и пляской выражали ей сыновнюю любовь и передавали, что с ним все в порядке. Он беззастенчиво «тыкал» всем уже после пятой минуты знакомства. И даже я не заметила, как стала для него «Софочкой», а не Софьей Аркадьевной, как для всех остальных отпрысков пансионеров. Невозможно было не поддаться его постоянно приподнятому настроению. Как выяснилось, он не напрасно радовался жизни и постоянно ждал от нее приятных сюрпризов и чудес. Сегодня он стал ньюсмейкером не только для пасионеров, но и в масштабах всего Садового кольца. Надо признаться, что он был к этому готов: человек, снимающий рекламные ролики для самых мажористых компаний, конечно же, и себя умеет подать в самом привлекательном свете.

Лично я внутренне аплодировала выбору Рафаэля Оганесяна:

действительно, более удачного наследника его империи трудно было придумать. Конечно же, Ваган годился в вожаки киноиндустрии куда как лучше, чем подмороженная треска Максимова.

Все остальные тоже не очень‑то сочувствовали Максимовой. Но не потому, что так уж радовались за Вагана. А потому, что Алка моментально из местной звезды–триумфаторши стала лузером.

Ее поражение за пределами пансиона оказалось крупнее по масштабу, чем здешние победы, и полностью их застило.

В отличие от наших родителей, мы не испытывали жалости к лузерам. Это наши мамки и папки обожали о ком‑то поахать, не прилагая при этом никаких усилий помощи, а только причитая:

«Ну должен же кто‑то помочь, защитить, спасти, позаботиться, добиться, пожалеть!» Мы же с циничной честностью предпочитали допинать неудачника, чтоб не мучился и даже не надеялся, что кто‑то бросится на помощь.

Всю сознательную жизнь нам пытались привить, да так и не привили, респект и уважуху к победителям. Вместо того чтобы научиться благоговеть перед успехом, мы выучились ядовито насмехаться над лузерами. Это была максимально доступная нам прививка «культа успешности».

Мы не могли научиться любить победителей. Потому что каждый из нас, несмотря на выцарапанные ногтями атрибуты социальной состоятельности, все равно ощущал себя принадлежащим к поколению лузеров. Ведь никто из нас, позднекоммунистических детей, не стал так же богат, как Абрамович, не стрелял по парламенту, не купил телеканал и не изобрел новый вид топлива, не построил свою киностудию и не получил «Оскар».

Мы проиграли еще до того, как вступили в игру. Призы, за которые нам предложили бороться, были «стеклянными бусами», не имевшими реальной ценности. Чем мы могли похвастаться?

Иностранным внедорожником, который скоро станет ржавой горой металлолома? Выплаченным двадцатилетним кредитом за двухкомнатную конуру в жопе мира? Или тем, что когда‑то у нас были служебные машины с водителем? Или тем, что в Яндекс–рейтинге блоггеров некоторые из нас добирались до первой десятки? Настоящие победители предыдущего по–коления захватывали реальные земли, заводы, телеканалы, а мы веселились, деля виртуальную песочницу. И каждый из нас, гордо вешая на грудь цацку «топ–блоггера в Рунете», конечно же, осознавал, что эта победа – истинное поражение. За бравадой наших победителей слышалась тоска суицидально настроенных лузеров. И, вербально истязая кого‑то, кто оказался еще большим неудачником, «наши» получали специальное удовольствие, сравнимое с кайфом средневекового монаха, предающегося самобичеванию.

Словом, Ваганова удача с завещанием ухудшила и Алкин, и Наткин имидж в глазах пансионного комьюнити.

— Ну что, красотка, наш зоопарк на тебя окрысился, – доложила я Соколовой обстановку, завалившись к ней на следующий день.

Натка перебирала спицами, громоздя плотно сбитый шарф цвета абсента.

— Да плевать я на них всех хотела, – нервно отмахнулась Натка, подтягивая нитку. – Единственный человек, перед которым мне реально неудобняк, – это Алка. А остальных это дело совершенно не касается.

— А что тебе Алки‑то стесняться? Не ты же завещание писала?

— фыркнула я. – Нельзя же в самом деле быть такой наивной дурой, как она, и ждать, что мужик, который ее тридцать лет и видеть не хотел, вдруг оставит ей хоть сломанный унитаз? Дожить до морщинистого декольте и верить в такую голливудщину? Что она, совсем, что ли, идиотка? Тогда ей вдвойне полезно узнать кое‑что о жизни.

— Это понятно, но все равно неудобняк, – вздохнула Натка. – Она очень в это верила. Вся прямо в предвкушении ерзала.

Строила уже планы, как она меня главой сценарного офиса назначит, и все такое. Мы же с ней здесь реально подружились. А теперь выходит, я ей два раза за жизнь нехило карты спутала.

— Да ну, брось ты Алку жалеть. Глядишь, она в чувствах какой- нибудь годный рассказец и слабает. Нервишки способствуют вдохновению. По–моему, тебе сейчас стоит не о ней думать, а планировать антикризисную пиар–кампанию. Тебя тут с каждым днем любят все меньше и меньше. И чем дольше ты тут будешь отсиживаться, перебирая клубочки, тем хуже.

— Вязание очень помогает думать, – сосредоточенно ответила Натка. – Поверь мне, наше старичье – это не самая большая моя проблема, это я в пару дней разрулю.

— Что, есть геморрой посерьезнее?

— А то!

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Проблемы у Натки и вправду обнаружились недетские. Хотя именно дети и довели Соколову до истерического состояния.

Выяснилось, что ни одно из Наткиных чад до вскрытия завещания не знало, кто его папаша. Но каждый всегда страстно желал знать. И вот теперь, когда не по Наткиной воле Вагану сообщили, что отец его был столь велик и блистателен, остальные тоже страстно возжелали правды. К законному любопытству деток примешивались меркантильные ожидания и мелкое тщеславие. Они поверили, что каждый из них и вправду рожден от очень «особенного и изумительного мужчины», о чем мать твердила им с рождения и чему они очень слабо верили до смерти Рафаэля. Теперь же они пачками скупили глянцевые и деловые журналы и с лупой начали изучать всех более–менее заметных ньюсмейкеров, ища фамильного сходства. «Они меня за горло берут, они меня просто душат своими вопросами», – шипела Соколова. Но для правды время еще не наступило. У многодетной матери была сто и одна сравнительно веская причина играть в игру: «Это мои и только мои дети. Это моя и только моя детская коллекция».

Во–первых, как выяснилось, далеко не все папаши были так блистательны, как Оганесян. И Натке не хотелось тем самым сеять между детками зависть и вражду. Во–вторых, если некоторые отцы, как Рафаэль, жаждали поучаствовать в судьбе своих детей и так и рвались с отпрыском пообщаться, задарить и наставить на путь истинный, то кое‑кто, наоборот, поняв, что дело пахнет токсикозом, настойчиво требовал аборта. «Ты по–нимаешь, сейчас они все равны, все верят, что у них хорошая генетика, скрытые таланты и где‑то бродят любящие их отцы, а тут они узнали бы, что кто‑то из них был для отца совсем не желателен, а у другого папаша – не такой уж талант, как я рассказываю, – объясняла Натка. – Я поэтому и Рафаэлю запрещала с Ваганом как отцу с сыном общаться, просто заклинала его.

Представляешь, что стало бы со старшими – с Олегом и Сашкой?

У них пап нет, а у Вагана – есть, да еще и такой? Думаю, они уже не были бы так дружны. А на всех троих у Рафаэля, конечно, отцовской энергии не хватило бы. Да и не был он готов к тому, чтобы принять чужих детей как своих. К тому же, я не верю, что, узнав имена своих отцов, ребята смогут так же похоронить это знание в себе, как я. Тут же ведь полезут знакомиться, писать письма, вызнавать подробности, начнут болтать.

А многие из тех, кому правда окажется неприятной, еще живы.

Это же только Оганесян так впечатлился тем, что женщина не хочет от него ничего, кроме ребенка, что еще лет пять мне проходу не давал, а у кого‑то – семья, другие дети. Зачем людям такой трабл устраивать в виде внезапно свалившихся новых родственников? И вообще – почему им меня мало? Зачем им еще кто‑то? Простой эгоизм, и я не собираюсь идти у них на поводу. Я решила рассказать им правду, только если переживу всех, кого эта правда может ранить. Поэтому, как понимаешь, мне надо жить долго–долго. Только вот с Алкой и Ваганом косяк вышел. Но я, правда, не хотела, чтобы Рафаэль уходил от Алки.

Я его даже уговаривала с нею остаться. Но он уже не мог».

После чтения книг Максимовой я уже понимала, почему Оганесян не мог оставаться с Алкой после встречи с Соколовой. Но выслушать эту историю от первого лица мне все равно было ужасно интересно.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Наташа Соколова работала в компании Рафаэля чуть ли не с самого ее основания. Она удачно попала в первый «сценарный призыв», когда новорожденному кинобизнесу срочно потребовалась орава дешевых, непритязательных и незашоренных мыслями «о великом» писак, чтобы потоком выдавать сериальное мыло. В первые годы она находилась на той нижней иерархической ступени творческих кадров, которая исключала личное общение с Главным Творцом киностудии. А стоило ей подобраться к той ступеньке, на которой уже возможно было личное столкновение с Великим и Ужасным, как она оказывалась беременной и оставалась все там же – в диалогистах–сюжетчиках.

Чтобы столкнуться с Рафаэлем нос к носу, надо было добраться как минимум до сторилайнера – именно они ходили на совещания в самый большой кабинет, доносили креативные разработки сценарной группы и приносили сверху Ценные Указания и Мега–идеи.

К 28 годам Натка, несмотря на препятствия в виде беременностей, которые она сама себе чинила, все‑таки смогла выбиться в Главные авторы и ей доверили разработку совершенно оригинального сериала и даже дали в подчинение сценарную группу. И хотя сериал предполагался совершенно «наш», совладельцами студии к тому времени уже стали американцы, и без их одобрения ни что в производство не запускалось. Янки же вникали в дела дотошно: им мало было ознакомиться с общей концепцией, они норовили поправить каждый диалог. Для чего все написанные серии переводились с русского на английский, а потом – в поправленном виде – обратно. Они жадно выедали мозг русским сценаристам, беспощадно расправляясь с их временем и самолюбием.

Согласования обычно проходили по ночам – как раз, когда над Калифорнией вставало, и бодрые голливудцы, нажравшись низкокалорийных хлопьев, вымоченных в соке, испытывали прилив бодрости, сил и болтливости. В это же время московский сценарный офис проводил на ногах уже часов 16 и едва ворочал языком и мозгами. Словом, силы были не равны. В это время и начинался конференц–колл с американщиной.

За столом в московском офисе собирались сам Рафаэль, главный автор, двое сторилайнеров, главный редактор сериала, исполнительный продюсер и креативный продюсер. По громкой связи, с трудом подбирая английские слова, «наши» пытались отстоять свой креатив, а «ихние» – доказать, что все, что они получили накануне по электронке, – беспомощный шит. Обстановка временами делалась довольно нервная, и некоторые творческие кадры впадали в оцепенение, подобное летаргическому. Отключались, как будто у них вылетали пробки, предохраняющие нервную сеть от слишком большого напряжения.

Люди попросту засыпали прямо на рабочем месте. Никогда не засыпал только один человек – Рафаэль. Он мог связно и уверенно гнуть свою линию на неродном ему языке Шекспира, не сбиваясь на русский и армянский и не впадая в прострацию, до четырех–пяти утра. Сохранять энергетический баланс ему по–могали заранее припасенные термос кофе и бутылка коньяка, которые он смешивал в стеклянной кружке в разных пропорциях. С каждым часом доля коньяка в кружке увеличивалась. По–жалуй, утренний коктейль правильнее назывался бы коньяком с кофе, а не кофе с коньяком.

Вместе с Оганесяном до конца держалась и Наташка. Это другие уже не первый год ночевали в офисе, а у нее это был первый самостоятельный и потому по–настоящему будоражащий кровь проект.

Октябрьской ночью, когда в хороших московских домах правильные девушки лежали в пуховых перинках и видели радужные сны о новых норковых шубках, а в лужи планировали снежинки–первопроходцы, мать двоих детей Наталья Соколова нервно грызла ручку в залитой сырно–желтым электрическим светом переговорной. Пипл вокруг медленно, но верно застывал на стульях в неестественных позах и начинал похрапывать.

Натку подбешивал этот пофигизм, и она как будто нечаянно под столом попинывала коллег мягким носком утепленных кроссовок. Рафаэль мешал оригинальные коктейли. Наташка отчаянной наседкой защищала свое «детище», кудахча в селектор: «But, but, but! Listen! Listen!» И лихорадочно искала нужные английские заклинания, то бросаясь к словарю, то умоляюще глядя на начальника: «Как это будет ин инглиш?»

То подсовывала ему под руку заранее написанные «отбойники» на возражения америкосов. Может, она и не умела быть убедительной в телефонном разговоре с Америкой, но заранее просчитать, к чему там на этот раз придерутся, ей было вполне по силам. Натка сама не заметила, как на полусонном автомате схватила кружку Рафаэля и, не поморщившись, вылакала его кофейно–коньячную бурду. И тут же сама налила себе добавку – уже чистого коньяка. Он в ответ молча протянул руку к центру стола для заседаний, взял оттуда чистый стакан, плеснул в него коньяка, подвинул Натке и потянулся за своей кружкой.

— Я схожу вымою ее! – вяло трепыхнулась, изображая раскаянье, Ната.

Рафаэль только отрицательно покачал головой. Хмыкнул и приглашающе приподнял брови. Натка поняла без слов: взяла стакан. Чокнулись.

Конечно же, еще задолго до этого эпизода Оганесян был оценен Наткой как вероятный и перспективный отец ее ребенка.

Его жадность к жизни, энергичность, авантюризм, несомненный талант и задорная доброжелательность давно отложились в ее мозгу в короткую формулу: «Хочу такого же пацана себе.

Навсегда». Но она долго не знала, как подступиться к Рафаэлю.

Тем более что она хорошо знала его жену Алку – та то и дело появлялась на студии, когда надо было разработать общий визуальный стиль для актеров очередного сериала. Максимова сгоняла всех актеров в переговорную, смотрела на них, разговаривала, а потом отсылала к себе в салон, откуда они выходили уже настоящим «ансамблем» – каждый со своим характерным образом, чтобы зритель не путался в одинаковых блондинках с голубыми глазами на экране, пытаясь понять: новый ли это персонаж или та же девица, что показывали в предыдущей сцене? Алка была, безусловно, хороша: холеная, с подтянутой фигурой нерожавшей женщины. Умело вколотый антиморщинный ботокс слегка парализовал ее лобик (от мимических морщин удивления) и верхнюю губу (от «скорбных складок»), что придавало ее лицу легкую маскообразную пикантность. Всю палитру эмоций она научилась передавать одним взглядом – вероятно, из нее вышла бы неплохая актриса. Всегда благоухающая, как только что из салона красоты. Впрочем, именно из салона она и приезжала на студию. В отличие от Натки, которая мчалась в офис то из поликлиники, то из детского сада, то, как сегодня, из детского магазина. Наташка уже даже ощущала легкую депрессию: ей казалось, что она сильно поторопилась, когда принялась выстраивать свою жизнь под «детскую коллекцию».

Очевидно, что уже с двумя детьми она сделалась не слишком‑то привлекательной для мужчин. Она выглядела слегка старше своих ровесниц. У нее вечно не хватало времени на важное:

маникюр, солярий, педикюр, перманентный татуаж, массаж, пилинги, сауну, чистки и анти–эйдж процедуры. Ну, хорошо, третий малыш, может еще как‑то и сложится. Неужели на этом все и закончится, а она сделается совсем малопривлекательной, преждевременно потерявшей кондиции старухой?

Она еще не знала, что именно дети ей и помогут снова поверить в себя и понять, что все она делает правильно. Что она очень разумно инвестирует свое сегодняшнее время в будущее – куда как более разумно, чем растратить его на лежание на косметическом столе, на обжимания массажиста, обертывания и поглаживания косметички, касания маникюрши.

В седьмом часу утра по просыпающемуся, но еще не захлебнувшемуся трафиком городу Натку вез к дому знаменитый Рафаэлевский «Бентли», профигурировавший не в одной фотосессии.

Соколова впервые оказалась в его кожаном чреве. Рафаэль, не то чтобы кристально трезвый и не совсем бодрячок, все же вел машину куражисто. Но не настолько рисково, чтобы Соколова захотела выскочить на ходу. Водил Оганесян сам – он не по–нимал, в чем кайф покупать машину своей мечты и доверять рулить ею какому‑то водителю. За что это шоферу дарить такое счастье? Нет, он хотел сам кайфовать от своей тачки.

Разговаривать уже не осталось сил. К тому же было очевидно, что Оганесяна так увлекает дорога, что всякий треп тут же выбесит его. Наверное, чтобы предупредить всякие потуги на «задушевную беседу», он врубил на полную громкость «Блэк Саббат». И Натка молчала, вслушиваясь в слова песен.

Только на прощанье, отстегивая ремень безопасности, выдохнула:

— Это было… м–ммятежно!

Рафаэль подмигнул в ответ:

— А то!

Натка потянула из салона пакет со сделанными с утра впопыхах в «Детском мире» покупками. Приближался день рождения старшего – Олега. Но без подарка по этому поводу невозможно было оставить и младшего – Сашку. Иначе праздник именин превратится в затяжную и кровопролитную войну между братьями с воплями и соплями. Из размокнувшего под октябрьским снего–дождем пакета вывалились коробки с двумя идентичными моделями машинок.

— Зачем две одинаковые? – с интересом спросил Рафаэль, помогая Натке вытащить из‑под сиденья закатившуюся коробку.

— Неплохая тачка, между прочим!

— У меня же двое сыновей. И если подарить разные автомобили, то они месяц будут ссориться из‑за того, у кого машина круче.

Все, как у больших мальчиков! – улыбнулась Натка.

— Крутые парни?

— О! Еще какие!

— Клево покупать сыновьям те игрушки, о каких в детстве и мечтать не мог.

— Ага, и играть в них самому. Так все отцы делают. Покупают детям железную дорогу и сами часами и играют.

— Что, правда?

— Не знаю, – легко пожала плечами Соколова. – Мне подружки рассказывали, что их мужья так и делают. У нас пап нет, поэтому и детям достается поиграть.

— А какие модели у них уже есть? – Рафаэль как будто проснулся.

Натка дернулась, оглянулась на подъезд – из него выкатились двое мальчишек лет шести и трех в сопровождении бабушки.

Традиционная для утра процессия, следующая по маршруту «квартира–все попутные лужи–детсад». Пацаны тут же побежали в сторону Наташки.

— А вот сейчас они сами и расскажут! – развела руками Соколова.

Рафаэль, а особенно его тачка, тут же снискали уважение молодого поколения. Старший Олежка даже продемонстрировал знание предмета: «Знаешь, сколько она стоит?» – наставительно дергал он за капюшон младшего брата. «Скока?» – открывал рот младший. «Ты до стольки считать не умеешь!» – пренебрежительно бросил старший и, осекшись, посмотрел на Оганесяна, очевидно, опасаясь с его стороны информационной угрозы своему авторитету.

Конечно, парни тут же развели Рафаэля на «прокатиться до детсада», взяли с него слово, что он еще когда‑нибудь их по–катает, и пообещали показать ему свой автопарк. Попутно они выяснили, нет ли у него случайно еще и пистолета? Для полной крутизны. (Ответ «нет» их не обескуражил и не сильно уронил акции дяди. «Так купи, – посоветовали дети. – В такой машине надо с пистиком ездить, а то по башке хрясь! Бандиты, знаешь, какие?») Старший похвастался, что уже знает, кто такие геи и может объяснить дяде, если тот еще не в курсе. Объяснил. И на всякий случай уточнил: не гей ли дядя? (Как раз накануне сыновья настойчиво потребовали объяснить им смысл этого слова, принесенного из детсада, и все еще были под впечатлением от нового знания, всячески ища ему применение.) – Слышь, мам, – тут же перегнулся к переднему сиденью Олежка. – Дядя не гей, у тебя есть шансы!

Наташка уже тоже поняла, что шансы у нее есть. Качественные дети, даже чужие, производят на некоторых мужчин стимулирующее впечатление, взбадривают их самцовое начало и пробуждают желание «заиметь таких же». Жизнь вообще устроена странно–щедро: работу предлагают тем, кто уже и так пашет; девки вешаются на тех парней, у которых и без них – гарем; ЖЖ–юзеры френдят тех, кто и без того уже тысячник; деньги идут к деньгам; дети – к детям. Все случилось не сразу, но очень естественно.

В ближайшие же дни Натка рекламировала Оганесяну «модную молодежную фишку» – стритрейсинг. Тогда это движение только входило в моду. Раф слушал с интересом. (Да, именно Раф, а не Рафаэль – мужчина внезапно возжелал, чтобы в компании к нему перестали обращаться по имени–отчеству и называли бы его запросто, на американский манер – Раф.) «Ночные гонки, крутые тачки, и все такие драйвовые–драйвовые.

Мне хватило один раз прокатиться с этими парнями, чтобы башню снесло. Адреналин прям из ушей попер!» – зыркала горящими глазами Натка. Оганесян был не против собственными легкими подышать тем же, чем дышит «племя младое незнакомое». И «деловое» объяснение их с Наткой выездам в ночные стрит–рейсерские поля тоже очень быстро нашлось:

Рафаэль как раз собрался развивать бизнес – к сериальному производству добавлялась кинокомпания, снимающая настоящее полнометражное кино. А в кинотеатры, как известно, ходят в основном те, кто еще не отпраздновал свою 35–ю весну. И если компания хочет им угодить, то вожак кинематографистов, конечно же, должен «быть в теме». То, что в его собственном офисе молодых тусуется, как бомжей на площади трех вокзалов, и их тоже вполне можно изучать, Раф и Натка как‑то благоразумно не замечали.

Словом, они начали ездить «в ночное». Он – выгуливать тачки и «проникаться духом», она – протоколировать умные мысли начальства и обращать внимание на отмеченные Им типажи.

44- летнему Рафу, впавшему в юность, страшно льстило, что в рейсерской среде он тут же стал авторитетом и гуру: гонял он действительно как отморозок. Для приличия в поездки иногда брали еще кого‑то со студии. Но этот «балласт» обычно быстро распихивали по чужим машинам – «наблюдать изнутри». Ночь, скорость, риск, экстрим очень способствуют сближению и по–ловому инстинкту. После заноса на повороте или экстренного торможения первая мысль: «Ого! Я же только что мог сдохнуть!

Аааа! Я живой!!! Живоооой!» А следом тянет тут же сотворить что‑нибудь жизнеутверждающее и жизнепродолжающее. Например, заняться любовью на заднем сиденье.

Быстро и непредсказуемо мчатся машины стритрейсеров, медленно и нервно запускается в производство молодежный блокбастер про ночных гонщиков, и лишь живот беременной женщины растет в неменяющемся тысячелетиями темпе. И дозревает в точно положенный ему срок – через девять месяцев.

В конце июля Натка вышла из роддома с подарочно упакованным младенцем на руках. Сына она позволила назвать Рафу так, как он сам захочет, в знак признания его заслуг и участия.

Раф нарек его Ваганом. Приехать к роддому он не решился все‑таки он еще был женат на Алке, да Натка и сама не хотела его там видеть. Позже новоиспеченный 45–летний отец признавался, что в последний момент он все‑таки воспылал желанием рвануть к роженице, но не смог попасть ключом зажигания куда следует. Ожидая рождения первенца, Оганесян жестко бухал, запершись на даче, разогнав и жену, и прислугу. А во–дителя у него никогда не было. В приступах особо острой алкогольной интоксикации он тревожно названивал Натке и спрашивал: «Уже да?» Услышав: «Еще нет», тут же прерывал связь и от перевозбуждения хлебал виски из горла. Так что, когда Натка готова была доложить, что «уже да», обессиленный ожиданием Рафаэль спал тревожным пьяным сном и не услышал ее звонка.

О Рафе и появлении Вагана Натка рассказывала складно, видно было, что она уже не раз репетировала этот рассказ – очевидно, она всю жизнь держала его в уме, чтобы однажды выложить все сыну. Я заслушалась. Внезапно Ната прервала свой рассказ вопросом:

— Помнишь, у Максимовой в «Принце на белом «мерседесе» есть сцена, где героиня разговаривает с мужем о детях?

— Это где он спрашивает, что она будет делать, если вдруг залетит, а она отвечает: «Как скажете, повелитель»? – я тут же поняла, какую именно сцену Соколова имеет ввиду. Ох, не зря я выписала этот отрывок в свой «разоблачительный» файлик!

Так и знала, что это списано с натуры.

— Ага, именно про этот диалог я и говорю, – Натка пристально посмотрела на меня, очевидно, я слегка насторожила ее своим ответом, демонстрирующим слишком уж заинтересованное отношение к предмету беседы.

Но инерция доверительности была уже слишком сильна, и недорассказать она не могла.

— Эта сцена, она не придумана. Это реальный разговор между Алкой и Рафом, – подтвердила мои ожидания Натка. – Только она тогда совсем неправильно поняла смысл происходящего.

— Это был тест для нее, проверка? – я не стала ради маскировки изображать тупость.

— Да, вроде того, – кивнула Соколова. – Я тогда уже была весьма беременна, и Раф как‑то внутренне заметался. Не то чтобы он сразу воспылал желанием разойтись с женой и на мне жениться. Наоборот, поначалу он всячески делал намеки, чтобы я не обольщалась и не рассчитывала. Я, конечно, и не мечтала. Мне и не надо было. Но как‑то его слегка переклинило. Вот тогда он и задал Алке этот вопрос, мол, а если ты забеременеешь? И она ответила то, что ответила: «Как хочешь, так и будет. Захочешь аборт – сделаю». По–видимому, он ждал других слов. Он решил, что раз она не такая же специфическая тетка, как я, не спит и видит общих детишек, то она его на самом деле не любит. Тут его и понесло: «Представляешь, она готова была убить моего ребенка! И говорит, что любит! Да она, при случае, и мне аппарат искусственного дыхания отключить сможет». Переубедить его было уже невозможно. Впрочем, не буду врать, что я особенно пыталась. Ну и вскоре они разошлись. Алка, по–моему, даже толком не поняла, почему. Раф ведь такой: если уж он принял решение, вычеркнул человека из своей жизни, то уже не считает нужным тратить время на разъяснение «политики партии».

Алка, похоже, тогда решила, что всему виной первые морщины, и еще старательнее обкололась ботоксом. Возможно, если бы тогда в их отношения не влезла я, рано или поздно они вместе дозрели бы до ребенка. А тут у Рафа уже крышак слегка снесло, он считал, что все девушки мира спят и видят его отцом своих детей. А Максимова, похоже, тоже была в таком от себя восторге, что, как и он, ожидала, что ее о наследнике будут умолять, стоя на коленях. Помнишь, у нее в одной из книжек тоже такой пассаж есть, мол, не тот нынче пошел мужик – не падает ниц с мольбою о детях? Оба же, блин, звезды. Никто не готов был другого уговаривать.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Пока наши престарелые девушки делили сердце покойного Оганесяна и пересчитывали его наследство, я с грустью поняла, что напрасно потратила время на изучение книжек Максимовой.

В сложившейся ситуации, когда над нею не усмехался только тот, у кого паралич лица, надавать ей литературно–критических пинков было бы совсем уж моветоном. В сущности, вера в свои литературные таланты последнее, что у нее сегодня осталось.

Если ее еще и на писательском ринге размазать, она ведь может и повеситься с горя. Я тетка желчная, но не жестокая, и брать грех на душу не хотела. Так что мне срочно пришлось искать новый объект приложения своей язвительности.

Я снова начала изучать пансионный литературный ландшафт.

В местном альманахе мой взгляд радостно зацепился за морализаторски–мрачные мистические рассказики, опубликованные под псевдонимом Т. Esperto. Написаны они были плохо, без всякой живости, как будто бы авторша кропала их с того света. Я прочитала парочку историй про неотвратимую силу судьбы, знаки и неизбежную расплату за каждый неосторожный плевок и сатирический памфлет о товарище Эсперто складывался у меня в голове уже сам собою. Навязчиво просились заголовки, в которых «эсперто», разумеется, рифмовалось с «Э, сперто!» и «затерто».

Но что‑то не давало мне от души оттянуться и высмеять дамочку (а я ни секунды не сомневалась, что такие панические рассказы могла написать только женщина). Какая‑то звериная серьезность текстов, отсутствие всякого намека хотя бы на черный юмор, настораживали.

Так, в одном из этих эзотерических опусов мальчик из детской жестокости утопил котенка. А потом, когда он вырос и стал отцом, дети, движимые тем же живодерским импульсом, схватили за ноги его купающегося сына и неосторожно утопили. Папаша, конечно, тут же прозрел, что эта кара небесная послана ему за сгубленного в детстве котика. Этот грех он решил искупить всем остатком своей жизни, дежуря возле Птичьего рынка и спасая брошенных в конце торгового дня под прилавками котят.

Еще в одном опусе Т. Esperto злопамятная судьба наказывала нерадивую девушку, которая забывала поливать цветочек, доставшийся ей в наследство от умершей мамы. Она до того засушила растение, что, когда однажды все‑таки притронулась к нему, сухоцвет рассыпался в труху. Ржавая пыль, покрывшая подоконник, напомнила девушке прах кремированной матери, и тут она поняла, какой страшный проступок совершила. И что никогда ей теперь этот страшный грех не замолить.

Так оно и вышло: когда девушка состарилась, то и ее дети забыли о ней, как о старой герани. Они не помогали ей деньгами, не приносили продукты и даже не звонили по телефону.

Старушка очень страдала, вместо того чтобы попросту позвонить детям и спросить: «А не надо ли с внучатами посидеть или белье в химчистку сдать?». Нет, она не делала таких глупостей, а пыталась наладить ситуацию единственно верным (по ее мнению) способом – мистическим. Пыталась вырастить новую герань на мраморной доске в колумбарии, за которой стояла урна с прахом ее матери. Но сколько бы старушка ни сажала гераней на камне, ни одна из них не принималась. Каждая из них умирала и рассыпалась в руках в пепел – точно так же, как тот самый роковой цветок.

В общем, более–менее соображающему читателю уже не сложно предугадать, каков финал других историй этого автора. Вот, например, чем кончил свой жизненный путь почтальон, однажды нечаянно потерявший письмо из почтовой сумки? Или что случилось с человеком, который в молодости отказался выступать свидетелем в суде, потому что пожалел времени на хождение по инстанциям? Или что стало со строителем, плохо установившим детские качели, которые потом упали и придавили ребенка? Или с кондитером, который по небрежности просыпал орехи в начинку творожных пирожных и продал одно из них человеку, у которого даже крошка ореха вызывает аллергическую реакцию вплоть до отека Квинке?

Понятно, что у всех этих людей судьба сложилась ужасно. Если бы у меня была хоть малейшая склонность к паранойе и чуть менее глумливый настрой по отношению к авторше текстов, я бы, наверное, начитавшись ее рассказов, заперлась в комнате и боялась бы и пальцем пошевелить – «как бы чего не вышло».

Когда я уже засела писать разгромную критическую статью про загадочную Т., мне вдруг стало ее жалко. Похоже, она и так пребывала в перманентном состоянии паники. «Надо, пожалуй, вначале навести справки, кто скрывается за этим псевдонимом, и убедиться, что авторша в хорошей психической форме, а весь этот мрачняк – просто специфическое чувство юмора, – решила я. – А то мало ли что? Может, она, и правда, так экзальтирована? Тогда это черт знает чем может кончиться».

Оказалось, что эзотерически–мистические рассказики кропала та самая пыльным мешком по башке ударенная Таня. Ну та тетка–жгучая крашеная брюнетка, которая разговаривала с остальными, как будто перед нею все время держали орудие пытки. Та самая, которая, похоже, и без критики трепетала перед всеми и каждым, мать девушки Кати, которая встречалась с Наташкиным сыном Олегом.

Похоже, в текстах Татьяна не прикалывалась, а выражала свое истинное мироощущение. Интересно, что же такое должно случиться в жизни человека, чтобы он уверовал, что каждый, даже самый маленький проступок, повлечет за собой в сто раз более суровую кару? За ужином я впервые посмотрела на Татьяну с интересом.

Я знала, что она вдова, что у нее есть дочка Катя, которая встречается с Наткиным сыном Олегом. И что Катя и Олег, по Наташкиным прогнозам, скоро расстанутся. И Катю это очень огорчает, а вот Соколова, похоже, очень даже не против, чтобы ее сын нашел более подходящую партию. Это и понятно – иметь Татьяну в родственницах я бы тоже не захотела.

Я решила: если кто и знает про Татьяну все – так это Натка. Наверняка она ее под микроскопом изучила. Но Соколова неожиданно пошла в несознанку:

— Да нет, понятия не имею, с чего ее такой волной страха вдруг накрыло, – отмахнулась Наташка. – Честно говоря, я настолько не верю, что Катька и Олег останутся вместе, что даже и не присматривалась к Таньке. Типичная домохозяйка, просидевшая всю жизнь между посудомоечной, стиральной машиной и плитой. Что в ней может быть интересного?

— Вот видишь, ты, оказывается, знаешь, что она всю жизнь была домохозяйкой – уже кое‑что. А кем был ее муж, что позволил себе неработающую жену?

— Кажется, каким‑то доктором, – пожала плечами Соколова. – Да не знаю я. Если интересно – подойди к ней сама и спроси.

Преодолев брезгливость, я так и сделала – отправилась собирать анамнез из первых рук.

Татьяна сильно напряглась, когда я подсела к ней на лавочку в парке. Отложила книжку «Вещие сны» и сделала бровки домиком.

— Ты все время одна, тебе не скучно? – спросила я.

— Разве выглядит так, будто я скучала? – тихо сказала Таня и замолчала, ожидая, видимо, что я сейчас встану и уйду. Ага, размечталась!

— Я хочу поближе познакомиться. Узнать про тебя.

Татьяна фирменным жестом принялась мусолить волосы, но не произнесла ни звука.

— Я слышала, что ты профессиональная домохозяйка. Я всегда немного завидовала женщинам, которым не надо каждый день с утра спешить в офис. Скажи, какое время дня ты больше всего любила? Когда все уже уходили, и в квартире наступала тишина, или когда все вечером собирались за ужином? – мне казалось, что я щипцами выковыриваю устрицу из раковины.

— У нас была не квартира, а дом. И в нем никогда не наступала полная тишина. Ко мне приходила помощница, или няня, или садовник, или я ехала по делам мужа – забрать что‑нибудь, что- то передать.

Дамочка видимо страдала от моих домогательств, но встать и уйти у нее не хватало духа. Так бывает с людьми, не прошедшими школу жизни в больших коллективах: они не умеют взаимодействовать с агрессивной средой, они не натренировались говорить «нет». Они пытаются с каждым быть вежливыми, путая хороший тон с мягкотелостью. Такие домохозяйки обычно стесняются внятно объяснить прислуге свои требования и представления об идеальной кухарке или уборщице, а потому регулярно их увольняют. Вначале они все ждут, когда же «Галочка» догадается, что мыть пол и одновременно часами трепаться по хозяйскому телефону «с Украиной» – это моветон. Потом начинают перепрятывать телефонную трубку, но уборщица все равно ее находит и лапает грязными ручищами. И тогда, еще немного помучившись, Галочку все‑таки увольняют. Без объяснения причин, или лопоча что‑то в духе: «Просто я решила заниматься этим сама, нам больше не нужна помощь». На место Галочки приходит Надюша, которая (вот сюрприз!) начинает жадно выцыганивать у хозяйки одежду: «Ой, ну вы же это уже полгода не носите, может, мне подарите? Нуууу, пожаааалуйста!» Месяца три хозяйка обновляет гардероб Надюши и потом снова бормочет про то, что, кажется, горничная ей больше не по карману.

Я хоть и не стафф из Украины, но вцепиться в печень умею не хуже станичной девицы. Допрос шел вполне успешно. Но это был именно допрос: даже мне, профессиональному журналисту, не удалось расслабить Татьяну и убаюкать ее бдительность.

По завершению беседы я располагала не такой уж обширной информацией. Татьяна всю жизнь прожила замужем за врачомпсихотерапевтом. Сама она окончила библиотекарский факультет Питерского института культуры и немного успела поработать по специальности – около года. В солидном московском книжном магазине она формировала домашние библиотеки для VIP–клиентов. На работе она и познакомилась с будущим мужем Женей. Для украшения новых дубовых шкафов ему по–надобились книги, производящие правильное впечатление на гостей. Он был сильно старше ее, но ее это не смутило. 12 лет они жили в счастливом браке, а потом зажили еще счастливее – у них родилась дочка. Тане тогда исполнилось уже 34. И до рождения Катьки, и после Татьяна не работала, а обеспечивала дочке и мужу уют и питание. Больше тридцати лет она просидела за мужней спиной, как вдруг все закончилось. Три года назад супруг умер – что‑то там связанное с онкологией. Но чуть ли не до последних дней у него была врачебная практика. Сразу после его смерти финансовое положение семьи сильно по–шатнулось – деньги перестали появляться в тумбочке, и Татьяна переехала в пансион, роскошно сдав в аренду особняк, где прожила полжизни. Поначалу она была здесь самой молодой жительницей – тогда ей не исполнилось еще и 54–х. В общем, складывалась картина спокойной мещанской жизни, и оставалось совершенно не понятным, чем же Татьяна так по жизни напугана.

— Тань, у тебя во всех рассказах героев настигает возмездие за былые грехи. Знаешь, это произвело на меня очень сильное впечатление, сразу про себя всякие гадости стала вспоминать, и аж мурашки по коже, – я поперла напрямик и, чтобы подсластить пилюлю, немного польстила. – Это, по–твоему, реально работающий закон жизни?

— Да, я так думаю, – сильнее прежнего напряглась Татьяна.

— Скажи, тебе приходилось сталкиваться в жизни с чем‑то подобным?

— Приходилось.

— Можешь рассказать?

— Нет, не могу.

— Да ты что! Слушай, ну я не могу поверить, что у тебя в жизни были какие‑то такие грехи, про которые ты даже в 60 лет никому рассказать не можешь. Теперь уже можно, правда! Мне очень интересно.

Своим напором я окончательно спугнула «клиента». Но и в этот раз Татьяна не смогла попросту твердо сказать: «Нет, я не хочу и не буду об этом разговаривать. Отвали!» Она просто вскочила, прижала к груди книжку и выдохнула:

— Извини, мне срочно надо в туалет.

И засеменила по дорожке прочь.

Блин! До чего же люди странные. Сначала выковыривают из башки своих тараканов и выставляют их на всеобщее обозрение в пошлых «литературных альманахах», а потом усиленно делают вид, что эти насекомые не имеют к ним никакого отношения. Если уж их так распирает и необходимо выговориться, но так, чтобы не быть услышанными, – шли бы, как тот мужик из сказки, к дуплу дерева и шептали в него: «У царя рога!», а не лабали рассказики, создавая интригу и не возбуждали у публики нездоровое любопытство.

Я так разозлилась на Таньку за ее скрытность, что решила задушить свое человеколюбие и завтра же распространить в пансионе памфлет про ее «творчество». Я ворвалась в свою комнату, открыла файл и с удовольствием перечитала, представляя, как завтра Татьяна будет рвать на себе волосы в отчаянии. Не люблю людей, которые мне не доверяют. Неужели она такая тупая, что не видит: я – тот человек, который никогда не пнет раскрывшегося ежика в мягкое брюшко, но зато может крепко вмазать фырчащему ежу, зажавшемуся в клубок?! За тупость приходится платить! К тому же надо ведь когда‑то начинать запланированную работу по очищению литературного пространства от текстов–сорняков.

Словом, совесть свою я успокоила быстро. Распечатала 50 экземпляров критики и, засыпая, с удовольствием смотрела на белеющую на столе стопку бумаги.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Иногда мне жалко, что все это приключилось на самом деле, а не было мною придумано. Если бы я выдумывала эту историю, то, конечно же, прописала бы более изящную композицию.

Если бы я писала художественную, а не документальную книгу, все Наткины секретики и секретища раскрывались бы в книге в той последовательности, какая наиболее благоприятна для бестселлера. Чтобы каждая тайна тянула за собой новый более существенный «хук» (крючок, вопрос), который держал бы твое внимание, дорогой читатель, и не давал заскучать. Но все происходило так, как происходило. Жизнь, к сожалению, не всегда следует художественным канонам. Она проще, грубее и болезненнее – это же жизнь!

