Вероника Генри

Ночь в «Восточном экспрессе»

Бьет полночь, на запасном пути рядом с Кале стоит в ожидании под безмолвным небом состав. Тусклая луна заливает его серебряным светом. Вагоны пусты, только призраки пассажиров ходят по коридорам, касаясь кончиками пальцев деревянных инкрустаций-маркетри, и ароматы их духов смешиваются в неподвижном воздухе. Отзвук фортепьянной мелодии улетает в черный бархат ночи, пробираясь среди шепотов и обещаний. Ибо здесь разыгрались уже тысячи историй любви и надежды, страсти и сердечной муки, примирений и расставаний.

Состав насчитывает одиннадцать спальных вагонов, три ресторана и бар. Через несколько часов, когда поезд станут готовить к путешествию, в этих вагонах закипит жизнь. Будут отполированы все поверхности. Засверкают столовые приборы и посуда. Не останется ни пылинки, ни пятнышка жира. Засияют отмытые струей воды металлические эмблемы на вагонах. При доставке продуктов — от крохотных упаковок сливочного масла до бутылок лучшего шампанского — будут предусмотрены любые желания, потребности и малейшие капризы пассажиров.

Наконец, прежде чем состав отправится на вокзал, весь персонал в безупречной униформе, готовый к последней инспекции, выстроится под пристальным взглядом начальника поезда.

На перроне слегка поеживаются пассажиры. То ли бодрящий воздух тому виной, то ли возбуждение перед посадкой в самый известный поезд мира, кто скажет? В любом случае их истории только дожидаются своего часа.

Смотрите! Вот он. Вдали показался «Восточный экспресс», величественно подплывающий к платформе. Солнце отражается от сверкающих, как зеркала, окон, вперед выступает начальник станции. Удовлетворенный вздох сработавших тормозов… И поезд останавливается, почти не производя шума, великолепный, гордый и в то же время гостеприимный. Кто может устоять перед таким приглашением?

Вперед! Возьмите ваши вещи, плотнее обмотайте шарфом шею, натяните перчатки, наденьте шляпку и обопритесь на руку вашего возлюбленного.

Поторопитесь: ваше место ждет вас…

НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДЫ

Браки, совершившиеся на небесах, более чем за двадцать лет.

Зарегистрируйтесь на нашем веб-сайте и выиграйте путешествие всей жизни.

Отчаялись встретить свою половинку? Убеждены, что для вас нет пары? Устали от попыток друзей с кем-нибудь вас познакомить, надоело улыбаться через силу на смертельно скучных вечеринках?

Если это вам знакомо, агентство «Не теряй надежды» предлагает вам шанс выиграть путешествие всей жизни в компании со спутником вашей мечты. Вам нужно только зарегистрироваться на нашем веб-сайте и прислать краткую биографию, а мы проанализируем ваши данные, используя нашу знаменитую методику по подбору пар.

Каждая биография рассматривается индивидуально группой специалистов, имеющих многолетний опыт подбора соответствующих партнеров. Мы не прибегаем к компьютерному анализу, потому что компьютеры не умеют читать между строк и не смогут подметить искорки, из которой разгорится пламя любви.

На основании биографий мы составим идеальную пару, и она отправится на исключительное свидание вслепую — ночь в «Восточном экспрессе», идущем из Лондона в Венецию.

Насладитесь потрясающими пейзажами, совершая путешествие всей жизни в этом легендарном поезде. Выпейте в баре коктейли под аккорды фортепьяно, затем отведайте сопровождаемый изысканнейшими винами великолепный ужин в вагоне-ресторане. Каждому будет предоставлено отдельное роскошное купе, а постоянно находящийся рядом проводник исполнит любое ваше желание.

Даже если вы не выиграете путешествие, высока вероятность того, что осуществится ваша мечта и вы познакомитесь с идеальным спутником жизни. Мы работаем давно и уже помогли соединиться тысячам счастливых пар, стали «виновниками» сотен свадеб и появления десятков младенцев.

Чего же вы ждете? Заходите на наш веб-сайт и заполняйте анкету. Вы вполне можете отправиться в путешествие, которое изменит вашу жизнь!

НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДЫ

Биографическая анкета

ЭММИ ДИКСОН

ВОЗРАСТ: 26 лет.

ЗАНЯТИЕ: Модистка.

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА: Лондон.

ЛЮБИМОЕ ИЗРЕЧЕНИЕ: «Важнее всего — наслаждаться жизнью, быть счастливым… Остальное значения не имеет». Одри Хепберн.

КТО СЫГРАЛ БЫ МЕНЯ В ФИЛЬМЕ О МОЕЙ ЖИЗНИ: Мэгги Джилленхол.

Я В 5 °CЛОВАХ: Люблю как следует поработать и отношусь к тем людям, которые прилагают все усилия к достижению своей цели. Люблю наряжаться. Жизнь кажется мне приключением, и я хочу постоянно учиться. Я горожанка, но люблю совершать вылазки на природу. Верю, что человек — кузнец своего счастья, поэтому и участвую в этом соревновании.

КОЕ-ЧТО ИЗ ТОГО, ЧТО Я ЛЮБЛЮ: Конфеты «Вайолет кримз», фейерверки, хорошие манеры, пикники, лепить снеговиков, романы Агаты Кристи, костры, клубничный дайкири, субботний бранч, упаковывать подарки.

МОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ ПАРТНЕР В ОДНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ: Мне нужен человек, который удивит и рассмешит меня, добрый и умеющий веселиться.

НЕ ТЕРЯЙ НАДЕЖДЫ

Биографическая анкета

АРЧИ ХАРБИНСОН

ВОЗРАСТ: 28 лет.

ЗАНЯТИЕ: Фермер.

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА: Котсуолдс.

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА: «Кто выпустил собак?»[1]

КТО СЫГРАЛ БЫ МЕНЯ В ФИЛЬМЕ О МОЕЙ ЖИЗНИ: Колин Ферт.

Я В 5 °CЛОВАХ: Люблю свою ферму, но и огни большого города мне по душе. Я ничего не сумел бы приготовить даже под страхом смертной казни, и я не такой уж чистюля, но руки я отмываю как следует. Больше всего ценю верность. Я могу показаться застенчивым, но в глубине души умею веселиться.

КОЕ-ЧТО ИЗ ТОГО, ЧТО Я ЛЮБЛЮ: Прогулки по полям с моими бордер-терьерами Сидом и Нэнси, воскресный ленч в местном пабе, свой старенький «морган»[2], Билли Холидей, Вест-Энд на Рождество, восходы солнца, первую чашку чая за день, мохито, носки, согретые на «Аге», танцевать.

МОЙ ИДЕАЛЬНЫЙ ПАРТНЕР В ОДНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ: Мне нужна подруга, о которой я мог бы заботиться, смешить и чтобы она согревала меня по ночам (в моем коттедже нет центрального отопления).

Перед путешествием

Глава первая

Адель Расселл не слишком жаловала телефоны. Конечно, без них не обойтись, неотъемлемая часть повседневной жизни. Она и не представляла себя без телефона, но в отличие от многих своих друзей старалась тратить на телефонные переговоры как можно меньше времени. Она любила, особенно при деловых встречах, ловить взгляд, видеть жесты и мимику собеседника, а по телефону велика вероятность неправильно понять его. Труднее сказать то, что действительно хочешь сказать, и столько остается недоговоренным. Человек редко может позволить себе роскошь молчания: немного поразмыслить, прежде чем ответить. Возможно, это было пережитком тех дней, когда телефонный разговор являлся роскошью, когда сообщаемую информацию сводили к абсолютному минимуму, думая об оплате?