И та тайна, которую, придумывай я эту историю, я «зажала» бы до финала, неожиданно раскрылась довольно быстро. Страничный опус про бесталанную писательницу Эсперто, развешанный по пансиону в это ранее утро, больнее всего ударил по мне самой. И ударил так жестко, что я была счастлива, что меня хоть что‑то удержало на этой земле и не дало утопиться в том самом мелководном озере с патриархальными деревянными мостками. Все‑таки хорошо, что я всю жизнь мечтала написать роман и ощущала сначала писателем, а потом уже – женщиной и женой. Потому что, считай я всегда семью своей основной сферой самореализации, я бы не выдержала всей правды, которая на меня вывалилась. Но, благодаря тому что я никогда душой и сердцем семье полностью не отдавалась, теперь, когда глаза наливались горючими слезами, я говорила себе: «Зато будет, про что рассказать в книге». Наконец мой литературный «запасной аэродром» пригодился.

Так вот, с утреца я вскочила, радостно зыркнула на стопку говнорецензий на говнописательницу Т. Эсперто, выудила из письменного стола коробочку булавок и отправилась развешивать свое творение везде и всюду. Честное слово, противница казалась так слаба и беззащитна, что даже азарт терялся. И делала я это скорей из осознанной необходимости «литературной прополки», чем из личной неприязни.

Конечно же, моя маленькая шалость тут же наделала шуму в нашем сплоченном коллективе. Откуда‑то быстро стало известно, что автор ядовитого пасквиля – я. И на независимого критика началось всестороннее давление.

Для начала меня попыталась вызывать к себе директриса. Она отправила ко мне посыльную, почему‑то решив, что я – первоклашка, которая, трепеща, предстанет пред нею с дрожащими коленами по первому же требованию.

— С вами хотят поговорить, пойдемте, – бросила девица и командно сделала пальчиками, сжимая их в полукулачок, как будто перед забором крови из вены.

— Если ваше начальство жаждет со мною пообщаться, то я готова принять его сегодня после обеда, – повела я плечами и захлопнула дверь у нее перед носом.

Не то чтобы у меня было громадье планов на сегодня, просто хотелось продемонстрировать: правила игры здесь определяю я. Требовалось срочно выказать спокойствие духа и расслабленность. Я решила, что если сяду на берегу с удочкой, то буду выглядеть вполне вальяжно и невозмутимо. И отправилась в мужское крыло за реквизитом в виде спиннинга и червяков. Их я предполагала раздобыть у Димона – мужика, который днями напролет выуживал что‑то из нашей лужи, вероятно, надеясь на золотую рыбку.

— Ты чего на Таньку наехала, а? – выпучился на меня он и, не закрывая рта, с угрозой ласкал языком дальнюю и труднодоступную часть своего зубного протеза с чавкающим и цокающим звуком.

— Почему «наехала»? – отбивалась я. – Просто высказала независимую критическую точку зрения. Каждому писателю необходима сторонняя и объективная оценка его творчества, нужен кто‑то, кто укажет на сильные и слабые стороны текста, поможет в будущем избегать ошибок. Собственно, для этого и был придуман институт литературных критиков, – я могла бы еще продолжать и продолжать отбрехиваться, но Дмитрий не был настроен слушать.

— В общем, Софа, не нервируй наших девушек! Ты что, думаешь, люди сюда из Москвы сбежали, чтобы снова нервы трепать и напрягаться? Живи и давай жить другим.

— В общем, я поняла, что удочки не будет! – я развернулась и пошла в кают–комнату, где хранились пансионные принадлежности для активного отдыха: мячи, ракетки, велосипеды и удочки.

— Еще раз тронешь Таньку, у тебя возникнут проблемы, – пригрозил мне в спину старикашка.

— Да, да, конечно! Очень испугалась! – огрызнулась я.

— Для тебя будет лучше, если ты и вправду испугаешься.

Я слышала, что он сплюнул мне вслед. Фу, какой отстойник! На Танькином месте мне было бы стыдно, обнаружься у меня такие защитники.

На всякий случай я прошлась по корпусу, обнаружила, что листки с литературной критикой повсеместно содраны. Наклеила вместо них новые, добавив в текст еще парочку язвительных предложений и поставив свою подпись, – все равно все уже в курсе, что это моих рук дело. Взяла у белобрысого и косноязычного парнишки в кают–комнате удочку, белую булку и отправилась к озеру.

День выдался жарким, надо мною тут же сгрудился гурт слепней и мух. Рыба не клевала. Фирменная найковская бейсболка не защищала голову от солнца, а, наоборот, работала какой‑то грелкой. Казалось, что мою башку поместили в микроволновку и включили режим «гриль». А без нее глаза тут же начинали слезиться от слепящего солнца. По–хорошему, надо было вернуться во дворик пансиона под столетние тополя, зарыться в томик Чехова и орошать себя время от времени термальной водой. Но вернуться во дворик – значило принять открытый бой. Рукопашной мне не хотелось. Я высидела на самом солнцепеке три часа.

Не поймала даже захудалого ротана. И уже изрядно злилась и на себя, и на Таньку, и на не в меру возбудившийся Димкин инстинкт защитника. Слава богу, настало время полдника, и мне пришлось смотать удочки и двигаться в сторону столовой. Иначе у меня неминуемо случился бы солнечный удар.

Похоже, все то время, пока я скармливала озеру белую булку, за мной наблюдали. Как только я избавилась от удочек, директриса заведения – крашеная под баклажан тетка лет сорока зажала меня в коридоре и приперла своим плоским животиком к стенке. В течение всего разговора она не вынимала рук из карманов и от того делалась похожей на эсэсовку. Как будто бы она спеленала себя по рукам, опасаясь, что не удержится и начнет меня ими душить.

— Софья Аркадьевна, вы нарушаете правила пансионного общежития, – холодно и с нажимом говорила она. – Вы читали контракт и в курсе, что разжигание всяческой розни, конфликтов, создание нездорового психологического климата в коллективе у нас запрещены. По контракту из‑за ваших последних действий мы можем отказать вам в пребывании здесь. И без возврата уплаченных денежных взносов.

— Чтото я не припомню в контракте пункта, по которому я должна ампутировать себе мозг и натянуть презерватив на голову, то есть перестать критически мыслить и отказаться от выражения своей точки зрения.

— Думать вы себе можете все, что угодно, но вот расклеивать на стенах негатив – нет. Имейте в виду, я сейчас вам сделала официальное предупреждение.

Обед выдался еще более нервным, чем рыбалка. Столики в нашем заведении рассчитаны на четверых. Я подсела к одиночке Алке Максимовой, потому что мне казалось, что мы вляпались в сходное положение бойкота. Но даже эта идиотка почему‑то посчитала ниже своего достоинства общаться со мною. (Краем глаза я с завистью заметила, что Натка уже полностью восстановила свои отношения с коллективом, восседала в центре самого козырного стола в большой веселой компании и явно там солировала. И как ей это только удалось?) Алка весь обед делала вид, что в упор меня не видит. И разговаривала она как будто не со мной, а с привидением, стоявшим за моей спиной. Даже в переносицу мне не упиралась взглядом.

Слова произносила куда‑то в сторону, в воздух.

Я ей говорю:

— Алка, ну хоть сейчас ты понимаешь, что общественное мнение – это пыль? И, в сущности, ты ни в коей мере не влияешь на то, что будут думать о тебе какие‑то клинические идиоты, читающие газеты? Сейчас ты осознаешь всю иллюзорность публичной оценки личности? Тебя наша публика схарчила ни за что ни про что, без всякой твоей вины. И меня за полслова правды уже того и гляди в темном углу придушат. Все‑таки очень глупо выстраивать всю свою жизнь «под общественное мнение». Так можно всю жизнь просидеть за шкафом.

— Ты поступила очень нехорошо, – жамкая фарфором, вяло парировала Алка. – И ты напрасно надеешься найти во мне союзника. В том, что ты делаешь, ты одинока. Даже когда мне так херово, как сейчас, и все меня чморят, я не готова объединиться с тобою. Потому что это разные измерения. Ты переводишь дискуссию в плоскость эстетических оценок. А мы уже переселились в тот мир, который почти полузагробный. И в нем любые оценки неуместны. Трупаки, плывущие по Стиксу, уже не меряются размерами клитора. Единственное, чем они могут меряться, – это скоростью, с которой они приближаются к абсолютному небытию. И чем она меньше, тем лучше. Если ты хочешь оставаться в нашем предбаннике к тому миру, тебе надо пойти и извиниться перед Танькой. И забрать свои слова обратно. Тогда ты еще какое‑то время сможешь жить в этом срединном мире.

Алка говорила медленно и монотонно, как повар в вегетарианском ресторане рекламирует ошпаренный шпинат. И тем ужаснее и больнее было слушать ее слова. Потому что я‑то знала, что она – не из этого теста. Алка из бойцов. Она из тех, кто никогда не сдается и не прогибается под чужую жизненную позицию.

Она как раз из тех, кто навязывает свой стиль жизни. В этой ее покорности большинству был какой‑то душераздирающий самоубийственный настрой.

— Лично я еще помирать не собираюсь. Я, наоборот, намерена еще кому‑нибудь сделать массаж щек, ягодиц и мозга путем точечных, но болезненных ударов. Не надо расслабляться!

— Зачем тебе это? – произнесла Алка. – Не в том смысле, что я не понимаю, для чего ты это сделала. Это‑то мне как раз очень понятно. Я хотела сказать: ты уверена, что тебе это так уж нужно?

— Хм, с чего это ты вдруг решила, что понимаешь мои мотивы и знаешь, ради чего я увлекалась литературной критикой?

— Соня, ты видела тут детей? – строго и с вызовом спросила Алка. – Нет, не видела? Потому что их здесь нет! Все, кто здесь собрались, прожили долгую жизнь и, поверь, кое‑что понимают в людях. А ты вообще прозрачна и читаешься, как эти знаменитые японские лягушки с прозрачной кожей, которых вывели специально для опытов, чтобы ученые без вскрытия могли видеть, что у них там внутри происходит. Так что не думай, что ты такая уж загадка.

— Я не исключаю, что вы все, и правда, видите меня насквозь.

И все‑таки, может, расскажешь мне тогда про меня, мне будет любопытно?

— Ну, приходи вечером ко мне, расскажу.

Алка дожамкала свой ужин. Аккуратно положила вилку и ножик крест–накрест на тарелке. Промокнула губы салфеткой, не оставив на ней даже крошечного следа, и растворилась в дверном проеме.

Как же меня запарили люди, которые думают, что все про меня понимают! Что она может понимать про меня своим куриным мозгом, который даже такую простую жизненную задачу, как сохранение семьи, решить не смог! Но на всякий случай вечером я собиралась сходить к Максимовой. Все‑таки интересно, какой образ «меня» сложился в массовом сознании.

После ужина я заглянула в нашу избу–читальню, чтобы набрать новых текстов–мишеней для своей искрометной критики. Я уже не боялась с кем‑либо поссориться, потому что усекла, что меня теперь никто здесь не любит. Так что терять нечего. Когда я с кипой страниц под мышкой выходила из читальни, путь мне преградила группа аж из троих сбиров. Верховодил группой тот самый Димон–рыбак.

— Положи на место! – скомандовал он.

— Еще чего! Дима, не лезь туда, куда тебя не просят!

— Пассажирка глухая! – с нехорошей ухмылочкой пожал плечами старый пердун, оглядываясь на своих товарищей. – Придется объяснять иначе!

И троица начала вырывать у меня страницы, активно пихая в бока и толкая в грудь.

Я была готова к сколь угодно затяжной и жестокой моральной битве. Я выдержала бы эмоционально–интеллектуальное противостояние уровня Троянской, Столетней или даже Первой мировой войны. Но оказалась совершенно не подготовлена к такой ничтожной физической схватке. Все‑таки я привыкла жить среди другой публики – той, где самые тяжелые оскорбления наносились вербально, и даже мордобои происходили в чистом ЖЖ–поле, а противники посылали друг против друга полчища букв. А тут, как выяснилось, не брезговали такой вот старомодной и брутальной манерой отстаивать свою позицию, как просто съездить противнику по морде и существенно ткнуть его под дых. Невзирая на гендер и прочие условности.

Честно говоря, я последний раз дралась почти 50 лет назад, еще в школе. Когда мы с одноклассницей не поделили шкафчик в физкультурной раздевалке и, схватив друг друга за волосы, долго и синхронно тыкали одна другую лицами в кафельный пол. С тех пор больше никто ни разу не посягнул на мое физическое «я» – все больше попинывали в самомнение. Конечно же, мужикам удалось отобрать у меня тексты–потенциальные жертвы. Впрочем, я проявила неожиданную для себя прыть и пару раз хлестнула стопкой бумаг Димана по щекам. Одного из его вассалов ловко укусила за руку, а третьему расцарапала щеку и вырвала седой клок волос. Они меня тоже потрепали – позже я обнаружила, что в ходе потасовки мне даже оторвали бретельку лифчика, посадили синяк на руке и сломали ноготь.

Я была ошарашена бесцеремонностью и архаичностью выбранного ими способа решения конфликта, так деморализована, чувствовала себя такой беспомощной, что просто задыхалась. Мне буквально не хватало воздуха. Возможно, именно из‑за этой гипоксии мозг повел себя странно и забросил меня вместо собственной комнаты, куда следовало бы направиться, чтобы умыться и привести себя в порядок, прямиком к Алке. А, возможно, я направилась к ней, потому что последнее, что я услышала до нападения – ее приглашение.

Я сидела перед нею пунцоволицая, в любой момент готовая разрыдаться. Алка молча наполнила джакузи, усадила меня в булькающую воду и поставила на бортик рюмку коньяка. Я выпила его, не почувствовав вкуса. Но уже через пять минут меня отпустило, тело обмякло, и ноги безвольно подрыгивали в воде под напором гидромассажных струй.

Алка с удовлетворением отметила перемену в моем состоянии, сбросила свой халат и тоже залезла в ванну. Наверное, при других обстоятельствах эта ситуация – две голые тетки в довольно‑таки небольшом джакузи – показалась бы мне довольно порнографической и неприемлемой. Но тут мне даже приятно было, что рядом со мною есть другой человек – теплый и живой. И он очень близко и совершенно без панцыря. И с ним даже можно случайно соприкоснуться бедром.

— Ты хоть поняла, за что они тебя на абордаж взяли? – беззлобно спросила Алка.

— Видимо, считают Таньку гением и светочем современной литературы, – усмехнулась я. – Кретины!

— Другие версии есть?

— Да версий может быть сколько угодно! – махнула рукой я, обдавая Алку дождем брызг. – Может, просто она им как женщина нравится? Это, пожалуй, даже более вероятно. Я вот всегда замечала – чем невзрачнее и пришибленней тетка, тем больше у мужиков желания ее защищать. Они себя более брутальными на фоне таких замухрышек чувствуют, вот и рисуются. Вот тебя бы, такую роскошную, они в этой ситуации, конечно, защищать не стали бы!

— Ошибаешься! Если бы ты вдруг мои тексты раскритиковать решила, то и меня весь пансион бросился бы тут же защищать.

Не менее рьяно.

— Да что ты говоришь?! Ага, ага! Прямо разбежались! То‑то я смотрю, они все бросились утешать тебя в дружеских объятьях после облома с завещанием.

— Облом с завещанием – это одно. А нападки на здешнее творчество – это другое.

Теория Максимовой о большой взаимовыручке в стане пансионеров и яростной взаимоподдержке творчества друг друга была такой: все эти люди, погребенные в 200 километрах от своих прежних жизней, долгие–долгие годы серьезной и ответственной взрослой жизни отказывали себе в творчестве, в игре. Они жертвовали этим во благо кого‑то или из опасений оказаться не состоятельными на этом пути. Тут же они снова впали в детство и вместе с детской бесшабашностью обрели и ребяческую смелость, и решимость писать, сочинять музыку, рисовать. Они делают это так, как делают малыши – не натужно, в удовольствие, не очень‑то задумываясь о галереях, литературных премиях и прочих «досках почета». Но при этом они и столь же обидчивы, как дети. У них уже нет тех тормозов, которые должен иметь в себе «каждый взрослый, культурный и образованный человек», обязанный со вниманием выслушивать любую критику и вдумчиво рассматривать каждую прилетевшую в его сторону какашку. Наоборот, они могут с первозданной непосредственностью, кинуть эту какашку назад – в того, кто первым начал. Да еще и своих послать по тому же адресу.

Потому как каждая малейшая придирка, каждое обидное слово воспринимается ими как яростное покушение на их священное право, на их последнюю радость и прибежище – на счастье творить свободно.

— Так что советую тебе перестать кидаться литературно- критическими камнями, а то тебе может стать совсем несладко, – почти по–дружески предупредила Алка.

— Спасибо, конечно, за разъяснение местной философии, – фыркнула я в ответ. – Но я, пожалуй, не воспользуюсь твоим советом. Хотя бы потому, что для меня литературная критика – такое же свободное творчество, как для них – их буковки и рисуночки. И я также, может, всю жизнь хотела попинывать бесталанных художников и писателей, как тем хотелось писать и рисовать. И ограничивать свою собственную свободу ради своего и их комфорта я не собираюсь. Мне, в принципе, тоже нечего особенно терять. И я тоже в том возрасте, когда уже не боюсь подраться за свой кайф. Мне теперь не надо быть ходячей милотой и всем нравиться.

— Дело твое, я предупредила. От всей души, – Алка пожала костистыми плечами, приподняв их над водой, и я убедилась, что декольте у нее действительно сморщенное, как я и предполагала. На коже уже заметно проступала старческая пигментация – как желтые масляные брызги на стене возле кухонной плиты у хозяйки–неряхи. Я внутренне порадовалась сравнению: моя кожа с возрастом, наоборот, приобрела нежно–уязвимый вид розоватой и сухой рисовой бумаги.

Я поняла, что засиделась, и стала вылезать из джакузи. Пока я обтекала на резиновом коврике и растиралась махровым полотенцем, в голову пришла совершенно гениальная идея.

— Алка, а хочешь, я тебя разом со всем нашим пансионом помирю? Будешь опять «звезда номер один»? Это совсем несложно!

Эти идиоты опять начнут носить тебя на руках и называть лучшей писательницей богадельни?

Алка для приличия чуть–чуть посопротивлялась моей затее, но по возбужденному румянцу, разлившемуся по ее выступающим скулам, я поняла: идея ей нравится. Ей, и правда, хотелось бы снова влиться в старческую тусовку и блистать в ней примабалериной.

— Только без обид, о'кей? – покровительственно уточнила я, стоя в дверях комнаты Максимовой. – Это наш с тобой секрет, и никто не должен знать. Иначе твое положение сделается еще хуже, чем сейчас. Усекаешь?

Алла кивнула.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Оживить всеобщую любовь к Максимовой оказалось совсем не сложно. Ругательная рецензия на ее бездарные книжки уже давно пульсировала в чреве моего ноутбука. Оставалось ее просто распечатать и развесить на видных местах до завтрака.

Фланируя между столиков в легком сарафане и короткополой соломенной шляпке, я с удовольствием видела по лицам питающихся, что они уже вкусили моей вербальной отравы, и она вызвала в них глубокое волнение желчи. Признаться, я ожидала, что кто‑нибудь набросится на меня в истеричном запале прямо тут же, среди тарелок с кашками и фруктовых салатов.

Но все только молча таращились на меня и поигрывали желваками, тщательно перемалывая пищу. Никто не проронил ни слова в мой адрес. Я даже как‑то слегка разочаровалась. Неужели мне так быстро удалось загнать этих мелких хищников на тумбы всего вторым ударом хлыста? Ну и слабый же народец!

Не могут оказать сопротивления дрессировщику–одиночке!

С завтрака я возвращалась с видом королевы–победительницы.

Прямо какой‑то Елизаветы I. Но радовалась я рано: в комнате меня ждало письмо. Его просунули под дверь, пока я давилась крупно порезанными кормовыми бананами в столовке. Послание кратко, но увесисто угрожало:«Дрянь! Ты не поняла по–хорошему, будет по–плохому. Тебя предупреждали. Приходи сегодня в 15.00 за сгоревший магазин и защищайся. А если ты не придешь, то:

А) ты проиграла и сдалась, Б) тогда мы придем к тебе сами, только ты уже не будешь знать ни места, ни времени столкновения.

PS: Советуем приготовить к 15.00 речь с извинениями и искренним раскаянием. Это в твоих же интересах».

Письмецо меня изрядно повеселило. Я прямо ржала в голос.

Но к смеху примешивалось какое‑то нехорошее чувство реальной опасности. Оглядываясь, я бесшумно прокралась по темному коридору, перекатываясь с пятки на мысок. Свет в это ущелье проливался лишь из окна в торце здания. И когда днем выключали электрическое освещение, то воспаленному воображению в каждой дверной нише мерещилась притаившаяся темная фигура.

Осторожно поцарапала дверь Максимовой. Никто не открывал.

Сунула маляву в карман сарафана и с независимым видом по–плыла на улицу, неестественно выталкивая лопатками грудь вперед, чтобы придать себе как можно более величественный и спокойный вид. Но сердце металось внутри бешеным кроликом. Чем дальше, тем больше я склонялась к выводу, что за пафосными строчками письма скрывался очень короткий месседж: меня будут бить! Опять?!

Цвет общества возлежал на шезлонгах во дворе. Противник сгрудился в тени тополей, источавших аромат средства для дезинфекции. Алка расположилась в центре и наслаждалась всесторонними «эмоциональными поглаживаниями». Я делала ей страшные глаза, пытаясь взглядом выманить на тет–а-тет. Я хотела точно знать: зачем меня вызывают на пустырь за сгоревшим магазином? Действительно ли мне собираются накостылять? Но Максимова, видимо, уже списала меня из актуальных и достойных ее внимания персонажей, посчитала «отработанным ракетным топливом». Она отводила свою мордочку и даже демонстративно опустила на нос солнцезащитные очки. Вот сука все‑таки!

Натка тоже была в компании Алкиных утешителей, но расположилась как‑то с боку с кипой бумаги. Она читала и делала на полях пометки. Я подсела к ней.

— Что изучаешь? – спросила я.

Все вокруг тут же замолчали и уставились на меня и на Соколову выцветшими старческими глазками. Даже не пытаясь делать вид, что не подслушивают. Наоборот, они нарочито пучились в нашу сторону своими склизкими карасьими взглядами, демонстрируя, что я здесь – лишняя.

Но Натка держалась хорошо. Она ничуть не смутилась.

— Да вот, Ваган прислал разные сценарии посмотреть, чтобы я заценила их с профессиональной точки зрения и высказала свое мнение.

Я тоже уткнулась в бумаги.

— Ой, смотри, какой смешной диалог! – я схватила Наткину ручку и нацарапала на полях «надо поговорить».

— Да, и правда! – задумчиво протянула Соколова, забирая у меня страницу. – Пожалуй, стоит обратить на этот сценарий внимание.

«Через 30 мин. у тебя», – приписала Наташка рядом с моими каракулями.

— Ну не буду тебе мешать, работай, – я встала и пошагала к корпусу.

— Вот, посмотри, что я сегодня получила, – обрушилась я на Натку, как только она переступила порог. – Я правильно понимаю, что они собираются меня бить?!

— Да, скорее всего тебе навешают, если ты, конечно, публично не покаешься, – довольно равнодушно подтвердила Соколова.

— Что за дикие люди! – я прямо булькала от негодования. – Что за варварский способ решать конфликты! Они же не в пещерном веке, а в 21–м! Все противоречия надо решать в диалоге, в дискуссии.

— Даже не надейся, – хмыкнула Наташка. – Здесь все люди пожившие, опытные, видевшие жизнь. И все прекрасно знают, что никакой диалог не способен кардинально и моментально разрешить конфликт. Что все эти «переговорные процессы» и «мирные конференции» просто дают противникам время накачать мускулы и запастись оружием. А как только один из них посчитает, что уже достаточно подготовлен к войне, он тут же вылезает из‑за стола переговоров и начинает лупить собеседника по мордасам. Оставь эти сказочки про примиряющую дискуссию для детей. Ты же смотрела новости по телевизору, в курсе, что бывает после «мирных переговоров» – хоть в Чечне, хоть в Израиле, хоть в Югославии, хоть в Ливии – самый жестокий и кровопролитный этап войны. Потому что противники успевают подтянуть к схватке все свои ресурсы. Поэтому лучше подраться сразу, пока соперники еще не полностью мобилизовались. Тогда они не все успеют кинуть в топку, кое‑что останется, чтобы потом восстановиться для мирной жизни.

— Вот бреееед! Прикинь, приехать проводить спокойную старость среди пасторалей и оказаться в такой заварухе?! Я в шоке!

Меня уже заметно подколачивало в ожидании предстоящей сходки. Натка накапала мне пустырничку для релаксации. Уговорила медленно и глубоко подышать. Стало немного легче.

— Мой тебе совет, – медленно поглаживая меня по голове, нараспев уговаривала Соколова. – Приди и извинись. Скажи, мол, так и так, дорогие друзья и соседи. Я не знала, насколько важно для вас то, что вы делаете. Что в этих рассказах и повестях для вас каждая буква искренняя и выстраданная, и вы давно хотели выговориться. Я сейчас поняла, как это подло было с моей стороны бить вас по рукам обухом. Пожалуйста, рисуйте, пишите, танцуйте, сочиняйте музыку и лепите. И будьте счастливы. И я буду писать и плясать вместе с вами. Потому что творчество – это не конкурентная зона, где мы должны меряться амбициями. Творчество – это общий Эдем, где для каждого найдется свой райский уголок, и он, созданный Творцом для всеобщей радости, бесконечен и доступен каждому. Вот так вот скажи и можешь даже слезу пустить. Но не такую жалкую, как от страха.

А такую умилительную, просветленную, как будто увидела сходящий благодатный огонь в Храме Гроба Господня. И можешь даже начать обнимать всех по кругу. Прямо бросайся на каждого, тыкайся мокрым носом шею и обнимай–обнимай. Поняла?

Красивая будет сцена!

— Вот еще! – я возмущенно подпрыгнула на диване и сбросила Наткину руку со своей головы. – Потакать этим идиотам в их псевдокреативном поносе? Позволить им и дальше засорять информационное поле? Да еще и самой же вытереть ноги о собственную гордость? Нет уж! Пусть уж лучше они сломают мне ногу! Или пусть убедят меня, докажут мне, что они – талантливые, избранные, поцелованные богом, действительно имеющие право выделываться и строить из себя художников.

Я готова к предметной дискуссии.

— Сонька, запарила ты уже! Тебе бы лишь поговорить, потому что слова – твое любимое оружие. А с тобой не хотят беседовать – ведь тогда конфликт останется все в той же вербально-интеллектуальной плоскости. А у твоих противников наоборот задача пресечь всякое противостояние на этом поле. И поэтому тебя надо столкнуть на другой уровень борьбы – на тот, где ты априори не сможешь выиграть.

— Ну это же глупо, так умные люди вопросы не решают!

— Булгакова, ты как попугай! Одно и то же талдычишь и совершенно не желаешь слышать меня! И себя ты считаешь человеком, способным к переговорам? Да ты же сама с собою разговариваешь и только себя и слушаешь! Все! Хватит! Если тебе не интересно мое мнение – на хера ты меня сюда вызывала?

Досвидос! Разбирайся со своими проблемами сама.

Наташка решительно, но не истерично вылетела из моей комнаты. И даже дверью не хлопнула, а четким уверенным движением закрыла ее за собой, как вежливо, но неделикатно захлопываются дверцы турникета в метрополитене перед безбилетником.

Я решила принять бой. И выпила еще пару пузырьков пустырника. По головешкам сгоревшего магазина я шагала в белых босоножках, почти не чувствуя под собою ватных ног. Я предпочла немного опоздать, чтобы не ставить противника в неловкое положение из‑за неполной явки.

Что сказать? Встреча, к которой все так тщательно готовились, прошла довольно стремительно. На пустыре были все. Действительно ВСЕ ходячие пансионеры, по крайне мере, из тех, кого я знала в лицо. В том числе Натка, Татьяна и Алка. Последние две, впрочем, заметно тушевались и отводили зеньки от моего прямого взгляда. А Натка, наоборот, посмотрела мне прямо в глаза с легкой усмешкой. Это меня ободрило.

Мизансцена не была выстроена. Я предполагала, что отморозки выстроятся каким‑нибудь полукругом, а меня установят где‑нибудь по центру, у специального подготовленного «позорного столба» на «лобном месте». Но они кучковались бесформенными комками, как начинка неправильно постиранного пуховика, не заботясь о театральном эффекте.

— Ну что, начинать‑то уже будем? – собралась по–хозяйски гаркнуть я. Но получилось лишь прошелестеть. Сама не ожидала, что прозвучу столь жалко и беспомощно.

Захотелось куда‑нибудь сесть. Я даже оглянулась в поисках какого‑нибудь пенька. Но ничего такого не обнаружила.

Мне интересно было, кто же главный в этом заговоре против меня, кто же выступит с обличительной речью? Кто тот козел, который ведет за собою это баранье стадо? Ведь бараны, как известно, не способны к самоорганизации и выделению из своей среды вожака. Поэтому пастухи, когда им надо перевести отару с одного пастбища на другое, запускают к овцам козла или осла. И они покорно идут за чужаком туда, куда указывают его уши или рога.

Ряды агрессоров расступились, моментально выстроившись тем самым полукругом, которого я внутренне и ожидала. И на авансцене осталась… Ната!!! Она все так же задорно улыбалась.

Мне показалось, она даже подмигнула. Двуличное животное!

— Дорогая Соня! – голосом доброй, но глуховатой молочницы пропела Соколова. – Мы пригласили тебя сюда, чтобы объяснить тебе, как ты жестоко и неправильно поступаешь по отношению к нашим детям. Ведь наши тексты – это наши дети. Мы вынашиваем их, рожаем в муках, заперевшись в своих одиноких кельях, и любим их, какими бы они ни были. И имеем смелость выводить их в люди, вопреки их несовершенству. Как мать готова защищать своего даже откровенно ущербного ребенка, так и мы не можем спокойно терпеть надругательства над своим творчеством. Думаю, ты как женщина и как мать знаешь, что, чем слабее и уязвимее дитя, тем яростнее и отчаяннее мать бросается его защищать. Только откровенно сильного и талантливого ребенка мать не будет защищать, предоставив эту защиту ему самому и будучи уверенной, что он отобьется.

Мы не настолько тщеславны, чтобы воображать себя великими писателями, а наши тексты способными самостоятельно защитить себя. Но именно поэтому мы не позволим ранить нас первому встречному, тыкать палкой в самые больные места.

Мы хотим, чтобы ты прекратила свою разрушительную и болезненную деятельность.

Когда ты только появилась в нашем доме, ты и твой сын сообщили нам, что ты мечтаешь написать роман. Так просто сделай это! И ты станешь одной из нас!

Отпусти свой ужас перед чужим творчеством и перед писателем, который живет в тебе. Давайте, мы все обнимемся, и с этой минуты ты будешь с нами, и все мы станем одной семьей.

И Натка, театрально–широко раскинув руки, двинулась на меня (вот, сука, даже спецбалахон а–ля ранняя Пугачева по такому случаю для пущего эффекта напялила!).

Соколова шла ко мне, раскинув свои руки–невод, а я задергалась как выброшенная на стол аквариумная рыбка. Бежать от нее мне показалось нелепым. Я просто не знала, что делать и как уклоняться от этих навязываемых мне объятий. Сейчас я растерялась примерно так же, как однажды на корпоративной пьянке нашего замечательного журнала. Тогда наш генеральный директор сначала весь вечер таскал оливки из моей тарелки, и глаза его делались такими же масляными, как они.

Отправляя в рот очередную блестящую темно–синими боками оливку, он по–бабайски щурился, облизывал свой нервически искусанный палец и грозил им мне, приговаривая: «Ах, Софья!

Это может быть опасно! Очень опасно!» «Еще бы! От пережора и не такие подыхали», – думала я и мило улыбалась в ответ.

Впрочем, месседж босса я поняла довольно внятно и попыталась незаметно слиться с вечеринки. Не потому что я принципиальная противница связей с начальством или убежденная хранительница супружеской верности. Просто босс был нереально противный, и его реально не хотелось.

Конечно же, мне удалось исчезнуть с корпоративной пьянки незаметно. Незаметно для всех, кроме босса.

Он выскочил на меня, широко расставив руки, в лифтовом холле. И начал загонять в гол, делая трубочкой масляные герпесные губы.

В общем, он не соврал, что это реально было опасно и противно.

Я считала себя слишком ценным специалистом, чтобы позволять с собою такие аттракционы. К счастью, вялого пинка в промежность и не слишком меткого плевка в глаз хватило, чтобы остановить ухаживания.

Меня даже не уволили. (Я действительно была сильным профессионалом.) Но вскоре я ушла сама. Осадочек, как говорится, остался.

И вот сейчас, точно так же расставив руки и с такой же подленькой улыбочкой, на меня надвигалась Наташка. У меня уже была отработанная модель поведения в таких ситуациях. Более того, у меня имелся успешный практический опыт. Так что на этот раз и пинок, и плевок оказались куда более меткими.

Наташка, взбодренная моей ногой в паху, изумленно вскрикнула и отступила. И тут же на меня со всех сторон обрушились удары. Я едва успевала прикрывать грудь и лицо руками.

Особенно усердствовала лесбиянка Нина. А мне‑то казалось, что она любит женщин! Возможно, я просто не ее типаж?

Я развернулась и побежала, спотыкаясь о древние головешки и то и дело рискуя навернуться сама, без посторонних толчков и тычков. Я не услышала топота за спиной. Меня не преследова‑ли! Затормозила, развернулась и заорала, захлебываясь слюной и слезами:

— Бездарные суки! Уроды! Идиоты! Фарш! Бесталанные твари!

Ссыкло! Творческие импотенты! Вы мне даже слова не дали в свою защиту сказать!

— И не дадим! – громко и яростно рявкнула в ответ Натка, щеки которой заалели нездоровым румянцем возбуждения. – Поступки говорят больше слов!

Я со злорадством отметила, что эта гнида перестала гаденько лыбиться. Я уже приготовилась выкрикнуть еще что‑то пламенное и обидное, но в толпе началось шевеление, и она снова по–перла на меня, как дерьмо из засорившегося унитаза. Я резко развернулась и снова побежала.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Через полчаса я в солнцезащитных очках на пол–лица уже мчалась к Москве. Нет, я не испугалась. Зато разозлилась изрядно.

Мне нужно было приготовить и остудить месть.

В свою квартиру я вернуться не могла – ведь теперь там жили «очень–разочень замечательные» квартиранты. И я поехала к сыну, которому хотя бы хватило мужских талантов найти девушку с отдельной жилплощадью, и он тусовался на ее территории. Дома никого не оказалось. Я села под дверью ждать. Не стала звонить Петьке, чтобы не нервировать заранее. Приедет – все объясню. К тому же часы уже показывали начало восьмого, очевидно, дети скоро должны вернуться.

Первой появилась Даша. Обнаружив меня, она изрядно забеспокоилась. Она даже как‑то не обратила внимания на мой по–трепанный вид – так обескуражило ее мое появление.

Едва я переступила порог, мне тут же стало понятно, из‑за чего она так задергалась: в квартире царил настоящий бардак. Я решила сегодня быть доброй свекровью и не стала объяснять ей, что неразбериха в доме – это каша и в голове, и в жизни в целом. Пока Даша весенним кабанчиком металась по кухне, смахивая в мусорное ведро остатки какой‑то еды с тарелок, сваливала засохшие чашки в посудомоечную машину, затирала пятна на столе засаленной тряпкой, я изучала обстановку в большой комнате. Не то чтобы я такая уже чистоплюйка, но тут руки мои сами потянулись к делу и начали собирать разбросанные по дивану футболки, книги, бумаги и складывать это все аккуратными стопочками. Когда я нервничаю, какая‑нибудь простая работа руками очень успокаивает, особенно уборка и мытье посуды. Когда‑то давно я прочитала об одном эксперименте, в котором двух мышей помещали в одинаковую стрессовую ситуацию: резкое моргающее освещение, шумы, голод. Из них двоих под давлением стресса выживала та, у которой была грязная шкурка. Она просто начинала вылизываться и отвлекалась от всех этих внешних ужасов, они не разрушали ее маленький мозг и хрупкую психику. Так же и я, «вычищая шкурку», отключаюсь от нервирующей ситуации и потихоньку успокаиваюсь. Но, видимо, сегодня успокоиться мне была не судьба.

Когда я разгребала бумажные завалы на Петечкином диване, то обнаружила кипу старых, отпечатанных еще на фотобумаге фотографий. Конечно, в наше время уже у каждого младенца был цифровой фотоаппарат, но еще оставались места, фотографию из которых можно было получить только на фотобумаге. Я засмотрелась на молодую себя в свадебном платье (почему‑то в загсе выдавали не диск с фотографиями, а два комплекта отпечатанных на глянцевой бумаге снимков). Подморгнула влажным глазом нашему дружному семейству, прогуливающемуся по испанскому парку аттракционов. Усмехнулась первой Петькиной фотографии на паспорт. С удовольствием покопалась в своих девичьих фотографиях, сделанных еще до знакомства с Сашкой и до начала цифровой эры в фотографии. Все‑таки я была прелесть какая хорошенькая! Особенно в том розовом купальнике на египетском пляже. В пресс–туре по винным заводам Франции в простеньких, но удачно подчеркивающих фигуру платьях из Zara я тоже смотрелась очень соблазнительно.

А вот и исторический кадр: я во взятом на прокат шикарном вечернем платье с открытыми плечами и спиной на церемонии вручения нефтяной премии «Энергия» пристаю с диктофоном к вице–премьеру по энергетике. Красотка, однозначно! Не удивительно, что Сашка тогда весь вечер ходил за мною и чуть ли не слюной на пол капал. И фотографировал меня, фотографировал. А потом оборвал мне телефон, пытаясь вручить диск с фотографиями. («По почте такой объем переслать не реально!») Разумеется, я лишь слегка помурыжила успешного менеджера независимая крупнейшей нефтяной компании – так, для проформы. Чтобы он не очень‑то о себе воображал. Он, конечно, был не «топ», но вполне достойный претендент на звание жениха. Возложенные на него матримониальные надежды Санек оправдал вполне, и уже через полгода мы обменялись кольцами.

Я улыбалась своим воспоминаниям, улыбалась себе и Сашке.

Все‑таки он был очень хороший, жалко, что у нас не сложилось прожить старость вместе так, как мы планировали всю жизнь.

Мы хотели в старости много радоваться и путешествовать. Планировали, что пойдем вместе учиться бальным танцам. А на «золотую свадьбу» прыгнем с парашютом и сделаем татуировки с именами друг друга. Потому что после пятидесяти лет вместе уже глупо хоть чуть–чуть сомневаться, всегда ли мы будем вдвоем, и не придется ли потом эти татуировки сводить. Еще мы хотели заняться музыкой. Я бы научилась играть на пианино, а он – на флейте (с его страстью к куреву духовой инструмент оказался бы очень полезным его легким, им не повредила бы дополнительная принудительная вентиляция). И по вечерам мы играли бы дуэтом, разучивая какие‑нибудь несложные пьесы. Ругались бы, прикалывались, спорили, сердились друг на друга. Я била бы по клавишам, а он бы дудел. Но, к сожалению, всего этого не сложилось. Сашка немного не дожил…

Взгляд мой неожиданно зацепился за незнакомую фотографию из парка аттракционов: четверо в тележке «американских горок». Мужчина, женщина, мальчик и девочка. Я подумала, что, наверное, схожу с ума! С фотографии на меня кричал, смешно раззявив рот, примерно 14–летний Петя. Сашка с вытянувшимся лицом делал губы трубочкой на заднем сиденье и крепко держал за руку… ту самую Таньку–мышь, с критической заметки про которую и начались мои пансионные злоключения. Она панически вцепилась в поручень, мордочка ее походила на восковую маску. На фото она выглядела значительно моложе, чем сейчас, но не узнать ее было нельзя. То же затравленное личико, та же прическа и даже те же сережки с сапфирами в ушах, которые она носит сейчас! Девочка лет семи рядом с Петькой светилась веселым ужасом. По–видимому, это Танькина дочь Катя. Просто образцовое семейство на выгуле. Фига себе! Выходит, Петька сто лет знаком и с Татьяной, и с Катей, да и муж их близко знал. Почему же я тогда ничего и никогда не слышала о том, что у мужа есть такие друзья – библиотекарша в отставке и ее успешный муж–психотерапевт? Я хмыкнула и села. Тут же вскочила и засунула снимок себе в сумку.

Я еле дождалась сына, прямо вся изъерзалась в нетерпении.

Как только он появился на пороге, я тут же кинулась к нему:

— Петя! У меня к тебе есть вопросы!

— Мама, почему ты приехала? Что‑то случилось? – он часто моргал усталыми покрасневшими глазами.