Адель предпочла бы провести сегодняшнюю беседу лично, но такой возможности у нее не было. Она и так достаточно долго откладывала этот звонок. Адель никогда не мешкала нарочно, но в свое время ей пришлось приложить столько усилий, чтобы похоронить прошлое, что не очень-то хотелось вспоминать его вновь. Берясь за телефон, Адель сказала себе, что она не жадина, не алчный человек, не хапуга. Она просто просит то, что по праву принадлежит ей. И просит даже не для себя.

Для Имоджен. На мгновение перед глазами у нее встало лицо внучки. Адель одновременно почувствовала гордость, вину и тревогу. «Если бы не Имоджен, я оставила бы ящик Пандоры плотно закрытым, — подумала Адель. — Или нет?» Еще раз она напомнила себе, что имеет полное право поступить так, как собирается.

Ее палец с ярко накрашенным ногтем замер над первым нулем, затем нажал на клавишу. Может, ей и восемьдесят четыре, но вид у нее по-прежнему ухоженный, и выглядит она эффектно. Пошли длинные гудки международного соединения. Ожидая ответа, Адель вспомнила, сколько раз тайно звонила ему в те далекие годы, с бьющимся сердцем вдыхая застоявшуюся вонь сигаретных окурков в телефонной будке, бросая новые монетки, когда пищали предупреждающие сигналы…

— Алло? — Голос был молодой, женский, принадлежавший англичанке. Уверенный.

Адель быстро перебрала возможные варианты: дочь, любовница, вторая жена, домработница?.. Не тот номер?

— Могу я поговорить с Джеком Моллоем?

— Конечно. — Отсутствие интереса в голосе говорившей убедило Адель, что эмоциональной привязанности тут нет. Тогда, видимо, домработница. — Скажите, пожалуйста, кто его спрашивает?

Обычный вопрос, никакой паранойи.

— Передайте ему, что это Адель Расселл.

— Он знает, по какому поводу вы звоните? — Опять рутина, а не допрос с пристрастием.

— Знает. — В этом она была уверена.

— Одну минуту.

Адель услышала, как собеседница положила телефонную трубку. Шаги. Голоса.

Затем Джек:

— Адель. Как это мило. Давно тебя не слышал.

Ее звонок нисколько его не взволновал. Тон у него был сухой, приятно изумленный, дразнящий. Как всегда. Но теперь, по прошествии всех этих лет, он не воздействовал на нее, как когда-то. В то время Адель считала себя совершенно взрослой, хотя это было совсем не так. Все принимаемые ею решения до самого конца были незрелыми и эгоистичными. Если честно, она начала взрослеть по-настоящему, когда осознала, что мир не вращается вокруг Адели Расселл и ее потребностей.

— Мне пришлось дожидаться удобного времени, — ответила она.

— Я видел некролог Уильяма. Сожалею.

Три строчки в газете. Любимый муж, отец и дед. Цветов не приносить. Пожертвования на его любимую благотворительность. Адель расправила ладонь на письменном столе и посмотрела на обручальное кольцо и кольцо, подаренное на помолвку. Она по-прежнему их носила. Она по-прежнему была женой Уильяма.

— Я звоню не просто так, — произнесла Адель, постаравшись придать голосу деловитость. — Я звоню насчет «Возлюбленной».

Последовала пауза, пока Джек переваривал услышанное.

— Разумеется, — ответил он. Тон был легкий, но она почувствовала, что Джек удручен ее беззаботностью. — Что ж, она здесь. Я сохранял ее для тебя со всей тщательностью. Она ждет тебя. Ты можешь забрать ее в любое время.

Адель была почти уязвлена. Она-то готовилась к битве.

— Хорошо. Я кого-нибудь пришлю.

— О!.. — В голосе Джека прозвучало подлинное разочарование. — Я надеялся увидеть тебя. Хотя бы угостить ужином. Тебе понравилось бы место, где я живу. На Джудекке…

Неужели он забыл, что она там уже была? Не мог. Никак не мог.

— Я уверена, понравилось бы. Но, боюсь, я больше не летаю.

Теперь все это для нее слишком утомительно. Ожидание, неудобства, неизбежные задержки рейсов. За многие годы она увидела почти весь мир и теперь не испытывала потребности обозревать еще какие-то его уголки.

— Всегда есть поезд. «Восточный экспресс»… Помнишь?

— Конечно, помню, — ответила она резче, чем намеревалась.

Она увидела себя на платформе Восточного вокзала в Париже, дрожащую в желтом льняном платье и таком же пальто, которые накануне она купила на улице Фобур-Сент-Оноре. Тогда она дрожала не от холода, а от предвкушения, волнения и чувства вины.

У Адели встал комок в горле. Сладкое, отдающее горечью воспоминание. Но ей не до него, учитывая все остальное. Как раз сейчас у нее хватает эмоций, с которыми надо справиться. Продажа Бридж-Хауса, где родились и выросли ее дети, продажа галереи, которая составляла ее жизнь, обдумывание своего будущего… и будущего Имоджен — все это очень выбивало из колеи. Никуда от этого не денешься, но из колеи выбивает.

— Недели через три я кого-нибудь пришлю, — сказала она. — Это будет удобно?

Несколько секунд ответа не было. Адель спросила себя, не возникнет ли в конце концов с Джеком сложностей. Документов в поддержку ее требования у нее не имелось. Только обещание.

— Венеция в апреле, Адель. Я буду идеальным хозяином. Идеальным джентльменом. Подумай об этом.

Старая тревога заныла в душе Адели. Возможно, она не настолько невосприимчива к чарам Джека, как думала. Он всегда так с ней поступал: заставлял стремиться сделать то, чего делать она не хотела. Мысленно она уже стояла перед его дверью — любопытство опять взяло верх.

Зачем ей снова переживать все это беспокойство? В ее-то возрасте? От этой мысли Адель содрогнулась. Гораздо лучше оставить все в прошлом. Тогда она сможет контролировать ситуацию.

— Нет, Джек.

Она услышала его вздох.

— Что ж, ты твердо знаешь, чего хочешь. Считай это приглашением с открытой датой. Я с удовольствием снова с тобой повидаюсь.

Адель посмотрела в окно на реку. Сильное течение вздувшейся от мартовского дождя реки билось между берегов, уносясь дальше с непреклонностью, которой она позавидовала. Шаг в неизвестность был риском. В своем возрасте она предпочитала точно представлять положение дел.

— Спасибо, но, думаю, вероятно… Нет.

Повисло неловкое молчание, которое наконец нарушил Джек:

— Полагаю, мне не нужно говорить тебе, сколько теперь стоит данное полотно.

— Дело не в этом, Джек.

Смеялся он так же, как и прежде.

— Да мне все равно, даже если и в этом. Картина твоя, и ты можешь делать с ней все, что захочешь. Хотя надеюсь, ты не продашь ее тому, кто больше даст.

— Не волнуйся, — заверила Адель. — Она останется в семье. Я дарю ее своей внучке. На тридцатилетие.

— Что ж, надеюсь, ей она доставит такое же наслаждение, какое дарила мне. — Джек явно был доволен.

— Я уверена.

— Ей тридцать? Немногим моложе, чем была ты…

— Действительно, — оборвала она Джека. Придется быть краткой: они сбиваются на сентиментальность. — Моя помощница проинформирует тебя о времени приезда Имоджен по телефону. — Адель уже собиралась закончить разговор и дать отбой, но что-то заставило ее смягчиться. Оба они стары, вполне возможно, что и десяти лет уже не проживут. — Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь?

— Принимая во внимание все обстоятельства, я вообще не могу пожаловаться. Хотя я не столь… энергичен, как прежде.

Адель сдержала улыбку.

— Как повезло Венеции, — отозвалась она, подпустив в голос колкости.

— А ты, Адель?

Ей больше не хотелось с ним разговаривать. Стало нехорошо от нахлынувших со всей силой мыслей о том, что могло бы быть, от чувства, которое ей удавалось подавлять все эти годы.

— Очень хорошо. Мне нравится мой бизнес, и моя семья рядом со мной. Жизнь — хороша. — Она не собиралась ни жаловаться, ни вдаваться в подробности. — На самом деле мне пора. У меня встреча за ленчем.

Как только позволили приличия, она дала отбой.

Руки у нее дрожали, когда она возвращала трубку на место. Джек всегда так на нее действовал. Она не справилась до конца с тоской по нему. Тоска эта периодически давала о себе знать, когда Адель меньше всего ожидала.

Почему она не приняла его приглашение? Какой вред могло бы это причинить?

— Не будь такой смешной! — Ее голос зазвенел в малой гостиной.

Адель подняла взгляд. Морской пейзаж висел на своем месте, тот самый пейзаж, за который она сражалась на аукционе в день знакомства с Джеком. С тех пор она держала эту картину над своим письменным столом. Ни один мазок на ней не изменился за минувшие с тех пор годы. В этом и заключалась красота живописных работ. Они останавливали мгновение. Они всегда оставались неизменными.

Эта мысль вернула Адель к насущным задачам. Нужно столько всего утрясти: ее решений ждали агенты по недвижимости, бухгалтеры, юристы. Многие советовали не принимать радикальных решений, пока не пройдет какое-то время после тяжелой утраты, но Адель чувствовала, что с нее хватит. Бридж-Хаус был слишком велик для одного человека, вести дела в «Галерее Расселл» было слишком тяжело, даже учитывая значительную помощь Имоджен в организационных вопросах. Кроме того, раз за разом Имоджен повторяла бабушке, что не хочет заниматься галереей, что пора ей переключиться на что-то новое, ведь она никогда и не собиралась так долго задерживаться в Шеллоуфорде. Адель предложила найти компромисс, но Имоджен настаивала, что хочет начать с чистого листа. Тем не менее Адель чувствовала себя виноватой, поэтому и востребовала «Возлюбленную». Картина станет самым чудесным подарком. Никто в мире, по ее мнению, не сумеет оценить это полотно так, как Имоджен, и это до некоторой степени смягчит укоры совести Адели.

Она мысленно вернулась к только что закончившемуся разговору. Как сложилась бы ее жизнь, не будь в ней Джека? Пошла бы другим путем? Адель была уверена, что без знакомства с ним никогда не обрела бы того внутреннего импульса и решимости. Но может, она была бы счастливее?

— Ты не могла бы стать более счастливой, — сердито сказала себе Адель. — Джек был ошибкой. Каждому позволительно совершать ошибки.

В это она верила твердо. Порой попадаешь впросак, желая выправить положение дел. И в итоге она выправила свои дела…

Адель с трудом вернулась к действительности. Хватит самобичевания. Ей нужно осуществлять свои планы. Предстоит произвести серьезные перемены — все к лучшему. Адель обвела взглядом малую гостиную, комнату, в которой она приняла большинство важных решений. Ей нравились ее высокие потолки и подъемные окна с видом на реку. По правде говоря, она любила каждый квадратный дюйм Бридж-Хауса. Идеально симметричный, сложенный из светло-красного кирпича, он стоял, что неудивительно, у моста[3] в Шеллоуфорде и был самым красивым домом в этом маленьком рыночном городке. Ники, агент по недвижимости и лучшая подруга Имоджен, заверила, что его просто с руками оторвут, вероятно, еще до того, как они успеют напечатать брошюру на глянцевой бумаге, выгодно демонстрирующую его идеальные пропорции, обнесенный стеной сад, темно-красную парадную дверь с полукруглым окном над ней…

На мгновение Адель усомнилась в своем плане. Она будет неимоверно скучать по этому дому. Ей стало обидно, что приходится с ним расставаться. Она напомнила себе, что лучше принимать трудные решения, пока ты руководишь событиями, а не тогда, когда события начнут руководить тобой. Преисполненная решимости, Адель отвинтила колпачок чернильной авторучки и придвинула к себе блокнот. Она отнюдь не боялась компьютеров, но по-прежнему гораздо лучше сосредоточивалась, записывая что-то от руки.

Обдумывая список, Адель то и дело мысленно возвращалась к разговору с Джеком.

«Восточный экспресс». Он по-прежнему курсировал между Лондоном и Венецией, она это знала. Культовое путешествие. Возможно, самый известный маршрут в мире. У Адели начал складываться план. Она обратилась к компьютеру, нашла требуемый веб-сайт, просмотрела информацию и быстро сняла трубку, пока не передумала.

— Алло? Да, я хотела бы заказать билет. На одного человека до Венеции, пожалуйста…

Ожидая, пока ее соединят с нужным сотрудником, Адель снова перевела взгляд на картину, висевшую над ее письменным столом. Джек был прав: она была лишь чуть старше Имоджен в тот день, когда купила ее. В тот день, когда все началось. Казалось, это было только вчера…

Глава вторая

В Бридж-Хаусе царила зловещая тишина. Тишина насмешливая и мучительная, заставлявшая Адель включать радиоприемник, граммофон, даже телевизор, хотя считалось, что включать его стоит лишь ради выпуска вечерних новостей. Но ничто не могло заполнить зияющую пустоту, образовавшуюся после отъезда двух маленьких, но шумных мальчишек, которые впервые уехали в подготовительную школу.

Ни глухих ударов футбольного мяча в стену дома. Ни топота ног вверх по лестнице. Ни звука спускаемой воды в туалете внизу — ну, нельзя сказать, что они всегда ее спускали. Ни пронзительных ликующих голосов, ни внезапного громкого рева из-за царапины или обиды. И смеха тоже не слышно.

Хуже всего, что этот день казался пустым и не вдохновлял ее. В течение семи лет близнецы были движущей силой жизни Адели. Нет, она ни в коем случае не квохтала над ними дни напролет, но они всегда были здесь. Даже когда мальчики посещали деревенскую школу, они приходили домой на ленч, поэтому у Адели всегда было маловато свободного времени. Ей никогда, ни на мгновение, не досаждало их присутствие, в отличие от стольких ее подруг, облегченно вздыхавших, когда их отпрыски покидали дом.

Имей Адель возможность поступить по-своему, мальчики так и ходили бы в деревенскую школу, а потом, в одиннадцать лет, перешли бы в среднюю — в Филбери, но в этом сражении ей никогда не одержать победы. Тони и Тим изначально были определены в ту же школу, что и их отец Уильям, по освященной временем традиции верхушки британского среднего класса.

Поэтому Адель знала, что этот день близится, она страшилась его, и теперь, когда он настал, действительность оказалась даже хуже, чем думалось. Адель не плакала целыми днями в кровати, но на сердце у нее было так же пусто, как в доме.

Вдобавок отъезд близнецов совпал и с уходом Уильяма. Сразу после свадьбы Расселлы купили Бридж-Хаус из-за примыкавшего к нему каретного сарая, который более десяти лет служил Уильяму приемной. Хотя Адель не участвовала напрямую в работе мужа, к роли жены врача она относилась серьезно, ежедневно имея дело с пациентами и беспокоясь об их состоянии.

Но теперь Уильям вместе с тремя другими терапевтами открыл современную новую практику в Филбери, в пяти милях от дома. Это было частью плана министерства здравоохранения по обеспечению большей доступности медицинской помощи. Мужа это вдохновляло — настоящая революция, — но приходилось принимать столько решений, значительно возросла ответственность. Потребовалось намного больше времени. Адель почти не видела Уильяма, а когда он возвращался домой, то работал с документами и составлял отчеты. Когда он вел прием в Бридж-Хаусе, то бывал занят с девяти утра до полудня, затем снова — с двух до четырех, не считая срочных вызовов и поездок на трудные роды.