— Да. Кое‑что случилось. Я сбежала из богадельни. Потому что у меня в пансионе вышел конфликт вот с этой дамой, – и я ткнула ему в нос той самой фотографией из парка развлечений. – А теперь, я думаю, тебе стоит о многом мне рассказать.

— Я так и знал, что это была не очень хорошая идея, поселить тебя в том же пансионе, где и тетю Таню, – осел сынок и раздавил собою калошницу на хрупком металлическом каркасе.

— Это Катька не от большого ума решила, что нам будет очень удобно навещать вас и мониторить обеих, если вы будете жить рядом. Можно ездить по очереди.

— Да. Это была, прямо скажем, отвратительная идея, – зло бросила я, еще не вполне понимая, какое место занимают «тетя Таня» и «Катька» в жизни моей семьи.

Я довольно опытный следователь и интервьюер и профессионально выпотрошила Петин мозг, с мазохистским интересом выслушав историю, которую, по идее, мне следовало бы знать давным–давно.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

История эта началась больше 22 лет назад. Я тогда была вполне блестящей 38–летней теткой, обласканной богинями Герой и Афиной, со стабильным достатком выше среднего, положительной кредитной историей, матерью неглупого 7–летнего мальчика, признанным профессионалом журналистики и знатоком турецких курортов, что свидетельствовало об умении балансировать рабочую и личную области жизни. В общем, мало чем отличалась от большинства сверстниц своего круга. От большинства ровесниц меня отличало то, что я все еще была первый раз замужем. Я так давно стала «женой», что с трудом могла вспомнить, как я вообще когда‑то жила одна. Брак наш длился, страшно сказать, уже 17 лет. И его уникальная (для нашего поколения) продолжительность была, по–жалуй, единственным к тому моменту его достоинством.

Мне сложно сказать, когда все это началось, но я четко помню, что когда Петька пошел в первый класс, мы с Сашкой уже очень дежурно улыбались друг другу по утрам и дежурно чмокали друг друга в щеку по вечерам. У нас не было прежней охоты и азарта друг до друга. У нас даже установился разный ритм жизни. Он вставал очень рано – около шести утра – и жил до работы какой‑то своей, по–своему насыщенной жизнью. Бегал в парке, читал, смотрел новости, пил кофе с газетами, отправлял сына в школу. Я же просыпалась только после того, как слышала щелчок замка на входной двери – это значило, что муж ушел на работу. Собственно, этот щелчок и был мне будильником. Я радостно вскакивала и начинала жить своей, отдельной от Сашки жизнью. Чистила зубы, завтракала, садилась что‑то писать к компьютеру и звонить ньюсмейкерам.

Или, если был день планерки, наряжалась и ехала в редакцию.

Забирала сына из школы, делала с ним уроки, болтала с подружками за чашкой кофе и по телефону. Вечером приходил муж, и тут нам уже было чем заполнить вербальные пустоты:

я ему пересказывала планерки и разговоры с героями моих публикаций, он кивал и быстренько ложился спать. Ведь ему же рано вставать, он же жаворонок (хотя, когда мы женились, мы оба считали себя «совами» и подолгу не могли уснуть, болтая обо всем на свете на кухне нашей съемной квартиры). Но теперь все было иначе. Сашка засыпал рано, а я, уложив сына, еще долго шарилась по интернету, читала ЖЖ, смотрела фильмы, пила вино, болтала по аське и ощущала уютный комфорт и одновременно ужасающий вакуум в душе. И ложилась глубоко за полночь – около трех часов ночи. За три часа до Сашкиного пробуждения.

Подозреваю, что мы скатились к этому распорядку жизни сознательно, чтобы реже пересекаться в пространстве и времени.

Иногда я сама не могла понять, почему мы все еще живем вместе, когда эмоционально давно настолько врозь. И мне казалось, что я живу с Сашкой потому, что мне просто не с кем больше жить. А жить без кого‑то я уже не умела. Мне обязательно надо было, запрыгивая под одеяло, нащупывать своей холодной пяткой чью‑то теплую и большую ногу. И я взялась искать другие теплые ноги, которые со временем могли бы заменить в моей постели Сашкины. И довольно скоро появился вполне годный кандидат на эту вакансию.

Как и все в моей жизни, любовник случился вполне осознанно и запланированно. Нет, любовь не напала на меня как убийца из‑за угла, нет, меня не сразили чьи‑нибудь миндалевидные глаза, нет, меня не начал преследовать таинственный незнакомец, перед которым я не смогла устоять. У меня не было оправданий «стихийностью». Это был вполне срежиссированный мною экшн. Еще когда я только составляла вопросы для будущего интервью с молодым режиссером Андреем Суворовым, поставившим скандально–нашумевший антрепризный спектакль «Пять женщин. Четыре стены», смысл которого сводился к тому, что все современные женщины – преступницы, если хорошенько «отколупать» с их лица слой штукатурки, я сознательно планировала так выстроить беседу, чтобы в финале случилось что‑нибудь эдакое, провокационное и щекочущее. Меня вдвойне будоражило предощущение романа со знаменитостью и кайфа от возможности «срежиссировать режиссера». Победить его на его же профессиональном поле. Очевидно, я была скорее карьеростремительная, чем страстная тетка. Профессиональный вызов всегда был для меня заманчивее гендерного.

И все пошло как по нотам. Все‑таки Андрей был младше меня на шесть лет, и ему не хватало жизненного опыта, чтобы играть со мною на равных. Я довольно ловко развела товарища Суворова на то, чтобы он бросился доказывать мне, что и я лично – тоже замаскированная выдающаяся грешница, как и героини его пьесы и как нынешние женщины вообще. А когда он так и не смог обнаружить за мной никаких грехов, но большие таланты к ним, тут же озаботился тем, чтобы восполнить недостачу.

Ну, это я очень грубо пересказываю наш многочасовой словесный спарринг и витиеватый ритуальный танец. Мы весело, колко и фривольно пикировались, интервью получилось замечательное и очень живое. Если бы мой муж интересовался мной, он бы уже тогда должен был насторожиться. Через неделю я приехала к Андрею после спектакля вручить журналы.

Я поднялась к нему в кабинет, устроилась по левую руку от него, мы начали листать журналы при тусклом свете настольной лампочки. Я интимно наклонялась к нему, чтобы ткнуть пальчиком в избранные места и деланно–близоруко щурилась, чтобы наклоняться еще ближе к его пальцам. Они пахли трубкой – он был позер и курил табак. Все шло так, как я себе это и представляла.

Он дочитал свое интервью, рассмотрел фотки и откинулся на спинку кресла. Я повторила его движения и выбросила в его сторону правую руку, ладошкой вверх.

— Я молодец? – с вызовом спросила я и бросила на него провокационный косой взгляд.

Ему ничего не оставалось, как ударить меня по ладони своей ладонью левой руки.

— ЗачЁт! – сказал он и рассмеялся.

Я поймала его руку и легким ударом пальцев подбросила вверх. Он в ответ еще раз ударил меня по ладони. Завязалась детская борьба: он давил на мою руку своей сухой ладошкой с длинными пальцами, пытаясь прогнуть ее. Я сопротивлялась. Я вкладывала все свои усилия в это сопротивление.

— Так не честно! – запротестовала я, отбрасывая волосы с лица.

— Вниз толкать легче, чем удерживать положение! К тому же ты мужчина и сильнее просто исходя из биологии. Давай наоборот!

Теперь уже он перевернул свою левую руку ладонью вверх, и я навалилась на нее всем своим 55–килограммовым весом, даже начала упираться в него двумя руками и слегка привстала. Но он держался, а рука его не провисала и не падала под всей моей тяжестью. Напряжение с обеих сторон было таким, что ни у него, ни у меня не оставалось свободной мощности, чтобы проронить хоть слово. Мы пихали друг друга ладонями и сопели. Наконец силы покинули меня, я в изнеможении упала на спинку сиденья и обмякла:

— Уфф! Сдаюсь, – только и смогла выдохнуть я.

Дышала я сбивчиво и тяжело.

Он также откинулся на спинку своего сиденья, и грудь его ходила ходуном. Я повернула к нему лицо. Мы встретились глазами.

Он резко перегнулся и поцеловал меня туда, куда меня не целовали очень давно – чуть ниже уха.

Я не знаю, как я вела машину. Та осень была в Москве очень туманной и влажно–теплой. Я с трудом разбирала дорогу в этом тумане и в этой утробной темноте. Сотый раз клялась себе, что буду пить специальные капли против куриной слепоты, и понимала, что не стану их принимать. Мне нравился город в этих дурманящих сумрачных парах десятков скрытых под слоями асфальта подземных рек.

Уже через два часа мы точно так же откинулись на подушки гостиничной кровати, как до этого – на спинки кресел после борьбы на руках. И так же неровно дышали. Все случилось. Впервые я изменила мужу.

— Знаешь, ты прав. Все‑таки в нашем мире каждая женщина, если хорошенько покопаться, – преступна, — произнесла я первую фразу после того, как мы вихрем ворвались в эту гостиницу на окраине Москвы.

— Да? – встрепенулся он. – И какое же преступление за тобой?

— Преступление против себя самой. Я живу с человеком, с которым мы давно перестали смотреть друг другу в глаза.

И я с вызовом уставилась Андрюшке прямо в расширенные зрачки. Он не смутился и не отвел взгляда. Мне это понравилось.

Я не думала, что все зайдет так далеко. Я планировала всего-навсего завести любовника и посмотреть, что из этого выйдет.

Мне было интересно, как я изменюсь, имея «душевную форточку». Изменения оказались глобальнее, чем я ожидала. Мне снесло башню. Уже через месяц я могла думать только о нем, если вообще была в состоянии думать. По большей части я тупо улыбалась и не понимала простейших вопросов, обращенных ко мне. Я давала мужу вилку к супу и ставила в своих текстах для журнала столько восклицательных знаков, что корректоры сделали мне коллективное замечание. Меня накрыло…

Мы гуляли по улицам, взявшись за руки, как студенты. И у меня даже не хватало бдительности, чтобы вглядываться в лица прохожих, опасаясь встретить кого‑нибудь из знакомых.

А я понимала, что Москва – достаточно маленькая деревня, и здесь очень велика вероятность случайных встреч с «друзьями семьи», особенно если ты гуляешь по Бульварному кольцу. Но я была так переполнена эмоциями, что тревоге просто не находилось места в моей душе.

Мы ходили в кино на все фильмы подряд и садились на дальний ряд. Как только кончалась заставка производящей студии, он склонялся надо мной лицом, и я впивалась губами в его кожу между бородой и ухом. Наверное, мы мешали другим смотреть фильм, но они не могли помешать нам.

Мне кажется, что в этот период мы совсем перестали видеться с мужем. Когда я возвращалась со своих «ночных заданий» и «вечерних интервью», он уже, как правило, спал. Как‑то вдруг обнаружилось, что Петька достаточно самостоятельный мальчик, чтобы одному приходить из школы и в одиночку справляться с домашними заданиями. К тому же телефонные консультации бабушки по всем вопросам никто не отменял: под ее чутким руководством ребенок даже научился варить супы на всю семью.

Я все настойчивее ощущала потребность покончить разом со всем старым, выскользнуть из своей прежней жизни целиком, как змея из отжившей шкурки, и окунуться в новую, прекрасную и наполненную радостью. Меня так и подмывало объявить мужу, что он проворонил такую чудесную, фееричную, сексапильную, талантливую и веселую бабу, как я. И что я ухожу к другому. И меня даже не смущало, что тот «другой» не сделал мне пока что никакого конкретного предложения, не обозначил перспектив в отношении своей руки и сердца. Наша связь с Дюшей (я уже дала ему интимное имя) казалась мне такой канатной, что я не сомневалась: стоит мне намекнуть – и венчальные кольца от «Тиффани» и медовый месяц на Мальдивах с одним из успешнейших режиссеров современности мне обеспечены.

Образ мужа с каждым днем становился все тусклее и тоскливее на моей «эмоциональной карте». А наш брак с Сашкой все в большей степени казался «перевалочным пунктом» и «подготовительным этапом» на пути к истинному счастью и блаженству гармонии. Муж, похоже, тоже чувствовал, что происходят какие‑то тектонические сдвиги. Но не дергался и не пытался уличить меня в измене, копаясь в моей электронной почте или смс–ках. Я тоже очковала порвать связь, которая длилась 17 лет. Похоже, и ему было страшно рушить то, что так долго и тщательно строилось…

Брак наш вступил в ту стадию, когда мы боялись даже выпивать вместе. Потому что каждый понимал, что стоит нам размягчить свой мозг алкоголем, снять все барьеры приличий – и нас понесет. Мы скажем друг другу все и на следующее утро после пьянки разведемся. Мы сделались парой убежденных трезвенников. Хотя в первые годы совместной жизни мы довольно куражисто пьянствовали в больших компаниях, могли и душевно по–тихому выпивать вдвоем на кухне, и параллельно обсуждать глобальные проблемы человечества, строить планы на будущее, танцевать, смеяться, корчить рожи, а потом истово заниматься любовью.

Собственно, если бы мы всегда были такими трезвенниками, какими сделались тогда, у нас бы даже не родилось сына. Я бы, наверное, никогда осознанно не решилась испортить свою жизнь материнством. Восемь лет назад Петька был зачат в каком‑то новогоднем угаре и, когда я в феврале с ужасом обнаружила, что беременна, пить «Постинор» было поздно. Аборт казался мне довольно мерзким мероприятием, и я решила, что младенец – меньшее из двух зол, если выбирать между выскабливанием и пеленками. Стиснув зубы, я начала готовиться к женскому подвигу родов.

Пока я придумывала органичные сценарии разрыва с Сашкой, он тоже не дремал. Неожиданно для меня он вдруг сделался неправдоподобным живчиком. Ни с того ни с сего по пять раз на дню он начал уверять меня, что я – единственная, неповторимая, классная и любимая. Что я красавица, умница, талант, смысл и свет его жизни, лучшая мама, потрясающая женщина, гениальная кулинарка, одаренная стилистка себя самой и просто самая–самая–самая.

Эта замысловатая перемена в нем изрядно меня заинтриговала. Мне стало так увлекательно, что я даже однажды завела себе будильник на шесть утра, чтобы проснуться вместе с ним.

И мы проснулись. И даже как‑то непреднамеренно приняли душ вдвоем и целовались под струями горячей воды. А потом я зачем‑то увязалась вместе с ним на утреннюю пробежку. По–началу мы не разговаривали. Он бежал в своих наушниках и в плейере, а я – под свою музыку и в своем ритме. Потом мы обнаружили, что бежим под одну радиостанцию. Смеялись над этим. И как‑то вдруг разговорились.

И оказалось, что за то время, что мы не общались, и у него, и у меня произошло столько всего важного и интересного.

Обнаружилось, что он прочитал за время нашей дистанцированности друг от друга столько интересных книг! И он умел занимательно их пересказывать. А еще он начитался каких‑то психологических талмудов и теперь умел развлекать меня психологическими тестами с быстрыми результатами. Мне вдруг опять сделалось с ним интересно. Впрочем, я тоже не билась в грязь лицом, и мне было, что рассказать ему про актуальные тенденции в современном искусстве. Мы так забалтывались с ним на парковой пробежке, что делалось безумно грустно, когда таймер командовал окончание моциона и велел возвращаться домой, чтобы Сашка мог натянуть свою бизнес–кольчугу и отправиться в офис.

И хотя в семье все было так чудесно, я металась. Я не могла расстаться с Дюшей. Все хорошее, что случалось сейчас в моей жизни, как‑то таинственно совпало с его появлением. Я боялась, что если он исчезнет, то и все яркое и искрящееся в моей жизни закончится. Я все‑таки хотела быть с ним. С ним я чувствовала себя по–настоящему живой и настоящей. И по–прежнему со страхом и трепетом подумывала о разводе. Останавливало меня только одно: я не хотела делать больно Сашке. А он так по–собачьи преданно и с таким восторгом смотрел на меня, когда я выскакивала на него из примерочной в новом платье, так тщательно и с таким вниманием выбирал сельдерей, который в нашей семье ела только я, так радостно открывал мне дверь, когда я возвращалась по вечерам, что я понимала – любит. Черт побери, любит!!! А значит, ему без меня будет плохо и больно. И мне нельзя уходить. Это будет предательство.

В итоге мы так и не развелись.

Отношения с Андреем развивались по сценарию «замершая беременность». Для них требовалось освободить место, но я этого не делала. Они не могли развиваться – некуда было двигаться.

А все, что не развивается, – умирает. Примерно через полтора года этот болезненный, нездоровый, не нужный никому, кроме нас, роман закончился.

Он сидел в том же самом кресле, на котором мы так смешно боролись в наше первое свидание. И сказал, что это конец. И что он уезжает ставить в Европу, его пригласили в Прагу. Уезжает не один. Он женится. И еще у него будет ребенок. И что я должна понять, потому что это очевидно – у нас же не может быть детей. А он их хочет.

Я ответила, что все понимаю. И что я рада, что у него появятся жена и ребенок. Это здорово. Но я бы хотела, чтобы я тоже у него была. Я же не прошу его сделать мне предложение и все такое.

— Боюсь, это не понравится той, другой, которой я сделал предложение, – серьезно, без доли игры или позы ответил он.

Так вдумчиво ответил, что стало понятно: он взвешивал эти слова. И даже заранее их сформулировал, зная, что я начну цепляться.

Я поняла: это на самом деле все. Все!

Мы попрощались. Пожав друг другу руки. Как два товарища.

Меня отпустили. И я должна была отпустить. «Замершая беременность» больше не могла отравлять живые ткани. Пришло время очистительного выкидыша.

Сначала я сидела как замороженный овощ. Потом мне стало так хреново, как будто бы у меня на самом деле случился выкидыш на позднем сроке.

Неделю я не могла жрать, но меня все равно тошнило. Отвратительным, как прогорклое масло, желудочным соком. Противно было все: и все, что внутри меня, и все, что снаружи.

Потом тошнить перестало, но гадкий привкус во рту остался.

Пока я сидела на больничном, неожиданно и скоропостижно закрылся журнал, в котором я работала. Я только обрадовалась:

теперь не было нужды взбадривать себя и пинками выгонять на работу. Можно спокойно предаться отчаянию. И я делала это с полным погружением. Неделями я сидела дома у компьютера и бесцельно читала интернет. Плакала без повода и опять читала.

Интернет завораживал своей бессмысленной бесконечностью:

на каждой странице куда‑то манили еще двадцать гиперссылок, а на тех – еще сто. И в каждую можно было ткнуть мышкой. Так я могла кликать и кликать, картинки перед глазами менялись, но внутри меня не менялось ничего. Я придумала себе такую игру: забивала в Яндексе какое‑нибудь слово, тыкала по первой же ссылке из списка. Открывалось окно. Я загадывала, что ткну в нем на третью ссылку сверху. В следующем окне – на седьмую. Потом – на пятую. И так бесконечно. Цель была такая: чтобы в конце какая‑нибудь ссылка привела меня к той же самой первой странице, с которой все начиналось. Чтобы круг замкнулся. И тогда… Тогда что? Да ничего. Тогда можно будет забить в Яндексе новое слово и начать все сначала.

Так я могла сидеть часами. Пока в комнату не заходил муж. Он молча закрывал сотни окон Эксплорера на компьютере, гасил свет и уносил меня на руках в постель. Я отворачивалась, утыкалась носом в подушку и снова начинала плакать.

Потом я как‑то посчитала и обнаружила, что у меня уже два месяца не было месячных. Худшие опасения подтвердились – нет, я не залетела. Это начинался климакс. Старость. А за нею неотвратимо помахивала косою смерть.

Это окончательно добило меня. Если до этого меня посетила довольно тихая депрессия, то тут я впала в конкретную истерику. Я лежала на кровати и рыдала в голос, запрокинув голову и обхватив руками колени:

— Я не хочу умирАААААААААть! Я не хочу умираАААААААть!

Меня саму ужасало, как мерзко звучит мой голос – так орала соседка–алкоголичка на даче в моем детстве, когда ее муж в одиночку приканчивал бутылку, в допивании которой она намеревалась принять участие. Но я не могла остановиться и продолжала верещать.

И тут Сашка понял, что это у меня не легкая кручина, а конкретное такое расстройство психики. И сдал докторам.

Доктора помогли. На своем 40–летии, которое я, вопреки традиции, все‑таки решила отметить в тихом семейном кругу, я уже по–коровьи тупо всем улыбалась пустыми глазами, за которыми, кажется, аж поскрипывал от стерильности начисто промытый спецпрепаратами мозг. Я улыбалась и гладила себя по совершенно лысой голове. Я побрилась под ноль сама.

— Нет сил через день мыть эти патлы, – равнодушно пожала плечами в ответ на сдавленный вскрик мужа, обнаружившего меня в новом образе.

Он больше уже не фотографировал меня. Он как‑то вдруг резко разлюбил фотоаппарат. Меня это не огорчало.

Постепенно все вернулось в норму. Волосы отрасли стильным «ежиком». Открылся новый журнал, и не без давления мужа меня взяли туда редактором отдела культуры. Компания, где работал муж, давала много рекламы в этот глянец, и они не смогли отказать ему в таком пустяке. К тому же я на самом деле неплохо справлялась, я ведь, и правда, оживала. Даже месячные вернулись. Хотя они уже не отличались былой регулярностью и появлялись теперь по какому‑то диковинному расписанию, но все‑таки…

Словом, я не умерла. Я очень даже выжила. И сохранила свой брак. Несмотря ни на что.

А теперь я узнала, что, когда я так кроваво расправлялась с собой, чтобы не сделать ему больно, так вытравляла себя изнутри, Сашка жил. Да еще как ЖИЛ!

Выяснилось, что долгий век нашего брака – совсем не мое личное достижение. Это не я его спасла искупительной жертвой.

Оказалось, что эта крепость выстояла лишь потому, что ее не захотелось разрушать ничтожной Таньке! Наверное, если бы мой покойный муж был все еще жив, в этот момент я убила бы его сама.

Как вы уже, наверное, поняли, у Александра с этой самой Татьяной был роман. Об этом я тоже сразу догадалась, как только увидела злосчастный снимок. Но то, что еще и Катька окажется Сашкиной дочкой, – это было ту мач для меня.

Впрочем, в этом деле были дополнительные обстоятельства, которые можно, пожалуй, трактовать как оправдывающие их обоих… К тому же эти обстоятельства объяснили мне и мрачно–мистическую направленность творчества Татьяны, и ее вечное ожидание удара по башке за каждое жизненное прегрешение…

А вышло все так.

Танькина жизнь удалась далеко не приторным «Бэйлисом». И ее тоже было за что пожалеть: хотя бы за то, что ее муж не мог иметь детей. Причем бесплодным он стал чудовищно нелепо.

Успешный психотерапевт Евгений Рождественский однажды проходил плановый полный медицинский осмотр. И в результате узнал совершенно неожиданную и очень неприятную новость: оказывается, он страдает раком яичка. И дело зашло так далеко, что ему требуется операция. Да, ему придется удалить одно яичко. Это, конечно, очень грустно – ведь Евгений относительно молод, не женат, бездетен. Но это не трагично: у него же останется второе яичко. Так что ни о каком бесплодии речь не идет. К тому же после вовремя проведенной операции такие пациенты, как правило, живут очень долго и вполне счастливо.

Даже до 70 лет доживают.

Так что Женя хоть и нервничал изрядно, но был вынужден довериться коллегам и лечь под нож. Операция прошла успешно. За единственным исключением: очень быстро выяснилось, что врачи удалили не то яичко. Не больное. А второе, вполне здоровое, с которым и связывались надежды на полноценную жизнь после операции, последующее отцовство и так далее. В результате пришлось удалить и второе.

Конечно, Женю не могла утешить информация, что удаление здорового яичка вместо больного или здоровой груди вместо пораженной раком – довольно распространенная врачебная ошибка. Она случается в силу субъективности понятия «право» и «лево». То, что для пациента «право», для человека, который стоит напротив него, – как раз «лево». И наоборот.

Судебные процессы против медиков по поводу такого рода ошибок возникают с неприятной регулярностью.

В случае с Женей ситуация усугублялась двумя обескураживающими обстоятельствами: во–первых, он‑то со своим лечащим врачом вполне правильно поняли друг друга и вполне корректно обозначили пораженный орган. Путаница проникла в медицинские документы с неожиданной стороны: какая‑то безумная врачиха, которая совсем никакого и отношения‑то к делу не имела, пользуясь тем, что в элитной клинике, где наблюдался пациент Рождественский, был введен прогрессивный электронный документооборот, и любой врач в любой момент мог открыть на своем компьютере медицинскую карту больного и внести свои дополнения и правки, зачем‑то влезла в электронную медицинскую карту элитного пациента и заменила в ней слово «правое» на «левое». Мотивы ее так и остались неясными. Более того, она полностью отрицала свою вину, но система безошибочно отслеживала, кто именно из врачей и когда добавил или удалил какую‑то информацию. Никаких личных или иных мотивов для такого преступления так и не было найдено.

Второй неприятный момент заключался в том, что Женя даже не смог как следует наказать врачиху, сыгравшую в его жизни столь роковую роль. Он не мог устроить ей публичную порку и засадить в тюрьму. Потому что тогда бы весь свет узнал о его проблемах, и над ним бы начали посмеиваться (конечно же, мужик без первичных половых признаков и обреченный теперь до конца жизни сидеть на гормонах – это очень смешно для тех, кто не оказывался в подобной ситуации), вдобавок ему бы переста‑ли доверять клиенты (врач не смог решить свои медицинские проблемы и держать под контролем хотя бы свою собственную жизнь). Так что тетку–вредительницу просто по–тихому уволили с негласным запретом на профессию и предупреждением, что у нее всегда будут самые худшие рекомендации.

Вот, собственно, и все.

Случившееся, однако, не помешало Жене найти девушку, которая его полюбила и вышла за него замуж, ясно понимая, что этот брак будет бесплодным. Девушкой этой оказалась тихая библиотекарша по имени Таня.

Двенадцать лет пара жила в полном довольстве друг другом.

Обустраивала дом, разводила собачек и кошечек, наживала добро и муштровала прислугу. Карьера доктора Рождественского становилась все более блестящей. Его приглашали решать свои личные проблемы сильные мира сего и поднимать командный дух большие корпорации. А тихая и покладистая жена смотрела ему в рот и не создавала никаких неприятностей.

Но чем дальше за тридцать, тем более неспокойное впечатление производила Таня и на своего супруга, и на его друзей.

Ей почему‑то вдруг перестало сидеться дома, она записалась сразу в десяток кружков, а вдобавок еще и напросилась ассистировать мужу на корпоративных тренингах по тим–билдингу.

На одном из таких тренингов она и встретила будущего отца своей дочери, который по совместительству являлся моим мужем, – менеджера крупной нефтяной компании Александра Булгакова. Все само собою как‑то удачно совпало. Конечно же, Татьяна никогда бы не решилась клеить клиента мужа, тем более прямо у него на глазах. Но тут неожиданно выяснилось, что Таня и Саша давным–давно знакомы: сто лет назад они вместе отдыхали в одном пионерском лагере и даже целовались, выпив ужасной дешевой «Мадеры», после которой их нещадно тошнило в разные стороны. И поэтому Женя с большим пониманием отнесся к тому, что после тренинга Таня не села на пассажирское сиденье рядом с ним и не поехала домой. А отправилась выпить кофе со старым знакомым. Он даже не удивился, что Таня появилась дома лишь под утро с неестественно распухшими губами – ведь люди столько лет не виделись, им столько всего надо было обсудить. Конечно, целую жизнь за два часа не расскажешь.

Словом, он спокойно дал ей забеременеть от моего мужа. Когда же Татьяна сделала тест на беременность и как честная женщина начала собирать чемоданы, лопоча, что заберет с собой только то, что принесла в этот дом, что она просит ее простить и понять и что она вполне осознает степень своего падения, Женя попросил ее не уходить. Он очень–очень просил ее об этом. И обещал, что будет любить ее ребенка как своего, тем более что своих у него уже не будет. Он очень рад, что у них, пусть и так странно, но все‑таки появится ребенок, которого они смогут воспитывать вместе. А если она уйдет – он уже не найдет женщину, перед которой так сможет открыться. Он останется совсем один, и ему будет очень плохо. Татьяна всплакнула над его несчастным будущим, но ушла.

Семь месяцев она жила на съемной квартире, которую оплачивал мой муж. И все это время Татьяна, должно быть, ощущала себя самой желанной из всех беременных женщин в мире. По–тому что и Сашка, и Женька дрались за ее ребенка так, как будто бы она вынашивала как минимум Иисуса или Эйнштейна.

Я не знаю и, видимо, никогда не узнаю, хотел ли Сашка развестись со мной и совсем уйти к Таньке и ее будущему ребенку или просто планировал жить на две семьи. Но это происходило как раз в то время, когда я не решалась разорвать наш затянувший брак, соскочить и сбежать к Андрею. Но факт остается фактом – мы с ним одновременно засунули головы в какие‑то параллельные жизни, жадно хватали там ртами другого воздуха и тщательно оберегали эти параллельные миры друг от друга. Причем, Сашка делал это потрясающе грубо и неловко, и только баба в моем состоянии другой влюбленности могла не заметить этот чудовищный наигрыш. Я тогда была так переполнена другими чувствами, так по–детски не сомневалась в своей неотразимости, что принимала все эти его слова «ты самаясамая», «люблю тебя одну» и эту неожиданную вспышку реанимированного интереса ко мне за чистую монету. Теперь‑то, конечно, было очевидно, что это были маскировочные движения хвостом, которые делает каждый нашкодивший кот, чтобы убаюкать внимание хозяйки. Да, я все‑таки довольно бесталанная в эмоциональном плане идиотка.

А закончилось все так, как и должно было закончиться: Татьяну забрал из роддома Женя. Потому что именно ему она подарила эту привилегию. При этом он еще и чувствовал себя избранным и страшно польщенным.

В 34 года она стала мамой очаровательной девочки, которую назвала Катей. Ребенка логично записали на Рождественского.

Тем более что за все это время Женя и Таня так и не развелись.

— На самом деле она очень хорошо относилась к папе и сильно его любила, – с жестокой пацанской искренностью рассказывал мне Петя. – Но все‑таки не смогла уйти к нему. Потому что она очень жалела тебя и не хотела причинять тебе никакой боли. Она очень верит в закон космического равновесия и в то, что на чужом несчастье счастья не построишь. Что если ты сделаешь кому‑то плохо, то судьба обязательно накажет за это.

А знаешь, почему? Вообще‑то, это страшная–страшная тайна, но я знаю. Тетя Таня рассказывала, что ее муж дядя Женя в свое время жестоко бросил женщину, которая от него забеременела.

И за это судьба его и наказала, лишив возможности иметь детей. Так что ты не должна плохо думать про тетю Таню и Катю.

Они к тебе очень хорошо относятся.

Все‑таки я вырастила потрясающего идиота, склонного к инфантилизму. Только дебиловатый инфантил смог бы выдать мне всю эту информацию, да еще в такой форме…

Впрочем, кого еще можно было родить от моего мужа? Мало того что он заделал ребенка на стороне, у него еще хватило ума познакомить своего законнорожденного сына с незаконнорожденной дочерью. «Брат и сестра должны знать друг друга.

Когда вы вырастете, вы поймете, как это здорово – иметь родного человека, знать, что у тебя большая семья, которая всегда придет на помощь», – вещал им Сашка. При этом Таньке он счел возможным показывать моего сына, а мне ее девку – нет.

И даже смог добиться от Сашки, чтобы он столько лет молчал и хранил папин секрет.

В общем, наибольшей идиоткой в этой истории выглядела я.

Теперь меня уже не удивляли те загадочные взгляды, которые бросала на меня Танька в пансионе: я тоже всегда с нездоровым интересом разглядываю всяких даунов, дурачков и уродцев. Но при этом очень пугаюсь, когда они замечают мой интерес и начинают зырить на меня в ответ. Прямо съеживаюсь вся.

Очевидно, у Таньки на меня была такая же реакция.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Такой потрясающе никчемной я не чувствовала себя еще никогда. Даже тогда, когда брилась налысо, я ощущала свою жизнь более ценной и осмысленной, чем сейчас, когда я четко знала, что, по крайней мере, треть жизни меня обманывали, что у моего мужа, у моего сына, у моей семьи была важная другая жизнь. Были общие секреты от меня. В то время когда я загибалась, ампутируя себе все живое без наркоза непонятно ради чего, какая‑то черноволосая дура сидела в снятой моим мужем квартире и зло подхихикивала надо мною да еще и изображала при этом из себя Мать Терезу, заставляя этих туповатых мужланов восхищаться широтой ее души. Вот сучка! Меня аж пошатывало от злости, и я не могла попасть пальцем в электрический выключатель. И это злило меня еще больше. Я точно знала, что где‑то здесь на стене должна быть кнопка, которая зажигает свет в туалете. Я очень хотела что‑нибудь расхерачить и пописать.

Шел третий час ночи, и приютившие меня Петька с Дашкой, которые и выжили меня из моей собственной квартиры, поселив туда каких‑то дурацких квартирантов, давно сладко спали.

Лишь у меня сна не было ни в одном глазу. Я шарила по стене в коридоре и беспорядочно била по ней ладонью в надежде по–пасть в выключатель.

— Мама, что ты здесь тыркаешься? Почему ты не спишь? – услышала я Петькин голос, и меня тут же ослепил резкий электрический свет.

— Почему я не сплю? – угрожающе–ласково переспросила я, автоматически съеживая ресницы. – Потому что твоя старенькая мама, дорогой сынок, захотела пописать. Но я нахожусь не в своей квартире, а в совершенно незнакомом для меня доме и не могу на ощупь найти выключатель. А в твоей квартире я нахожусь потому, что ты выселил меня из моей. И поселил рядом с тетенькой, которой очень весело и потешно было смотреть на меня все это время. Ты обеспечил тетю Таню домашним зверинцем, который она могла наблюдать, не отходя от кассы. Я стала для нее дрессированным тюленем и пуделем в одном лице! Афф–афф! – я сложила руки перед грудью и типа подпрыгнула. – Спасибо большое, что на старости лет выставил меня в таком забавном ракурсе! – я попыталась изобразить перед сыном низкий поклон «в пол», но не рассчитала и пребольно навернулась башкой прямо об пол.

Мое надрывное ерничество закончилось вызывающе некрасиво: вдобавок к падению я заревела от боли да еще и обоссалась. Все‑таки я довольно долго пыталась найти злосчастный включатель света в сортире.

— Боже, мама, тебе опять плохо! – ахнул сын.

Похоже, он еще помнил мои психиатрические приключения двадцатилетней давности. Поэтому сразу бросился звонить докторам. Но я быстро поняла, чем мне это грозит и, собрав остатки сил в кучку, поднялась и приняла максимально спокойный вид. Естественно, в пределах того, что мне было на данный момент доступно.

— Дай сигарету! – потребовала я.

— У меня нет, – ответил Петька и съежился в своих дурацких белых трусах типа «боксеры», сделавшись похожим на недобитого бройлера.

— Я сказала дай сигарету! – рявкнула я. – Прекрати мне врать.

Думаешь, я не знаю, что ты куришь? Уже десять лет знаю! Тебе мало того, что вы с твоим папашей врали мне всю жизнь?

Петька полез в свою сумку и вытащил пачку и зажигалку. Я закурила, прихватила с вешалки в ванной махровый халат и по–плелась на кухню. Петя пошаркал за мной.

— Зачем ты вызвал психиатричку? – ледяным голосом спросила я.

— Тебе плохо, тебе нужна помощь, – тускло ответил сын, изучая пол.

— Мне плохо, но мне не нужна психиатрическая помощь. Она нужна тебе, чтобы признать меня невменяемой и недееспособной и получить законное право распоряжаться моей квартирой и больше не тратить время на уговоры. Ты сольешь меня в Кащенко и будешь весело трахаться со своей Дашей, пока меня будут обкалывать выедателями мозга. Спасибо, сын! Это именно то, чего я заслужила за то, что ерзала на холодном жестяном столе, выдавливая тебя из себя. Давай! Валяй! Может, сразу зарежешь меня, чтобы я тебе не мешала? Тогда ты вообще сможешь спокойно распоряжаться моим скарбом. Всего‑то и расходов, что на похороны.

Я выдвинула ящик стола, выхватила оттуда нож и кинула его Петьке. Он испугался и отскочил.

Я курила и наблюдала. Он дрожал и смотрел на меня. Потом взял трубку телефона и отменил вызов.

Я затушила сигарету.

— Ну и на том спасибо. Спасибо этому дому, пойду к другому, – сказала я, глядя исподлобья на сына. – В общем, не поминайте лихом.

Я отправилась в коридор, сунула ноги в туфли, цапнула свою сумочку и принялась отпирать входную дверь.

— Мама, ты куда? Тебе нельзя, куда ты в таком виде? – Петька привалился к двери и не выпускал меня.

— Я не хочу ждать, когда ты в следующий раз захочешь избавиться от меня. Я найду более безопасное место.

— Мам, ну посмотри на себя: ты мокрая, ты в моче, ты в халате, у тебя взгляд безумный. Поспи, дождись утра, а потом мы что‑нибудь придумаем, – Петька дрожал от холода и, наверное, чуть–чуть от нервов.

— Нет уж, дорогой, я не хочу, чтобы с утра меня под белы рученьки увезли на белой машинке, – я мощно отпихнула его, выскочила в коридор и нажала кнопку лифта.

Петька выбежал за мной. Я рванула к лестнице. Он встал поперек ступенек и раскинул руки, пытаясь меня задержать. Я ломанула прямо на него, толкнула, и он мешком полетел вниз. Хряснуло.

Петька застонал, а рука его противоестественно изогнулась между кистью и локтем. Как будто бы у него образовался второй локоть. Он сделался похожим на двухколенного кузнечика.

Я стояла на пролет выше и с ужасом наблюдала, как он там, внизу ощупывает здоровой рукой сломанную и одновременно ею же сбрасывает с лица крупные, как капли сентябрьского дождя, слезы. Боже, как мне стало его жалко! Почти как себя. Я сползла к нему, села рядом на холодный цемент и плакала вместе с ним. Я целовала его в руки, глаза, макушку, коленки, спину. Я просила у него прощения и обнимала так, что, казалось, его ребра этого не выдержат. Мне было так стыдно и больно.

Это продолжалось долго – до тех пор, пока откуда‑то рядом с нами не появились Даша и врачи «скорой». Даша старалась не смотреть на меня. Она даже специально смотрела мимо меня.

Но я все равно чувствовала исходящие из ее глаз лучи презрения и ненависти, предназначенные мне. Они рикошетом по–падали в меня от крашеных в цвет дрисни стен, от пола и от белого потолка. Я не обижалась. Я понимала: она ревнует. И это радовало меня как мать: делало спокойной за судьбу сына.

Значит, он попал в руки девушки, которой он действительно не безразличен. И это радовало меня как женщину: если ко мне ревнует другая женщина, значит, я еще не совсем умерла.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Дашка и Петя вернулись из травмпункта под утро. Он – с загипсованной правой рукой, она – с синяками бессонницы под глазами. Мы не обменялись ни словом. Только взглядами.

Обессиленные, они тут же провалились в сон. Я позавтракала, тихо собрала свои вещи и так же тихо захлопнула за собой дверь. Мне больше нельзя было здесь оставаться. То, что мой сын не сдал меня сегодня ночью в психушку, не гарантирует того, что он не сделает этого завтра. Да и в их модели мира «на двоих» «мама Софа» явно была третьим лишним. Мне не предусматривалось там места.

Вернуться к себе в квартиру я тоже не могла.

Поехать назад в пансион – и того хуже.

Я оказалась бомжем с собственной квартирой и оплаченным пребыванием в богадельне.

Я каталась по МКАДу в ощущении полнейшего тупика. Денег у меня почти не осталось. Нарезая третий круг по МКАДу, я раздумывала над тем, чтобы купить на оставшиеся деньги палатку, уехать в какую‑нибудь глухомань и жить в ней на берегу очень тихой и медленной реки, питаясь грибами и ягодами. Разжигать по вечерам костер и смотреть на небо. И вокруг меня не будет никаких людей, которые смогут меня обидеть, вывести из душевного равновесия или напомнить мне о чем‑то больном.

Движимая этим бредом, я поехала в магазин «Твой дом», по–тратила там последние деньги на какую‑то дурацкую палатку, шампуры и спальник. С нулем на кредитной карточке и запасом наличности на пару подзарядок автомобиля я рванула по самому южному из Москвы шоссе (я понимала, что палатка – это довольно зябкое жилище, и поэтому мысли мои устремились к югу). Я мчалась по широкой Симферопольской трассе и прикидывала, где бы мне разбить свой аскетичный лагерь.

Вечерело, июньская жара спала и в воздухе разливалась прохладная истома. В открытое окно врывался ветер, в магнитоле орал старик Элис Купер. Настроение мое улучшалось.