И таким образом, Адель чувствовала себя одинокой, бесполезной и очень грустила. И, если быть честной, была самую малость обижена на мужа. Когда ей бывало особенно жалко себя, она винила его за то, что он услал мальчиков из дома, а затем покинул ее. Чем, по его мнению, она должна заполнять время?

Однако Адель нельзя было отнести к тому типу людей, которые таят злобу или чересчур огорчаются своим положением. По характеру она была созидателем, поэтому Уильям, вероятно, и предполагал, что она справится с ситуацией. А посему в двадцать минут десятого во вторник утром Адель уже сделала все, что требовалось. Сходила на Мэйн-стрит к мяснику за сегодняшним ужином и купила корзинку слив для пудинга — это заняло всего-то десять минут. По дому никакой работы не было, потому что у нее имелась миссис Моррис, ежедневная прислуга. В городской ратуше сегодня планировался утренний прием с кофе, но Адель с ужасом почувствовала, что может — это вполне вероятно — расплакаться, если кто-нибудь спросит, как дела у близнецов, и тем самым попадет в глупое положение. Накануне она мыла и укладывала свои темные кудри, и когда парикмахер поинтересовался здоровьем мальчиков, на глазах у Адели выступили слезы.

Она взяла местную газету и полистала ее в надежде найти что-нибудь занимательное, хотя не знала, что бы такое там могло оказаться. Обратила внимание, что недалеко, в деревенском доме, состоится распродажа имущества. Адель решила съездить: она подумывала превратить пустующий медицинский кабинет Уильяма в пристройку для гостей, а там могла выставляться какая-нибудь мебель. Не слишком об этом задумываясь, Адель извлекла из сумочки бледно-розовую помаду «Коти», мазнула ею по губам, сняла с крючка в холле дождевик и взяла перчатки. Или туда, или в передвижную библиотеку за новыми книгами. Прочитанные стопкой лежали на столе в холле, но при одной мысли о них Адель затошнило от скуки.

Она прошла к своему автомобилю. Голубому седану — «Остину А-35». Адель знала, ей очень повезло, что у нее есть собственный автомобиль. Она знала: ей повезло, точка. У нее был самый желанный дом в Шеллоуфорде, сразу у моста через реку, с очаровательным, обнесенным стеной садом и дорожкой ко входу, выложенной коваными плитками… Но почему же она чувствовала себя такой опустошенной?

Имелась, разумеется, одна веская причина, но о ней Адель не очень часто вспоминала, потому что, в самом деле, какой в этом был смысл? Если она и чувствовала иронию в том, что ее муж, который помог появиться на свет стольким младенцам в городке, где они жили, отсутствовал и не наблюдал за рождением своих сыновей, а следовательно, не сумел предотвратить последовавшее осложнение, то никогда об этом не говорила. Уильям, это правда, страшно переживал, что был так далеко в тот день. Окажись он ближе, тогда, возможно, еще один Расселл заполнил бы пустоту, оставшуюся после отъезда близнецов, а может, даже двое. Но все сложилось иначе, поэтому…

Когда Адель выезжала с дорожки на Мэйн-стрит, пошел мерзкий сентябрьский дождь. Она включила «дворники», которые неохотно задвигались взад-вперед. Зима будет долгой.

Распродажа в сельском доме проходила в десяти милях от Шеллоуфорда, в Уилтшире; это был довольно маленький, ничем не выдающийся дом, и в каталоге не нашлось ничего особо ценного или примечательного. Адели нравилось приобретать вещи на аукционах — она всегда предпочитала покупать что-то старинное и любила драматизм ситуации и соперничество. Это приносило гораздо больше удовлетворения, чем поход в универмаг, потому что ты никогда точно не знал, что обнаружишь.

Сегодня она очень скоро оценила предлагаемые лоты. Здесь было полно уродливой мебели неопределенной давности: все хорошее забрали, наверное, члены семьи, но среди громоздких платяных шкафов и бесконечных фарфоровых сервизов она заметила картину. Это был морской пейзаж, весьма дикий и бурный, и Адели понравился колорит, темно-лиловый с серебром. Он был мрачным и зловещим, но ей показалось, что он каким-то образом соответствует ее состоянию. Адель ощущала настроение холста. И поняла, что самое важное в этой картине — ее способность заставить тебя что-то почувствовать. Она влюбилась в нее. Адель была совершенно уверена: полотно пойдет за бесценок, и поэтому решила сделать заявку.

Сам аукцион проходил в палатке в саду, так как в доме не нашлось достаточно большой комнаты. Было холодно и ветрено, и Адель подумала, что, может, не стоит и утруждать себя, но снова полил дождь, и она решила, что больше промокнет, идя до машины, поставленной на примыкавшей к дому лужайке, чем если пойдет в палатку. Держа над головой аукционный каталог, Адель побежала туда.

Стулья были ужасно неудобными, и делу нисколько не помогал неровный пол, устланный циновками из кокосового волокна. Адель ежилась, сидя в пальто и сжимая промокший каталог. Она отметила заинтересовавшую ее картину и написала рядом сумму, которую готова была предложить, не слишком большую. В конце концов, понадобится почистить полотно, заново обрамить. Адель мысленно повесила картину над письменным столом в малой гостиной, где писала письма. Она сможет смотреть на нее и представлять, что вдыхает соленый морской воздух.

В ожидании своего лота она скользила глазами по участникам торгов. Вошел мужчина, на его лице застыло выражение недовольства собой из-за опоздания. Он обвел помещение взглядом: нет ли знакомых — остановился на Адели и мгновение не сводил с нее глаз.

Непонятная дрожь пробежала по телу Адели. Она словно узнала этого мужчину, хотя была совершенно уверена, что никогда раньше его не видела. Она поежилась, но не от холода. Взгляд мужчины скользнул дальше, и Адель моментально почувствовала, как будто чего-то лишилась. Мужчина сел на свободное место и стал внимательно изучать каталог, пока аукционист стремительно переходил от лота к лоту. Ни за одну из вещей не удалось выручить хорошие деньги.

Адель чувствовала напряжение, скованность, сидела неподвижно, как сидит заяц, прежде чем броситься наутек. Она была заинтригована. Мужчина выделялся среди присутствующих, которые были одеты в поношенный твид с приставшей к нему собачьей шерстью, и лица у них в основном были обветренные. Распродажа не привлекла бы покупателей из Лондона, но мужчина этот обладал подчеркнуто столичной внешностью. Покрой его пальто с меховым воротником, галстук, прическа — все выдавало в нем горожанина. Он был высокого роста, с лицом довольно суровым, с темными бровями. Не заметить его было невозможно.

Адель вдохнула, воображая исходивший от мужчины аромат. Он будет резким, мужским, экзотическим — что-то затрепетало внутри у Адели. Она поднесла руку к своим локонам: дождь отнюдь не способствовал сохранности прически. Выходя из дома этим утром, Адель не накрасилась, только освежила помаду на губах и теперь очень сожалела об этом. Во всяком случае, дождевик, сравнительно новый, скрывал ее немного унылое синее платье: Адель не потрудилась переодеться, даже туфли не сменила — поехала в довольно тяжелых, на шнурках, в которых ходила до этого к мяснику. Она с тоской подумала об изумрудно-зеленом свитерке с вырезом «лодочка», висевшем у нее в шкафу, он подчеркивал зелень ее глаз…

Украдкой Адель наклонилась, выудила из сумочки помаду и подкрасила губы, затем открыла флакон с «Английской лавандой» от «Ярдли», который всегда носила с собой. Коснулась пробкой запястий, выпрямилась. Мужчина никуда не делся, он закуривал сигарету со слегка скучающим видом, словно находился здесь из чувства долга, развлекал какую-нибудь престарелую тетушку, сопровождая ее. Однако никого похожего рядом с ним Адель не увидела.

Аукционист быстро представил мебель, потом столовые приборы и фарфор, прежде чем наконец добрался до живописи. Он покопался в третьеразрядных сценах охоты и тусклых пейзажах, затем остановился на том, которого дожидалась Адель. Она почувствовала привычное возбуждение, предшествовавшее вступлению в торги. Если судить по другим лотам, соперников не предвиделось.

— Привлекательный морской пейзаж, подписанный Полом Мейзом и датированный тысяча девятьсот тридцать четвертым годом. Кто первым даст мне цену?

Опытным взглядом он обвел помещение, и Адель подняла каталог. Аукционист указал на нее своим молотком, дав понять, что увидел, затем бегло оглядел присутствующих: не вступит ли кто в торги? Он явно никого не ожидал.

Объект интереса Адели до сих пор не предложил ни одной ставки ни за один лот, поэтому она удивилась, когда он впервые поднял взгляд и кивнул аукционисту, который ответил ему улыбкой в знак подтверждения.

Адель соответственно подняла свою ставку. Она была совсем не против соперника. Приятно было узнать, что кто-то еще заинтересовался ее потенциальной покупкой. Оппонент подтвердил свое повышение, кивнув аукционисту, а затем Адель ощутила, как закипает кровь — включился ее дух соперничества. Повышение ставок быстро превратилось в битву. Все присутствующие были взбудоражены: за все утро это был самый волнующий момент аукциона. Аукционер наслаждался. До сих пор у него не было настоящего азарта. Торги шли вяло. Лоты уходили по смехотворным ценам к тем, у кого имелась возможность увезти эти вещи.

До сего момента ставки перелетали от одного к другой, поднимаясь все выше и выше. Что-то в душе Адели хотело этой картины больше всего на свете. Она твердо решила: пейзаж должен принадлежать ей. Ей почти до смерти хотелось отстоять это полотно. Сердце у нее колотилось, щеки пылали.

Ее противник сидел в другом углу палатки, спокойный, невозмутимый, никакие эмоции не отражались на лице. Интересно, подумалось Адели, уж не известно ли ему что-то, чего не знает она? Какой тайной информацией он владеет? Не принадлежит ли картина кисти какого-нибудь неизвестного гения? Не является ли давно забытым шедевром? Или у него есть личные причины желать этой картины? До какого предела он готов дойти?

Внезапно Адель осознала, что ее очередь делать ставку, а она уже более чем в четыре раза превысила свой изначальный лимит. В сумочке у нее лежали четыре гинеи, так как накануне Уильям выдал ей деньги на домашние расходы, но денег с собой у нее было недостаточно, чтобы расплатиться, если она добьется успеха. Не захватила Адель и чековую книжку — она лежала на ее письменном столе. Она попадет в ужасающе неловкое положение, если признается аукционеру, что денег не хватает. Она не должна, просто не должна заходить дальше.

— Ваша ставка, мадам.

Адель помедлила. Ей потребовалась, кажется, целая вечность, чтобы отказаться. Отчаянно хотелось продолжить, но средств не было. А если оставить в залог свое обручальное кольцо? Все смотрели на нее, кроме, разумеется, соперника. Он спокойно листал каталог, ни на кого не обращая внимания.

С ее стороны было бы безумием продолжать. В конце концов, она лишь собиралась заплатить чрезмерную сумму за совершенно заурядную картину.

Адель покачала головой. Через несколько секунд раздался удар молотка. Ее соперник даже не потрудился отвлечься от каталога. Адель была оскорблена тем, что полотно, которое должно было принадлежать ей, ушло к столь хладнокровному покупателю. Обычно она умела проигрывать, но сейчас чувствовала себя уязвленной. Она взяла свои вещи и стала пробираться вдоль ряда, извиняясь, когда наступала кому-то на ногу.

На улице Адель попала в плотные объятия влажного воздуха. Она разволновалась гораздо сильнее, чем следовало. И дело было не в самой картине. Ей невольно казалось, что в этих торгах было нечто личное. Тот мужчина не хотел, чтобы работа досталась ей. Его поза говорила о многом. Он постарался, чтобы картина никогда не принадлежала Адели.

Она решила поехать и перекусить в соседнем городке, где, помнила Адель, имелась очень милая гостиница. Она залижет свои раны за ленчем, затем не спеша поедет домой и постарается забыть о данном инциденте. В конце концов, это всего лишь картина.

* * *

В гостинице Адель сняла промокший насквозь макинтош, повесила его в гардероб и осмотрела себя в зеркале. Она увидела большие зеленые глаза, красивые брови и прическу, которая еще вчера была пышной, но теперь — безнадежно испорченной. Адель расправила платье, подтянула чулки и направилась в обеденный зал.

Она заняла столик у окна, выходившего на Мэйн-стрит. Дождь прекратился, и настойчивое солнце пыталось пробиться сквозь облака. Адель заказала еду и составила список необходимых дел: отправить мальчикам огромный пакет их любимых мятных конфет, затем написать каждому длинное письмо в дополнение к сладостям. У нее были два платья, которые она хотела отдать в переделку местной портнихе: платья эти Адель любила, но их требовалось обновить по моде. И еще она хотела послать приглашение на ужин новым соседям. Они с Уильямом были очень общительными, и Адель записала имена еще двух пар, которые, по ее мнению, могли заинтересовать новичков. Вообще-то она, наверное, устроит вечеринку с коктейлями — таким образом новенькие за один раз смогут познакомиться с максимальным числом людей. Постепенно ее негодование по поводу результата утреннего происшествия улеглось.

Адель подняла взгляд, подумав, что подошла официантка, неся виски с содовой: ей требовалось что-нибудь, чтобы согреться, так как, промокнув, она промерзла до костей. Но это была не официантка.

Это был победитель. Под мышкой он держал трофей. Картина была завернута в коричневую бумагу, но Адель сразу поняла, что это такое. Не спрашивая разрешения, мужчина выдвинул стул напротив Адели и сел. Бесстрастно посмотрел на нее.

— Вы торговались за единственную сто́ящую картину на аукционе.

Адель положила ручку. Улыбнулась, приподняв бровь. Может, внешне она и являла собой образец холодности, но внутри таяла, пузырилась, шипела, как сковорода с сахаром, когда он превращается в карамель.

— Я знаю, — ответила она.

Она не собиралась ничего ему открывать. Потому в основном, что открывать ей было нечего. Адель понятия не имела, какую игру он ведет, по каким правилам и что сама она сделает в следующий момент.

Мужчина положил картину на стол перед Аделью.

— Я хочу, чтобы она была у вас, — сказал он ей.

Защитная броня Адели дала трещину. Этого она не ожидала. Она ждала неких расспросов на предмет происхождения картины. У Адели вырвался нервный смешок, и ей совсем не понравился собственный голос. Он выдал ее волнение.

— Почему? — только и спросила она, стараясь говорить негромко и ровно.

Мужчина пожал плечами. Затем усмехнулся:

— Вы заслуживаете ее больше, чем я. Мне следовало с самого начала уступить вам. — Неожиданно он подался вперед, и Адель уловила запах его одеколона. Он был в точности таким, как она представляла. — Что вы с ней сделаете? — спросил он с внезапной горячностью.

Адель постаралась сохранять невозмутимость, утихомиривая эту самую карамель, плескавшуюся у нее внутри, сладкую и темную.

— У меня есть место в малой гостиной. Мне хотелось бы смотреть на нее, когда я буду писать письма. Сыновьям. У меня два мальчика. Близнецы…

Казалось важным сказать ему это. Но потом она осознала, что перешла от таинственной односложности к болтовне, и поэтому, вероятно, никакая опасность ей не грозит. Мужчина просто кивнул, а потом снова взглянул на Адель.

— Вы не против, если я пообедаю вместе с вами?