Наверное, сын не зря намеревался сдать меня в психиатричку, потому что мысли мои из полного упадничества и самоуничижения довольно быстро вознеслись в какие‑то неадекватно заоблачные выси. Я уже видела себя живущей в землянке, в скиту, просто каким‑то Сергием Радонежским в юбке. Я предполагала, что буду врачевать и утешать наложением ладоней и силой скорби. Отпугивать волков силой взгляда и питаться запахом росы. В общем, довольно ярко бредила.

Отъехав километров 50 от Москвы, я свернула на второстепенную дорогу и сбросила скорость. Я кралась вдоль кудрявого клеверного луга, с интересом присматривалась к реденькой рощице и наконец затормозила у соснового леса. В бор «свиньей» врезалось широкое поле, щетинившееся низкорослой рожью. К опушке ныряла проселочная дорога. Она очерчивала поле по периметру, как будто удерживая его в рамках однажды обозначенных границ и не давая посевам наступать на территорию деревьев.

С некоторым страхом я скатилась вниз с асфальтовой дороги в пыльные, но хорошо утрамбованные колеи. Я поняла, почему мне всегда хотелось иметь большой джип типа «Гранд витара», «Раф 4» или «Пасфайндера». Очевидно, я всегда держала в подсознании такую возможность «бегства в пампасы». Джипа я так и не купила и поэтому сейчас довольно осторожно кралась на своем седанчике по коварной неокультуренной дороге. Отъехала метров 200 я остановилась. Вышла из машины и обнаружила под каждым деревом либо импровизированный туалет, либо столь же стихийную помойку, или черное костровище. По–жалуй, не подходящий антураж для обитания будущей Святой Софьи. Подавляя внутренний ужас и страх, покралась дальше.

В итоге я очутилась на довольно сносной полянке метрах в 700 от асфальтовой дороги и метрах в 50 от проселочной. Если смотреть со стороны трассы, то точка моей дислокации оказалась почти в левом верхнем углу прямоугольника ржи. По крайней мере, в сгущающихся сумерках она выглядела вполне пристойно, и из темноты на меня не наступали использованные пластиковые пакеты и шуршащие упаковки из‑под чипсов и сухариков. Я обошла поляну и обнаружила, что южная ее сторона переходит в небольшое болотце, из которого жалко торчат скрючившиеся малахольные березки. Я вообще заметила, что чем хуже и гаже земля – тем вероятнее, что оттуда будут торчать именно березки. Очень редко из вонючего болотца торчат сосенки или дубы. В этом смысле, конечно, симптоматично, что Россия традиционно считается березовым краем.

Как бы то ни было, я сочла поляну вполне годной для проживания будущей звезды духовно–эзотерического небосклона Софьи Булгаковой и начала разбивать свой бойскаутский лагерь.

Палатку я установила довольно ловко – все‑таки сказывалось детство, проведенное на турслетах. И даже уверенно сообразила костровище. Машинка моя смогла прокрасться к самой поляне, с трудом протискиваясь между тесно стоящими деревьями. Но все‑таки она была со мной.

Теперь можно было скомандовать себе «отставить суету» и спокойно предаться созерцательности. Я и скомандовала. Мозг, однако, отказывался выполнять команду и продолжал со скрипом ворочаться, как поврежденный после удара о слишком высокий бордюр картер, царапающийся о погнутую защиту.

Совсем стемнело. Рассмотреть что‑либо за пределами желтоватой ауры пылающих поленьев стало невозможно. Желанного покоя и умиротворения не наступало. Мне сделалось холодно и страшно. Я вскочила и в панике затоптала костер, опасаясь, что «на огонек» могут забрести лихие люди. В темноте залезла в палатку. Внутри нее звенели комары, пахло сыростью и поганками. Под резиновым днищем явственно чавкала мокрая земля.

Очевидно, болотце распространяло свое тлетворное влияние куда дальше, чем я предполагала. Я начала чесаться – и из‑за комаров, и на нервной почве. Мне стало реально страшно. Знакомые мне дыхательные техники не помогали расслабиться.

Лес сделался каким‑то чрезвычайно шумным. Все время похрустывали ломающиеся ветки, и мне мерещились шаги. Поднялся ветер, и казалось, что он нагибает кроны всех деревьев прямо к моей палатке. Они склонялись племенем людоедов над ее крышей и плотоядно шипели громким шепотом:

— Кыыышшшь! Ешшшь! Душшшшииыыы!

Какого черта я – тетка, которая ни дня в этой жизни не могла прожить одна, которая больше всего в жизни панически боялась одиночества, очковала остаться один на один даже с самой собой, вдруг решила, что может стать схимницей и жить одна в лесу?!! Где были мои извилины? Они что, совсем выпрямились в прямую кишку?

Опять что‑то хрустнуло и прошелестело. На брезентовый тент шлепнулась какая‑то фигня, и сердце мое чуть не выпрыгнуло горлом. Меня подбросило, я схватила все, что попалось под руки, и ломанулась в машину. Вскочила на водительское сиденье, заперлась на все замки и только после этого снова начала дышать.

Из машины все выглядело уже не так страшно. Особенно когда я дрожащими руками воткнула магнитолу и поймала радио с легкой музыкой. Теперь все это снова выглядело просто забавным приключением. Я решила пересидеть ночь в машине – выехать из леса в этой темноте я бы не смогла. Я вообще теперь очень удивлялась, что мне удалось сюда загнать тачку.

Благодаря релаксирующему действию попсы и бодреньких диджеев меня, наконец, отпустило, и я тихонько юркнула в сон.

Проснулась от холода, долго ощупывала пространство вокруг в поисках одеяла, пытаясь понять, что случилось с моей подушкой? Почему у меня так нечеловечески затекла шея? Когда открыла глаза и вспомнила, в какую жопу я себя загнала, мне почему‑то стало смешно. Вечерней паники не было. Наверное, потому что даже сквозь темную хвою прорывался рассвет, а веселые утренние птицы заглушали самую бойкую круглосуточную радиостанцию.

Всегда любила утро. Я легко просыпаюсь. Всегда раньше будильника. Потом я, конечно, могу еще хоть четыре часа валяться в постели и притворяться спящей. Но сам момент, когда уже можно выпрыгнуть из постели, я ощущаю как удовольствие. Это как открыть новую книгу любимого автора и знать, что предстоит столько увлекательных страниц! Это как начальные титры фильма, который обещает быть потрясающим. Это как сборы на первое свидание. Это как собеседование перед приемом на новую работу. Это как выбор новой машины в автосалоне. Это как в первый раз выйти на улицу в клёвом платье. Это как в первый раз ехать по незнакомой дороге. Это предвкушение, это предощущение, это чистый кайф! Ты только вступаешь в наступающий день, и сейчас, когда ты только выныриваешь из‑под одеяла и день еще не написан, ты можешь выбрать, каким он станет.

У меня был период, когда я вставала довольно поздно – чтобы не пересекаться с мужем, который собирается на работу. Тогда я довольно ощутимо страдала от невозможности ворваться в этот день сразу же, как только открылись глаза. А сегодня была потрясающая возможность не просто шагнуть в новый день, но шумно ввалиться в него. Я же была одна в лесу!

Я распахнула дверцу машины, прыгнула на еще мокрую росистую траву и закричала:

— Ураааааа! С добрым утром, Соня! С добрым утром, мир! Здравствуйте, солнце, лес! И ты, болото, тоже здравствуй!

Я прыгала и даже кувыркалась. Какое это потрясающее ощущение: знать, что ты можешь кричать, и никто тебя не услышит.

Что ты кричишь не потому, что тебе надо кричать, а потому, что ты не можешь не кричать – так тебя прёт, так захлестывает ощущением полноты жизни. Ощущением того, что все больное, ранящее и сложное осталось где‑то там – во вчерашнем дне. А сегодня начинается совершенно новый, и ты в нем абсолютно свободна. Ты можешь кричать какую угодно чушь, обцеловать все стволы всех деревьев в пределах досягаемости, упасть на траву и возить по ней лицом, с наслаждением вдыхая запахи мокрой осоки, комьев глины, кольчатых червей. Запах земли…

Словом, ты можешь быть неадекватной. Потому что рядом нет никого, кому ты должна быть адекватна. Ведь адекватность – понятие относительное.

Когда я накувыркалась, умылась росой, почистила зубы с водой из бутылки, я поняла, что я здесь останусь. Что я здесь смогу.

Впервые в жизни я буду жить одна. Тотально одна. Без мужа, без сына, без соседей, без подруг на телефоне, без интернет- френдов, без собеседников из телевизора. И мне будет неплохо. Мне будет по–новому. Я смогу подружиться с этим лесом.

Главное – правильно выстроить график дня. Надо чуть–чуть спать днем, чтобы бодрствовать в самое страшное время – ночью. И тогда потом, при свете солнца, мне опять будет классно.

Я здорово взбодрилась. Обошла свои владения. Переставила палатку на более возвышенное и сухое место. При этом ясно понимая, что палатка – это мое дневное жилище и, наверное, даже кабинет. А спать я все равно смогу только в машине, которая запирается изнутри. Разложила задние сиденья автомобиля и оборудовала на них роскошную двуспальную кровать.

Она даже тянула на сексодром, если бы мне нашлось с кем заниматься здесь сексом. Впрочем, это уже снова какие‑то несамодостаточные мысли начали пробираться в башку, и я их быстренько слила.

Обложила костровище дерном. Запасла дров. Сходила в поле и дальше – по дороге до ближайшей деревни. Деревня оказалась не какой‑нибудь захудалой дырой, а культурным центром с домом–музеем Чехова. Купила еды, воды и водки. И с удовольствием вернулась к себе.

Согласно моему новому расписанию пришла пора отходить ко сну. Уже засыпая, я слышала, как жаловался на недокорм мой мобильник и настойчиво просил подзарядить его батарейку.

— Обойдешься! – буркнула ему я и сладко уснула.

Проснулась я, как и планировала, в сумерках. Энергичная и свеженькая. Посидела у костра, перекусила жареным на огне хлебом со свежим огурцом. Потушила огонь и устроилась в чреве машинки. Бодрствовать оставалось еще около пяти часов. Радио довольно быстро наскучило, я вытащила из бардачка любимый девайс – ручку с подсветкой и блокнот. И начала писать эту самую книгу. Писалось на удивление легко, история так и лилась сама на бумагу, я уже даже представляла, как стану перебивать этот текст в компьютер, а потом взорву им мозг всем обитателям нашего пансиона. Но стоило мне только подумать о пансионе и о том, как он встретит мой текст, как в руке произошел паралич. Я не могла больше написать ни строчки.

Тогда я хлебнула водки и запретила себе думать о пансионе, о сыне, вообще о ком‑либо думать. Стоило уезжать так далеко, чтобы и теперь, когда все эти люди за сотни километров от меня, они продолжали держать меня за руку? Да пошли они со своими оценками! В конце концов, этот текст – единственное, что не дает мне уснуть в страшном ночном лесу, развлекает меня, будоражит и веселит больше, чем любые шутки ди–джеев!

Это то, что спасает меня от сумасшествия и истерики.

Я достаточно быстро вошла в этот странный ритм жизни. И даже перестала считать дни. Оказалось, что я довольно экономна, и остававшихся в наличии денежных запасов мне вполне хватало на то, чтобы ежедневно покупать себе полкило огурцов и полбуханки хлеба. Еще я собирала уже отходившую землянику. Собственно, большего мне и не требовалось. Я не прожорлива.

Огорчилась я где‑то через неделю, когда, как всегда, ближе к вечеру проснулась, поужинала у костра и собралась занырнуть с блокнотом в салон автомобиля. Вдруг обнаружилось, что машина больше не хочет убаюкивать меня легкими мелодиями – у нее сел аккумулятор. Да и моя волшебная ручка с подсветкой тоже перестала освещать мне литературный путь своим волшебным сиянием. В ней тоже сдохла батарейка. Энергия приборов иссякла, но не закончился мой внутренний пожар.

Эту ночь я не могла писать. Просто сидела в машине, всматривалась в темноту за окном и вслушивалась в захлебывающиеся любовные признания соловьев. Я разговаривала сама с собой.

— Почему же, Сонечка, ты так хотела всю жизнь написать роман и смогла это сделать только здесь и сейчас, когда рядом нет ни одного читателя?

— Потому что я ссыкло. Я очковала и хотела понравиться каждому. И боялась, что обнаружится хоть один человек, которому я не понравлюсь. И боялась, что не смогу пережить этого. А теперь, когда никого нет, кто погладит, нет и никого, кто плюнет в меня.

— Теперьто ты видишь, что писать – это совсем–совсем не страшно. Если ты не ставишь своей задачей понравиться каждому. Даже величайшие из книг – Библия, «Дао дэ цзин» и «Гарри Поттер» нравятся далеко не всем. Как же ты могла так много воображать о себе и претендовать на то, что не удалось самым успешным?

— Да у меня и в мыслях не было претендовать. Я просто боялась. Когда ты боишься, ты далек от мании величия. Это скорее комплекс неполноценности.

— А зачем тебе так надо было понравиться каждому и чтобы тебя все любили?

— Мне просто очень хотелось понравиться своей маме. Чтобы она больше не думала, что зазря просрала свою молодость, родив меня. И больше всего я боялась разочаровать ее. И я понимала, что никто и никогда не будет так критически ко мне настроен, как она…

— Твоей мамы нет в живых уже пять лет.

— И теперь мне жалко, что ее нет и что она уже никогда не сможет прочитать мой роман.

Таким внутренним диалогом я развлекалась до утра, а потом, как всегда, уснула.

Пробудившись и совершив утренние ритуалы, я открыла руководство по эксплуатации машины и с грехом пополам извлекла на свет божий аккумулятор. Зараза оказался тяжелым. С трудом я поволокла его к деревне, чтобы бросить вызов местным мужикам и сподвигнуть их зарядить его.

Я сразу заметила, что селяне косятся на меня как‑то странно.

Но ничего противоестественного они не говорили, а, наоборот, довольно шустро решили мою техническую проблему. Один из мужиков даже помог дотащить тяжелейший агрегат к моей спрятанной в лесу машине. Мы душевно попрощались, причём я ловко проигнорировала его намеки на щедрые чаевые.

Как всегда, близилось к пяти вечера, когда я укладывалась на дневной сон. Стоило мне только устроить голову на подушечке, как в стекло постучали. От неожиданности я прикусила язык.

Резко села, так что зашумело в ушах. В окно на меня пялился человек в милицейской форме. Перед глазами он держал какую‑то фотографию и внимательно сличал меня с ней. Все разъяснилось быстро.

Сын мой оказался довольно заботливым и тревожным. И когда я исчезла и не выходила на связь, мобильник мой не отвечал, а ни в пансионе, ни в своей квартире я так и не появилась, он бросился искать меня с полицией. Он вспомнил о моем старом знакомстве в силовых кругах, вышел на связь сразу с влиятельными людьми, так что искать меня тут же взялись на полную мощность. Фотороботы были разосланы по всем городам и весям. Я даже попала в телевизор – в рубрике «Их разыскивает полиция» показали мой портрет. Баннеры с моей рожей и подписью «Вы ее видели?» украшали рунет и сообщали, что я известный журналист, которая ушла из дома и не вернулась.

Так что ничего удивительного, что деревенские так на меня пялились. Просто им мое лицо показалось очень уж знакомым.

Вот они и поспешили поделиться находкой с компетентными органами.

Всю эту пышную бучу по розыску меня организовал с Петькиной подачи мой старинный знакомый Федя Васильев. Федя – хороший мужик, с которым мы как‑то быстро скорефанились на одном великосветском балу. Бал был из благотворительных, и пригласительные стоили немереных денег, вырученные средства обещали отправить сироткам. Я оказалась на мероприятии на халяву – как хроникер и летописец, а Феде билеты на пафосное мероприятие закинули в качестве взятки.

Чтобы там его бойцы движение где нужно перекрыли в день бала, поохраняли автомобили дорогих гостей. Ну и еще он поставил к празднику десяток симпатичных парней, которые дарили эндорфины богатым дамам в возрасте, которым так и хотелось пройтись в туре вальса или мазурки, да некому было их пригласить. И вот эти бравые парни в смокингах, напуская на себя таинственность, развлекали этих «девушек» танцами и посылали им розы в бокалах голубого, как небо, «Аи». Естественно, они не раскрывали свой истинный род занятий, так что у тетенек потом оставалось приятное послевкусие легкого флера, праздника и романтического приключения. Они готовы были тут же, не отходя от танцпола, купить билеты на следующий бал.

Так вот, на этом балу мы, две крашеные курицы, изображали райских птиц. То есть два природных плебея прикидывались дворянами в седьмом колене, впрочем, как и все на этом великосветском мероприятии. Мы отличались от остальных гостей только одним: по сравнению со всеми мы были бедными.

Когда гости торговали право заказать музыку для следующего танца, и сумма шла уже на десятки тысяч долларов, мы не в силах сдержать своих истинных эмоций скорчили одинаково насмешливо–изумленные моськи. Просто насмешкой легче всего было замаскировать искреннюю зависть и подавить желчь, которая, наверное, затопила бы весь зал, если бы мы не были такими хорошими актерами. Но друг друга мы просчитали сразу. Тут же бахнули на брудершафт негламурной водки. Нача‑ли травить анекдоты, даже что‑то сплясали. Ну и подружились между делом. Наконец и у меня появился друг среди силовиков, как у каждого уважающего себя журналиста.

Федя выручал меня, я, чем могла, помогала ему. Например, когда в период Новой смуты в междуцарствия Путина на Фединой территории подавляли стихийные митинги и пикеты, я старалась, чтобы в нашем журнале действия его подчиненных представлялись в максимально сдержанном свете. А он, когда в Москве действовал комендантский час, раздобыл для меня круглосуточные спецпропуска.

К этому самому Феде и обратился за помощью мой сын, когда я пропала, а Васильев, пользуясь служебным положением и связями, поставил на уши всю Россию и заставил всех меня искать.

Так что меня довольно быстро нашли, и теперь под конвоем машины спецсопровождения я пилила в Москву. Причём полицейчики гнали меня не к дому, а прямо в служебный кабинет Феди. Что ж, я была совсем не против повстречаться со старым боевым товарищем и побалакать с ним за жизнь. Мне даже сделалось смешно, что моя пропажа наделала столько переполоха.

Я и не ожидала, что я такая важная птица. Это как‑то повысило самооценку.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Федя встретил меня радостно и даже не устроил выволочку за ложный кипеш, поднятый по моей вине. Он поцеловал меня в щеку, бесцеремонно щипнул за бок, резюмировал:

— Сонька, да ты совсем отощала! Сто лет тебя не видел. Поехали ко мне на дачу, будем тебя кормить и пьянствовать твое возвращение! А сыну сдам тебя завтра.

— И то правильно! – хохотнула я в ответ. – Пусть еще денечек понервничает.

— Да нет, понервничал он уже достаточно, я ему позвонил, что ты нашлась.

Отмечать мой камбэк в мир людей мы начали еще на заднем сиденье его служебной «бэхи». Когда мы вывалились на ровно стриженый газончик дачи на Пироговском водохранилище, подзабытое ощущение родства душ вернулось к нам. Я неумело актерствовала, в лицах изображая Федьке жителей нашей богадельни, он смеялся и хлопал себя по ляжкам. Мы зашли в дом, симпатичная Федькина жена приветственно кивнула, выдала мне во временное пользование свой спортивный костюм, и мы втроем отправились к берегу маленького прудиках у них на участке. В пруду неправдоподобно шумно и тяжело плескались любовно откормленные рыбы. В свой час им предстояло попасться на удочку Васильева и стать специальным угощением для особо дорогих гостей. Один берег пруда был отделан на манер патио с мангалом–барбекю по центру. Федина жена нанизывала на шампуры осетрину, куру и свинину. Ароматы их «на раз» отключали действие всех критических отделов мозга, от всего мыслительного аппарата оставалось только что‑то наивно–первобытное, открытое и доверчивое. Элитный армянский коньяк подключался к процессу интеллектуальной дезорганизации и окончательно «вырубал» серое вещество.

Пока шашлык готовился, я уже успела порадовать хозяев гостеприимного дома рассказом про безумную Наткуколлекционершу детей от разных мужиков, про то, как опозорилась бывшая жена Рафаэля Акопова и светская звезда Алка Максимова, обломавшись с наследством, и как ее по этому по–воду начали чморить у нас пансионе. Изобразила в красках и замороженную Танечку, которая оказалась любовницей моего мужа. И не преминула злорадно пройтись по обнаружившемуся бесплодию знаменитого рублевского психотерапевта, который в свою очередь был ее мужем.

Хозяйка дома слушала все с интересом, а вот самому Феде я, похоже, особых новостей не сообщила. Впрочем, он тактично кивал подбородком на все мои истории и не признавался, что где‑то в их служебных досье забавные повороты биографии всех этих людей давно запротоколированы и тщательно описаны.

Наконец я дошла до момента своего позорного бегства из пансиона и описания нашей схватки.

— Как все эти писучие злюки набросились на меня! Как голодные блохи на здоровую собаку, – махала я руками. – Начали кусать и пинать. И особенно усердствовала, знаете, кто? Некая Нина. Это у нас такая лесбиянка проживает. Вот она охотнее всех меня дубасила. Я не ожидала. Мне казалось, что она как лесбиянка должна с некоторым трепетом относиться к женской плоти. Ну, нежнее как‑то. А она же готова была меня прикончить на месте!

— У вас там даже есть живая лесбиянка? – подняла брови Федина жена.

— Еще какая живая! – всплеснула руками я. – И даже очень влюбленная. Она ухлестывает за некой Леной Моисеенко. Я про Ленку мало что знаю, только то, что она была каким‑то доктором.

— Федь! – повернулась хозяйка всем корпусом к мужу. – Ты слышишь, у Сони в пансионе живет Лена Моисеенко, бывший врач.

Неужели та самая?

— Что значит «та самая», – навострила я уши.

— Это не жена ли Андрюхи Моисеенко, – возбужденно спрашивала Федина жена.

— Возможно, – флегматично повел плечами Федька.

— Андрюха Моисеенко был Фединым начальником, – закудахтала жена Васильева, обрадованная тем, что и она, наконец, может вставить в разговор свои «две копейки». – А Ленка – его жена. Знаешь, такой типичный союз – он в погонах, она – медичка. Весьма симпатичная пара была. Потом у нее какие‑то неприятности на работе случились, и она оказалась домохозяйкой. Ее уволили и никуда уже на работу не брали. Федь, помнишь, мы с ними еще как‑то на майские праздники в «Новогорске» пересеклись? Ну, когда еще команду эту вашу «Динамовскую» потравили? Она как раз уже без работы сидела и злобствовала. Такая очень ядовитая сделалась.

— Да помню, конечно, – лениво пошевелил растопыренными коленками Федя. – Ну, Лена и Лена. Что ж теперь. Баба как баба.

Тоже вот стареет.

Федя, похоже, сегодня, как всегда, рано встал и к вечеру его изрядно разморило. Он уже похрапывал, неловко свесившись с кресла, когда приготовились шашлыки. Мы с его женой вдвоем подналегли на коньяк и осетрину, пахнущую костром. Старались говорить тихо, так, чтобы не разбудить спящего Федю.

— Ой, это вообще самый ужасный отпуск у нас был за все время, – возбужденно хлопала наклеенными ресницами хозяйка дома, вспоминая, очевидно, одно из самых ярких приключений в своей жизни. – Помню, просыпаемся мы, а нам в дверь стучат – и сразу на допрос. Федька мне только и успел сказать: «Алинка, ты ни про что не в курсе». (Так я наконец вспомнила, что жену моего боевого товарища зовут Алиной, и с этого момента строить беседу мне стало намного легче.) Словом, парочка изрядно перепугалась, что их обоих возьмут за мягкое место в связи с многочисленными нарушениями подполковника Васильева. Но, как ни странно, его не расспрашивали ни о незаконно выданных пропусках во время действия комендантского часа, ни о безвозмездных пожертвованиях в его пользу со стороны строительных и торговых компаний, располагавшихся в его округе. Супругам задавали очень странные вопросы: что они делали накануне вечером, что ели, да как им спалось. Как будто это был не допрос, а беседа с вежливым, но дотошным служащим из отдела сбора отзывов клиентов какой‑нибудь международной корпорации.

Только когда допрос закончился (а допрашивали высших милицейских чинов следователи Генпрокуратуры), супруги Васильевы узнали, что накануне вечером была насмерть отравлена вся футбольная команда «Динамо», проживавшая и тренировавшаяся в «Новогорске». Собственно, это даже был не пансионат и не дом отдыха, а тренировочная база милицейской футбольной команды, на которую по большому блату «пожить рядом со знаменитыми футболистами» приезжали заслужившие эту честь ментовские чины и приближенные к ним знаменитости.

Артистам эта привилегия даровалась в ответ на бесплатные выступления в концертах ко дню милиции–полиции. И вот теперь под подозрение попала элита силовиков и шоу–биза, а также весь персонал престижного и закрытого учреждения рекреации. Еще бы – одиннадцать мужиков в самом расцвете сил были отправлены на тот свет древнейшим из способов – при помощи яда. Основной версией следствия стали происки конкурентов.

Но в итоге почему‑то виноватой оказалась простая официантка из местного ресторана, мотивы которой так и остались загадкой. Не то футболисты не додавали ей чаевых, не то один из них совершил в ее отношении некие нежелательные действия сексуального характера.

— Только между нами, – шептала мне в ухо Алина, почти касаясь мочки своими теплыми и влажными губами. – Многие тогда решили, что это была какая‑то спецоперация. Потому что ну нереально отравить одну из самых сильных футбольных команд страны без специальной санкции особых органов. Никто бы на такую наглость не решился.

— Но зачем это было нужно? И кому? – вскрикивала я и тут же, осекшись, переходила на шепот. – Зачем ФСБ травить одиннадцать глуповатых, пусть и высокооплачиваемых бегунов за мячиками?

По версии Алинки (и, если ей верить, Федька тоже поддерживал эту версию), футбольная команда «Динамо» стала разменной картой в высокой политической борьбе. Мол, футболистов потравили, чтобы показать, что власти совершенно не в состоянии держать ситуацию в стране под контролем, а полиция даже своих людей в своем собственном ведомственном пансионате не может защитить. Куда уж им до судеб родины? Собственно, вскоре после этого случая глава полиции и был «похоронен», в политическом плане, разумеется. И невинно убиенные футболисты стали одним из кирпичиков в надгробье его карьеры.

— На такую жестокость способны только там, в Конторе, – уверенно шептала хмельная Алинка. – Только они могут ни за что ни про что угробить одиннадцать красивых парней ради своих целей.

Версия казалась мне настолько чудовищной, что я не сомневалась в ее бредовости. С другой стороны, наша политика – совершенно безумное дело, и там вообще странно соизмерять что‑либо со здравым смыслом. Когда мне что‑то рассказывали про политиков, я могла допустить истинность абсолютно любого утверждения. Примерно, как если бы мне рассказывали что‑то про инопланетян. В этом случае я могу поверить чему угодно просто потому, что знаю про них только одно: они абсолютно не похожи на нас. С политиками так же.

Мы еще немного конспирологически пообщались с Федькиной женой. Потом вызвали его адъютантов, которые помогли нам транспортировать сонное и пьяное тело начальника в опочивальню, и все завалились спать.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Утром я проснулась от запаха настоящего свежесваренного кофе, которого мой нос не чуял уже давно. С наслаждением по–тянулась на белоснежных простынях и поняла, что это именно то, чего мне не хватало в лесной изоляции – натурального кофе и белого крахмального постельного белья.

Блаженствовала я недолго. Уже через полчаса меня, еще не вполне адекватную после вчерашнего, почти насильно погрузили в ментовскую машину и повезли сдавать сыну.

Сын встретил меня выражением искренней радости и даже какого‑то раскаяния на лице. Он даже обнял меня здоровой рукой, не стесняясь посторонних дядек в погонах. Мне показалось, он даже был готов расплакаться. Служивые дядьки убедились, что все в порядке, и оставили нас.

Мы с Петькой сидели на кухне, и он все время суетливо вскакивал:

— Молока? Хлеба? Сыра? Сахар, может, темный? Что‑нибудь еще? Пожарить хлеб в тостере? Подогреть?

Он уже довольно ловко научился управляться со всеми бытовыми задачами при помощи одной руки. Загипсованная левая, согнутая в локте и привязанная на уровне сердца, придавала его облику что‑то Байроновское.

— Не дергайся, Петь, все хорошо, – попыталась я успокоить его.

— Все нормально. Ты ни в чем не виноват. Ты, пожалуй, во всей этой истории самое пострадавшее лицо.

— Я так испугался за тебя, – ответил Петька, глядя в окно. – Ты не представляешь, как жутко мне стало, когда я понял, что тебя нигде нет. Ни дома, ни в пансионе, и телефон твой не отвечал.

— Прости меня, я поступила как эгоистка, – я попыталась взять сына за здоровую руку. Он не отдернул ее, но так напрягся, что мне казалось, сейчас все его существо было сосредоточено в этой руке. Что он даже дышал через пальцы, и сердце его колотилось где‑то под моей ладонью. – Бедный мой ребенок, – вздохнула я. – Повезло же тебе с родителями, нечего сказать.

Папы нет, а мама – псих.

— Мам, это я был эгоистом. Я все понял. Прости, что уговорил тебя переехать в этот дурацкий пансион. Это было ошибкой. Я все исправлю. Твоя квартира снова свободна, и она ждет тебя.

Возвращайся домой.

— Нет, сын, я хочу вернуться назад к моим старушкам.

— Мам, это ни к чему. Тебе там будет больно и плохо, я уже понял. И эти жертвы совершенно не нужные.

— Всетаки прошу тебя отвезти меня назад в пансион. Если этого не сделаешь ты, я уеду туда сама.

— Но мама!

— Да, мне там больно. Но только через боль мы узнаем себя и расширяем границы своих возможностей. Только через боль мы узнаем, на что на самом деле способны, если ее перетерпим. Это очень важно для меня. Только когда что‑то болит, ты понимаешь, что живой. Когда ничего не болит – ты умер. Только когда на следующий день после тренировки ноют мышцы, понимаешь, что время потрачено не зря, и ты стал чуточку мощнее. Если ничего не болит после спортзала – ты зря потратил время. Мне надо в пансион. Пусть мне там будет несладко, но это правильная, нужная и необходимая мне боль. Через нее я становлюсь собой.

— Я хочу, чтобы ты была живой и здоровой. Это самое важное для меня.

— Я буду, сын, не бойся. Обещаю тебе.

— И все‑таки возьми ключи от своей квартиры. Ты можешь вернуться туда в любой момент, — Петя выложил на стол ключи. – У тебя есть дом. И у тебя есть семья. Помни об этом, пожалуйста. И ты очень дорогой и родной мне человек, мам. И…, – он запнулся, слова давались ему тяжело, в нашей семье не были приняты сантименты. – Я люблю тебя, мам, – наконец выдохнул мой сын.

— Я тоже тебя люблю. Очень, – призналась я.

Мы обнялись, как умели. Мне кажется, в последний раз я обнимала своего сына перед линейкой 1 сентября, когда он шел в первый класс. Потом он мне всегда казался слишком уж большим и взрослым для таких телячьих нежностей. Только сейчас я поняла, какой я была дурищей.

Я забрала ключ. Он был отдан мне от всей души, и от него нельзя было отказаться. Этим я плюнула бы сыну в душу. Я это по–чувствовала. Я начала чуть–чуть чувствовать своего ребенка.

Федькины люди уже пригнали мою машину, которую я вчера бросила у него на служебной стоянке, прямо к подъезду. Все‑таки в отдельных случаях и для некоторых людей наши правоохранительные органы бывают очень фрэндли.

Я стояла в дверях с чемоданом.

— Петь, только один вопрос, – как бы между делом спросила я, застегивая босоножки. – Танька уже знает, что я знаю про нее, Сашку и Катьку?

— Знает, – замявшись, ответил сын. – Мы терялись в догадках, что с тобой происходит, и на всякий случай предупредили ее.

Мало ли что…

— Понятно. Боялись, что я поймаю ее и вскрою вены? – усмехнулась я. – Не боись! У меня нет в планах бить ее по роже и насильничать. Я успокоилась. Но, честно говоря, даже когда я была на взводе, меньше всего мне хотелось ударить ее.

Я действительно успокоилась. Мысли мои приобрели весьма миролюбивое направление. Я больше не склонна была кого‑либо винить за то, как сложилось мое прошлое. Все вышло так, как вышло. Если какие‑то люди, которых я считаю очень дорогими для себя, остались в прошлом, значит там и есть их место.

По–настоящему важных и необходимых как дыхание людей из своей жизни не отпускают.

Я еще не знала, как я теперь посмотрю Таньке в глаза, но я хотела это сделать. Я знала, что наша встреча после всего случившегося будет одной из самых ярких в моей жизни. И я хотела прожить ее в реальности один раз, а не проживать многократно в своих фантазиях. И нагнетать этими «воображаемыми встречами» напряжение в своем мозгу.

Словом, у меня было много относительно веских, а по большей части надуманных причин вернуться назад в пансион. На самом деле меня туда просто тянуло с неистовой силой. Ведь там я жила на полную катушку!

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

— Ну что, беглянка! – ввалилась ко мне в комнату Натка, когда я даже еще и переодеться не успела. – Мы не думали так сильно тебя пугать, чтоб ты пряталась от нас в лесах и тебя искали бы по всему бывшему Советскому Союзу. Пожалуй, мы перегнули палку.

— Вот еще! – буркнула я. – Не приписывай себе чужих заслуг.

Ваши мельтешения руками и ногами тут совершенно ни при чем. Спрятаться меня вынудили совершенно другие причины.

— Да ну?! – усмехнулась Натка так, как будто хотела сказать «ага, давай, заливай». – Что ж, тогда я рада, одним грузом на душе меньше.

Она смотрела на меня и улыбалась так, как будто бы мы были закадычными школьными подружками и только что вместе совершили какую‑то веселую, но очень опасную шалость. Заговорщически так улыбалась.

Я не хотела поддаваться на эту дешевую разводку, но все‑таки против воли повелась и тоже улыбнулась в ответ.

Тут нас прорвало, и мы обе начали ржать как подорванные. Наташка схватила с кровати подушку и бросила ею в меня. В ответ в нее полетело висевшее на спинке стула полотенце. Она ловко поймала полотенце на лету и вернула мне его бумерангом.

Подушка!

Полотенце!

Подушка! Вторая подушка! Облезлый плюшевый кот! Разом и подушка, и полотенце, и кот!

Натка цапнула пикирующую подушку и вместе с ней упала на кровать. Как будто бы я сбила ее, как кеглю в боулинге.

— Ты классная! – Натка облучила меня взглядом.

— Ты тоже ничего! – повела я бровью в ответ, падая рядом с ней.

Наверное, если бы одна из нас была мужиком, мы бы тут же занялись сексом. По крайней мере, все это живо напомнило мне, как мы точно так же мирились с мужем, когда ссора случалась из‑за обоюдных косяков, и в ней не было явного виноватого. То есть извиняться надо было либо обоим сразу, либо никому.

— Правда, Сонька, я не думала, что мы так сильно тебя напугаем, – уже спокойно и очень душевно произнесла Натка. – Я во–обще не ожидала, что Нина такую немотивированную рьяность проявит. Я и не подозревала, что она на такое способна.

— Да ладно, проехали, – отмахнулась я. – Не из‑за вас я так глубоко закопалась и психанула. Тут совсем другой сюжет.

И я со смешками и деланной абстрагированностью рассказала Соколовой про свою неожиданно обнаружившуюся связь с Танькой. Так, как будто бы речь шла не обо мне, а я пересказывала ей ужасно забавную, нелепую, глуповатую комедию.

Наташка слушала, даже не моргая. Я произвела на нее впечатление. Мне было это приятно – я как будто прямо хвасталась перед ней: «Вот, мол, и у меня за душой есть сюжет! И у меня в жизни кое‑что случалось и происходило! И я тоже жила!»

— Словом, очень смешная получилась история, – подбила я итог своей басни. – Когда я хотела соскочить из нашего чудесного брака, но не сделала этого просто потому, что мне стало жалко мужа – мол, как же я его брошу, ведь он меня так любит, – я ему как раз была «до лампочки». Ему было на меня наплевать. Он в это время делал ребенка на стороне. Вообще, когда я размышляла над всей этой ситуацией, мне стало ужасно интересно: вот ты столько раз бросала мужиков, от которых родила детей. Как тебе это удавалось? Ведь это так тяжело – оставить человека, который сказал тебе «люблю»! Меня удивляет, с какой легкостью ты бросала своих мужчин. С одной стороны, мне все ясно – ты просто не давала себе в них влюбиться. Но неужели тебе их совсем не жалко было? Ты же понимала, что причиняешь боль другому человеку? Они‑то ведь тебя любили. Тот же Раф.

Разве это не жестоко? Как тебе удавалось вот эту жалость задушить?

— Если честно, я никогда, разрывая отношения, не смотрела на ситуацию так. Я не льстила себе, что только я смогу составить счастье этого мужчины или что я как‑то там особенно им любима. Я не сомневалась: каждый из них без меня сможет. Конечно, некоторые вопили: «Я без тебя умру!» Ну хоть бы один умер!

Нет, ни один даже насморк не подхватил! – Натка нехорошо засмеялась и тут же сделалась мрачно–серьезна. – Наверное, это и вправду было довольно жестоко с моей стороны. Наверное, это какой‑то комплекс неполноценности позволял мне так легко уходить от мужиков. Я не могла поверить, что значу для них что‑то. Что это станет для них потерей. Лишь годам к сорока я поверила, что мужчина – тоже человек. Не в том смысле, как говорят про женщин – «женщина тоже человек» – со значением, что и у бабы какие‑то права есть, и она тоже соображать умеет.

Что у мужиков до хера прав и мозга, я никогда не сомневалась.

Я не верила, что мужчина – тоже человек в том смысле, что и мужик умеет чувствовать, как мы, женщины. Что он может рыдать от любви, а не из‑за проигрыша любимой команды. Что он может на стенку лезть, когда любимая женщина не с ним. Или из‑за того, что он не может обнять своего ребенка. Я вообще не верила, что мужчины могут любить. Мне казалось, что эти эмоции случаются только у женщин, так же как только у баб приключаются месячные, роды и климакс. Да, я догадывалась, что для каждого из них я что‑то значу. К примеру, как определенный сорт пива. Просто предпочитаема. Не будет любимого сорта – он с таким же удовольствием будет пить другой. И меня любят в том же смысле – попросту предпочитают другим. Когда я встретила такого мужчину, которому поверила, что он на самом деле может любить, а не «предпочитать», мне впервые захотелось остановиться и рожать детей только от него. Может, я просто впервые по–настоящему влюбилась?

— И что это был за мужчина? – мне стало реально любопытно.

— Ты его знаешь, но ты не знаешь, что я говорю именно о нем, – таинственно прищурилась Наташка. – Как‑нибудь расскажу. Но это не такая интересная история, как твоя.

Мы обе замолчали, осмысливая все услышанное.

— Делаа–а! Поразительно! – наконец протянула Натка. – Катя оказалась не Женькиной дочерью…

— Ну, конечно, нет! – мне стало как‑то обидно, что именно эта деталь больше всего поразила Соколову во всей моей истории.

Почему‑то для нее в центре сюжета оказались Женя и Катя, когда главные героини этого анекдота – я и Танька. Наташка как будто специально нивелировала мой триумф «носительницы занимательного жизненного опыта и яркого сюжета». Я не зря опасалась: против моего червового туза Натка неожиданно вытащила из рукава козырного валета. Козыри оказались пиковой масти.

Думаю, она не выболтала бы эту историю, если б не уловила нотки хвастовства и бахвальства в моем голосе, когда я повествовала о своих злоключениях. Все‑таки она тоже была в достаточной степени демонстративным человеком и проживала свою жизнь как спектакль, как пьесу, которую она и сочиняла сама для себя на ходу. Надо отдать ей должное: ее пьеса и вправду оказалась посильнее моей.