— Похоже, вы уже это делаете.

Наконец-то. Удачный ответ. Адель довольно улыбнулась, когда подошла официантка. Мужчина и глазом не моргнул.

— Я буду то же, что и моя знакомая, и бутылку шампанского. Два бокала.

Адель посмотрела на него.

— Шампанское? Во вторник?

Сердце у нее давало перебои. Она не могла припомнить, когда в последний раз пила шампанское.

Он улыбнулся, а когда улыбнулся, черты его лица показались менее жесткими. В глазах появилась теплота.

— Всегда по вторникам. Иначе вторники просто жутко скучны. — Он постучал пальцем по коричневой бумаге. — Пол Мейз. Его называют потерянным импрессионистом. Это очень хорошая работа, а у вас — великолепный глаз.

Адель несколько мгновений оценивала слова мужчины.

— Вы меня просвещаете? К вашему сведению, я ведущий мировой эксперт по… потерянным импрессионистам. Меня прислал главный дилер, чтобы получить именно эту картину.

Мужчина откинулся на сиденье, закинув руку за спинку стула. Он принадлежал к тому типу людей, которые своим присутствием заполняли помещение, казалось, владели им.

— Нет, — отозвался он. — Иначе вы бились бы, пока не выиграли.

Он был самодовольным, уверенным, бесил ее. Сочетание черт, которое должно было бы отталкивать, тем не менее Адель осознавала, что незнакомец ее заворожил. «Он настолько не походил на Уильяма, насколько это было возможно для человека», — поняла она. Что-то в нем намекало на дурную репутацию: то, как он швырнул рядом свое пальто, провел пальцами по чуточку длинноватым волосам, поставил локти на стол, как залпом выпил шампанское, а затем снова наполнил бокал.

Он разглядывал Адель.

— Что? — спросила она.

— Вам никто не говорил, что вы похожи на Лиз Тейлор?

Она вздохнула.

— Говорили. Только я значительно старше, и глаза у меня зеленые, а не фиалковые.

— Издалека вас можно принять за нее.

Адель постаралась не подать виду, что ей лестно это слышать. Она удивилась, что он сравнил ее с Лиз, поскольку выглядела сегодня не лучшим образом.

— Расскажите мне о себе, — приказал он, когда принесли фрикасе из телятины.

Адель посмотрела на свою тарелку. Она была голодна, когда делала заказ, но теперь не представляла, как станет есть.

— Я замужем, — начала она.

— Ну да. Это очевидно. — Он многозначительно посмотрел на кольца на ее левой руке, затем с удовольствием принялся за еду.

— За врачом. У меня двое сыновей, как я уже сказала.

Вилку он держал в правой руке — на американский манер. Махнул ею в сторону Адели.

— И?

Она помолчала, обдумывая, что сказать дальше.

— Это все.

Никогда она не чувствовала себя такой скучной. Что еще она могла сказать? Она была домохозяйкой и матерью, и даже эти обязанности с нее практически сняли.

— Что ж, — продолжил он. — Вам, несомненно, нужно как-то это исправить.

Адель вдруг поняла, что даже не знает его имени. И разозлилась. Какое право он имеет вот так судить ее?

— У вас хватило наглости помешать моему ленчу и высказывать обо мне суждения. Да кто вы в самом-то деле?

Он ухмыльнулся. Положил вилку.

— Простите. Вы правы. Джек Моллой.

Он протянул руку.

Она пожала ее.

— Адель. Адель Расселл.

Сердце у нее забилось быстрее обычного. Она отняла свои пальцы, потому что при соприкосновении с рукой Джека Моллоя ее словно током ударило, такого с ней никогда раньше не бывало.

Она не испытывала подобных чувств, когда познакомилась с Уильямом. В то время она считала его ухаживания страстными. Она просыпалась в волнении, не в силах дождаться следующей встречи. В день их свадьбы ее переполняло ощущение счастья. Она всегда смотрела на него, когда они занимались любовью, и это казалось ей правильным.

Однако с Уильямом она никогда не испытывала ничего подобного. Адель ощутила опасность, настоящую опасность.

Джек наполнил их бокалы, разливая вино не глядя, как беспечный король на пиру.

— Вы американец, — сказала Адель. — Да?

Она не была уверена, но он говорил с явным акцентом.

— В самую точку, — ответил Джек. — Но я женился на девушке из очень английской семьи. Далвертоны. Вы их знаете? «Фамильное гнездо» находится в Окс-форд-шире.

Он намеренно произнес это с преувеличенным акцентом.

— Не знаю, — ответила Адель.

— Моя жена очень богата. К счастью для меня.

— Это ужасно.

— Почему?

— Ужасно жениться на ком-то из-за денег.

— Я этого не говорил. Я женился на Розамунде, потому что она ослепительно красива. И гораздо умнее меня.

Внезапно Адель почувствовала себя ничтожной. Она была уверена, что поблекнет в сравнении с Розамундой.

— Каков же ваш вклад в брак? — нашлась Адель.

Он засмеялся:

— Мое блестящее остроумие. И обаяние. Я торгую произведениями искусства. Привожу домой на ужин голодающих художников, а полгода спустя они получают за свои картины больше, чем когда-либо могли мечтать. Розамунда находит удовольствие, участвуя в этом.

— Так что же вы делаете здесь?

— Я возвращался из Корнуолла. Нужно было съездить подбодрить одного из моих протеже. А я никогда не могу проехать мимо распродажи, мало ли что. — Он взял бокал и посмотрел на Адель. — Что вы здесь делаете?

Она не знала, как ответить.

— Надо было чем-то занять себя.

Она посмотрела в свою тарелку. Ей хотелось сказать ему о том, какой опустошенной она себя чувствовала, какой бесполезной, но подумала, что он уже все понял.

Когда же Адель подняла взгляд, Моллой критически ее разглядывал.

— Думаю, вам, миссис Расселл, нужно вот что, — заявил он, — работа или любовник. Или то и другое.

Она положила нож и вилку. Джек Моллой был на удивление близок к истине. Адель встала.

— Мне нужно идти.

Он изобразил разочарование:

— О, да ладно, не обижайтесь.

— Вы очень грубы.

Она копалась в сумочке в поисках фунтовой банкноты, чтобы заплатить за ленч. Вытащила дрожащей рукой.

— Почему все считают тебя грубым, когда ты говоришь правду?

Он смотрел на нее. Глаза его смеялись.

Адель положила на стол фунтовую банкноту.

— Прощайте, мистер Моллой.

Он наклонился за картиной, которую прислонил до этого к ножке стола.

— Не забудьте это.

— Я ее не хочу.

— Я купил ее для вас.

— Вы можете ее продать.

— Действительно могу. — Он подтолкнул картину к Адели. — Я могу получить за нее в десять раз больше, чем заплатил.

Адель изобразила безразличие.

— Ну, так и поступите.

— Но я хочу, чтобы она осталась у вас. — Он нахмурился. — Послушайте. Дайте мне вашу последнюю ставку — сумму, до которой вы дошли. Это станет честным обменом. Тогда вы заберете ее с чистой совестью.

Адель колебалась.

— Я не могу.

— Да будет вам. Более справедливой сделки не придумаешь. — Он был озадачен.

Адель покачала головой:

— Я не могу. У меня нет денег.

Джек посмотрел на нее с благоговейным ужасом:

— Вы торговались, не имея денег?

Она пожала плечами:

— Да.

Он расхохотался. Другие посетители ресторана в тревоге стали оглядываться.

— Это фантастика. Я восхищен вашей стойкостью. Прошу вас: возьмите картину. Лучшей хозяйки ей не найти.