— Для меня, уж прости, действительно самая главная новость в твоем рассказе, что Катя – не Женькина дочь. Ведь мы с ним были весьма тесно знакомы…

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Началось все в далеком 2003–м, когда Наташа Соколова была свежа, как зелень в горшочке от «Белой дачи», и невинна, как тюлень–белек. Хорошая дочка примерной одинокой инженерши, выпускница литинститута, она писала авангардные минипьесы, которые пользовались ажиотажным успехом у ее 80 ЖЖ–френдов и которые почему‑то не хотели покупать ни одно издательство и ни один театр. И диплом литинститута ничуть не помогал ей убедить алчных издателей, что она самая что ни на есть настоящая и многообещающая писательница. Это не повергало Натку в отчаяние: она, как могла, улучшала свою карму при помощи креативного пирсинга и малых татуировок и верила в грядущий неизбежный позитив. Через год по–сле окончания вуза маменька все‑таки «догнала», что такими темпами на теле дочурки скоро не останется живого места, а карма будет все там же – у мусоропровода, куда родительница по утрам выносила из Наткиной комнаты горы пустых пивных бутылок. Мать Наташи была бесконечно добра, но старомодна:

она хотела, чтобы Натусик зарабатывала. С ее легкой руки и тяжелого подзатыльника Натка прошла сомнительного качества курсы сценаристов, за которые ее приземленная родительница заплатила полторы тысячи долларов. С этого момента она перестала давать Натке карманные деньги, оставив открытым лишь доступ к семейному холодильнику. Все‑таки она хотела ей добра, а не голодной смерти.

От безысходности Наташка прорвалась диалогистом в сценарную группу едва народившейся на свет кинокомпании Рафаэля Оганесяна и отчаянно взялась делать карьеру. Адреналин испуга оказался очень действенным стимулятором креативности, и вскоре Натке уже даже доверяли даже писать поэпизодники.

Прописывать в деталях чужие истории быстро приелось.

И Натка «заболела» идеей стать Главным автором и протолкнуть совершенно свой, личный сериал – из жизни психотерапевтов. Как сценарист начинающий, она хотела вывалить на экран «правду–матку» и писать «с натуры». И отправилась знакомиться с живыми психотерапевтами. Идеологические наследники кинолога–любителя Павлова заворожили ее. Еще бы, ни в одной другой профессии нет такого количества людей с клоповниками в башке, как среди мозговедов. Тогда Натка еще принимала всякое отклонение за «фишку» и признак «избранности». Так что у нее прямо глаза разбежались: персонажи оказались один чудаковатее и занимательнее другого.

Ей с ними было ужасно интересно. Они относились к ней как к большой и много спрашивали. Она еще не знала, что это профессиональная привычка психотерапевтов – много спрашивать, а самим не отвечать ни на какие вопросы. Не давать никаких жизненных советов и не «озвучивать» стройных мировоззренческих концепций. Так их обязывает общаться с клиентами профессиональная этика. Многие и после работы не могут отключить «внутреннего доктора» и живут «в образе».

Так вот, Натка очень прониклась ощущением собственной значимости: много вещала, делала далеко идущие выводы из ничтожных посылок, научилась убедительно постукивать кулачком по столу в конце каждого предложения, таким образом мысленно чеканя в нем точку. Натка и до этого казалась себе ужасно умной и опытной, намного круче матери и ее подружек. Непризнанный литератор измеряла уровень опытности количеством выпитых в ОГИ и «Билингве» пива и водки. А уж по этому показателю мамусик ей явно уступала. К тому же девочка даже пробовала курить травку. То есть знала об этой жизни почти все.

С психотерапевтами «про умное» разговаривали они примерно так:

— А что, – закидывая ногу на ногу и прикуривая вторую от первой, спрашивала Натка особо благоволившего к ней доктора Женю, промышлявшего терапией рублевских жен и имевшего даже рекламный плакат на главной трассе страны. – Какие самые распространенные психологические проблемы у нашего населения? С чем к вам чаще всего обращаются?

— А ты как думаешь? – прищурившись, отвечал специалист.

— Ну, я думаю, ни от чего люди не страдают так массово, как от любви. В постелях и в электронной почте происходят сегодня самые разрушительные и беспощадные в отношении психики битвы.

— И кем ты ощущаешь себя в этой тотальной бойне? – спрашивал Женя.

— Я, пожалуй, дважды контуженый боец, который списан в военные хроникеры и наблюдает за схваткой из блиндажа, – интересничала Натка.

— А видишь ли ты из своего блиндажа, как изменилась тактика боя в наши дни?

— В наши дни психический бой, так же как и банальная война, конечно же, изменился из‑за появления новых видов вооружений. Так же как обычная война, психатаки теперь ведутся на расстоянии. Чтобы уничтожить вражеские телеса, из одного земного полушария в другое посылаются управляемые электроникой ракеты и бомбы, и противники даже не смотрят в глаза друг другу. То же самое и в любовных войнах: самые жестокие и разрушительные удары наносятся дистанционно благодаря новейшей технике: интернету, мобильникам и прочей лабуде. Отправил одну смс–ку: «Лохушка, я тебя никогда на самом деле не любил, ха–ха», – и отключил телефон. Все!

Жертва в ауте пьет «Ново–пассит» и бежит в лазарет залечивать душевные травмы. Ведь она не может даже по роже треснуть в отместку, выплеснуть ответную агрессию!

Такие разговоры могли продолжаться до утра. Каждая ее фраза казалась Натке достойной быть выбитой на мраморе ТаджМахала. Как будто вся мудрость мира сосредоточилась в ее черепной коробке. Но все‑таки Натка пока еще оставалась милым пушистым 22–летним бельком. А вид беззащитного белька, как известно, в первую очередь будит в человеке инстинкт хищни‑ка. Вызывает желание со всей дури огреть его багром по розовому носу до кровавых сопелек. (Обязательно по носу – чтобы не портить меха.) А потом освежевать тушку и повесить нежноснежную шкурку над камином.

И пока Натка блаженствовала, развалившись в кожаных креслах эргономичной формы, и умничала, тучи над нею сгущались.

Тогда Натка, конечно, не понимала, что своей непроходимой наивностью сама провоцировала непреодолимое желание щелкнуть ее по носу. Человек, особенно наш, по природе своей деструктивен: на девственно–чистой перине сугроба его сразу тянет поваляться, натопать, а в довершение еще и фигурно выссать «Здесь был Вася». Упаковочная пленка с пупырышками тоже вызывает у человеков неодолимое желание давить эти пупырышки, выпуская из них воздух. Новорожденных котят принято кидать всем пометом в ведро с водой и топить. А того, который отчаяннее всех сопротивляется, царапается и визжит, с уважением из ведра вытягивают: «Ишь ты, этот какой ушлый да наглый. Пущай живет!»

Натка же тонула с удовольствием и азартом, счастливо зажмурившись. Проснувшись однажды поутру на кожаной психотерапевтической кушетке голышом, она сочла себя победительницей. Она почему‑то была уверена, что уже давно завоевала душу психотерапевта Жени, а теперь он отдался ей и телом.

Литераторша полагала, что раз уж они столько часов проговорили о любви, о душе, о вечном, о людях, о личном, о ней, то, конечно же, между ними глубокая и настоящая связь. Ведь со случайными людьми так «качественно» не общаются. Она как‑то не заметила, что все эти долгие часы говорила в основном она и что она вообще мало что знает про Женю, кроме того что он умеет грамотно формулировать «открытые» вопросы.

Она даже нисколько не удивилась и не испугалась, когда тест на беременность показал две полоски. Скорее обрадовалась и начала прислушиваться к себе в поисках перемен и нового ощущения себя. Насторожилась она только тогда, когда в ответ на новость о беременности Женя вместо ожидаемых ею восторгов и безумств эйфории снова довольно сухо задал такой привычный для него «открытый» вопрос:

— И что ты чувствуешь по этому поводу?

— Как что? – опешила Наташа. – Зачем ты так спрашиваешь?

Разве ты не рад?

— Что тебя настораживает и пугает в связи с беременностью?

— Женя! Это твой ребенок! – вполне игриво и шаловливо погрозила пальчиком Наташа. – Заканчивай эти игры! Я хочу услышать, что ты рад ему так же, как я!

— Ты говоришь, что рада ребенку. Какое значение имеет для тебя – рад ли ему еще кто‑то кроме тебя?

— Ты издеваешься?! – Натка потерялась. Она больше не чувствовала себя такой всесильной всезнайкой, держащей жизненный поток в подчинении, как еще пару недель назад. Она не понимала, что происходит. – Зачем ты задаешь все эти дурацкие во–просы? Что ты хочешь сказать?

— Почему ты считаешь вопросы о ребенке дурацкими? Ты считаешь, что ребенок – это не повод задумываться и задавать вопросы?

— Ответь мне просто «да» или «нет»! Ты с нами или нет? Ты разве не счастлив тому, что у нас будет ребенок?

— Почему для тебя так важно, будут ли другие люди рады появлению твоего ребенка? Или ты откажешься от него, если найдется человек, который скажет, что ему твой ребенок не нужен?

— Что за бред ты несешь? Какое мне дело до каких‑то других посторонних людей, если этот ребенок имеет отношение только к тебе и ко мне?

— Почему ты воспринимаешь будущего ребенка только как приложение к себе и считаешь, что он не имеет никакого значения для других людей, что его человеческая роль сводится только до твоей личной игрушки, которая будет забавлять тебя и меня?

Почему ты отказываешь ему в праве иметь значение, допустим, для человечества в целом? Ты считаешь, что ты не сможешь родить значительную, заметную, талантливую личность?

— Женя, о чем ты? При чем здесь какое‑то человечество и какие- то «все», если речь идет о нас? О нас с тобой идет речь! – все еще цеплялась за слова Натка, но уже прекрасно все понимала.

Она уже прекрасно расслышала за всеми Женькиными глубокомысленными вопросами простые пять слов: «Мне не нужен этот ребенок». Она уже поняла, что он будет изо всех сил абстрагироваться от ситуации и делать вид, что его и рядом не лежало. Будет задавать много вопросов и умничать. Что он просто зассал. Что психотерапевт, к которому люди приходят за душевным здоровьем, сам глубоко патологичен.

— Ты должна ответить на один простой вопрос: хочешь ли ты ребенка как ребенка или ты хочешь его как средство, как «веревку», которой ты привяжешь его отца к себе?

— Все, Женя, с тобой все ясно.

— Если для тебя ребенок имеет самостоятельную ценность как он сам, то разве ты откажешься от него при каких бы то ни было обстоятельствах? А если он тебе нужен только «в комплекте» с мужчиной – то стоит ли при таких обстоятельствах рожать этого ребенка? Ведь если исчезнет, умрет, уйдет мужчина – то и ребенок для тебя потеряет ценность?

— Хватит софистики, – Наташка поняла, что здесь ее не ждет больше ничего, кроме банального засера мозга.

Она осталась один на один со своим интересным положением.

Ее технично слили, попытавшись внушить, что, чем закончится ее беременность, – это ее личный выбор. Истинное стремление не считается с чужими «нет» или «да». А есть ли у нее стремление к этому ребенку, может сказать только она сама. Женя так ловко жонглировал словами, что по любому ответственной за судьбу зародыша оставалась одна она – Наташка. Как будто бы она единолично его зачала.

Все‑таки матка – это ужасное проклятье ответственностью. Здорово как бы и быть виновником, но всегда иметь возможность оправдать себя, умыть руки в случае, когда ты не мечтал о беременности, и сказать: «В конечном счете, при чем здесь я – на аборт‑то пошла она». И это будет правдой. Право решать – это и есть власть. Так Наташка поняла, что она «право имеет».

Ощущение, что именно она формирует будущее своими детьми – не единственный вывод, который сделала Наташка из личной катастрофы. Наташка поняла, что раз она наделена правом управлять жизнью, продолжать ее на свой страх и риск и под свою личную ответственность, то имеет право решать и вопросы нежизни. Впрочем, до практического использования этого права оставалось еще много времени.

— Как ты уже, наверное, догадалась, в результате я не написала никакого самостоятельного сериала из жизни психотерапевтов, но зато родила Олега. Собственно, выбора у меня не было – отрицательный резус–фактор сильно сузил мои возможности для маневра. С такой кровью аборты исключены. Можно только рожать. Я и родила. Хотя я, может быть, в любом случае родила бы. Я какая‑то совсем непуганная была и совершенно ничего не боялась. И правильно делала. Мама мне помогла. Мне вообще все помогали.

— Когда я поняла, что в конечном счете я решаю – родится этот человечек или не родится, я пошла дальше. Осознав, что от тебя зависят судьбы будущего, намного легче обращаться с настоящим. Если уж ты вправе решать за будущие жизни, то играть существующими‑то и подавно легко. Тем более если речь идет о человеке, которого ты считаешь не сильно‑то прекрасным.

Не то чтобы Наташка искала способ испортить Женьке жизнь и вынашивала планы мести. Но, когда однажды у нее возникла такая возможность, искушение оказалось очень велико. И она не устояла.

Цепь случайностей сложилась так, как будто кто‑то специально замышлял спровоцировать Соколову. Соберись она провернуть это мероприятие умышленно, вряд ли у нее все вышло бы так гладко.

Натка только что вышла из декрета, но сразу влиться в рабочий ритм ей было как‑то тяжеловато. И вот на нее «напал» какой‑то ничтожный насморк. Но она сочла, что это достаточная причина, чтобы взять больничный и еще чуть–чуть посидеть дома.

Собственно, за этой малозначащей бумажкой она и отправилась в элитный медицинский центр, страховку которого купила еще два года назад. Ей его усиленно рекомендовал и рекламировал тот самый Женя, который давно там наблюдался. Центр был на самом деле высшего класса, и в нем никогда не было очередей. Так что, когда Наташка поднялась к нужному кабинету терапевта, ни в коридоре, ни в самом кабинете никого не оказалось. Комната почему‑то не была заперта, а на столе призывно светил монитором включенный компьютер. Из чистого женского любопытства, наверное, не совсем здорового, Соколова быстро вызвала на экран медицинскую карту отца своего ребенка. И с интересом обнаружила, что у того – большие проблемы по мужской части. А именно – рак яичка. Из злого хулиганства, как будто толкаемая кем‑то под руку, Наташка быстренько заменила слова «правое» на «левое» в тексте и закрыла файл. Выскочила из кабинета и испарилась из медицинского заведения.

— Я не сомневалась, что рано или поздно эту вопиющую ошибку, эту подмену кто‑нибудь да обнаружит, а единственный вред Женькиному здоровью благодаря этой шутке будет нанесен со стороны нервной системы, – оправдывалась Наташка. – По–дергается он немножко, попереживает. Так ему это только на пользу. Ему было бы неплохо научиться иногда побаиваться судьбы. Примерно так я рассуждала. И когда я узнала, что у них с Танькой родилась дочка, я поняла, что ошибку действительно отловили, и даже как‑то забыла про эту историю. А оказывается, в этот раз судьба играла не на его стороне.

— Ты так спокойно об этом говоришь, – ужаснулась я. – Неужели ты совсем не раскаиваешься.

— Я?! Раскаиваюсь? – Натка посмотрела на меня надменным взглядом Иштар.

Она явно ни о чем не сожалела. Она по–прежнему верила в свое право вершить судьбы. Мне стало жутковато, но я поспешила отделаться от этого ощущения. Ведь я нуждалась в подруге.

— Так ты всячески делала вид, что Олег и Катька друг другу совершенно не подходят и непременно должны разойтись, потому что предполагала, что они – брат и сестра?

— Ну дык, – кивнула Соколова. – Именно.

— Тогда твои молодожены должны быть мне весьма признательны за то, что я устранила всяческие препятствия к их союзу. С них причитается. Но вообще ты довольно отмороженная мать.

Даже зная, что у тебя под носом фактически происходит инцест, ты молчала?! И ничего не сказала Олегу про его отца?

— Ты знаешь, они моего совета не очень‑то спрашивали, – начала раздражаться Наташка. – Когда я поняла, в чем дело, они уже давно не только мороженое в парке кушали. И, поверь мне, если бы не открывшиеся сегодня обстоятельства, я довольно ловко разрулила бы эту ситуацию. Так, что они на дух бы друг друга переносить перестали. Все бы у меня получилось. И я бы разрешила эту ситуацию гораздо изящнее, чем бить им в лоб фразочкой: «Ой, братцы–кролики, а вы ведь брат и сестра». По–сле такого заявления у меня проблем с сыном оказалось бы гораздо больше. А какая у них психическая травма осталась бы?

Страх и вина все равно поселились бы в подсознании. А еще – злость на меня. И масса вопросов! Считай на два хода вперед!

— А Танька знает, что ты и есть та девушка, которую бросил беременной ее муж? Что ты – та, благодаря которой ее муж нажил «кармический грех»?

— До сегодняшнего дня я не сомневалась, что она не в курсе. Я рассуждала так: если бы она знала что Олег – сын Женьки, то не смотрела бы сквозь пальцы на Катькины отношения с моим сыном. Но теперь я даже засомневалась.

— Не хочешь ей все рассказать, расставить точки над «и»?

— А зачем? И ты не вздумай протрепаться! – Натка так серьезно посмотрела на меня, что я поняла – эти слова не столько просьба, сколько угроза.

Пожалуй, я несколько поторопилась записывать Соколову в подруги. Я решила пока больше с ней не откровенничать и ничего не рассказывать про снизошедшее на меня в лесу писательское озарение и про то, что сейчас я одержима идеей псевдо–документального романа. Все‑таки она довольно опасная тетка.

Росток «как бы документального» текста я ощутила в себе еще сидя в милицейской тачке, везшей меня с дачи Федьки Васильева в Москву на квартиру сына. Я прокручивала в памяти все события и разговоры предыдущего вечера и поймала себя на ощущении, что мне надо побольше узнать про этот случай с убийством футбольной команды. Я вдруг подумала, что это неплохой сюжет для книги. Такой пара–документальной прозы.

Когда автор напускает таинственности, строит бездоказательные гипотезы, многозначительно намекает. И пишет так, как будто он там был и за всеми подслушивал. Меня очень веселят написанные подобным образом биографические очерки в глянцевых журналах, где журналист рассказывает историю так, как будто бы он всегда лежит третьим во всех звездных постелях сразу. Типа такого:

«Делон поцеловал ее в губы и отшатнулся. Ноздри его расширились, а зрачки сузились:

— Ты спала с ним?! Я убью его! Лучше бы он ограбил мой дом!!!

Ален с силой оттолкнул полуобнаженную Натали на устланную шелком постель, вскочил в брюки и выбежал из дома.

Тем же вечером тело его соперника Стефана Марковича с пулей в голове нашли в мусорном баке на заднем дворе его дома.

Когда Делон вернулся в дом, он столкнулся с Натали в дверях.

В руках она держала чемодан.

Ален набросился на нее и начал неистово целовать. Но теперь уже она с силой оттолкнула его:

— Никогда! Слышишь, никогда меня не будут обнимать руки убийцы!»

Вот примерно в таком ключе я и задумала слабать детективчик.

Я моментально просчитала, что такого рода текстик просто по факту темы получит PR, привлечет внимание прессы, пресса увлечет публику, публика сделает кассу.

Ухууу! На старости лет я все‑таки сделаюсь богата, как Роулинг, продавшая душу Гарри Поттеру!

Как только я выпроводила Натку, наконец переоделась и разобрала чемоданы, тут же бросилась к компьютеру и полезла читать, что там уже понаписали по этому поводу в интернете. Еще я наметила себе в ближайшие же дни съездить в злосчастный «Новогорск» и на месте узнать все подробности.

Интернет порадовал биографиями всех невинно убиенных футболистов, рассказом про то, что виновнице их гибели суд выписал 25 лет строгого режима, и как раз через год она должна выйти на свободу. Что ж, вот и отличный информационный повод для раскрутки будущей книги! Надо поторопиться и по–быстрее ее написать.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

На следующее утро мой автомобильчик урчал мотором, когда повара еще только ставили на плиту кастрюли с молоком для утренних каш. Так что некому было пытать меня глупыми расспросами. Я предупредила только девочку на ресепшн о том, что направляюсь на весь день в автомобильную прогулку.

До «Новогорска» я добралась лишь к обеду. Мне нужно было найти кого‑то из обслуги, еще помнящего, как тут все происходило больше двадцати лет назад. Достаточно старого, но пока не впавшего в маразм. Довольно быстро в моих руках оказалась вполне информированная и контактная старушка, всю жизнь просидевшая за новогорским забором и искренне считавшая его центром мира. Местные питание и воздух, видимо, и, правда, очень благотворны для человеческих организмов.

Потому что 80–летняя бабушка оказалась вполне вменяемой и даже памятливой.

— Скажите, а вот эта бедная девушка, которая в итоге отправилась в тюрьму – какая она была? Наверное, это была какая‑нибудь очень бедная, простая, обыкновенная девчонка? – вкрадчиво подбиралась я к интересующему меня вопросу.

— Когда все это случилось, Нина была уже далеко не девочка, а женщина лет тридцати, а, может, и старше, – обстоятельно пустилась рассказывать старуха. – И, честно говоря, простой ее тоже можно назвать с трудом. Мы даже как‑то не могли понять, почему она у нас тут в простых официантках шарилась.

Она такая интересная девица была, с выдумкой, образованием каким‑то неплохим. Только незамужняя. Она, наверное, потому к нам и устроилась – надеялась жениха хорошего подцепить. У нас же проживающие – в основном мужчины и какие! Бывшие, будущие и действующие спортсмены. Все как на подбор.

— Что же, выходит, она обозлилась, что никто из них так и не воспылал желанием на ней жениться, и решила всех их сразу на тот свет отправить? Типа «так не доставайтесь же вы никому»?

— Наверное, следствие как‑то так и рассуждало, как вы. Но только это на Нину совсем не похоже. Она на самом деле очень жалостливая была. Даже вегетарианка.

— Подумаешь, вегетарианка, – пожала я плечами. – Гитлер вон тоже мяса не ел. А она красивая? У вас сохранились какие‑то ее фотографии?

— Разве теперь найдешь?

Однако старуха все‑таки нашла фотографии – стоило только посильнее надавить и проявить заинтересованную настойчивость.

Со старенького монитора выглядывала типичная среднерусская девушка. Вполне симпатичная. Лишь во взгляде ее сквозила какая‑то потерянность и слабость. Дымчато–серые глаза смотрели как у новорожденного, еще не вполне прозревшего котенка.

Снимок был сделан на производственной новогодней вечеринке. Отмечали где‑то в служебном помещении, очевидно, украдкой. Все девушки тянули шейки из высоких воротников–стоечек одинаковых форменных платьиц. Одинаковые синие фартучки поверх белых платьиц. Волосы их устремлялись вверх, уложенные в высокие прически, как это обычно и предписывается стаффу, имеющему дело с едой и продуктами. Никаких карнавальных новогодних костюмов – лишь перекинутые через шею ленты разноцветной мишуры. И одна бутылка недорогого шампанского на всех.

Я снова всматривалась в лицо Нины. Да, блин! Все‑таки это не похоже на случайное сходство. Тот же короткий, чуть вздернутый нос, тот же высокий лоб, та же Т–образная фигура, смягчить которую не может даже женственная спецодежда. И те же руки с короткими крепкими пальцами без маникюра. Одной рукой Нина неловко держала бокал с шампанским, протягивая его в сторону объектива. И делала это ужасно неизящно – так, что по одному этому жесту делалось понятно – шампанское не ее напиток. Ее рука, видимо, больше привыкла к тяжелым толстодонным стаканам. Большим пальцем другой руки она цеплялась за карман фартучка так, как мужчины обычно закладывают его в карман джинсов, оставляя большую часть ладони поверх ткани.

— Скажите, а у этой Нины не было такой странной привычки – носить в одном кармане чистые листы бумаги, нарезанные размером с ладонь, что‑то писать на них, а исписанные листы перекладывать в другой карман?

— Что же странного в этой привычке? – посмотрела на меня поверх очков старуха. – Это у всех официанток такая привычка.

В левом кармане – чистые бланки заказа. Записала – и переложила в правый карман.

— Понятно, – кивнула я. Все сходилось. – А вам не приходило в голову, что эта девушка потому не замужем, что она просто не интересуется мужчинами? Ну что она нетрадиционной ориентации?

— Да ну вас! Нинка совершенно нормальной ориентации, как все. У нее даже любовник один из гостей был. Приезжал он редко, и, конечно, они шифровались, но все знали, что она к нему по ночам шастает. Но, видимо, не так уж сильна она была в ночных делах, потому как ездить‑то он ездил, примерно раз в полгода, но с собой ее так и не забрал.

— Да? – искренне удивилась я. – И что же это был за мужчина?

— Весьма известный человек, – многозначительно пошевелила бровями моя собеседница. – Потому я про него ничего рассказывать не могу. Это нам не положено. Про гостей, как они здесь живут, тренируются и отдыхают, – никому и никогда ни–ни. Такое место. Для своих.

— А он отдыхал здесь, когда все это происшествие с футболистами случилось?

— Да я уж и не помню. А после, когда Нину уже посадили, он приезжал. И видно было, что нехорошо ему. Бухал по–черному. Может, он все‑таки и любил ее, и были у него на нее какие‑то планы?

Я уже как‑то не удивлялась, что главная героиня моей будущей книги случайно оказалась моей соседкой по пансиону. Я даже подозревала, что в этом, наверное, нет никакой «посланной свыше» случайности. Я ожидала, что рано или поздно я узнаю что‑то, после чего такое неожиданное соседство очень логично объяснится.

Так же как неслучайно я оказалась бок о бок с любовницей своего мужа, так же как не по прихоти случая Натка притащилась в наш пансион «Усадьба «Курганы» вслед за Танькой. Люди – как клюква. Берешь одну ягоду, а от нее идут тонкие ниточки, на которых бусиками алеют новые ягоды. Как говорится, если в жизни происходят необъяснимые совпадения и случайности – то просто вы не все знаете.

Оставалось понять: кто этот таинственный мужик? Очевидно, это многое объяснило бы. Идеальным способом узнать его имя, было бы влить в Нину сыворотку правды и заставить ее все рассказать. Отличная идея! Где бы ее раздобыть? Ведь она же есть на вооружении всяких спецслужб. Но мне там вряд ли отольют из пузырька волшебного зелья.

В поисках подсказок я отправилась изучать фотогалерею почетных гостей учебно–тренировочного центра. Но там был такой иконостас знаменитых и более–менее заметных мужиков, что остановиться на ком‑то одном было совершенно невозможно.

Вот засада!

Оставалась еще одна слабая надежда – возможно, в тех самых огрызках бумаги, которые как заведенная писала Нина, содержалась подсказка, какой‑то намек. Надо их выкрасть!

Кража – мероприятие довольно рисковое. И для него мне нужен сообщник. Желательно мужик, потому что физически наша лесби довольно хорошо развита, и если она застигнет меня на месте преступления, вломит так, что мало не покажется.

В первый раз я пожалела, что не завела себе ни одного пажаоруженосца в нашем пансионе. Срочно требовалось исправить это упущение. Конечно, я не стану посвящать его во все подробности этого дела. Люди гораздо меньше очкуют, когда используешь их «вслепую». К тому же, когда они думают, что принимают участие всего лишь в веселой шалости, а не в важном расследовании, они не рассчитывают на какие‑то особые бенефиты по результатам.

Словом, мне понадобился сильный, азартный, рисковый и несколько дебиловатый мужик, не склонный задавать лишние вопросы. За ужином я всматривалась в лица пансионных кавалеров, прикидывая, насколько каждый из них подходит под это описание. В принципе, каждый второй оказался подходящим кандидатом на эту роль. По–видимому, до относительно преклонного возраста чаще всего доживает как раз этот тип мужиков – не склонный к чересчур глубокой рефлексии, не взрывающий себе мозг кучей ненужных вопросов. Доживают жизнерадостные и всегда готовые поржать или ввязаться в какую‑нибудь веселую затею. Такие вечные дети.

«А ведь у нас тут можно неплохо повеселиться», – впервые отметила я. И мысли мои приобрели нескромное направление.

Я положилась на случай и выбрала себе Санчо Панса, мысленно прочитав про себя детскую считалку про «шла собака через мост…». Считалка закончилась. Результат отбора меня порадовал. Этого старика без особых скидок и оговорок можно назвать красавцем. Высокий и даже нисколько не горбившийся, с густой шапкой пусть и седых, но все же вполне блестящих во–лос. С довольно качественными зубными протезами. Он очень заливисто и заразительно ржал, реагируя на шутки своих товарищей по столу. В общем, он мне понравился. Я определилась с планами на вечер: я отправлялась промышлять мужика.

Вечер выдался теплым, комариным и безветренным, как и все начало июня. Наше озеро зацвело, там и тут подернулось ряской и сделалось похоже на крем–суп из шпината. В него с противоположной стороны берега аккуратно вливался желток солнца. Сытная благостность разливалась повсюду.

Пансионное общество выковыривало из зубов остатки ужина зубочистками, завивало кудри и переодевалось в чистое. Собирались в ближайший лес «на костер». Я первый раз шла на эти вечерние посиделки у огня. Ожидание переполняли самые возвышенные и игривые. Мои светло–голубые джинсы очень удачно сочетались с плюшевой бирюзовой кофтой «виктория'с сикрет». Духи по такой погоде, пожалуй, оказались бы лишними.

Я просто облизала губами ложку ароматного липового меда, от чего они тут же призывно заблестели. В бюстгальтер я вложила лепестки сорванной после ужина с клумбы чайной розы. Вышла во двор, где уже топталась тусовка, направляющаяся в лес. И мы пошагали.

Пришли быстро. Пока мужчины медведями шатались окрест ритуальной поляны и валили на землю плечами трухлявые березки, зачахшие естественным путем и вообще случайно проклюнувшиеся в сосняке, женщины кокетливо бродили вокруг, высоко поднимая колени при каждом шаге. Как будто старались не травмировать старческим шарканьем высокую, но еще сочную траву. Они собирали хворост. Я тоже собирала.

И вот костер разгорелся, и от сосновых игл столбом вверх по–шел густой дым. Племя пансионеров замерло в ожидании и уставилось на огонь, как будто стараясь придать ему энергии силой коллективной медитации. Наконец на арене появились пластиковые стаканчики и выпивка.

Начали с традиционных в таких случаях игр – «крокодил» и «контакт». Постепенно на водящего стали обращать все меньше внимания, игра сама собою затухла, и общество разбилось на группы. Я все еще продолжала сидеть в одиночестве. Честно говоря, я кайфовала от внезапно пойманного состояния покоя и умиротворения, так что у меня совершенно не было ни сил, ни желания развивать активность для привлечения внимания к себе.

А жизнь и гендерный баланс (точнее дисбаланс) в нашем пансионе были таковы, что, чтобы быть замеченной мужским меньшинством, необходимо было стать очень яркой светящейся точкой.

Но я чувствовала, как с каждым потрескиванием костра мое тело постепенно расслаблялось и наполнялось теплом. Делалось воздушно–ватным. И не хотелось даже говорить, не то что совершать ужимки и прыжки или заливисто хохотать, запрокинув голову, над мужскими повторяющимися от тусовки к тусовке шутками, чтобы вызвать в них расположение. Я знаю, мужчины тают, когда смеются над их несмешными шутками. Но в этот раз я была пас.

Время от времени чьи‑то руки протягивали мне пластиковые стаканчики с различным (и вполне привлекательным, судя по запаху) содержимым. Но я отказывалась, воспринимая эти сменяющие друг друга запахи как дополнительный ароматерапевтический бонус к моей релаксации.

Я смотрела на костер. Вокруг гудели голоса. Я прикрывала веки и сводила глаза к переносице. Мир становился волшебноразмытым. В нем исчезали резкие границы между предметами, и все делалось мягко–перетекающим одно в другое. Потом я совсем закрывала глаза, но через веки все равно прорывалась пляска огня, и перед внутренним взором блуждали пятна света и тени. Так я экспериментировала, медитировала и совершенно абстрагировалась.

Когда я пришла в себя и чуть приоткрыла веки, то обнаружила, что вполне натурально уснула, привалившись бочком к сосновому стволу. Вокруг меня стояла группа особо ответственных товарищей. Я успела заметить самое главное: выбранный мною красавчик тоже топтался здесь. Я моментально прочитала все выгоды своего положения и тут же снова прикинулась глубоко спящей. И стала внимательно прислушиваться. Понятно, что сейчас меня начнут будить. Просыпаться следовало грамотно.

Блин! И все же какая удача – мне даже не пришлось дергаться и мельтешить, чтобы привлечь всеобщее внимание. Надо добавить в свой свод законов «мужской психофизики» новый пункт.

Такой:

Закон №…

В броуновском движении теток внимание мужиков привлекает не только самая яркая и суетливая точка, но и самая неподвижная. Вызывающе неподвижная.

Знай я это раньше, сколько энергии сэкономила бы. Теперь я, наконец, понимала, почему Спящая Красавица лежала бревном и вызывала такой ажиотаж.

Итак, полевое совещание по приведению меня в чувство продолжалось.

— Соня! Соня! Просыпайся! – звали меня на разные голоса. Но я только сонно поеживалась.

Надо мной стали все по очереди склоняться и тормошить за плечо. Я сильнее куталась в плюшевую кофту и безвольнее приваливалась к сосновому стволу. Попытать свои силы в роли «будильника» решился и мой красавец. И когда его рука легла на мое плечо, чтобы встряхнуть «сонную Соню», я как будто в полудреме, а на самом деле очень расчетливо склонила голову на бок и удачно прижала ухом его ладонь к своему плечу.

Тут же невинно распахнула глаза, уперевшись взглядом прямо ему в зрачки, как будто испугалась и тут же будто бы обрадовалась.

— Ой! Я уснула? Уже все закончилось? – такой милый неадекват и растерянность. – Боже, что же это я сижу?!

Я начала вставать и протянула красавчику руку – чтобы он помог мне подняться. Взявшись за эту руку однажды, я уже не собиралась ее отпускать. Тут же подхватила его под локоть, уткнулась головой куда‑то под плечо:

— А так спать хочется! Так уютно тут в лесу, да? Но холодно!

Можно я к тебе под куртку спрячусь, а то со сна очень зябко.

Не дожидаясь разрешения, я накрылась полой его куртки, как цыпленок прячется под крыло наседки, и обняла. Так мы и шли всю дорогу. Я умею навязываться. Это один из главных журналистских талантов. Без него – никуда.

— Так смешно, идем тут с тобой, обнимаемся, а я даже не знаю, как тебя зовут! – хихикала я ему куда‑то под мышку.

— Юра.

— Какое чудесное имя! Очень люблю имя Юра. Оно для меня особенное.

— Да ла–аадно? – недоверчиво протянул он.

Я затормозила себя и его:

— Стой! Скажи это еще раз!

— Что?

— Да хоть что‑нибудь! – я приложила ухо к его груди. – У тебя такой классный голос, если слушать от сердца. Ну, от твоего сердца. Скажи еще что‑нибудь!

— Соня, ты что, меня клеишь? – засмеялся он.

События пошли вразрез с моим предполагаемым сценарием. Я смущенно захихикала, но продолжала цепляться за его свитер.

— Ну да, вообще‑то клею. Кадрю. Строю глазки. Заманиваю. Да, ты мне нравишься. Ты клевый. Ты такой красивый и веселый.

Мне очень хочется тебе нравиться.

Он набрал полные легкие воздуха, собираясь что‑то ответить. Я стремительно прижала палец к его губам:

— Чшш! Молчи, ничего не говори. Ни слова! Не сейчас! Пойдем лучше в деревню у крестьян морковку воровать? Или купаться голышом. Знаешь, какая сейчас вода теплая?

Я аккуратно отняла свой палец от Юриных губ и с замиранием ждала ответа, заглядывая ему в глаза.

Ура!!! Он ответил даже лучше, чем я ожидала:

— Пойдем лучше, я тебе одно особое место покажу, тебе понравится.

Идти оказалось далеко – около трех километров. И это очень радовало, что он потащил меня в такое неблизкое место. Значит, у него нет мысли побыстрее отделаться от меня. Мы шли все так же – я обивалась вокруг него руками, он накрывал меня полою своей куртки.

— Ты так здорово пахнешь! – говорила я, шумно вдыхала и тыкалась носом ему в грудь.

— Ты тоже, прямо как роза, – отвечал он.

Мы шли по мягкой от пыли проселочной дороге, небо светлело, брючины сделались мокрыми от росы.

Наконец пришли. Юрка вывел меня на высокий берег реки.

— Это Нерль, – сказал он.

Течение в этом месте резко поворачивало к восходу, как будто вода вдруг понимала, что течет не туда, и резко командовала себе «налево!». И там, куда она устремлялась, начинался новый день.

— Обалдеееть! – протянула я.

— Тс! Ты рано это говоришь, – и Юра потянул меня в сторону, на пригорок, из которого вырастали развалины старой церкви.

Странно, что в этих краях остались еще какие‑то не восстановленные церкви. Мне казалось, что в начале века РПЦ реконструировала все развалины с крестами, до которых смогла дотянуться. Но эта стояла в какой‑то совсем заброшенной деревне, сюда даже не просочился асфальт. Наверное, потому и церковники сочли этот объект бесперспективным. Мы крались по старому погосту мимо ржавых крестов, которые торчали из почти сровнявшихся с землею холмиков. Юрка уверенно шел дальше – к самой церкви. Мы поднялись наверх по узкой винтовой лестнице, кирпичи которой тревожно шатались под ногами. Где‑то приходилось переступать через две–три отсутствующие ступени. Мы карабкались на звонницу. Там, куда нам удалось добраться, лет сто пятьдесят назад стояли люди в черных одеждах и звонили в колокола. Сейчас здесь росла высокая полынь, шершавая тимофеевка и даже маленькие березки.

Вместо луковичного купола над головой распахнулось ветхое небо, тут и там проколотое блекнущими звездами. Заметно светало. Горизонт раскалялся огнем, пока что холодным, но обещавшим уже через несколько часов стать настоящим полуденным жаром. Земля с высоты выглядела абсолютно живым существом, покрытым густым мехом леса, сквозь который прорезалась речная вена.

— Сюда я прихожу по вечерам и рисую закат, – сказал Юра, как будто не мне.

— Почему не восход? По–моему, восход здесь тоже чудесный! – восторженно всплеснула руками я.

— Потому что закат.

Он вытащил откуда‑то туристическую пленку. Мы сели на нее рядышком. Я сползла вниз и уложила голову ему на колени. Мы молча смотрели, как прямо навстречу нам выплывает солнце.

Когда его сияющий бок уже явственно показался над горизонтом, Юра наклонился и поцеловал волосы на моем виске.

— Пойдем, – прошептал он.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Юрка оказался реально приятным мужиком. У меня даже в какой‑то момент возникли угрызения совести, намекавшие, что не очень‑то хорошо использовать его втёмную. Когда он на следующий день, посиневший от холода, но гордый своей добычей, положил передо мною, должно быть, последнего выжившего в Нерли рака, я уже подумывала отказаться от своей затеи. Когда он, пропахав собою половину песчаного берега озера, «поднимал» и «вытягивал» совершенно безнадежные мячи в пляжном волейболе, а потом победоносно косился в мою сторону, мне хотелось обнять его и погладить по макушке.

Я видела, как завистливо перехватывают его взгляд другие тетки, и понимала, что мне как‑то нереально «дуриком» свезло, и я привлекла внимание мужского экземпляра, до которого есть дело большей части женского населения «Усадьбы «Курганы».

И как это я раньше не замечала, что у нас в пансионе, оказывается, есть свой «первый дедушка на деревне»? Наверное, если бы я заранее осознавала ценность трофея и уровень конкуренции, я бы не решилась так легкомысленно и спонтанно притязать на него. А даже если бы и решилась, ничего бы у меня не вышло. Лучше всего нам удается решать задачи, которые мы считаем несложными и по плечу, даже если на самом деле все гораздо сложнее. Стоит только вообразить что‑то «мегатруднодоступным» и «почти невозможным», как это тут же таковым и становится.

Когда Юрка после ужина постучал мне в дверь и позвал на «узкий» костер «только для друзей», я совсем растрогалась. Но все‑таки поборола эту старческую сентиментальность и методично принялась готовить Юрика к отведенной ему роли слепого орудия шпионажа.

«Узкий костер» был весьма представителен. Когда мы с Юрой, как пара припозднившихся юных влюбленных, нарисовались у костра, на нас понимающе посмотрели: Натка, Алла Максимова, тот самый ужасный Димон и двое его товарищей, с которыми у меня случилась первая силовая стычка на почве литературной критики.

Торжествующе–плотская Натка колдовала с пакетом еды, командуя всеми низким грудным голосом. Димон вовсю ухаживал за Аллочкой: обрызгивал ее средством от комаров и подсовывал ей под попу самое сухое бревнышко. Очевидно, именно ревностной защитой ее творчества Димон и снискал такое расположение у вернувшей себе былой авторитет примарайтерши. Оказалось, что Димон и мой Юрка – друзья. И Юрки в числе мужиков, с кулаками отнимавших у меня рукописи наших пансионных писателей, не оказалось по чистой случайности. Теперь это все, конечно, стало предметом шуток. Меня уже никто не боялся. Все поняли, что больше я никого критиковать не буду.

И хотя инцидент был исчерпан, темой для разговоров он остался.

— Соня, ну скажи теперь, неужели же мы такие страшные и так сильно тебя запугали? – пьяно смеялся Димон, подмигивая Алке.

— И как же это ты неделю жила в лесу без удобств? – подключилась к беседе Алла.

— Чудесно я прожила эту неделю, – усмехнулась я. – За эту неделю я стала совершенно другим человеком. Честное слово.

— Да ну! – протянула Натка, нанизывая на шампуры мясо.

Я в припадке какой‑то ненужной откровенности (наверное, мне хотелось подольше побыть в центре внимания) тут же призналась, что, сидя в лесу неподалеку от дома–музея Чехова, не расставалась с ручкой и сама начала пописывать. И что я, наконец, вполне поняла пишущих пансионеров. И осознала, что не стоит пинать того, для кого выговориться – насущная по–требность. Что если уж и стоит критиковать каких‑то писателей, то только тех, кто требует записать себя в Классики с большой буквы и сам напрашивается на анализ и серьезный разбор его писанины. Лишь тексты таких писателей и стоит пристрастно оценивать. Да и то не факт. А если уж человек не претендует на место в учебнике литературы – то и пущай себе пишет, как Бог на душу положит.

— В общем, я поняла, что лучшего места и лучшего коллектива, чтобы написать свою книгу, я не найду. Только здесь пишущий может чувствовать себя спокойно, зная, что найдутся люди, готовые его ободрить и защитить от града колкостей. Поэтому Ната, Дима и вы, друзья, – прошу взять меня под ваше крыло и покровительствовать.

— За это надо выпить! – пробасил Димон.

Натка улыбалась. Она выглядела вполне удовлетворенной своей двойной победой.

— Расскажешь, про что собираешься писать? – переворачивая шампуры, спросила она. – Ту самую историю про тебя, твоего мужа и других? – многозначительно намекнула она.

— Ну нет! Обижаешь, – заерзала я. – Эту историю я рассказала только тебе. – Последние слова я произнесла с особым нажимом, чтобы она поняла, что на эту тему не стоит распространяться. – Что же у меня такая слабая фантазия, что я другой сюжет не найду, кроме своих вагиностраданий? В жизни полно других историй. Я уже увлеклась одной из них и хочу представить ее в лицах. Я даже съездила в творческую командировку для сбора материала и впечатлений.

— Да?! – тут на меня с интересом уставились все.

— И куда ты ездила? И про что же эта история? – на меня со всех сторон посыпались вопросы.

— Это история про смерть во имя призвания, – я многозначительно задрала нос кверху. – И я ездила в командировку в закрытый учебно–тренировочный центр «Новогорск».

Я была слишком опьяненной моментом триумфа и потому не заметила, как посмотрела на меня в эти секунды Натка. А она, должно быть, посмотрела на меня очень особенно. Это я потом уже жалела, что сконцентрировала все свое внимание на том, как я сейчас выгляжу, а не на том, какое впечатление произвела на слушателей моя речь.

Как бы на меня ни наседали собутыльники, в этот вечер я решила больше ничего не выбалтывать. Надо потомить публику и нагнести обстановку. Тогда продолжению успех обеспечен. Я даже не заметила, что и Натка постаралась как можно скорее свернуть эту тему и тут же захлопотала:

— Так! Кто какое будет мясо? Птица уже готова, доставайте тарелки!

Мы начали жрать. Бухать. Рассказывать несмешные анекдоты и громко над ними смеяться. Откуда‑то даже появился косяк, от которого я целомудренно отказалась. Когда все уже были изрядно навеселе, я снова возжелала оказаться на арене и начала всех яростно убеждать:

— Друзья! Я поняла, что нашему узкому литературному миру не нужна критика. Но положительные отзывы, по–моему, очень даже востребованы любым художником. Давайте писать друг на друга хвалилки и развешивать их!

Мы тут же в шутку начали, не отходя от кострища, сочинять друг на друга хвалебные песни. Выходило очень уморительно.

Помню только, что в какой‑то момент я, стоя на пеньке, декламировала дифирамбы Алле Максимовой. Своей тогдашней импровизации я воспроизвести сейчас не могу, помню только, что в ней рифмовались слова «обворожительна» и «упоительна».

Как‑то так…

Пока мужики коллективно ссали в костер с целью окончательно и бесповоротно его потушить, мы, девочки, медленно продвигались по лесной тропинке в сторону пансионата, беспричинно хихикая. К счастью, мужики довольно скоро нас нагнали, и Алку уволок куда‑то в сторону Димон. Мы с Юрой тоже как‑то очень уместно отстали. Я висла на его рукаве и продолжала вдохновенно вещать:

— Нет, я, правда, считаю, что нам в пансионе надо ввести институт «доброго литературного критика». И я готова им стать.

Я всю жизнь мечтала о славе Виссариона Григорьевича Белинского. Я хотела открывать новые таланты и привлекать к ним внимание. Я поэтому, как только приехала сюда, и занялась этими критическими опытами. По банальной глупости я не с того конца начала. Вместо того чтобы сразу делать то, чего мне так хотелось – хвалить людей, я решила сначала «нагулять авторитету» и принялась критиковать. Хотя, в глубине души, я не считаю ни Алку, ни Таньку бесталанными. Они очень искренно пишут, и уже ради этого их стоит читать.

Я приседала Юре на уши как умела. По итогам мне удалось главное: я смогла заставить его поверить, что наше пансионное комьюнити все еще не знакомо с творчеством лесбиянки Нины только потому, что та очень боится критики, очень стесняется, опасается едкого разгрома и именно поэтому так тщательно скрывает ото всех содержимое кармана своего правого полужопия. Именно поэтому она и на меня тогда так набросилась – во всяком критике она видит угрозу себе, даже если этот критик пока что не добрался до нее лично.

— Я думаю, что она пишет прелестные и очень трогательные стихи, любовную лирику, – останавливала я Юрку и всей тушкой повисала на нем. – Поэты особенно ранимы. Они гораздо тонкокожее, чем прозаики. И если романисты и повестисты охотно распространяют свое творчество среди масс, то поэты – очень замкнуты. Я думаю, что Нина пишет именно стихи. И так боится, так страшно боится, что над нею начнут смеяться и размазывать по стенке, что сама она никогда не решится их показать. Так вот! Я поняла! Боже, ты послушай только, что я только что придумала!

Я вполне натурально сделала вид, что светлая идея выкрасть у Нины исписанные ею клочки бумаги (на которых, конечно же, нацарапаны гениальные стихи) посетила меня только что. Я смогла убедить Юрку, что Нина жаждет восхищенных откликов на свои вирши, и что мы страшно облагодетельствуем ее, если проникнем в ее комнату, похитим листки, а на следующее утро вывесим их на всеобщее обозрение с восхищенными комментариями.

Я так воодушевила его, что он готов был тут же пойти и замочить Нинку, лишь бы выкрасть ее стишки. Я уговорила его отложить этот подвиг до завтра.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Следовало выманить Нину куда‑то из ее комнаты хотя бы на сорок минут. Я пообещала Юрке, что как‑нибудь улажу этот во–прос сама. Я не сомневалась, что мои креативные мозги придумают что‑нибудь. Однако ни когда я чистила зубы с утра, ни за завтраком мою голову не посетила ни одна хоть сколько‑нибудь стоящая мысль. Я начала беспокоиться.

— Ну что, когда? – вопросительно дернул подбородком Юра, приканчивая свой омлет.

— После ужина, – уверенно кивнула я и поспешила убраться в свою комнату, чтобы в тишине спокойно придумать план.

Но в этот день как будто всё сговорилось против меня. Едва я закрыла за собою дверь и включила ноутбук, чтобы поискать какие‑нибудь способы выманить человека из помещения в детективах и криминальных хрониках, как в дверь постучали. Это была Натка.

— Слушай, ты меня вчера прямо заинтриговала рассказом про твою будущую книгу. Признавайся, про что пишешь?

— Про смерть во имя призвания, я же сказала вчера, – отмахнулась я.

— Кто умирает? От чего?

— Вот напишу, и все узнаешь, – я решительно не была настроена на разговор, голова моя обдумывала другое.

— И дело происходит в «Новогорске»?

— Да, я же говорила, – довольно раздраженно ответила я.

— То есть про смерть футболистов? – как будто бы наугад ляпнула Натка. Хотя чего же там было угадывать – можно подумать, там столько смертей в этом «Новогорске» приключилось.

— Молодец, догадалась! Что, впрочем, было не так уж сложно.

В конце концов, в этом заповеднике здоровья не так уж часто умирают.

— У тебя есть какая‑то эксклюзивная информация на эту тему?

— Ну, кое‑что есть, – мне хотелось выглядеть значительной, и я не стала признаваться, что кроме пьяных измышлений жены моего старого МВД–шного приятеля у меня за душой ничего нет.

— Тебе этот твой мужик милицейский что‑то рассказал?

— Да, он там отдыхал как раз, когда все это случилось. Но у меня есть и другая информация.

Натка стала злостно наседать на меня и требовать, чтобы я тут же рассказала все, что знаю. Мне же хотелось поскорее ее выпроводить. Диалог не складывался.

— Ты знаешь, что эта тетка, которая их отравила, через год должна выйти на свободу? – не отступала Соколова.

— Конечно, знаю, – и тут до меня дошло, что Наткин интерес далеко не праздный. А очень даже предметный. Тут уже мне самой стало любопытно, что стоит за ее вопросами. – Мать, признавайся, тебе‑то какое дело до всей этой истории?

Натка только поджала губы.

— А ты в курсе, что та тетка Шалимова уже давно на свободе?

— я намеренно поддразнила Натку, сделав ошибку в фамилии Нины.

— Шаламова, – автоматически поправила меня она. – Откуда ты знаешь, что ее уже выпустили? Это тебе твой приятель рассказал? Ты в курсе, где она?

— Знаю, но тебе не скажу, – я обрадовалась тому, что, похоже, единственная в пансионе знала тайну Нины, которая поселилась здесь под фамилией Третьякова.

— Мне надо знать, где она, – очень весомо сказала Натка. – Мне с ней надо встретиться. Мне обязательно с нею надо увидеться.

— А она, думаешь, хочет тебя видеть? Ты, может, тайная болельщица «Динамо» и жаждешь мести?!

— Не смешно. Мне надо передать ей кое‑что, в чем она, я полагаю, нуждается.

— Я подумаю. Мне надо все взвесить.

Я с трудом выпроводила Соколову и в прострации села на кровать. Теперь у меня не оставалось сомнений, что Нина и Натка оказались в одном пансионе не случайно. Что они пришли сюда «на запах» друг друга. И если Соколова не знает, что наша лесби – та самая Нина Шаламова, которая ей нужна, значит, это Нина следит за Наткой. А не наоборот. Видимо, Нина в курсе, что у Натки есть что‑то, что ей нужно. И выжидает момент, чтобы это что‑то выкрасть. Но почему она тогда до сих пор не своровала эту штуку? Обе дамочки прожили в «Курганах» довольно много времени. Не понимаю!!! Черт! Как все запуталось!

Концы не сходились с концами. Время стремительно утекало.

А я до сих пор не нашла ответа на главный вопрос дня: как же выманить Нину из норки?

Не придумав ничего умнее, я выдрала из блокнота страницу и, изменив почерк, нацарапала:

«Приходи сегодня вечером в 19.30 к сгоревшему магазину. Это важно».

Я прокралась по пустынному коридору к комнате Нины и подсунула записку ей под дверь.

За ужином я не чувствовала вкуса еды. То и дело косилась на Нину и на часы. Нина имела довольно нервический вид, и это меня успокоило – значит, она собирается пойти на встречу с таинственным незнакомцем.

Мы сЮркой быстро поели, отбились от наших друзей–товарищей и, изображая солнечный удар и переутомление, побежали по своим комнатам, уговорившись ровно в 19.20 встретиться у кельи Нины. Мы даже сверили часы, как в настоящих шпионских фильмах.

Распахнув дверь, чтобы выйти и выкрасть то, что планировала, я подпрыгнула от испуга. За дверью стояла Наташка. Она успела занести руку, чтобы постучаться. В другой руке она держала какой‑то пакет.

— Я зайду? – Соколова отодвинула меня в сторону и по–хозяйски ввалилась в комнату. – Вот то, что я должна передать Шаламовой. Посмотри и убедись, что это важно. И что ей это действительно нужно.

Натка протянула мне увесистый конверт. Я заглянула: внутри лежали бумаги. Распечатка какого‑то текста.

— Читай! – скомандовала Натка. – Только ничего у меня не спрашивай, не задавай никаких вопросов. Там написано вполне достаточно, чтобы ты поняла то, что ты должна понять. И никому ни слова!

— Извини, но сейчас мне некогда читать, – я суетливо перетаптывалась с ноги на ногу, понимая, что уже изрядно опаздываю.

— Я тороплюсь, у меня свидание. Оставь, ночью начну читать.

Наташка нехотя положила конверт на стол, очевидно, она рассчитывала, что мы тут же на месте обо всем договоримся, и она выйдет от меня с адресом, паролями и явками Нины. Но теперь правила диктовала я. Мы вместе вышли, я заперла дверь. Пришлось для отвода глаз сделать вид, что я направляюсь на улицу, потом бешеным зайцем метнуться назад в корпус, в коридор, где уже нетерпеливо сверлил пальцем стенку Юра.

К счастью, на него можно положиться – он уже справился со своей задачей: подрезал у комендантши запасной ключ от комнаты нашей пансионной Сапфо.

Мы воровато оглянулись, отперли дверь и ввалились на терра инкогнита. Наперегонки ломанулись к письменному столу и начали выдвигать ящики. То, что мы искали, нашлось сразу. Один из ящиков оказался битком набит теми самыми бумажками.

Целый пуд аккуратно продырявленных дыроколом, связанных шнурками в толстенькие пачки бумажных огрызков размером с открытку! Выглядели они прямо как какой‑то библиотечный каталог. Каждый из нас схватил по пачке и начал жадно читать.

Я перелистнула первую страницу, вторую, третью, четвертую. И не могла понять – что же это такое оказалось в моих руках?!

На каждой странице был выведен один и тот же текст:

«Когда ты любишь, тот, кого ты любишь, не может умереть.

Любовь – та сила, которой подвластно все.

Она заставляет расти города.

Она посылает ракеты в космос.

Она вдохновляет.

Изобретает.

Творит.

Ведет.

Дает начало новой жизни.

А значит, она может и воскрешать.

Тот, кого ты любишь, не может умереть, пока он жив в твоем сердце. Надо только не давать себе забывать.

Повторяй эти слова каждый день, верь, надейся и жди.

И однажды ты увидишь, что это – правда.

Тот, кого ты любишь, вернется к тебе.

И признается тебе в своей любви.

Даже если в своей первой жизни не успел этого сделать.

Перепиши это письмо десять тысяч раз, и, когда ты начнешь переписывать его в десятитысячный раз, ты увидишь, что что‑то произойдет».

На каждой бумажке стоял номер.

Я быстро пролистала свою пачку: 8125, 8126, 8127, 8128…

Менялись бумага, почерк, цвет пасты, неизменным оставался лишь текст.

— Ты понимаешь, что это? – ошарашенно спросила я. Юркины глаза расползлись на пол–лица, он продолжал шелестеть бумагой.

— Похоже, у нее умер кто‑то, кого она очень любила.

— Да. И теперь она пишет «письма счастья» сама себе думая, что этим она вернет человека с того света.

— Она еще более безумная, чем все думают, – громко прошептал Юрка не без ужаса.

— Интересно, кто же этот человек, ради которого она старательно сходит с ума? В этой комнате, наверняка, есть ответ на этот вопрос! – мой мозг снова включился. – Быстро ищем! – Я сунула свою пачку «писем счастья» в карман и начала выдвигать всевозможные ящики.

— Ищем что? – неприятно посмотрел на меня Юрка и положил свой бумажный кирпичик из «оживляющих прокламаций» назад в стол.

— Не знаю что! Фотографии какие‑нибудь! Письма! Дневники!

Что‑то, что поможет понять, кому посвящены все эти восемь тысяч записок.

— Нет, Соня, мы не будем этого делать, – Юрка сурово перехватил мою руку, которой я шуровала в шкафу. – Ты сейчас же вернешь на место бумаги, которые стырила только что, и мы быстро отсюда выметаемся.

— Еще чего! – прошипела я. – И не подумаю!

— Соня! Мы так не договаривались. Мы пришли сюда за стихами. Нет стихов – нам здесь нечего делать. Не надо лезть в личное и очень личное.

Юрка беспардонно полез ручищами ко мне в карман, пытаясь вытащить присвоенную мной пачку бумаги. Я взвизгнула и ударила его по руке. Он крепко обхватил меня и начал обшаривать. Все‑таки есть свои минусы, когда используешь людей «втёмную». Не зная всех тонкостей стоящих перед тобою задач, они так и норовят все испортить в последний момент.

Пока мы злобно пихались, драгоценное время утекало.

— Это важно! Ты не все знаешь! Выйдем отсюда, и я тебе все объясню, – пыталась я договориться.

Юрка не поддавался. Мы слишком замешкались. Нина могла в любой момент появиться на пороге. Она и появилась. И, кажется, даже не очень удивилась, застигнув нас врасплох.

— Я так и поняла, что меня нарочно выманили, – устало моргнула она короткими ресницами, созерцая наши потрепанные фигуры. Она почему‑то даже не взбесилась. – Чаю будете, во–ришки?

Я поняла, что в этот раз она не собирается меня бить, и это вернуло мне бодрость и кураж.

— Не откажусь, – я делала вид, как будто ничего особенного не произошло.

А этот идиот Юрка тут же начал все портить, рассыпаться в извинениях и лебезить. Вот ссыкло! И это от него‑то я ожидала крепкой мужской поддержки и защиты? Я злобно зыркнула на него, взглядом приказывая заткнуться. Я поняла, что мне срочно надо его слить. Выпроводить. Избавиться.

Он, похоже, тоже хотел убраться, но не знал, как бы половчее это сделать. Я облегчила ему задачу:

— Юра, я тебя втянула в эту историю. Ты даже не в курсе, во что ввязался. И, думаю, для нас всех будет лучше, если ты сейчас уйдешь. Отдуваться за эту ситуацию я должна одна.

Юра для проформы побрыкался, изображая рыцарство и высокие моральные принципы, но не слишком. И, облегченно вздохнув, закрыл за собой дверь. Напоследок он выразительно пронзил меня взглядом.

Мы с Ниной остались вдвоем.

— Ты можешь продолжить искать то, что тебе нужно, – не без издевки предложила Нина.

— Прости, – я наконец сочла нужным тоже извиниться. – Скажи, кто этот человек, о котором ты пишешь свои письма?

— Почему я должна тебе это рассказывать? – Нина смотрела так, что всякие игры, кокетство, полуправды делались неуместными.

— Потому что я хочу это знать. Мне почему‑то кажется, что мне это важно знать. Еще потому, что я многое про тебя знаю. И я не верю, что ты отравила тех несчастных футболистов. (Нина едва заметно дернулась всем телом, но тут же взяла себя в руки.) А еще потому, что у меня есть одна вещь, в которой ты очень нуждаешься. И я должна понять, почему мне стоит тебе ее отдать.

— Что это за вещь?

— Я пока и сама не знаю, что это за вещь. Это бумаги. И они для тебя. Судя по всему, они ждали тебя много лет.

Нину после этих слов повело, как будто ей только что сделали спиртовую капельницу – она обмякла и растеклась по креслу.

Похоже, она и вправду очень ждала каких‑то документов. Как все, однако, удачно сложилось!

— Ты их читала? – Нина прищурилась.

Я отрицательно покачала головой.

— Собственно, почему бы и не рассказать? Опасаться мне совершенно нечего. Я свое отсидела.

— Ты хочешь сказать – «чужое отсидела»?

— Давай по порядку!

Я поняла, что дальше мне уже не придется ее уговаривать, разводить и продавливать. Чтобы вода хлынула, достаточно лишь один раз проковырять дырочку в плотине, а дальше вода уже сделает все сама. Сама разнесет остатки сдерживавшей ее преграды. Это я точно, как журналист, знала. Когда человек долго молчал о чем‑то, что‑то скрывал, а потом вдруг принял решение выговориться, то рассказывать он будет подробно, не опуская ни одной детали, эмоционально, искренне. Так, как сможет рассказать лишь однажды. Важно оказаться в нужный момент рядом с таким человеком, которого «прорвало», и подставить диктофон. И отличная статья–бомба готова.

— Я знаю, про меня здесь ходят слухи, что я была копирайтером в крутом рекламном агентстве, – начала Нина. – Я сама их запустила. И они – правда. Я действительно работала в рекламе и вела довольно крупных клиентов. Нейминг продуктов и услуг, тексты для наружки, сценарии радио- и телевизионных роликов, PR–концепции, креатив рекламных ивентов. В общем, все реально было очень круто.

Вся моя жизненная, эмоциональная и умственная энергия улетала в эту медийную трубу. Ты представляешь себе, каково это – вскакивать среди ночи, чтобы записать в прикроватном блокноте какую‑нибудь муру вроде «Видео: бэби борн, прогулка в парке, первый снег, пятки в волнах и т. п. Аудио: Лучшие моменты в жизни бесплатны. С Sony вы можете вернуться в них, когда захотите». Записываешь, тут же ощущаешь прилив нечеловеческой гордости за себя, такую креативную, и тут же следом как похмельем накрывает ощущением экзистенциальной бессмысленности и пустоты. Пустоты всего – и этого твоего ночного озарения, и твоего «креативного» вчера, и твоего «продуктивного» завтра. Наверное, с точки зрения смыслов моя работа была ничуть не хуже сотни других работ – кассира в банке или вахтерши какой‑нибудь. Наверное, если бы я была замужем или у меня рос бы ребенок, то не оставалось времени завязывать мозг в узел. Но я почему‑то жила одна. Ты заметила, сколько в нашем поколении блестящих, красивых, успешных теток совершенно не реализовались как женщины? Помню, придешь в начале двухтысячных в любой суши–бар в выходной, а за столиками сплошь и рядом шевелят палочками такие «девушки под тридцатник». В одиночестве или в однополых парах. Вот и я точно так же садилась и начинала ковырять палочками рис, читая модную книжечку, потом делала маникюры–педикюры, шла на урок испанского, а потом – в гости к такой же неприкаянной подружке или даже на концерт или в клуб. Иногда я даже просыпалась не одна, а с кем‑то. Но все равно оставалась совершенно отдельно от этого кого‑то, сама по себе. У меня как будто от рождения отсутствовал тот орган, которым одни люди цепляются за других и прилепляются к ним.

Одиночество, творческая работа, когда ты все время должна быть в каком‑то легком трансе, чуть–чуть одной ногой в измененном сознании, где другая логика, а лучше вообще никакой логики, а чистые концентрированные эмоции – вот был мой стиль жизни. Умение ловить особые состояния и настроения и находить такие слова, чтобы тот, кто их слышит, погружался в это же состояние, – это было моей работой. Ведь человек покупает эмоции, настроение, а не кусок углеводов в холестериновой глазури. Он покупает другую жизнь. Ты соблазняешь, манишь, увлекаешь, ты ведьма, шаман и колдунья.

В общем, все это вместе приводит к тому, что ты слегка теряешь ощущение асфальта под ногами. Ты как будто живешь в сердце какого‑то вихря, который чуть–чуть отрывает от земли.

А тут еще в моду вошел дауншифтинг. Везде вдруг начали о нем писать, стало очень модно о нем говорить. И однажды меня совсем сорвало, я как‑то скоропостижно уволилась и отправилась жить простой естественной жизнью на лоне природы. Нашла работу, минимально загружающую мозговой процессор.

Словом, подалась в официантки в «Новогорске».

Но, ты знаешь, беспокойный мозг всегда найдет, на чем заморочиться. Он даже в вакууме найдет повод для рефлексии и предмет, вокруг которого начнет накручивать клубок мыслей.

Я нашла свое «мозговое веретено» довольно быстро.

Вначале я много читала, гуляла, писала дневник и даже пристрастилась к рукоделию. Словом, жила как классическая провинциальная старая дева из обедневших дворян. Для полного сходства с какой‑нибудь Татьяной Лариной мне не хватало только запретной страсти, неудачного альковного сюжета. Или какой‑то «возвышенной привязанности», или мессианского «пунктика». Ну там какие‑нибудь школы для крестьянских детей внедрять или открывать больницу для бедных, или страдать по тайному советнику. Но так продолжалось недолго. Вскоре все изменилось. Появился человек, который стал для меня всем этим сразу… Наверное, им мог в определенный момент стать кто угодно – потому что я искала такого человека. Кого‑то, кого могла бы назначить центром своей вселенной…

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Своего «пассажира» Нина разглядела сразу, как только он появился на базе. Он явно не был спортсменом, об этом говорило все его субтильное телосложение и постоянно затуманенный взгляд. При этом зрачки его не блуждали бесцельно. Наоборот, он тут же втыкался взглядом в зрачки каждого, кто неосторожно подставлялся, заговорив с ним. Он как будто что‑то искал в чужих глазах, прямо требовал взглядом, чтобы собеседник тут же, сейчас же, безо всякой прелюдии обнажил перед ним все, что происходит у него в голове, сердце и печени. Он искал в каждом кого‑то, как будто смотрел на огромного человекоподобного робота и пытался рассмотреть, кто же сидит внутри этой конструкции и на самом деле ею управляет. Кто‑то куда более нервный, ранимый и беззащитный, чем хочет казаться.

Словом, он не был адреналиново–жизнерадостным спортсменом.

И травмированным спортсменом, постоянно посылающим по своему телу сигнал проверки состояния системы, он тоже не был.

Казалось, он совершенно забил на свое тело, и оно жило отдельно от него – по инерции. Даже ходил он как‑то расхлябанно, как будто контролировал только выброс ноги вперед, а как уж там она пустится и куда, не заботился. Он как будто раскидывался ногами, отбрасывал их от себя. Движениями он походил на деревянную марионетку. С руками – та же история. Прикурив сигарету в баре, он тут же буквально ронял зажигалку на стол – она занимала его и контролировалась мозгом ровно до того момента, пока оставалась вероятность неверного действия, пока оставалась невыполненной функция.

Каждое утро он выглядел так, как будто накануне бухал. Да какое там «как будто». Просто по утрам было очевидно, что накануне он бухал.

Он постоянно держал в поле зрения мобильный телефон, словно в любую минуту ждал важного звонка. Мусолил его в руках, нащупывал в кармане, как мент–новичок только что полученный пистолет. Когда телефон все‑таки звонил, он вздрагивал, долго смотрел на светящийся экранчик, наконец, отвечал на звонок и быстро говорил. Выплевывал в трубку знакомые Натке слова «пресс–релиз», «пресс–конференция» и «пиар–месседж». Стремительно сворачивал разговор и ронял телефон, как пудовую гирю, которую полчаса держал на вытянутой руке.

Еду он выбирал тщательно, долго стоя над шведским столом с пустой тарелкой. Оценивал, принюхивался, но когда приносил тарелку к столу, тут же терял к ней всякий интерес и ел, совершенно не глядя. Не чувствуя вкуса. Механически забрасывал в себя все, что так придирчиво только что отобрал.

Словом, на наслаждающихся своей материальностью, смакующих и полностью отдающихся процессу набивания живота начальников, обильно тусовавшихся в «Новогорске», он тоже не был похож. Это был другой, редкий для этого места, тип. Редкий здесь, но весьма распространенный на других территориях – особенно в рекламных агентствах. В своей прежней жизни Натка на таких насмотрелась.

И, конечно, ее к нему потянуло. Из чистого любопытства, разумеется: ей стало интересно, что этот чудила делает в спортивном ашраме?

— Ну и как вам наши куриные биточки? – ехидно–весело спросила она, забирая у него из‑под носа пустую тарелку. Так, как будто она интересовалась забористостью выкуренного на двоих косяка, а не вкусом перемолотых куриных ног.

— Биточки? – дернул он головой и заозирался, словно биточки витали где‑то вокруг. Хихикнул зажатым смехом марихуанщика, бросил взгляд в тарелку. – Да, биточки, точно! Думаю, они снабдили меня необходимыми белками и забили артерии допустимым количеством холестерина, так что сегодня я надеюсь избежать гипертонического криза или что там бывает от избыт‑ка холестерина? Можете считать, что до завтра вы обеспечили этому телу относительные гарантии существования, если, конечно, сегодня ночью в каком‑нибудь Обнинске не взорвется маленький учебный атомный реактор, и в Подмосковье не случится множество маленьких неучебных смертей.

Чувака несло, и остановил он свой поток с трудом.

— В таком случае советую на ужин взять салат из морской капусты. Йод, говорят, повышает шансы при радиации.

— Надо же, и это предусмотрели. Обязательно учту.

— А то! Ведь наши гости должны побеждать по любому. Даже в условиях ядерной зимы. Быстрее, выше, сильнее!

— Девиз очень ограниченного пользования.

— Да, пожалуй, группе «ВИА Гра» стоило добавить в песню «Чем выше любовь – тем ниже поцелуи» рефрен на латыни: медленнее, ниже, нежнее.

— Что ж, у вас есть реальный шанс написать новый забористый хит и засрать этими словами мозги 90% населения. Сделаетесь богатой и купите себе большой забор.

— Я готова уступить эти слова для твоего романа.

— Моего романа? – он так напрягся, что, казалось, стал выше.

— Ну да, ведь ты же приехал сюда роман писать? – играла ва- банк Нина.

— Нет, я не пишу роман, – снова хихикнул он и взъерошил волосы. Очевидно, Нина попала в самое яблочко. Это было несложно: старик Довлатов не врал – большинство журналистов, пиарщиков и рекламщиков на самом деле мечтают написать роман. И всю жизнь живут в ожидании, предвосхищении какого‑то специального дня, какого‑то сверхъестественного знака, какой‑то уникальной конфигурации звезд, которые вдруг подтолкнут их под руку к клавиатуре и нашепчут строки их первой книги. Нина решила сыграть роль этого «перста судьбы». В конце концов, это было единственное занимательное эмоционально–гуманистическое развлечение, которое вызвало в ней хоть какое‑то оживление и волнение за эти месяцы.

Она решила сыграть в Кассандру:

— Не пишешь? И очень зря, по–моему, тебе обязательно надо написать роман. У тебя хорошо получится. Правда–правда, я вижу: у тебя подходящий фейс для литературной энциклопедии. Почему же ты не пишешь? – спросила Нина так, как будто бы нисколько не сомневалась в необходимости появления этого романа.

— Это хороший вопрос, но, боюсь, у меня нет на него хорошего ответа, – повелся он.

«Йес!» – выдохнула про себя Нина и произнесла:

— Мне почему‑то кажется, что ты смог бы интересно рассказать любую историю, даже список Гомеровских кораблей или кто кого родил в Ветхом завете.

— Но даже эти занудные истории уже рассказали до меня какие- то маразматические старики. Все сказано, – он механически вытащил из кармана сигареты и полез за зажигалкой. В последний момент вспомнил, что курить можно только в баре или на улице. А в столовой нельзя.

— Покуримка? – предложила Нина, опуская поднос на стол.

И они вышли на улицу.

Интуиция ее не обманула: персонаж действительно оказался художником в творческом параличе. Сотрудником полицейской пресс–службы, который маялся нудностью и рутинностью своей ежедневной работы, видя сны о чем‑то большем. Он корчился в творческих муках, пытаясь творить свой Текст, и не мог его выродить. Он тужился, но не выдавал никакого результата так долго, что уже даже засомневался – а есть ли у него внутри что‑то, что достойно и хочет быть рожденным? Он начал думать, что он пуст, выхолощен и творчески бесплоден.

— Ведь как говорится, можешь не писать – не пиши. Правильно?

— спрашивал он, заметно концентрируясь на стопке вискаря, чтобы попасть ею точно в рот. – А я ведь, выходит, могу не писать. Даже больше: я не могу писать. Вот в чем засада.

Разговор происходил часов пять спустя после обеденного знакомства уже в номере необычного отдыхающего. Вечерело.

Улица выдыхала в комнату волны полупрозрачных комаров, они тут же устраивали аборигентские танцы с писками вокруг бра. Свет пришлось выключить. В темноте алкоголь чувствовал себя более развязно и беззастенчиво устремлялся даже в те отделы мозга, в которые на свету ему путь был заказан. Как ночной конокрад, он бесшумно и со знанием дела срывал все замки и открывал все двери.

Нина как будто снова ощутила себя там, в Москве, на традиционном пятничном постофисном сходняке, которые японцы красиво называют «номуникацией» от слова «ному» – пить, где все сначала расписываются в собственной бездарности и никчемности, а потом, постепенно напиваясь, лезут на столы и кричат, что они – непризнанные гении. Она и сама так делала, чего уж там. Настроение было очень знакомое и родное. Она вдруг почувствовала, что главное, чего ей не хватает в этой отшельнической жизни, – вот этих самых пятничных пьянок.

— Кто тебя научил этой глупости, что «можешь не писать – не пиши»?! – с хмельным апломбом и претензией на авторитет спросила Нина. – А ты знаешь, например, как Гюго писал свой самый успешный роман «Собор Парижской Богоматери»? Ты в курсе, что жена отняла у него одежду, еду, заперла в комнате и не выпускала оттуда, пока он не закончил текст? И раз в день открывала ему окошечко, как зэку, выдавала пайку и забирала ведро с отходами. Ты думаешь, он писал потому, что его прямо рвало к перу и бумаге? Да нет, просто его жена верила: у него получается, как ни у кого. И что это лучшее из того, на что он способен. Вот и все. А сам он, думаю, легко обошелся бы без букв. Он без этого мог. Ты понимаешь, что «можешь не писать – не пиши» самая неправильная из когда‑либо сказанных и написанных фраз? Это фальш–истина, которую произносят специально, чтобы сбить с верного направления. Как рядом с дверьми, ведущими в параллельный чудесный мир или к сокровищам, специально делают фальш–шкафы и рисуют фальшочаги. Это делают, чтобы не дать тебе провалиться в другую волшебную реальность. Люди, которые уже попали туда, охраняют это пространство, боясь, что там станет слишком тесно.

Это говорят трусы, опасающиеся за свое место у настоящего очага. Они просто не знают, что каждый, кто туда проваливается, приносит с собой к очагу новую вязанку дров. И без этих новых людей огонь в волшебном очаге быстро потухнет. Они думают, что это они своими двумя поленьями поддерживают этот огонь. А на самом деле горение продолжается только потому, что все время появляются отмороженные новички, которые не верят ничему на слово, продираются сквозь запреты и нарисованные очаги и доходят до настоящего. И только от тепла их свежих поленьев новым светом разгораются остывающие угли старперов, уснувших или даже умерших у комелька.

В общем, Нинка возомнила себя Музой, Маргаритой, Галой, Лилей и яростно, со всей накопленной за время анабиоза энергией, принялась в эту игру играть. Она буквально приказала своему Мастеру писать. Он подчинился. Беспрекословно. Люди вообще очень легко подчиняются, когда ты велишь им делать то, что они и без тебя сами очень хотят сделать. Они даже начинают тебя немножко любить за этот приказ, который хотели бы отдать себе сами. За то, что ты открываешь плотину их собственной одержимости.

У Нины и ее Мастера выстроился странный ритм жизни. Убирая за спортсменами тарелки после завтрака, она вспоминала то, что они написали вместе прошлой ночью с Мишей. И удивлялась сама себе, что она вовлечена в такой странный, болезненный и настоящий процесс. Ей казалось, что именно сейчас, когда она улыбается и катит тележку между столами, она спит.

И что по–настоящему она проснется только вечером, когда снова сядет за Мишкин ноутбук, он начнет метаться по комнате, держа в одной руке стакан, а в другой – сигарету, а она будет видеть перед глазами другой мир и при этом стенографировать за ним, сама не понимая, как мозгом она может быть совершенно в другом мире и жить в придуманных им людях, а пальцами продолжать бить по клавишам и даже не промахиваться. Она заново проживала его слова, которые слепо печатала ночью.

Только в эти утренние часы, собирая вымазанные манной кашей тарелки, она смотрела на его текст со стороны, а не как одна из рыбок, вброшенных в аквариум его фантазии.

К обеду ее чуть–чуть отпускало, и она становилась способна смотреть новости и думать о чем‑то внешнем. Например, тревожиться по поводу того, что деньги в кошельке внезапно закончились, а до зарплаты осталась еще неделя. Или о том, что начальство как‑то косо посматривает ее в сторону. А сослуживицы с неприличной настойчивостью предлагают ей тональные кремы и пудру и нетактично повторяют о том, что крем «Хэппилоджи» от «Герлен» хорошо устраняет синяки под глазами.

Она искренне не могла понять, к чему все эти ужимки и прыжки. К чему вся эта мелкая суета, когда тут же, рядом по ночам рождается такооое! Буквально через две гипсокартонных стены прямо из ничего вырастает целая параллельная вселенная, которая настолько больше, значительнее и искреннее, чем все эти псевдофарфоровые тарелки и грошовые зарплаты. По ночам происходит что‑то настолько стоящее, из‑за чего днем все сложнее притворяться простой мелколобой коровкой, радующейся стакану химического молока и клочку бесплатного сена.

Там рядом росла такая жизнь! Жизнь! Пусть и выдуманная, она была настолько сильнее и искреннее, чем любое в взаправду прожитое время, что хотелось избавиться от физического тела и полностью переселиться в этот фантастический мир. Потому что в нем было больше эмоциональной правды, чем во всех этих вместе взятых мельтешеньях.

Нину постигло чудовищное раздвоение. Случалось такое, что, когда она прокручивала в голове надиктованные ей в ночи Мишей сцены, она роняла стаканы и застывала в диковинных позах. Или отвечала невпопад. Или просто отворачивалась от посетителей ресторана, задававших вопросы о калорийности пищи, и молча уходила. Она сделалась странная. Неадекватная.

Она влюбилась.

К ужину она совершенно теряла себя. Не хотелось ничего: ни есть, ни пить, ни курить, ни чесаться, ни смеяться, ни прыгнуть, ни щекотать. Хотелось только сесть у компьютера, всем существом превратиться в уши и пальцы, слышать и записывать.

Полностью раствориться. Как прирожденная акушерка забывает о себе во время родов, сама начинает дышать родовым дыханием и эмпатично тужиться пустотой, так и Нина полностью забыла себя и ушла в чужое подсознание.

В обед в столовой появлялся Он, и они делали вид, что «вчера» не было. И только заглядывали друг другу в глаза как в бездну.

За ужином они как эсеры перед бомбометанием кивали друг другу и встречались уже вечером в его номере, где она сразу садилась за клавиатуру, а он тут же прикуривал и начинал мерить комнату шагами.

Они не разговаривали. Собственно, тот первый разговор, который состоялся между ними в первую ночь, и оставался единственным. Они по–прежнему не знали друг о друге ничего. Но при этом делались с каждой ночью все более связанными.

Нина еще не полностью освоила функционал Музы и пыталась что‑то рассказать о себе, пожаловаться на жизнь, продемонстрировать глубину собственной личности. И даже как‑то обижалась, когда в ответ на ее попытки откровенности Мишка неделикатно отмахивался: «Нет, нет! Не сейчас! Ты понимаешь, что ты меня выдергиваешь из того мира в этот? Я пытаюсь вжиться в шкуру другого человека, стать им, а ты разговариваешь со мной, как со мной. И чтобы отвечать тебе, я должен выпрыгнуть из этой чужой электрички, превратиться в себя, а потом с трудом заскочить в следующую, причем ее еще и ждать полтора часа».

Текст рождался рывками. То Мишку несло, и Нина едва успевала набирать, так что клавиатура, кажется, аж постанывала от удовольствия под энергичным массажем ее пальцев, то в комнате надолго повисала тишина, а Мишка застывал перед окном, уставившись в сиреневую темноту и заложив руки за голову.

Нина молчала, боясь спугнуть его мысль. Надеясь, что сейчас он в окружившей его темноте снова нащупает спасительную нить, пойдет дальше и поведет ее за собой. Иногда так все и случалось, и Мишка энергично подпрыгивал и снова начинал бегать по комнате, почесывая трехдневную щетину на подбородке, и лихорадочно диктовать. А случалось и наоборот: он на деревянных не гнущихся ногах делал шаг к кровати, падал и говорил:

— Все! Нет истории. Я не знаю, что будет дальше. У меня нет больше слов.

И тогда Нина начинала мягко вытаскивать из него подробности, задавая вопросы. Он отвечал нехотя, с раздражением, с по–стоянными истериками: «Ну не знаю я! Откуда мне знать, зачем они тогда там встретились? А хрен его знает, что он ей сказал?

О чем ты спрашиваешь? Какой бред! Откуда я знаю, как это было! Да ничем это все не кончилось!» После первой вспышки раздражения он затихал и, казалось, всем телом старался вдавиться в матрас, исчезнуть в нем, слиться с простыней. А потом все еще злобно, но уже с каким‑то недоумением самому себе, выдавал: «Ну, наверное, эти двое только делали вид, что не знают о существовании друг друга. А на самом деле…». И снова начинал рассказывать историю. И снова проступал в реальный мир, как будто надувная кукла постепенно наполнялась воздухом и прорастала вовне, заполняя собою пространство.