Адель мгновение стояла. А, собственно, почему бы и не взять ее, подумала она. Если он так хочет, чтобы картина принадлежала ей? Полотно прекрасное. И она почувствовала, что, взяв его у Джека, она что-то докажет. Что именно, Адель не совсем понимала, но, может, то, что она не скучная, провинциальная домохозяйка, какой он, очевидно, ее посчитал. Поэтому она и взяла картину.

— Спасибо, — сказала Адель. — И прощайте.

Вернувшись домой, она сразу же скинула плащ, бросила сумочку и побежала наверх переодеться. Она выбрала платье с широкой юбкой и узкими рукавами кораллового цвета, который, как знала Адель, ей шел. Добавила нитку жемчуга — подарок Уильяма к ее тридцатилетию. Она любовалась блеском жемчужин, пока подкрашивалась, доводя себя до совершенства. Немного духов «Шалимар» на шею — «Ярдли» из сумочки давно выветрились.

Затем Адель спустилась вниз и накрыла стол к ужину, налила две порции виски с содовой и стала ждать, когда приедет муж и она поведает ему о любопытных событиях дня.

Да только Уильям запаздывал. Шесть, семь, восемь часов… К этому времени Адель выпила обе порции виски и повесила картину на то место, которое она ей предопределила.

А когда Уильям наконец вошел в дом в двадцать минут девятого, лишь между делом извинившись, Адель вообще ничего не рассказала ему о своем дне.

В пятницу она обнаружила письмо на своей тарелке, поставленной к завтраку. Белый конверт из веленевой бумаги, надписанный бирюзовыми чернилами. Почерк Адель не узнала, и обратного адреса не было, только лондонский почтовый штемпель. Она взяла нож для разрезания бумаг и вскрыла конверт. Это было короткое письмо, изобиловавшее тире, подчеркиваниями и восклицательными знаками.

Дорогая, дорогая Адель!

Поверишь ли ты? Слава Богу — после всех этих лет мы в конце концов вернулись в Лондон! Найроби обладает своими преимуществами, но, Боже, как чудесно снова ощутить прохладу! В любом случае мне не терпится услышать все твои новости и рассказать тебе о своих. Прошу, приезжай, вместе пообедаем. Как насчет следующей среды в «Савое»? Милый «Савой»! Как же я скучала по Лондону! И по тебе. Увидимся с тобой там в час дня, если не будет других предложений.

Мне пора бежать. Бренда.

В конце письма стояли четыре крестика, обозначавшие поцелуи.

— Боже, — проговорила Адель. — Ты только посмотри.

Она передала письмо Уильяму, который читал газету.

Он прочел письмо так же, как читал все в эти дни: пробежал страницу глазами сверху вниз за кратчайшее время, выбирая требуемую ему информацию, отбрасывая остальное. Он улыбнулся и отдал письмо жене, держа двумя пальцами, а сам вернулся к новостям.

— Ты развеешься, — сказал он жене. Затем нахмурился. — Бренда… Я ее знаю?

— Мы вместе учились в школе. Она была на нашей свадьбе. В неудачной шляпке, напоминавшей усевшуюся у нее на голове курицу. Кажется, мы посмеивались над ней. Бедняжка. Но она душка.

Уильям покачал головой. Он не помнил.

Что едва ли было удивительно.

У Адели не имелось — и никогда не было — подруги по имени Бренда.

Письмо лежало на ее письменном столе три дня под нетрадиционным способом приобретенной картиной.

Адель вела свою обычную жизнь. Она сказала себе, что Джек Моллой самонадеянный, дерзкий и играет с ней ради развлечения. Разумеется, она не поедет на ленч в «Савой». Сама мысль об этом нелепа.

В воскресенье вечером она смяла письмо и бросила в мусорную корзину.

Однако оно каким-то образом будоражило ее. Содержание письма возвращалось к ней днем и ночью, пробираясь в мозг, как бы старательно она этому ни сопротивлялась. И Адель не могла отрицать, что письмо было изобретательным. Джек Моллой так хорошо ее понял — показал ей, что совершенно точно знает, какая она и какого рода подруг может иметь. Его выдумка, Бренда, была идеальным алиби.

Адель очень ясно представляла себе Бренду, поджидающую за столиком в «Савое» в лучшем пальто и шляпке, в коричневых туфлях и перчатках — все слегка вышедшее из моды после нескольких лет за границей, — но горящую от нетерпения поделиться сплетнями и пустяками…

Короче, отражение самой Адели — провинциальной, скучноватой, обыкновенной. А в таком случае что он в ней нашел? Почему заманивает ее на ленч, если она такое неинтересное, смешное существо? Такое… неискушенное.

Потому что он что-то в ней увидел, подсказывал Адели тоненький голосок. Джек Моллой разглядел ее потенциал. Он мог выявить в ней то, что заставило бы ее раскрыться и расцвести. Мысленно она возвращалась к тому возбуждению, которое испытывала, когда он с ней разговаривал, к чувству, которое она отчаянно пыталась скрыть, настолько, что сбежала из-за стола.

Чувство, которое она хотела пережить снова.

Адель подавляла это. Она видела, что, помимо озорства и каприза, Джек Моллой таил в себе опасность. И все же Адели нужно было как-то менять свою жизнь. Происшедшее ярко показало степень ее опустошенности.

В понедельник вечером она подождала, пока Уильям снял галстук, прочел свою почту, выпил первую порцию виски и принялся за баранью отбивную.

— Я все хотела спросить, — начала Адель, — могу я чем-нибудь заняться в новой клинике? У меня теперь столько свободного времени в связи с отъездом мальчиков. Я подумала, что могла бы как-то тебе помогать.

Он положил нож и вилку и посмотрел на Адель.

— Каким образом?

— Не знаю, но должно же быть что-то мне по силам. Ты, похоже, перегружен работой. Может, я могла бы помочь с документами или организовала бы группу для молодых матерей, или… — Она умолкла, понимая, что вообще-то толком не продумала свое предложение. — Просто теперь здесь царит гробовая тишина.

— Так это не делается, дорогая, — ответил Уильям. — У нас есть весь необходимый персонал, и бюджет у нас очень ограниченный, поэтому так и трудно.

— Ну, мне не обязательно платить…

— Самое лучшее, что ты можешь сделать, — произнес Уильям тоном, не допускающим возражений, — это поддерживать здесь безукоризненный порядок. Для меня важно прийти домой и иметь возможность расслабиться. Я думаю, что если ты тоже будешь работать в клинике, тут все пойдет вкривь и вкось. А что ты будешь делать, когда мальчики приедут домой? Ты нужна им. — Он улыбнулся. — Я знаю, тебе сложно, потому что они уехали, но ты привыкнешь, дорогая, обещаю.

И он снова взялся за нож и вилку.

Внутри у Адели что-то закипело. Это было не просто возмущение. Она понимала, что Уильям не нарочно держится с ней снисходительно, но все равно пришла в ярость. Он поставил ее на место. Она была женой и матерью — и только.

Проснувшись утром в среду, Адель мысленно пробежалась по списку дел. Сегодня день смены постельного белья. Само собой, не она перестилала простыни, этим занималась миссис Моррис. В Шеллоуфорд приедет рыбный фургон — Уильям любит дуврскую камбалу. Тим написал Адели письмо с просьбой прислать новые носки для занятий спортом и французский словарь.

И пока Адель лежала в постели, черное одеяло уныния окутало ее. Какой смысл вообще вставать? Кто встревожится, да и вообще заметит, если она не встанет? Уильям всегда поднимался в шесть и спускался вниз до ее пробуждения. Каждое утро он ел на завтрак одно и то же. Томатный сок, чашка очень крепкого черного кофе, который он варил на плите в эмалированном кофейнике, и яйцо-пашот на тосте. Он не ждал, что завтрак приготовит ему Адель. Даже для этого она была не нужна. Если бы она не встала, Уильям не забеспокоился бы. В семь тридцать пять он выходил из дома, зная, что она будет на месте, когда он вернется.