Вначале рассказ его был схематичен, сух, бестелесен. Но чем дальше, тем больше он обрастал деталями, в нем появлялись запахи, цветы, звуки. Текст тяжелел, наполняясь жизнью и кровью, как комар, нашедший артерию.

Так они написали две книги, которые даже вышли в не самом плохом издательстве, но не произвели фурора. Критика отозвалась о романах прохладно, читатели тоже не рвали их из‑под печатного станка. После того как и вторая книжка не снискала ни ласки знатоков, ни дружеских похлопываний рядовых читателей, Нинин писатель впал в депрессняк, который, однако, старательно игнорировал. Как спортсмен, слишком многое по–ставивший на победу в Олимпиаде, он стремился к красной финишной ленточке и пьедесталу победителей, даже превозмогая боль от мозолей и перелома ноги. Он готов был сожрать любой допинг и любой наркотик, лишь бы оказаться там. И Нине не всегда удавалось выдернуть из его руки то, что ему казалось на данный момент эликсиром силы, а ей – тупо наркотой.

Нинка не сомневалась, что Мишка смог перенести свое творческое неторжество только потому, что он писал эти тексты не один, а вместе с нею. Она как будто принимала на себя весь негатив, все уколы и насмешки, а для него выбирала лишь те слова из рецензий и с интернет–форумов, которые давали силы и веру в себя.

Наверное, только благодаря тому, что Нина взяла на себя роль «живого щита», Миша все‑таки в третий раз приехал в пансион.

С намерением написать третью книгу.

— Я слишком подсел на процесс, чтобы останавливаться из‑за каких‑то дурацких последствий, – нервно хихикал он.

Нина по–прежнему таскала подносы и ждала его на том же месте. Минуло уже больше двух лет с момента их первой встречи.

Они уже прошли вместе через многое. И у них даже хватило сил признаться друг другу, что то, что между ними – это уже не симбиоз. Что это не банальное содружество и продуктивное совместное времяпрепровождение. Но при этом у них не хватило духу произнести, что это любовь.

Отношения оставались бестелесными. Не то чтобы ни один из них не думал об этом. Но каждый боялся, что если они пойдут дальше, то потеряют искру, которая соединяла их. Нина даже разработала относительно стройную концепцию того, что отношения муза–художник не могут, просто‑таки не имеют права переходить в мир материальный. Несмотря на всю любовь с большим мягким знаком в конце.

— Несмотря на то что я его так любила, я не могла его попросту, как обычная баба, женить на себе, нарожать детей и заставить его гулять с коляской в парке, – воодушевленно и одновременно горько лепила словесный пьедестал под собою Нина. – Паттерн художник–муза исключает какую‑либо физическую связь.

Музы – вне тела для своих мастеров. Вспомни хоть Тургенева с его Полиной Виардо или Бальзака с его Эвелиной Ганской, чужой женой. Как только они приближались друг к другу на расстояние физического рукопожатия – сразу смерть, и творческая, и реальная. Даже насквозь плотский Маяковский мог любить только чужую жену, надежно удерживаемую от него цепью брака с Осей Бриком.

Какая же история про любовь, в которой рано или поздно не просочится «кровь»? Ведь не случайно, «кровь» – самая естественная, самая популярная и распространенная рифма к «любви» отнюдь. Это очень родные слова, потому они и тянутся друг к другу. Если в любви не пролилось ни капли ничьей красной жидкости, то ее нельзя называть состоявшейся. Либо один должен защитить, спасти другого от смертельной опасности. И тогда это будет закаленная в кровавой схватке любовь. Либо должна разыграться кровавая драма ревности. Хотя, конечно, самая естественная проверка – это проверка на совместимость кровей, проверка детьми. Без крови любовь как незакаленное железо – ломкая и хрупкая.

Видимо, судьба отчаялась ждать, что Нина и ее писатель решатся на что‑то серьезное, и взяла эту заботу на себя. Она организовала им такие красные реки, как будто выше них по течению стояла бойня, получившая большой предпраздничный заказ.

Сложилось все как в дурном детективе. Как всегда, Миша приехал в «Новогорск» с ящиком вискаря в багажнике и планами на новый роман. Нина с радостью принялась пробовать на вкус и то, и другое. Они ушли в творческий и спиртовой запой, совершенно перестали обращать внимание на окружающий мир, пока вдруг на руках Нины, барабанящих в официантской подсобке по пустой столешнице, как будто бы под ними лежала клавиатура, вдруг не защелкнулись наручники. Ее вывели из корпуса и повезли в СИЗО. Нина так удивилась, что почти не истерила и не сопротивлялась. Ей казалось, что все это какое‑то минутное недоразумение, и что буквально сегодня–завтра все, конечно же, поймут, что она не имеет никакого отношения к случившемуся на спортивной базе, где она всего лишь разносила тарелки, страшному преступлению – убийству 11 футболистов футбольной команды «Динамо».

Нина даже не сочла нужным нанимать адвоката. Ну это же бред какой‑то! Ей казалось столь же нелепым начинать всерьез тревожиться за свою судьбу и нанимать защитника, как выходить в летний день в песцовой шубе на улицу. Всем же очевидно, что это лето, и никакого снега и льда случиться не может! И всем известно, что она – не из тех, кто может кого‑то убить. Что за чушь!

Даже сидя в СИЗО, она внутренне не тревожилась. И напрасно. Потому что вопреки всей ее кристальности, хорошим отзывам коллег и реальной непричастности к серийному убийству, следствие неожиданно нашло против нее массу улик, а суд счел их вполне достаточными, для того чтобы признать Нину виновной и впаять 25 лет строгого режима. Ей бы, наверное, дали и пожизненное или «вышку», но смертную казнь в нашей стране к тому времени отменили, а пожизненным сроком считались 25 лет.

Только в этот момент Нина осознала реальность реальности.

Она вдруг ощутила, что все эти внешние события – это не тени на стене пещеры, это не фантомы и иллюзии, которые никак не в силах затронуть ее жизнь и внутренний мир. Она вдруг осознала их мощь и ужасающую силу. Они пробили ее духовноэстетский кокон, выцарапали ее оттуда и засунули в серую клетку с отморозками женского пола. Нина была настолько шокирована, что не могла поверить в подлинность всего происходящего, даже влезая в форменный арестантский наряд. Ей казалось, что она участвует в каком‑то подзатянувшемся приколе из программы «Розыгрыш». Конечно, она не была звездой такого масштаба, чтобы попасть именно в эту программу. Но, возможно, телевидение уже начало снимать вариацию этого шоу про простых людей, не очень знаменитых?

История писателя и музы из романтической новеллы начала неудержимо скатываться в трагедию. И 11 убитых футболистов хоть и поражали воображение чудовищностью доставшейся им смерти, но все‑таки были в этой сказке просто статистами.

Потому что по правилам трагедии погибать должен кто‑то из главных героев.

— Не могу отделаться от мысли, что его убила я. Все последние годы я была при нем как повитуха. Но я взялась за дело, будучи очень неопытной акушеркой. Понимаешь, когда он сидел в этом нашем пансионе и заливался водкой, мне стало так его жалко. Я потеряла хладнокровие. А у врача всегда должна быть холодная голова, отстраненный и ясный взгляд. Я же как студентка–практикантка в панике тут же вкатила ему «эпидуралку» и сделала кесарево. Вытащила из него текст противоестественным путем. Тактическая задача была решена – роман родился. В эйфории я даже не сразу поняла, что наделала. Я забыла, что тот, кто хоть один раз родил «кесаревым», уже никогда не сможет рожать естественным путем. Ему всегда нужна будет помощь.

Настоящая повитуха не хватается тут же за скальпель и не вскрывает пациента, чтобы выковырять из него плод. Она помогает, подсказывает нужные позы, делает массаж крестца, управляет дыханием. Помогает чуду, но не подменяет его собой.

А, может, я и помнила о том, что, проделав эту операцию однажды, я лишу его возможности рожать самостоятельно? И мне на самом деле хотелось, чтобы без меня он уже просто не смог, никогда не смог делать главное дело в своей жизни? Может, я нарочно это сделала, чтобы каждый раз он возвращался ко мне? Ведь мне, конечно же, хотелось, чтобы он приезжал снова и снова. А еще лучше – никуда бы уже от меня не уезжал.

Тогда, когда мне казалось, что я его спасаю, на самом деле я уже закладывала в него смерть.

Меня посадили как раз тогда, когда у него уже сложилась новая история. Он метался, распираемый текстом изнутри, и, естественно, приехал снова в «Новогорск». Я знаю, что он пытался писать самостоятельно. Без меня. Что он старался смочь.

И все‑таки он больше пил, чем сидел над текстом. С каждым днем он нажирался все ужаснее. И однажды он не вышел ни к обеду (к завтраку его уже давно никто не ждал), ни к ужину.

Он вообще не появился. На следующий день персонал забеспокоился, дверь в писательский номер вскрыли и нашли его мертвым. Сердце не выдержало такого алкогольного напора.

Впрочем, говорят, помимо алкоголя там были замешаны и другие вещества.

Нина закончила рассказывать. Я не могла понять только двух вещей: как Нина очутилась на свободе, когда ей оставалось сидеть еще больше года, и почему все‑таки она пишет эти странные «письма счастья»? Неужели она на самом деле верит, что сможет воскресить Мишу, если перепишет этот набор букв несколько тысяч раз?

Ответ на первый вопрос оказался очень простым: Нине скости‑ли срок по амнистии и за хорошее поведение.

— С этим понятно, а почему вдруг «письма счастья»? – продолжала допытываться я.

— Эта часть моей работы в рекламном агентстве мне всегда очень нравилась. Это, пожалуй, единственное, во что я по- настоящему верила из того, что делала на работе, – пожала плечами Нина.

Я всю жизнь ломала голову, откуда же берутся эти бесконечные дурацкие письма, которыми забивали мой почтовый ящик друзья и совсем малознакомые люди? Ведь, чтобы идиоты начали пересылать этот слюняво–слащавый спам, кто‑то же должен был вначале его написать! Но кто и для чего? В этих письма никогда нет никакой рекламы, а только какие‑то попадающие прямо в мозжечок слова про любовь, веру, счастье, здоровье, надежду, процветание. Неужели же кто‑то сочиняет все эти небесталанные тексты бескорыстно? И это в наше‑то время, когда любой мало–мальски способный писака может продать свои буквы и получить какой‑никакой гонорар?! Я была права:

с «письмами счастья» действительно все оказалось не так просто и бескорыстно.

— На самом деле «письма счастья» – это просто технология зондирования «слабых мест» социума, – Нина говорила так, как будто бы не проливала мне свет на одну из самых больших загадок современности, а объясняла таблицу умножения. – Чтобы реклама работала, нам надо затронуть ею в человеке какие‑то сокровенные, самые чувствительные струны. В рекламу вкладываются миллионы долларов. И надо заранее точно просчитать, куда давить, где самое больное и нежное место общества. Вот с помощью «писем счастья» эти места и выясняются. Понимаешь ли, психология человека такова: даже если он категорически не верит в «письма счастья» и страшно выбешивается, получая их, когда в тексте речь идет о действительно очень важных для него вещах, когда там написаны самые заветные для него слова, то он все равно перешлет это письмо. Пусть даже снабдив его тысячью смайликов или ругательствами, но перешлет. А вот если то, о чем говорится в письме, для него маловажно или неактуально, он удалит его и забудет.

Благодаря «письмам» мы отрабатывали новые месседжи, создавали актуальные «эмоциональные карты». Чем больше откликов, чем активнее идет пересылка какого‑то письма, тем более востребованные идеи и настроения в нем угаданы. Если использовать те же месседжи и эмоции в рекламе – они наверняка вызовут желание покупать рекламируемый товар. Это ведь только кажется, что никто не узнает – пересылается письмо или нет. На самом деле сто лет назад программисты разработали невидимые счетчики, которых не замечает юзер, но которые четко фиксируют каждую пересылку. Это потрясающе интересно – смотреть, как меняются в обществе приоритеты.

Как, допустим, «денежный» дрим–вал сменяется мечтами о любви, а мечты о любви – мечтой о самореализации и исполнении заветных мечт. И это очень прикольно, как ты, зная, где тонко, продаешь один и тот же товар вначале как то, что принесет покупателю богатство, потом как то, из‑за чего в его жизни появится любовь, а потом как нечто, что позволит ему стать самим собою и приблизиться к своему истинному я. Или стать знаменитым. Или обрести семью. Столько разных эмоциональных «костюмов», а товар‑то все один и тот же. Это по–прежнему подслащенная высококалорийная вода, удачно паразитирующая на вечном людском эмоциональном голоде. Важно только вовремя правильно определить, чем ей надо на этот раз прикинуться – приворотным зельем, бутылкой с джинном, сывороткой молодости или чем‑то еще. Конечно, наша контора тратила деньги на «креатив счастья» сугубо из прагматических, исследовательских соображений. Но мне всегда нравилась эта часть моей работы. Мне реально было интересно угадать невысказанное. Зачастую ведь человек и сам для себя не проговаривает наиболее заветные желания. А благодаря письму счастья он вдруг может осознать свои настоящие приоритеты. И потом я все‑таки верю, что, когда люди пересылают один и тот же текст с истинной верой в него, он становится «намоленным», эмоционально заряженным. Ты знаешь, что во все времена стабильно наиболее высокие рейтинги у тех писем счастья, которые о любви? Не о деньгах, не о здоровье, не о карьере, не об удаче, а о любви? Меня эта статистика всегда очень греет. Это дает надежду нашему виду. Значит, все с нами не так уж и плохо.

Впрочем, деньги на втором месте, и это удручает.

Хочу дать тебе один совет – не злись, когда кто‑то из знакомых перешлет тебе «письмо счастья». Просто прочти это письмо, и ты поймешь, что сейчас для твоего друга самое необходимое в жизни. Если не хочешь пересылать – ради бога, не делай этого.

А вот другу стоит ответить и искренне, от души пожелать ему того, о чем написано в письме. Ему это очень нужно. Считай, что этот друг открылся тебе, как на исповеди. Он попросил по–мощи, сочувствия.

Мы проговорили с Ниной всю ночь, уже светало. Но у меня все еще оставалось множество вопросов к ней. Почему она так яростно била меня там, у сгоревшего магазина? Если она не лесбиянка, то почему она так пристально следит за Леночкой?

И еще: неужели она действительно верит, что если она перепишет свои глупые письма еще пару тысяч раз, то воскресит покойника? И что в тех странных бумагах, которые мне передала для Нины Наташка? И откуда вообще у Наташки эти бумаги?

Как они обе связаны?

Я поняла, что на последние три вопроса, пожалуй, смогу ответить и сама, если загляну в принесенный Наташкой конверт.

Надо было просто технично слиться от Нины так, чтобы она не потащилась за мною и не попыталась тут же забрать то, что ей предназначалось. Я стала говорить глуше и медленнее, интимнее. Делать долгие паузы с зевками. И вскоре Нина поддалась сонному настроению и на полуслове уснула в собственной кровати. На меня в этой ситуации сработало все: и то, что за окном уже светало, и то, что Нина потратила в эту ночь слишком много психической энергии, заново протащив себя через самые непростые эпизоды своей жизни. Так что я улучила момент, когда глаза Нины «на минуточку» закрылись, и тихо слиняла, бесшумно прикрыв за собою дверь.

По правде сказать, у меня у самой глаза уже слипались.

И как бы мне ни хотелось тут же просмотреть переданные мне Соколовой документы, стоило мне присесть с ее бумагами на кровать, как я сама моментально провалилась в сон.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Проснулась я от стука в дверь, тут же услышала шелест слетающих с кровати бумаг, вспомнила все, что произошло накануне, и решила никому не открывать. Кто бы там ни был за дверью – Соколова, Юрка или даже Нина, я пока не готова разговаривать ни с одним из них. Я должна успеть прочитать рукопись прежде, чем Нина заберет ее. Я проверила свой холодильник – что ж, пара йогуртов, кофе и изюм вполне позволят мне продержаться до вечера и не выползать в столовую. Я поплотнее зашторила окна – чтобы снаружи нельзя было понять, в комнате я или нет, включила чайник и устроилась в постели с кипой бумаг.

Бумаги оказались именно тем, что я и ожидала – это был по–следний роман того самого мужика, которого надеялась оживить своими письмами Нинка. Я догадалась об этом, потому что тексту предшествовало посвящение. В нем говорилось, что эта книга была написана ради нее и как бы вместе с нею.

Так нервно, как этот текст, мне не давалась еще ни одна книга.

Потому что в ней проговаривалось слишком много такого, что не было проговорено между Ниной и ее Мастером в свое время. Все, что он не успел сказать ей, когда все шло так хорошо, теперь говорили друг другу его персонажи. Наверное, это была самая настоящая из его книг, хотя я и не читала других.

Но, думаю, настолько пронзительные тексты человек может выдыхать в этот мир лишь однажды. И дальше ему действительно остается только умереть. Книга вместила в себя столько нежности, горечи, чувства вины, восхищения, зависимости, благодарности, любви, что, мне казалось, он должен был задохнуться ими еще где‑то в середине работы над рукописью. Вся эта книга как будто бы была одним большим признанием в любви – объем признания был соразмерен самому чувству.

Это была та редкая книга, после которой ты уже не можешь оставаться прежней: тебе хочется кому‑то позвонить, в чем‑то признаться, попросить прощения, влюбиться, наконец.

Как только я перелистнула последнюю страницу, я поняла, что должна тут же, не мешкая передать рукопись Нине. Я не должна томить ее ожиданием ни одной лишней минуты. Она и так слишком долго ждала этого послания.

Нина открыла сразу, как будто бы она сидела под дверью весь день и ждала именно этого моего стука. Я не знала, с чего начать:

— Ты была права. Ты не напрасно все эти годы писала тысячи своих нелепых писем счастья. Я не знаю, как, но это сработало. Держи. Это его неизданная книга. Фактически он вдруг из ниоткуда вернулся к тебе, чтобы сказать, как много ты для него значила. Представляешь? По–моему, он и умер‑то от любви, а не…

— Что за глупость! Люди не умирают от любви! – перебила меня Нина. И чуть тише добавила. – Они умирают из‑за ее отсутствия.

Хотя она старалась держаться невозмутимо, бумага у нее в руках задрожала. Она зачем‑то близко–близко поднесла листы к глазам, хотя обычно держала газеты как все нормальные люди.

Я не удивлялась тому, что Нине оказалось достаточно прочитать всего лишь несколько слов, написанных человеком, которого она не видела четверть века, которого она уже давным–давно оплакала, как она утонула в эмоциях. Это я только в самой ранней юности думала, что чувства не живут долго, что они выветриваются как духи, а их место занимают новые. В 16 лет мне казалось, что в 26 я даже не вспомню имени мальчика, с которым танцевала на выпускном балу и ходила встречать рассвет.

Мне все взрослые говорили: «У тебя таких, как он, будет еще миллион, вот поступишь в институт и увидишь». И я им почему‑то верила. А потом оказалось, что в 26 лет я думала об этом мальчике, пожалуй, даже больше, чем в шестнадцать.

А в 56 – больше, чем в 26.

На самом деле эмоции, пожалуй, самое живучее, что есть в нас.

Человек всегда возвращается туда, где переживал самые сильные чувства. Чтобы пережить их вновь. И убийцы, крадущиеся на места своих былых преступлений, – лишь частный случай из этого общего правила. В репортаже из хосписа я читала про богача, в палате которого сидела охрана, а он знал, что умирает и жить ему осталось совсем–совсем недолго. Но он не плакал, не дергался. Он деловито писал завещания и раздавал указания, что делать с бизнесом, когда его не будет. Читал. Смотрел новости. А потом попросил принести ему в палату козленка – он вырос в деревне. Он погладил козленка и разрыдался. Спустя шестьдесят лет (!) один лишь запах козленка и ощущение его жесткой шерстки под пальцами окунули его во все те эмоции, которые, казалось бы, давно должны были выдохнуться и по–теряться на фоне сотен и тысяч других впечатлений остальной жизни. Но нет…

Поэтому я нисколько не удивилась тому, как Нина вцепилась в эти листки. Я оставила ее и тихо прикрыла за собой дверь.

Около моей комнаты топталась на карауле Натка.

— Ну что, ты убедилась, что эти бумаги стоят того, чтобы их передать по назначению? – спросила Соколова.

— Да. Это очень сильный и важный текст. Ты не представляешь, что с нею было, когда она начала читать рукопись.

— Как?! – побледнела Натка. – Ты уже отдала ей эти бумаги? Без меня? Сама? По какому праву? И когда ты успела?!

— Сегодня съездила и отдала.

— Но твоя машина весь день простояла на парковке.

— Я умею пользоваться еще и автобусом, – довольно быстро вывернулась я.

— Соня, этот текст должна была отдать ей я!

— Но почему именно ты?

— Надо издать эту книгу. И я не могу этого сделать, пока не встречусь с Шаламовой. И еще просто потому, что я очень хочу увидеть эту женщину. Соня, какая ты все‑таки злая и черствая.

Ты ведь давно поняла, как это для меня важно. И ты назло все сделала именно так, чтобы обломать меня. Ну и что тебе с этого? Радуешься?

— Я организую вам встречу, – я старалась сохранять достоинство и не свалиться в базарную склоку, хотя Наткины интонации и вынуждали. – Просто Нина должна была прочитать этот текст как можно скорее. Можно я задам тебе всего один во–прос? Если не хочешь – не отвечай.

— Попробуй, – кивнула Соколова.

— Кто из твоих детей – от Миши?

— Дочка, — вздохнула Наташка – видимо, она не могла думать о Мише и скандалить одновременно.

— У нее очень достойный отец. Ей повезло. Я еще зайду к тебе, но попозже. Ладно?

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Нина пришла ко мне, когда закончила чтение. Но выглядела она какой‑то недостаточно просветленной. То есть не настолько счастливой и умиротворенной, как я ожидала.

— Ты чего? Что за потухший взгляд? – заглянула я ей в глаза.

— Тебе не понравился текст? Ты считаешь, что он не справился без тебя?

— Это отличный текст, но он ужасен, – покачала головой Нина.

— Он невозможно неправильный.

— Да ну?! – я чуть не задохнулась от возмущения. Тетке посвятили такой шикарный роман, а она еще и нос воротит! – Эй, подруга, тебе не кажется, что ты слишком уж критична? Да ты строже самых суровых критиков!

— Я не сказала, что это плохой роман, – слабо отмахнулась Нина.

— Это очень талантливая книга. Но убийственная для меня.

— Да что же тебя так вывело из себя?

— Да он же убил меня!!! – выкрикнула Нина и расплакалась. – Он же убил героиню, в которой – я! Он не хотел меня живой.

Вот в чем ужас!

— Это же всего лишь текст! – я поразилась Нинкиной неадекватности.

— Тебе не понять, – только и ответила она, продолжая тихо плакать, и протянула мне рукопись. – Мне этого текста не надо.

Отдай его назад Соколовой.

— Так ты знала, что этот текст мне дала Натка?! – я подпрыгнула от неожиданности. – Ты все эти годы знала, что у нее лежит рукопись, написанная твоим Мишкой, и сидела–дожидалась, пока она сама добровольно тебе его отдаст?

— Я не знала, что рукопись существует. Я не думала, что он закончил роман. Но если уж эта книга существует, то храниться она должна была именно у Наташки, матери его дочери.

— Ты все знала и про Наташку, и про их дочь? – определенно, странностей в Нине хватило бы на десяток сумасшедших теток.

— Конечно. Но это ничего не меняло и не меняет. Я его любила со всеми его женами, детьми, болезнями, ошибками, сомнениями. Всего любила. Как он есть. И не думала, что в ответ он попытается меня убить.

— Ты знаешь, а ведь Наташка не догадывается, что ты – та самая Нина. Она думает, что ты только через год выйдешь на свободу.

Но она страшно жаждет тебя видеть. Говорит, что книга – это еще не все. Что это только часть того, что у нее для тебя припасено. Ты готова с ней встретиться?

— Да легко, – довольно равнодушно пожала плечами Нина. – Хоть сейчас. Думаю, ничего более ужасного, чем то, что я прочитала, она мне сообщить не сможет.

— Так я ее позову?

Натка пришла тут же. Они с Ниной долго смотрели друг на друга, как будто видели в первый раз. По–хорошему, мне надо было бы деликатно выйти из комнаты и дать этим двоим возможность разобраться в своих отношениях с покойником без посторонних. Но любопытство мое оказалось сильнее чувства такта. Я решила замереть в кресле и тихо сидеть, пока не выгонят. Нельзя же, в самом деле, лишать себя уникальных жизненных опытов и самоустраняться оттуда, где тебе хотелось бы остаться. В крайнем случае, всегда найдутся другие люди, чтобы выпихнуть тебя из интересной тебе ситуации. Не надо делать это за них.

Писательские женщины начали разговор как‑то сразу, без предисловий. Как будто продолжили давно начатую беседу. Возможно, они на самом деле давно вели внутренние заочные перепалки друг с другом. И продолжались они все эти двадцать с лишним лет.

— Ну как, ты в шоке? – деловито спросила Натка.

— Да, мне было больно это читать, – честно согласилась Нина.

— Я тоже подумала, что эту историю нельзя выпускать в свет такой, какой он ее написал. Именно поэтому она все эти годы лежала у меня в столе, и я не отдавала ее в издательство. Ты должна спасти себя. Перепиши финал. Это будет честно и правильно.

Я чуть не вскочила со своего кресла и не заорала, что это надругательство над замыслом и что ни Нина, ни Ната не вправе решать за художника, каким быть его произведению. И если уж он написал смерть, то, значит, только смерть и возможна. Но я вовремя спохватилась и поняла, что стоит мне только пикнуть, как я пробкой вылечу из комнаты, барышни продолжат разбираться без меня, а я пропущу самое интересное. Так что я прикусила язык и глубже вжалась в кресло.

— Это как‑то глупо – спасать себя самой, – отрицательно покачала головой Нина. – Конечно, принцесса всегда сама может спастись и от злых колдуний и от драконов. Но в том‑то и смысл сказок, что принцесса хочет быть спасенной. Она хочет, чтобы ее стремились спасти. Чтобы ей желали жизни. Именно поэтому она сидит и дожидается принца, а не решает вопросы лично. А он, выходит, не желал мне жизни. Он желал мне смерти. Теперь я понимаю, почему он даже не приехал ко мне ни разу после того, как меня посадили. Да, это было сложно, но с его связями – все-таки пресс–служба полиции – он, если бы захотел, смог прорваться. А он меня фактически бросил. Одну. В тюрьме. Это был самый удобный для него сценарий.

— А что ты хотела? Конечно, он должен был убить тебя. Это был единственный способ от тебя освободиться и наконец попробовать сделать что‑то самостоятельно. Почувствовать себя совсем собой и проверить свою способность делать что‑то без подталкивания, без направляющей руки. И, как видишь, он с этим чудесно справился. Но для начала он должен был виртуально убить тебя. Ты сама встала под удар. Надо же понимать, в какую игру ты ввязываешься, когда начинаешь заигрывать с энергиями, которые выше твоего понимания.

— Ято как раз все про эти энергии понимаю, – огрызнулась Нина. – Плохо ли, хорошо ли, но я справилась со своей ролью.

Благодаря мне Мишка написал хотя бы три не самые плохие книги.

— А если бы ты не влезла и дала ему спокойно созреть, то их было бы не три, и он все еще был бы живой, – спокойно парировала Натка. – Поверь мне, я это знала про него наверняка.

Давить и тащить может каждая дура. Почему‑то большинство идиоток, решивших поиграть в музу, именно так и видят свою роль: стоять за плечом с секундомером, насиловать художни‑ка и раздавать пинки. Толкать и давить. Идиотки! По рукам бы таких бить. Человек должен быть одержим своей работой. И надо дать его одержимости созреть. Но, впрочем, я не склонна никого осуждать. И тебя тоже. В конце концов, люди проживают только те опыты, которые реально хотят прожить. Видимо, опыта творческого изнасилования он хотел больше, чем свободы. И у тебя, я не сомневаюсь, были самые лучшие, чистые и созидательные намерения. Без сомнения, ты его любила, и это тебя извиняет.

Нина реально завелась, и глаза ее сделались зверски–злыми.

Она с трудом сдерживалась, но почему‑то не перебивала Натку, а лишь нервически закусывала губу. Я опасалась, что в любой момент она может вскочить и наброситься на Соколову. Но она, наоборот, вся как‑то сжалась в плотный комок и замерла на краю кровати мрачным тяжелым булыжником.

Мне показалось, что Соколова сказала все, что так долго готовилась сказать, и выжидательно уставилась на Нину. Она ждала возражений. Она их жаждала. И, очевидно, приберегла для дальнейшей дискуссии и запала, и аргументов. Но Нина почему‑то не принимала вызов. Она молча с интересом рассматривала Натку, и лишь плотно поджатые губы и взгляд исподлобья давали понять, что она не раздавлена, не парализована.

А что, напротив, в ней зреет какая‑то суровая решимость. Это пугало. Потому что было трудно предугадать, в каком направлении распрямится эта сжатая до предела пружина агрессии.

Наконец Нина нарочито сдержанно проронила:

— Это все, что ты хотела мне сказать? Можно считать встречу законченной?

— Тебе тяжело, и я это знаю, – начала стелить плюшем Соколова. – Но подумай еще раз над моим предложением. Ты все еще можешь переписать. Этот текст лежит и ждет твоего участия.

— Можешь отдавать его в печать как есть. Хоть завтра. У меня будет только одна просьба: пусть эта история останется между нами хотя бы на неделю. Мне не хотелось бы, чтобы весь пансион знал обо мне больше, чем знает на сегодняшний день, пока я не уеду.

— Ты хочешь сбежать?

— Тебя это уже не касается.

— Нина, ты удивительный человек. И мне не хотелось бы так расставаться, – включила женщину — «Женщину» Наташка. – Хотя бы потому, что ты смогла рассмотреть в Мишке его настоящее и захотела это из него вытащить. Без дураков, я тебя за это очень уважаю.

Последние слова она говорила уже в пустоту, потому что Нина молча вышла. Дверь за нею захлопнулась.

Натка еще долго сидела в тишине, сцепив руки в замок и глядя перед собой. Наконец она вспомнила о том, что в комнате все еще оставалась я. Она неестественно выпрямилась, прямо королева–мать, позирующая на троне для парадного портрета, и чуть повела головой в мою сторону. Ей надо было доиграть спланированный спектакль, пусть даже и перед полупустым залом и перед случайным зрителем.

— Зря она так быстро соскочила, – как будто без сожаления сказала Натка. – У нее ведь был реальный шанс узнать секрет подлинных муз. Хочешь, тебе подарю?

Я пожала плечами.

— Людям, не знающим религий, нельзя ввязываться в такие игры, – пустилась метафизически умничать Соколова. – Потому что они не понимают, как эти силы функционируют. А ведь все давно описано. В восточной философии мужское начало ассоциируется с белым цветом, а женское – с черным. Белый цвет – это абсолютная чистота, это вычитание всех цветов, абсолютный покой. Черный цвет – это сложение всех–всех–всех цветов.

Абсолютное поглощение. Черная дыра – вот самый женственный образ из всех, придуманных вселенной символических объектов. Нина права в том, что мужчина без влияния женщины не сдвинется с места, ни к чему и никуда не будет стремиться. Как шарик, лежащий на абсолютно ровной плоскости.

Но этот шарик можно заставить двигаться двумя способами:

можно тупо подталкивать его, катить, направлять. И это путь ложный. Шарик, приводимый в движение тупым приложением силы непосредственно к нему, остановится, как только замрет рука, которая его «пушит». Муза – не pusher.

Стоит только создать на этой ровной плоскости воронку, яму, как шарик сам придет в движение и покатится по неповторимой траектории к ней, увлекаемый силой притяжения. Как черные дыры приводят в движение окружающую их материю, так и муза придает ускорение мастеру, но не толкает его.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Следующая неделя прошла в какой‑то напряженной, звенящей тишине. Никто ни с кем не разговаривал. И все друг на друга выразительно пялились.

Юра в упор не замечал меня. Я делала вид, что мне наплевать на него. Его почему‑то вдруг стало мало, он сделался незаметным.

Алла нейтрально улыбалась мне, но к себе в джакузи больше не звала. Выглядела она какой‑то невеселой. Видимо, возвращение популярности среди пансионеров не сделало ее счастливой.

Таня с самого моего возвращения в «Курганы» тактично старалась не попадаться мне на глаза. Даже в столовой, если мы приходили туда в одно время, она старалась сесть так, чтобы мне ее было не видно со своего места. Так что никакой «сцены объяснения», которой я так боялась и хотела одновременно, между нами не состоялось. Видимо, мы обе были слишком трусоваты для этого. Петя доложил мне, что Таня подыскивает себе другой дом престарелых.

Наташка и Нина обменивались взглядами фехтовальщиц. И тоже делали вид, что безразличны друг другу.

Я ощущала себя какой‑то Швейцарией, с трудом блюдущей нейтралитет.

Нина и раньше не ходила в активистках, а теперь ее совершенно не было ни слышно, ни видно. Я не велась на ее демонстративную позу «я никого не хочу видеть» и нагло припиралась к ней в номер по вечерам. Я уже рассказала ей, что собираюсь написать книгу про 11 убитых футболистов, но теперь мой замысел изменился. Теперь мне хотелось сделать главной героиней рассказа именно ее, Нину. Поэтому я устраивала вокруг нее танцы с бубном, уговаривала и вытаскивала подробности.

Нина вяло отбивалась. У меня вообще появлялось ощущение, что Нина на глазах превращается в тень и исчезает, растворяется где‑то в пространстве.

То и дело она куда‑то уезжала. Она призналась, что ездит смотреть другие дома престарелых.

— Куда, от кого и зачем ты бежишь? – спрашивала я. – У тебя нет совершенно никаких оснований опасаться, что мы с Наткой выдадим твой секрет. Ну то есть я напишу книгу, которая полностью тебя реабилитирует, и только тогда ты раскроешь свое инкогнито. В любом случае я без твоего согласия и слова никому не скажу. Натку, что ли, боишься? Зря! Мне кажется, вы с Наташкой во многом похожи, у вас много общего. Если ты сейчас оставишь эскапизм и попытаешься открыться, то вы чудесно подружитесь.

— Булгакова, перестань лезть мне в душу и делать вид, будто ты все про меня поняла! – отмахивалась Нина. – На самом деле ты ничего, ничего про мою душу не знаешь. Ты даже не можешь вообразить, например, почему я выбрала именно этот пансион. Поэтому ты и не можешь догадываться, почему мне настало время отсюда уезжать.

— Ой! Тоже мне тайна за семью печатями! Ты приехала сюда следить за Наткой, потому что она сильнее всех из ныне живущих связана с твоим любимым человеком. Вот и все. Думаю, ты надеялась, что рано или поздно всплывет что‑то вроде того романа, который в конце концов и оказался в твоих руках.

— Что и требовалось доказать! Ты в силах предположить только самые поверхностные причины. Но мои мотивы, поверь, были другими. И теперь они больше не сильны. Мои планы изменились. Впрочем, изменились они во многом благодаря тебе. Спасибо.

Нина сделалась еще более загадочна, чем прежде. Пансионеры обратили внимание, что с нею что‑то происходит. Многие пытались догадаться, почему она больше ничего не пишет на клочках бумаги, которые прежде перекладывала из одного заднего кармана джинсов в другой, но никто не мог предложить хоть сколько‑нибудь логичного объяснения. Судя по тому, что соседи строили совершенно фантастические версии, Юра счел открывшийся ему Нинин секрет чересчур интимным и никому не раскрыл ее тайну. Что же, этот поступок добавлял очков в его пользу. Я даже как‑то снова его зауважала и готова была простить ему малодушие того вечера, когда мы с ним вдвоем ломились в Нинкину комнату, чтобы выкрасть ее «конспирологические стихи». Я решила простить Юрика и снова одарить его своим вниманием.

Как‑то за ужином я сама села с ним рядом и намекнула паникеру, что за выдающиеся рыцарские качества паника ему, так и быть, прощается. Но ему оказалась не нужна моя амнистия. Он держался довольно холодно. Мне показалось, что он мною как‑то даже немного брезгует. Фи! Тоже мне! Что он о себе вообразил? Что если еще пару недель посмотрит на меня таким вот надутым индюком, то я его, может, еще и героем воображу и буду умолять о реанимации дружбы? Как бы ни так! Раз уж товарищ не понял своего счастья, то и бог с ним. Заполню отводившееся ему в мозгу место более интересными вещами. Вот, например, я так до сих пор и не поняла, что же имела в виду Нина, когда заявила, что в наш пансион «Усадьба «Курганы» она приехала вовсе не вслед за Наткой, а по каким‑то совершенно другим соображениям. И почему появление несчастной Мишкиной рукописи эти ее планы перевернуло? Я снова и снова внимательно перечитывала предусмотрительно снятую копию неизданного романа. Но там я не находила ответов.

Неделя, которую отпустила Нина на то, чтобы найти себе новое убежище, истекла. За это время сила ее намерения не ослабла.

Она даже нашла место, куда сбежать.

Как ни странно, тихоня не слилась незаметно, а решила по–прощаться с «Курганами» и закатить для нас всех прощальную вечеринку. По–моему, это был самый продолжительный и насыщенный вечер в моей жизни…

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Во дворе «Курганов» накрыли шведский стол и установили пару мангалов. В открытые окна столовой поставили колонки.

Играл ненавязчивый нью–эйдж. Все бродили мимо столов с одноразовыми тарелками, метали в них разнообразный хавчик и располагались на шезлонгах и на траве, где придется. Никто не ожидал ничего особенного. Выпивать потихоньку начали, не дожидаясь официальной прощальной речи отбывающей Нины.

Она бродила тут же и на все вопросы лишь загадочно улыбалась: мол, ждать осталось недолгого, сейчас все расскажу.

День выдался не очень‑то жарким. И стоило солнцу начать заваливаться в облака над горизонтом, как с озера потянуло прохладной сыростью. Уже изрядно поддатые пансионеры вытащи‑ли из номеров пледы и теплые кофты. Теперь газон пансиона, на котором стояли и сидели, нахохлившись, люди в пледах, напоминал дрейфующую льдину с группой потерпевших кораблекрушение. Было еще достаточно светло, чтобы понять, кто есть кто. Но чтобы разобрать выражения лиц и прочитать эмоции, уже приходилось вглядываться и подходить ближе.

Нина наконец решила, что пора. Народ вокруг нее скучковался, и она произнесла все положенные по такому случаю слова. Как ей будет нас недоставать, как здесь было прекрасно, но все‑таки она сваливает и желает, чтобы всем нам здесь было по кайфу. Словом, обошлась без сенсаций.

Сенсация последовала за ее выступлением. Рядом с Ниной вдруг очутился мой Юрка (возможно, он и прежде топтался рядом с нею, но пока не заговорил, я просто не обращала на него внимания). Юрик попросил собравшихся не разбредаться, мол, это еще не все. И есть вторая новость на сегодняшний вечер: он, Юра, тоже покидает нас в ближайшие дни. Так что эта вечеринка и его «отвальная» тоже.

— Тааак! Вы что, вместе, что ли, уезжаете? Вы что, пара? Вы женитесь? – послышалось с разных сторон.

— Нет, мы не пара, мы не вместе. Но мы одновременно, – кратко объяснился мой бывший товарищ.

— Вот это номер, что же, Юра тебя бросил? – услышала я у себя за плечом и почувствовала, как мой согнутый локоть, выглядывавший из‑под пледа, слегка пожали холодные сильные пальцы. Я оглянулась. Конечно же, это была Алла.

— Скажешь тоже! Как будто между нами что‑то было! – фыркнула я.

— А между вами ничего не было? – Алла пошевелила бровями в знак недоверия.

— А что, было похоже, что между нами любовь до гроба? – съехидничала я и пошагала в сторону.

Честно говоря, меня саму изумил этот неожиданный поворот сюжета, и мне хотелось понять, что происходит. Если я начну приставать с вопросами к Юрке, он еще, пожалуй, возомнит, что я устраиваю ему сцену ревности. Не дождется! Лучше выяснить все у Нины.

Но, похоже, не у меня одной возникли к ней вопросы. Я заметила, что медработник Леночка, которую мы все долгое время считали тайной лесбийской любовью Нины, неуверенными шагами скользит к ней. Видимо, Лена была разочарована по–терять столь преданную поклонницу и тоже хотела сказать ей что‑то тет–а-тет на прощанье. Ха–ха! Может быть, она даже собирается предложить ей отдаться сегодня же ночью? Ведь Лена, конечно, немало думала и фантазировала на эту тему. Имела ожидания. Куда ж денешься от таких фантазий, если каждый день хотя бы один придурок да намекнет тебе, что лично для тебя однополый секс неизбежен?

Вечеринка тем временем продолжалась. Откуда ни возьмись в ворота вкатился нереальный лимузин–кабриолет, раскрашенный во все цвета радуги. Из него на нас посыпались люди в сочных одеждах, с бубнами, гонгами, какими‑то трубами, трещотками и барабанами. Все это вдруг зазвучало, завибрировало, загудело и засопело. Я, накрытая волной непривычных звуков, тут же впала в транс. По–моему, измененка под действием музыки случилась не только у меня: довольно вялая до этого момента тусовка вдруг начала жить с нарастающей скоростью.

Людей затягивало в воронку танца. Я на какую‑то долю секунды пришла в себя и обнаружила, что меня несет прямо к центру этого экстатичного вихря. И центром этим была Натка. Она кружилась и подпрыгивала. Вздымала юбку, сгибалась впополам и пружиной выпрыгивала вверх, раскинув руки. Казалось, она была той самой черной дырой, про которую рассказывала мне неделю назад, и пыталась увлечь в себя весь мир. И мир увлеченно стремился прямо на нее. Я, по крайней мере, точно. Я так закружилась, что, чтобы не навернуться, мне оставалось только повиснуть у Наташки на шее. Ее безумно расширенные глаза смеялись, она продолжала танцевать, но при этом каким‑то чудом поддерживала меня. Я висела на ней и не могла оторвать глаз от ее смеющегося лица.

— Тебе не кажется, что нам каких‑то грибов в еду подмешали?

Что‑то не то. Точно тебе говорю. С винища меня так не штырит, – громко шептала я. – Круто! Я и не думала, что наша Нино умеет такие вечеринки закатывать!

— Это не Нина, – ответила Наташка. Только она ответила не звуком, а как будто закатила губами мне в уши жемчужно- бархатные шарики слов. Они щекотно покатились внутри меня, поднимая волны необъяснимой радости и заставляя смеяться все тело.

— Кто же это для нее постарался?

— Мне не хотелось, чтобы одна из самых неординарных теток покидала нас скучно. И я попросила Вагана устроить какой- нибудь экшен. Он это умеет.

Меня враз подморозило.

— А тебе не кажется, что ты таким образом просто крадешь у нее праздник?

— Я просто делаю праздник праздником.

— Ты все еще соревнуешься с ней?! Да ты ей мстишь! Боже, как нелепо.

Я разжала руки, которые держала сцепленными у Натки на шее.

И ощутила, что меня больше ничто не притягивает. Меня никуда не несет. Как будто в воронку вставили пробку, и водоворот, затягивавший меня только что, остановился.

Я выпала из всеобщего кружения, хотя не могла не признать:

даже со стороны это выглядело потрясающее красиво. Но не одна я осталась невовлеченной в эту мистерию. Юра тоже наблюдал за происходящим со стороны. Точнее говоря, он наблюдал даже не за танцующими, а конкретно за мной. Он ждал меня! Решил сказать персональное «пока»?

Мы пошли друг другу навстречу, он молча предложил взять его под руку и повел на берег озера. Кроссовки мягко пружинили о деревянные мостки. Доски были чуть влажными от вечерней росы, и Юра постелил свою ветровку. Музыка, доносившаяся из пансиона, нисколько не пугала рыбу, которая с плеском вырывалась из воды и тут же с плюханьем сваливалась назад. Озеро как будто часто дышало.

— Ты, правда, меня так сильно любишь? – спросил Юрка.

— Я? Люблю? Тебя?!

— Ты снова испугалась?

— Чего?!

— Ты снова испугалась себя и своих чувств и теперь хочешь сделать вид, что ничего не было?

— А что‑то было?!

— Сонь, это одно из самых удивительных, трогательных и прекрасных писем в моей жизни. Надо быть по–настоящему сильной и искренней, чтобы так написать. Неужели ты думаешь, будто я решу, что в этом письме ты выглядишь глупо? Неужели ты так плохо обо мне думаешь? Если я, по–твоему, такой мерзавец, то как можешь ты любить меня?

(Любить? Я? Письмо?! Ему? От меня?!) – Это письмо сейчас с тобой? (Главное, держать морду кирпичом, совсем без эмоций.) – Да.

— Дай мне его.

Юрка начал шарить где‑то у меня под задницей и вытащил из кармана ветровки листок бумаги.

— Ты хочешь его забрать и чтобы мы оба делали вид, что этого письма не было? – вкрадчиво спросил он.

Я молчала, глаза стремительно скакали по строчкам:

«Юра!

Мне уже больше не совестно позволить себе быть такой, какая я есть. Кто еще знает, сколько нам отпущено, и, наверное, глупо уже делать вид и все время ждать особого случая. Поэтому мне уже больше не стыдно признаваться в любви. Я люблю тебя. Не уезжай, пожалуйста. Пожалуйста, останься.

Я всю жизнь боялась выглядеть глупой и уязвимой. А что может быть глупее влюбленной женщины. Поэтому я никогда и никому этих слов не говорила. Но теперь уже мне все равно, как я выгляжу и что обо мне подумают. Да и, в конце концов, кто придумал, что любить – это стыдно и что это нужно скрывать?

Кажется, меня даже никто в этом не убеждал. Я сама это как‑то поняла. Поняла или придумала?..

Мне казалось, что меня это защищает. Теперь я понимаю, что я сама себя замуровала. Но ты помог мне разобрать эту стенку, которую я сама вокруг себя выстроила. Прошу тебя: останься.

Ты первый и единственный, кому я могу это сказать: я люблю тебя».

Я дочитала.

— К сожалению, написала не я.

— Не ты?! А кто? У меня здесь больше ни с кем ничего не было.

— Если бы у вас что‑то было, она бы не писала. Сам подумай, кто из наших тетенек никогда и никому не признавался в любви?

Местную литературу почитываешь? Вспоминай!

— Не может быть, – Юрка скептически прищурился и не без самодовольства закусил губу.

— Вот именно, – кивнула я. – Алла – твой пациент. Наверное, она с твоим Димоном только для того и тусовалась, чтобы к тебе поближе держаться. С нее станется.

Мы помолчали.

— А ты, значит, меня не любишь? – уже игриво спросил Юрка.

— Хватит с тебя любви. Больно уж ты жадный, – усмехнулась я в ответ. – Скажи лучше, с чего вдруг ты за Ниной увязался.

— Она удивительная.

— Надеешься, что если ты помрешь, то она и тебя тоже будет лет десять вспоминать и воскрешать письмами? (Улыбаться, улыбаться, как будто говоришь про неважное.) – Да. Есть такая иллюзия, что если человек способен на любовь хотя бы однажды, то, возможно, и второй раз ему это окажется под силу. Когда я понял, что за письма мы нашли, и сколько лет она их писала, я поразился. И на следующий день я вернулся к ней.

— Ну что же, совет да любовь, – похлопала я его по плечу, вставая. – Прислать тебе сюда Аллу?

— Нет, не надо. Если уж она не подписалась, то вряд ли будет рада, если поймет, что ты в курсе ее письма. Я сам ее найду, – Юрка подал мне руку при сходе с мостков.

— И что ты ей скажешь?

— Да ничего особенного. Скажу, молодец, что завязала со страхами. Нет ничего естественнее, чем признаваться людям в своих чувствах. Им, людям, это тоже нужно. Их это греет. Им нравится нравиться; они любят, когда их любят; они нуждаются, чтобы в них нуждались. Как‑то так…

— Ну… это… Ты мне нравишься! – рассмеялась я в ответ.

Мне показалось, что мы с Юркой не так уж долго и отсутствовали, но за это время мизансцена в пансионном дворике кардинально изменилась. Никакой музыки, никакого веселья, напротив – сплошной встревоженный шепот, какая‑то неправильная суета. Только тут я заметила, что рядом с лимузином-кабриолетом припаркована «Скорая». В ней пристегивали к носилкам и капельнице Леночку. Леночку, про которую все забыли на этом празднике проводов. В том числе и я!

— Что с ней? – подскочила я к врачихе, захлопывавшей дверь машины «скорой помощи».

— Очевидно, отравление, – раздраженно бросила она, и машина покатилась прочь со двора под причитания пансионеров.

Черт побери!!! Я должна была это предвидеть. Мне не стоило сегодня отходить от Ленки ни на шаг! Только сейчас я поняла, что этим все и должно было кончиться. Пазлы, которые так давно валялись у меня вразнобой по разным карманам, вдруг выстроились сами собою в издевательски–ясную картину: Лена Моисеенко – она и есть причина, по которой Нина приехала сюда. Ее Федькина жена видела в «Новогорске». Видимо, проделка с ядом – ее рук дело. И все эти годы Нина собиралась с духом для мести.

Я нашла Нину внутри беседки в самом дальнем углу пансионного дворика. Она умиротворенно попивала коктейль, с нечеловеческим равнодушием наблюдая за царившей под фонарями суетой. Она любовалась этим зрелищем!

— За что ты ее отравила? – с места в карьер бросила я, присаживаясь рядом. Так, как будто бы между прочим. Ну как будто про погоду.

— Она знает, за что, – улыбнулась Нина.

Я поразилась ее спокойствию. Все‑таки неудивительно, что в свое время ей пришили дело об убийстве футболистов. Если на их отравление она реагировала так же, как сейчас на то, что Ленку увезли на «скорой», я бы тоже тогда выписала ордер на ее арест, не задумываясь.

— Так это вслед за нею ты приехала сюда, в «Курганы»?

— Ты путаешь, – с подчеркнутой мягкостью поправила меня Нина. – Это она приехала вслед за мною. Я знала, что она поедет за мной, куда бы я ни отправилась, и привела ее именно сюда. Догадываешься, почему, а, миссис Марпл?

— У меня есть версия, но твоя, думаю, более правдива, – я вернула Нине «подачу». Она ее приняла.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Конечно, Нина никогда не смогла бы вычислить, кто на самом деле отравил футбольную команду. Даже если бы очень захотела. Но она точно знала, что это дело рук Лены. Потому что та сделала все, чтобы Нина так думала.

Почему‑то, когда Нина очутилась сначала в СИЗО, а потом и в колонии, про нее моментально забыли все. Все, кого она знала в прежней жизни. И даже Миша, в которого она так верила и появления которого сильнее всех ждала. Не забыл про нее только один человек. То, что посылки и передачи, которые она регулярно получает с разных адресов и от разных людей, на самом деле отправляет один и тот же доброжелатель, Нина заподозрила не сразу. Вначале, оглушенная своим новым положением, она просто воспринимала неожиданно приходящие ей подарки с «большой земли» как продолжение того нереального сюра и трагедии абсурда, в которую она по какой‑то нелепости угодила. Примерно на пятой посылке, пришедшей от какого‑то очередного совершенно незнакомого ей адресата, Нина, наконец, задумалась: кто же он – этот таинственный благодетель и почему он, тщательно шифруясь и не повторяясь в посредниках, регулярно ей помогает? А то, что посылки на самом деле всегда собирает один и тот же человек, не оставляло сомнений.

Если печенье, то всегда один и тот же сорт бельгийской выпечки. Да и галантерея – носки, белье, носовые платки – явно выбирала одна и та же женская рука.

Кто? Зачем? И почему анонимно?

Над «кто» и «зачем» Нина ломала голову не слишком долго.

Как бы ни хотелось верить в лучшее и думать, что где‑то на земле есть чрезвычайно любящее и заинтересованное ее судьбой человеческое существо, по здравому размышлению сильнее всех оказывалась самая неприятная версия: очевидно, настоящий отравитель все‑таки ощущает некую вину и пытается этими подачками успокаивать собственную совесть. Совесть у этого «кого‑то» – не очень прожорливый зверек и легко успокаивается мыслью о паре трусов и носков, отправленных в женскую колонию.

Нина долго пыталась представить, что же это может быть за человек и что происходит у него в душе, но так и не смогла нарисовать для себя психологический портрет этого чудовища.

Она не могла вообразить, что происходило в душе той, которая решилась на такое (а Нина все больше склонялась к мысли, что и яд подсыпала, и ее подставила именно женщина). Не в силах придумать, каким может быть этот человек, Нина решила просто вычислить его.

Это оказалось не так‑то просто и быстро, но чего у Нины было навалом и дофигища – так это времени, чтобы писать длинные письма, снова и снова отправлять их, вступать в затяжную переписку со всеми посредниками, которые отправляли ей посылки, и пытать, спрашивать, увещевать и уговаривать их, по крупицам собирая информацию о том, кто на самом деле за ними стоял. Вода камень точит, а многократно заданные вопросы рано или поздно встречаются с ответами.

К концу пятого года интенсивной переписки Нине даже удалось худо–бедно собрать фоторобот своей благодетельницы. Еще какое‑то время потребовалось на то, чтобы вспомнить, где она видела это лицо, и найти людей, которые помогли ей незнакомку опознать.

Тяжело собирать информацию, когда ты заперта за высоким забором, а все письма, которые ты отправляешь на «большую землю», получают на конверт клеймо–штемпель с номером Исправительного учреждения. Сложно получать ответы на вопросы, заданные в таких письмах. Но не невозможно.

Так что, когда Нина праздновала свое 10–летие в колонии, она уже довольно хорошо представляла себе, кто такая Лена Моисеенко, и даже располагала ее домашним адресом. Она, пусть и с опозданием, узнавала перипетии личной жизни той, кто из‑за ширмы следил за нею все эти долгие годы.

В юбилей со дня гибели футбольной команды «Динамо», когда телеэкраны страны в очередной раз упоминали это происшествие, уже ставшее историей, Нина позволила себе хулиганство. Она написала Лене письмо. Нет, конечно, она не стала дразнить судьбу и писать открытым текстом: «Ты, запредельная сука, думаешь успокоить свою совесть посылками? Ты и правда надеялась, что я никогда не узнаю, что это ты замочила 11 парней и подставила меня? А не хочешь ли ты приехать и посидеть вместо меня хотя бы оставшиеся лет 15?» Нет, конечно, Лена тщательно взвесила каждое слово. Она хотела лишь слегка испугать пациента, и, понимая всю безнадежность своего положения, затеять с Моисеенко затяжную, но щекочущую нервы игру. Поэтому письмо ее было предельно отстраненным и корректным, оставляющим Лене шансы сохранить лицо и даже разыграть удивление и недоумение, если потребуется. Но нужный эффект на ее микроскопическую совесть оно все‑таки должно было произвести.

Нина написала Лене в таком стиле: «Вы меня не знаете, я вас тоже не очень, сами мы не местные, живем в колонии, все у нас хорошо. Ваш адрес мне дали одни добрые люди, которые знают, что вы тоже очень душевная женщина, не чуждая игнорировать чужие несчастья. Мир не без добрых людей, готовых сочувствовать даже таким, как я, это я точно знаю, потому что все время получаю с разных адресов очень приятные презенты. Посылки очень хорошие, только вот швейцарского шоколаду по старой памяти страстно желается. А эти таинственные отправители и не догадываются. И сказать некому. А еще мне так хочется с кем‑нибудь переписываться, вот и пишу к вам с ожиданиями – а вдруг? Целую ручки, простите, коли что не так, искренне ваша и т. д. и т. п.»

В общем, вполне типичное для ЗК письмо, такие из колоний рассылают пачками по всем возможным адресам, которые удается добыть, – в газеты, общественные приемные и клубы знакомств. Но текст не без провокаций.

Понятно, что ответа на своё послание Нина не дождалась (она и не рассчитывала, хотя иногда и взыгрывало «а вдруг?»). Но зато в следующей посылке, поступившей строго по графику, как и положено, в середине месяца, оказалось несколько плиток прекрасного швейцарского Lindt разных сортов. И это уже была вполне себе победа и признание правильности ее умозрительных выкладок. Несомненно, Лена понимала, что таким образом косвенно обнаруживала себя. Но ее это почему‑то не пугало…

Больше Нина Лене не писала. Она потихоньку продолжала накапливать информацию, следить за Моисеенко издалека и ждать своего часа. Часа, когда перед нею распахнутся двери на свободу.

Конечно же, все это время Нину занимал вопрос, что толкнуло с виду нормальную и благополучную тетеньку, к тому же дававшую клятву Гиппократа, на столь специфический поступок.

В процессе расследования она выяснила два любопытных обстоятельства. Во–первых, ей рассказали, что давным–давно в жизни Леночки приключилось большое несчастье.

Точнее говоря, ее горе стало одной из капель в большом море несчастья, разлившемся по сотне болельщицких семей в день футбольного дерби «Локомотив» — «Динамо».

Ленкин муж был страстным футбольным болельщиком. И сопереживал, как и положено в век тотальной корпоративной лояльности, той команде, которой ему и положено было сочувствовать по роду деятельности – «Динамо». И сына своего он воспитывал в «настоящем мужском духе» – то есть с детства приобщал к стадиону, кричалкам, шарфам — «розам» и футбольным телетрансляциям. «Судья–пидарас» сын научился кричать раньше, чем проситься на горшок.

Разумеется, такой эпохальный матч, как дерби «Локомотив» — «Динамо», сын и отец не могли смотреть как какие‑нибудь «кузьмичи» по телевизору. Такое смотрят только «живьем», кричат «офсайт, офсайт!», топочут ногами и дудят в дуделки на трибунах. Все шло, как и положено: новенький стадион «Локомотив» гудел и кричал, оба его яруса – и верхний, и нижний, ощетинивались «волнами» из людских рук. Поклонник спорта массово смачно напивался, оказывая поддержку воинам мяча и бутсы. «Динамо» проигрывал, но с оставляющим надежды счетом 0:1. Шел второй тайм, а счет не менялся. Пока «железнодорожная» половина трибун ликовала, «милицейская» часть стадиона истово зверела и плохо думала про судью. А тот не только не стремился обратить общественное мнение фанатов «Динамо» в свою пользу, а, наоборот, усугубил ситуацию: назначил весьма сомнительный пенальти в ворота бело–голубых.

Чем вызвал в рядах их болельщиков законный взрыв возмущения. В этом не было бы ничего страшного: ради этого люди и ходят на матчи, чтобы получить законный повод покричать, почувствовать себя оскорбленными и обиженными, повыкрикивать в воздух что‑нибудь ругательное и матерное. Но на этот раз случилось непредвиденное.

На верхнем ярусе «динамовской» трибуны к несчастью оказался барабан, а к нему в комплекте прилагался очень харизматичный барабанщик. Он и задал ритм, который тут же подхватили тысячи ног: «Судь–я пи–да–рас! Судь–я пи–да–рас!» «Верхние» болельщики в едином порыве ломанули к ограждению своей трибуны, размахивая сложенными в «фак» кулаками и продолжая синхронно выбивать ритм ритуальной фразы ногами. Эффект резонанса – штука хорошо описанная в учебнике физики для начальной школы. Каждому учитель рассказывал, почему солдатам нельзя идти по мосту в ногу – переправа не выдержит.

Наверное, каждый из «вверху–болеющих» по отдельности знал про этот закон, но, оказавшись в толпе и будучи захваченными экстатическим переживанием несправедливости, забыл про это досадное обстоятельство. Верхний ярус затрещал и с грохотом осел на нижний. Началась глобальная свалка. Паника.

«Верхние» срывались с продолжающего оседать «козырька» вниз, народ с нижних трибун пытался прорваться на поле, пер на ограждающие газон решетки. Наваливающаяся толпа растирала передних о крупноячеистую «рабицу», вдавливала их в решетку, как мягкую ягоду в марлю. Месиво случилось столь чудовищное, что на следующий день в новостях не решились дать даже видеокартинку с места происшествия. Все самое ужасное очень сдержанно описали просто на словах – к тому моменту уже был принят закон о запрете на трансляцию насилия и порнографии по телевизору. В этой мясорубке погиб и Ленкин сын. А Лена, до этого не испытывавшая особых эмоций ни по поводу футбола вообще, ни по поводу «Динамо» в частности, заболела весьма сильным чувством ненависти к людям в трусах и бутсах. Заболевание протекало в скрытой форме, поэтому к психотерапевтам она лечиться от жажды мщения не ходила и донесла свое отчаяние до «Новогорска» в целости, не расплескав ни капли.

Нине была, в принципе, понятна вендетта, которую учинила Лена несчастным футболистам. Хоть этот поступок и не казался Нине адекватным, но она могла понять его эмоциональные причины. Она даже допускала, что на ее месте и после такого шока, возможно, могла бы поступить так же. Но она по–прежнему не понимала, почему именно она, Нина, должна была расплачиваться за Леночкино удовольствие мести 25–ю годами своей жизни? Почему Леночка не пошла сидеть за свое, возможно, имеющее какой‑то смысл преступление, а, используя мужа-милицейского начальника, отправила за решетку ее, абсолютно непричастную к этой ботве Нину? Так что даже понимание мотивов не освободило бывшую официантку «Новогорска» от злости, и она по–прежнему не находила Лене оправдания.

Во–вторых, Нина докопалась, что покушение на футболистов – это уже не первый убийственный косяк Лены. Ей все‑таки удалось вызнать, за что именно доктора Моисеенко изгнали из медицины. И она от души посочувствовала доктору Рождественскому, которого Лена лишила возможности иметь потомство. К сожалению, Нина так и не смогла понять, за что она его так наказала (еще бы, ведь на самом деле она этого не делала, но Нина об этом еще не знала!). До последнего момента Шаламова не оставляла надежды узнать подоплеку этого странного поступка. Именно поэтому она, зная, что теперь Лена будет всюду следовать за нею, как нитка за иголкой, выбрала своим местом пребывания пансион «Усадьба «Курганы», где поселилась после смерти мужа Таня Рождественская. Она хотела, чтобы Лена, которая без сомнений притащится следом, ежедневно видела напоминания об обоих своих преступлениях. Чтобы она сталкивалась на каждом шагу и с нею, Ниной, и с Татьяной. Она надеялась, что рано или поздно эта моральная пытка приведет к какому‑то очистительному катарсису, к какому‑то, возможно, искреннему покаянию. К признанию. К слезам и просьбам о прощении… То есть к чему‑то приведет…

Шли дни, месяцы и даже годы. Лена наблюдала как минимум три раза в сутки за завтраком, обедом и ужином и Татьяну, и Нину, но… ничего не происходило! Она не взрывалась… Она не разражалась внезапными слезами… У нее не сжимались необъяснимо кулаки… Она не впадала в депрессии… Черт побери!

Она даже ни разу не теряла аппетит! Нина была шокирована такой железной выдержкой, и ей было дико интересно, сколько еще Ленка продержится… День ото дня недоумение росло.

Бедняжка Нина! Она не знала самого обидного: что только ее, Нину, Лена могла считать своим «живым обвинением». А видя Таню, она, наоборот, тут же видела в ней свое оправдание. И напоминание о том, что она, Лена – сама жертва. Нина не могла даже подозревать такого сюжетного вывиха. Я рассказала ей правду про отношения Лены и Тани и разрешила загадку.

Новость о том, что в ситуации с доктором Рождественским Лена сама была пострадавшая, и ее грубо подставили, произвела на Нину впечатление. Она пульнула опустевший стакан из‑под коктейля в темноту с такой силой, что я услышала, как он плюхнулся в воду (!). А ведь озеро как минимум в 50 метрах от пансионата! Определенно, если бы завтра была война, Нинка – первая, кому бы я доверила метать все гранаты из окопа.

Ее выбесило и то, что у Лены как будто появились какие‑то оправдания, и еще больше – то, что именно Наташка Соколова много лет назад дала Леночке возможность почувствовать себя жертвой.

— Ты понимаешь, что если бы Соколова тогда не вообразила себе, что она может себе позволять… – Нина вдруг сделалась дико косноязычной. Она искала слова и не находила подходящих. – С какого хрена она решила, что она может быть причиной? Что ее желание – необходимое и достаточное условие для того, чтобы менять чужую жизнь? Ты понимаешь, что если бы она тогда не подгадила Лене, то та не решилась бы и на футболистов покушаться? А даже если бы и покусилась – она не решилась бы подставлять меня!

— Честно говоря, не втыкаю. Где логика? Как одно следует из другого? – я на самом деле не понимала.

— Ты знаешь, я сама прошла через это искушение. Когда тебя подставляют и признают виновной в преступлении, которого ты не совершала, ты начинаешь считать, что жизнь тебе кое‑что должна. Что у тебя есть право безнаказанно что‑то совершить.

Как будто бы ты авансом по ошибке уже постояла в углу, а теперь можешь пойти и съесть все конфеты из маминого тайника в шифоньере, разбить вазу или побить сестру. И тебе уже ничего не будет – тебе зачтут то наказание, которое ты отбыла по недоразумению. Какая‑то вот такая появляется философия.

Думаю, Ленка могла решить точно так же, как я. Честно говоря, я себя до сих пор считаю вправе совершить что‑то такое… Немилое. Жесткое. Возможно, даже жестокое. Просто вплоть до последнего времени не могла назначить, ради чего я готова потратить эту единственную возможность. Ведь это должно быть что‑то по–настоящему стоящее. Я долго берегла эту одноразовую индульгенцию. Проще и логичнее всего, конечно, по–тратить свой «джокер» на месть Лене. Эта мысль то и дело нападала на меня. Возможно, рано или поздно я бы решилась. Но ей повезло…

— Тааак! – я беспокойно заерзала. – Это ей‑то повезло? Да ее только что на «скорой» увезли!

— Да не парься ты за Ленку, жить будет, – отмахнулась Нина.

— Обычное пищевое отравление. Промоют желудок и отпустят.

Это даже не укол зонтиком – это просто так, прощальный испуг.

Она ведь, наверняка, все эти годы ждала какого‑то выпада с моей стороны. И вот я подарила ей эти острые ощущения. Пусть часиков семь попаникует и поймет, что жизнь продолжается.

Что я ее отпустила, и нас уже больше ничего не связывает. Она может больше не искать меня и не следить за мной. И не ждать от меня больше никакой мести.

— Если Ленке повезло, и она будет жить, выходит, не повезет кому‑то другому? – я напряглась еще круче, бессильно похолодели коленки.

Нина не дала мне возможность вволю поужасаться. Мне хотелось рассмеяться, когда я услышала, на кого она решила потратить свое «право на безнаказанность». Задуманному ею преступлению, на мой взгляд, вообще не требовались никакие извинения или оправдания. По–моему, это вообще не поступок.

Но, конечно, я не стала разубеждать Нину. Лучше уж так, чем если она все‑таки кого‑то замочит.

Нана решила убить того, кого и в живых‑то уже давно нет. Нин‑ка решила отомстить… Мишке, похоронившему ее в своем романе. Эту травму она посчитала более жестокой, чем 25 потерянных лет. Она просто решилась… написать текст, в котором точно так же виртуально «убьет» его. Она почему‑то всерьез считала этот символический жест ужасно серьезным.

И вот нараставшее все это время снежным комом напряжение отпустило. И я начала истерически смеяться. Хотя не было ничего смешного. Но в тот момент мне почему‑то показалось ужасно забавным, что пять шикарных, деятельных, страстных баб – я, Нина, Лена, Натка и Алла – оказались собраны в «Курганах» из‑за тихой и незаметной Тани. Что эта бесстрастная и замороженная статуя была центральной фигурой наших танцев, вокруг нее водился наш хоровод.

Мне было запредельно смешно, что именно из‑за Тани (хоть она была и не в курсе этого), приехала сюда Нина и притащила за собой Лену.

И я оказалась именно здесь потому, что мой сын и дочь моего мужа решили, что это хорошая идея – поселить меня поблизости от Тани, с которой Сашка мне изменял. Детки заботились о собственном комфорте: полагали, что им будет удобно мониторить нас, старушек, если мы будем жить поблизости.

Да и Наташка выбрала себе «Курганы» потому, что здесь уже жила Таня – женщина, которой удалось выйти замуж за того самого Женю, который отказался признать их с Наташкой ребенка. Ей тоже было интересно за ней наблюдать. И она же заманила в это странное место Аллу, желая собрать вокруг себя других женщин своих мужиков.

И вот мы все вокруг нее кружились, а Таня, похоже, даже не отдавала себе отчета в том, какая жизнь кипит вокруг нее. Вот так вот можно жить в кишащем аквариуме и даже не подозревать, что именно ты – в центре всего этого бурления. Что, не желая быть причиной, ты уже причина.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Нина и Юра покинули «Курганы» той же ночью. С Юркой я общаться практически перестала, а вот с Ниной мы поддержива‑ли бурную творческую переписку, созванивались и обсуждали трудности работы со словом и нюансы создания характеров в литературном тексте.

Леночка действительно вернулась в пансион на следующий день. Бледненькая, но просветленная. Видимо, она поняла все, что должна была понять, через свое отравление. Все, что хотела ей сказать этим жестом Нина.

Алка осталась в пансионе. И хоть имела вид весьма грустный, но как будто бы расцвела. Странная перемена с нею приключилась: при всей внешней печали взгляд ее светился внутренним счастьем. Видимо, Юрка нашел какие‑то правильные слова, когда давал отлуп на ее любовное признание. Видимо, он сказал что‑то иное, чем Онегин. Так, что не отвратил ее от самой эмоции любви, так, что в ней сохранилось это радостное переживание уникальности другого человека. Молодец. Повезло Нинке – видимо, Юрка и, правда, стоящий мужик. Жалко, что я в свое время это не очень рассмотрела, а то, может, и не отпустила бы от себя.

Вскоре после отъезда Нины и Юры, где‑то в середине августа, Натка решилась собрать всех своих детей, чтобы рассказать им правду про их отцов. Готовилась она тщательно и репетировала передо мною, что как и в какой последовательности она скажет. Я каждый раз слушала с интересом. В итоге она сдала мне и тайну рождения своего второго ребенка. Выяснилось, что отцом ее второго сына оказался игрок футбольного клуба «Динамо». Он подавал большие надежды и умер молодым. В «Новогорске». Оставив безутешной не только Натку, но еще и вдову с двумя детьми. Подозревала ли Наташка, когда разрешала себе поменять одно слово в медицинской карте бывшего любовника, давая себе право вмешиваться в ход событий, что она тем самым провоцирует и такие события, которые не в силах ни предсказать, ни управлять ими?

Когда «день икс» настал, и Натка усадила своих детей за круглым столом, чтобы приоткрыть перед ними занавес, за которым скрывалась вторая половина их генеалогических деревьев, оказалось, что они уже самостоятельно докопались до корней.

И просто ждали, когда она сама созреет до того, чтобы откровенно говорить со своими детьми о том, о чем всегда предпочитала молчать. Для Натки оказалось огромным сюрпризом, когда в конце ее увлекательно–длинного повествования Ваган положил перед нею аккуратную пухлую папочку.

— Мам, посмотри, пожалуйста, этот сценарий, – сказал ей сын.

— Он уже месяц лежит у меня в столе, я заказал его сразу же, как только узнал, что мне предстоит возглавить кинокомпанию.

Он пролежал бы у меня в столе еще год, и три, и десять – ровно столько времени, сколько бы ты еще посчитала нужным молчать про себя и свои отношения с нашими отцами. Но, по–моему, это уникальная история. И я хотел, чтобы она была рассказанной.

Хочу ее красиво снять. Я думаю, будет очень правильно, если ты отредактируешь этот сценарий, но при этом не будешь редактировать жизнь. Хорошо?

Натка выпала в осадок. Ведь это и была та сама ее последняя история, про которую она мне говорила в самом начале моего пребывания в «Курганах». Именно про себя она собиралась написать, прежде чем навсегда зачехлить клавиатуру. И оказалось, что пока она ждала и высиживала, заметала следы хвостом, сюжет все равно пророс – в другом месте, на другой почве и помимо ее воли. История, которая хочет быть рассказанной, будет рассказана. И если тот, через кого сюжет стремится проявиться в жизнь, блокирует этот информационный выброс, то энергия выплескивается в другом месте и через другого посредника. Так что Натке теперь не оставалось ничего другого, как, чертыхаясь, править и переписывать чужой сценарий и смотреть на саму себя чужими глазами. Она полностью увязла в этом процессе, так что у нее даже на общение со мной не хватало времени.

Впрочем, я уже не очень‑то и нуждалась в ее обществе. Я сама с головой провалилась в складывание букв. Текст получался густой, наваристый, просто ирландское рагу какое‑то.

Когда Петька приехал в очередной «детский день» и услышал, что текст напал на меня, и я не могу от него отбиться, он сказал только одно:

— Наконецто! Бабушка была права. Она всегда говорила, что ты дико талантливая и творческая. И жалела, что она не сможет прочитать роман, который ты напишешь после ее смерти.

— Бабушка так говорила? – вытаращилась я. – Она верила, что я начну писать книги? Что я талантливая? Какого хрена она тогда всю жизнь чморила меня? Кричала о том, что я не оправдала ее надежд, что она на меня жизнь положила, все мне отдала, а я вышла «так себе» и ничем ее жертвы не оправдала?

— Такова была ее философия, – пожал плечами Петька. – Что тебе нужно создавать препятствия и неудобства, иллюзию нелюбви и неприятия, что только тогда ты и станешь такой, как ей хотелось. Она считала, что среда должна оказывать сопротивление, быть твердой и даже жесткой. Потому что если среда будет мягкой, уютной и податливой, то тогда тебе не от чего будет отталкиваться, и ты не сможешь на нее опереться. Просто она очень тебя любила.

— На фиг такую любовь! Старая идиотка! – взорвалась я.

— Мам, но ты же меня точно так же любишь, как бабушка – тебя, – хитро прищурился Петюнчик.

Мне нечего было ему ответить. Поэтому я просто побыстрее выпроводила Петьку и вернулась к ноутбуку. На столе я нашла оставленный сыном диск с альбомом его герлы Дашки. Некоторые ее песни я уже слышала по радио.

Роман, ради которого я согласилась покинуть свою московскую квартиру и поселиться в этой глуши, складывался сам собою.

Теперь мне действительно было, что рассказать. Я ощутила, что «нажила» текст. Эту самую книгу, которая уже почти закончена и в которой уже, пожалуй, пришло время послесловию.

Послесловие Я поняла, почему долгие годы мечтаний о писательстве я лишь складировала в ноутбуке «гениальные» идеи, но так и не смогла ни одно из этих зерен вырастить в хоть сколько‑нибудь складный роман – просто прежде я не очень‑то и жила. А по–тому и не «наживала». Я всю жизнь ждала какой‑то внешней силы, которая будет давить моими пальцами на клавиатуру.

Жаждала быть ведомой. Желала «вне–меня» причины. Стоило дожить до 60 лет, чтобы понять, что я и мое намерение – достаточная причина.

Утешает меня, что я не одна такая. Сейчас мне легко об этом говорить, потому что, выкопав из корзины лет истории жизни Алки, Нины, Лены, Тани, Миши, Жени и других, я своими глазами увидела, что не только я так бездарно спустила годы. Нас много таких в пансионе.

Наша трагедия в том, что мы слишком многое в своей жизни отдали на откуп другим. Мы слишком часто и не по поводу очковали. Не вовремя и не на то место надевали маску безразличия.

Наши писатели писали свои романы чужими руками или не писали их вовсе, предпочитая убить себя в алкогольнонаркотическом чаду. Лишь бы не сказать ничего лишнего.

Наши матери отдавали пеленать своих детей чужим рукам.

Лишь бы не взять на себя ответственность за то, каким будет следующее поколение.

Наши преступники не сидели за свои преступления.

Наши безвинно осужденные не решались кричать о своей невиновности, опасаясь еще больших страданий.

Наши влюбленные предпочитали заткнуть себе рот, лишь бы не выглядеть глуповато и жалко в своей влюбленности. Лишь бы не быть самими собой.

Мы не ходили на выборы.

Не писали воззваний.

Не придумывали утопий.

Не призывали.

Не строили баррикад.

Не изобретали.

Не объявляли бойкот.

Не сотворяли кумиров.

Мы не брали на себя ответственность ни за судьбы родины, ни за своих детей, ни за свои мысли и чувства (на кухне можно все, за ее пределами – все фарс), ни за своих близких (о! мы очень боялись завести семью или, упаси боже, детей), ни даже за себя. Мы слишком сильно боялись. Непуганные. Ха–ха… Ирония судьбы…

Понятно, что нас в какой‑то степени оправдывает генетическая память предыдущих поколений, когда прадеды, деды и родители попали в актуальные для своего времени мясорубки. Они послали нам тревожный месседж: «Осторожно! Осторожно! Паника!»

Но в этом и был наш вызов. В этом и было предназначение – не бояться, будучи напуганными чужими опытами. Чтобы прожить свой собственный опыт. В этом и была возможность роста и эволюции. Не бояться даже тогда, когда пугают.

Если раньше писали: «Он пугает, а нам не страшно»… То мы своими жизнями написали: «Нас не пугают, а нам страшно»…

Хотя каждый из нас, конечно, хотел оставить совершенно другую запись в Книге Судеб.

Но что написано, то написано.

Нам не хватило силы намерения не то что самостоятельно проживать собственную жизнь, нам не хватило концентрации даже в том, чтобы самостоятельно ее придумывать.

Мы все время ждем каких‑то повитух, которые вытащат из нас наш новый день, принудят нас, усилят родовые схватки, обезболят, чтобы мы легко и ненапряжно родили из себя что‑то новое и настоящее, родили себя. Мы ждем, что обстоятельства сами подтолкнут и выведут нас туда, в будущее, а нам останется только расслабиться, отдаться потоку и катиться по жизни, как в санках по ледяному желобу. Но правда и соль жизни в том, что она только тогда подлинная, когда ты все–все, каждую секунду проживаешь самостоятельно. Отказываясь от малого испытания и напряжения сил, ты проигрываешь и в большем.

Когда ты не хочешь самостоятельно приготовить себе обед или испечь хлеб, или убрать пыль, или написать собственную историю, нарисовать картину, подать апелляцию, сменить подгузник, ты полностью выпускаешь свою жизнь из рук. Когда ты не в силах выдержать жизненное напряжение даже на таких малых испытаниях, как же ты надеешься преодолеть что‑то по–настоящему требующее усилий? Да надорвешься.

Надо просто начать. Прямо сейчас. Сделать что‑то самому. Не заказать пиццу по телефону, а пойти на собственную кухню и своими руками смешать в тарелке неровно порезанные помидоры и огурцы. Будет салат. Позвонить маме и сказать, как ты ее любишь. Своими словами. А не отправить заготовленные кем‑то другим признания на растиражированной открытке Hellmark, где остается просто поставить свое имя. Самому заглянуть под собственную кровать и увидеть, сколько всего, блин, туда по–напихано за неделю. Не дожидаясь, пока домработница вытащит оттуда грязные носки и огрызки. Пойти в спортзал и честно попотеть на беговой дорожке, а не бессознательно отключить, засыпая, электростимуляртор–бабочку, который хлопал по животу все эти полтора часа.

Обнять своего ребенка. Погладить кота. Достать карандаши.

Прочитать газету, чтобы понять, какой крестик ставить в избирательном бюллетене. Переклеить обои. Позвонить тому, кому очень хочется позвонить, не дожидаясь, пока ему без тебя станет хреновее, чем тебе без него.

Просто сделать все это. Это не страшно. Стоит сделать это, прежде чем станешь таким, что уже не сможешь всего этого. Впереди еще есть немного жизни, чтобы ее прожить.

За эти четыре месяца наш пансион стал для меня по–настоящему родным. Я уже не хочу отсюда уезжать. Здесь с меня соскребли все наносное и помогли вылупиться мне настоящей.

Когда я закончила книгу, во мне все бурлило – раскочегарившаяся внутри маленькая атомная станция не могла остановиться и продолжала наполнять тело электричеством. Я часами гуляла по берегу озера. Меня постоянно накрывало какими‑то запредельными припадками нежности ко всему. Так что горло сжималось от невысказанного, а сердце – от невозможности найти нужные слова, чтобы высказать это невысказанное.

Горло сжималось все чаще и чаще. То и дело становилось трудно дышать, а порою и глотать. Вскоре обнаружилось, что, по–мимо нежности, этому явлению есть еще одна причина – рак горла.

Когда стало известно про мою болезнь, Нина написала для меня специальное письмо счастья. Она говорит, что если его размножить 50 000 раз, меняя в каждой копии всего лишь одно слово, то я снова сделаюсь живой, а, может, даже совсем не умру. Я ей поверила. Я пишу это письмо каждый день. И каждый раз это выходит по–новому. Сейчас это уже совсем другое письмо, хоть оно и то же самое. Я буду продолжать писать его.

Content

Прежде чем сдохнуть

Подмосковье, 2039 год, сентябрь

Подмосковье, 2039 год, май

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

Выписки из творчества А. Максимовой by Софья Булгакова, 26 мая 2039 г.

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::

:::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::