Адель села в кровати. Какой вред может быть от ленча? У нее есть алиби. И новое платье из шелковой чесучи, которое она купила для летнего приема в теннисном клубе. Адель посмотрела в зеркало на свои волосы — уложить их толком не получится: не хватит времени, но у нее были бигуди. Она пригладила брови и посмотрела на себя, пытаясь определить выражение собственных глаз. Чего она ждет? На что способна? Чего хочет?

Адель спустилась вниз в халате.

— У меня сегодня ленч с Брендой, ты помнишь? В «Савое», — сказала она Уильяму, который посыпа́л яйцо белым перцем.

Муж улыбнулся ей.

— Умница, — сказал он. — Видишь? Вот как много дел. Постарайся развлечься. В любом случае я, наверное, вернусь сегодня очень поздно.

Опять? Адель иногда спрашивала себя, почему он и не спит в клинике? Но ничего такого не сказала. Просто улыбнулась и понадеялась, что Уильям не слышит, как колотится у нее сердце.

Она не знала, почему оно так стучит. Это всего лишь ленч, сказала она себе, потому что у нее появилась одна идея и ей нужен совет Джека Моллоя. И ничего больше.

Глава третья

Райли любил «Хэрродс». Он полюбил его с того дня, когда его, молодого помощника фотографа, послали туда за шляпой из шкуры леопарда для фотосессии. Магазин поразил его своим великолепием тогда и по-прежнему поражал и теперь. Ничего подобного не было в мрачном северном городке, где он вырос. Когда он впервые перешагнул порог «Хэрродса», что-то в глубине души прошептало ему, что, наверное, это кричащее богатство сомнительно, когда столько людей с трудом зарабатывают себе на жизнь, но семнадцатилетний Райли уже знал, что вступает в мир, который боготворит успех, потребление и шик. Помешать этому он не мог. Он мог только работать, не покладая рук, и платить налоги. И посылать деньги домой маме, что он и делал до ее смерти.

Теперь же он мог позволить себе заходить в «Хэрродс», когда пожелает, и он это делал, когда хотел купить подарок, как сегодня.

Райли легко продвигался в толпе покупателей. В последнее время его никто не узнавал. Он был худощав, почти до болезненности, с темными глазами, которые все замечали. К тому же красив, но находился в том возрасте, когда, как он великолепно сознавал, большинство людей становятся невидимыми, какими бы известными они когда-то ни были. Тем не менее держался он хорошо. Одет Райли был в джинсы и рубашку без воротника и темно-коричневую кожаную куртку, старую и потертую, плотно облегавшую его гибкую фигуру. В темных волосах явственно проглядывала седина, они опускались до воротника, но Райли по-прежнему ходил стричься к итальянскому парикмахеру, к которому ходил уже больше сорока лет. Райли был человеком привычки — от «эспрессо», который он по утрам варил на плите, до маленького бокала коньяка, который выпивал перед тем, как лечь спать.

Если бы с ним была Сильви, вокруг начали бы перешептываться, подталкивать друг друга локтями и навязчиво разглядывать. Даже теперь, когда Сильви пошел седьмой десяток, люди при виде ее замирали. В ней было не просто Нечто. В ней было Все. Не поддающееся определению, неподражаемое обаяние, которое дается от рождения, сочетание красоты, уверенности в себе и стиля, которые перевешивают чашу весов и отличают кумира от простой звезды.

Райли уловил это в первый же день, как увидел ее, теперь уже почти пятьдесят лет назад. Ему дали задание сделать снимок для обложки нового журнала, приложения к одной из воскресных газет. Для молодого фотографа это было престижное задание, и настоятельно требовался свежий и волнующий образ.

Он увидел ее в подземке — надутую девицу со взлохмаченной мальчишеской стрижкой, в пиджачке школьницы, прозрачной блузке под ним и в высоких белых сапогах. Она сидела, положив ноги на сиденье напротив, курила сигарету и, безмятежно расслабленная, читала журнал. Райли наклонился и щелкнул пальцами у девушки перед носом, и когда она подняла глаза, он понял, что открыл новую звезду. Она сверлила его сердитым взглядом, брови у нее были темные и прямые, отчего выражение лица делалось еще более грозным.

— Можно вас сфотографировать? — спросил Райли. — Я фотограф.

Он указал на «Лейку», которую всегда носил с собой, даже во внерабочее время.

— Если заплатишь, — ответила девушка, характерно пожав плечами и надув губки. — За деньги я сделаю все, что захочешь.

— Французский? — спросил он, определив акцент, пока копался в кармане и вытаскивал банкноту в десять шиллингов.

— Поцелуй?

Девушка убрала деньги в карман с улыбкой, озарившей ее, словно включившаяся лампочка.

Райли криво усмехнулся, заряжая в камеру пленку.

— Язык. Вы француженка?

— Oui, — подтвердила она с преувеличенным сарказмом.

— Встаньте на сиденье, — попросил он, и девушка вспрыгнула, прислонилась к окну, раскинув руки на фоне грязного стекла. Отвела голову назад и подняла одну ногу, как фламинго, потом повернула к Райли лицо и опять надула губки.

Он почувствовал, как у него засосало под ложечкой от небывалого предвкушения. Он никогда не встречал девушку, так мало страдавшую от смущения, обладавшую таким внутренним знанием того, чего от нее ждут. Большинству моделей требовались уговоры, снятие напряжения, четкие указания, прежде чем они настраивались на его волну.

— Чем ты занимаешься?

— Я актриса, — легко солгала она, подтверждая тем самым свои способности.

Однако Райли ей не поверил. Он знал почти всех начинающих актрис Лондона.

— Нет смысла пытаться меня обмануть, милая. — С невозмутимым видом он продолжал снимать. — Тебе лучше сказать мне правду.

Девушка вызывающе сложила руки на груди, потом со смехом капитулировала.

— Ладно, — сказала она. — Ты победил. — Она снова уселась на сиденье.

Ее родители были дипломатами. Воспитание и образование получала в каком-то жутко престижном пансионе благородных девиц в Кенсингтоне, но она его ненавидела. Большую часть дня девушка проводила в подземке или в разных кафе, наблюдала за людьми, читала, бесконечно пила кофе, курила.

Между станциями «Бейсуотер» и «Эмбанкмент» Райли отснял целую катушку пленки. Девушка порхала по вагону, ни на кого не обращая внимания, импровизируя, экспериментируя, чаруя входящих и выходящих пассажиров. На каждом снимке ее лицо было другим. Капризным, живым, страстным, проказливым… А когда она улеглась, вытянувшись на сиденье, подложив руки под голову, полуприкрыв глаза, чуть приоткрыв надутые и чувственные губы, Райли испугался своего внутреннего ощущения. Эта девушка во многом повлияет на его жизнь. Эта девушка была его будущим.

Они вышли из метро и пошли по Стрэнду, и он купил ей суп из бычьих хвостов в каком-то грязном кафе и слушал, как она рассказывала об ужасных девчонках из ее класса и о том, что их интересует только то, как найти богатого мужа.

— А ты? Чего хочешь ты? — спросил Райли, думая, что она может делать что пожелает, и гадая, знает ли она об этом.

Девушка пожала плечами:

— Я просто хочу быть самой собой. Всегда.

Он нахмурился, так как понял, что даже не знает ее имени.

— А тебя вообще-то как зовут?

— Сильви. Сильви Шагалль.

Сильви Шагалль. За чаем Райли сказал ей, что ее имя скоро узнает весь мир. Она кивнула, нисколько не удивившись.

Редактору журнала он отнес всего один снимок. На нем Сильви сидела в вагоне метро, смеясь и развалившись, рядом с господином в котелке, сидевшим прямо, с бесстрастным лицом. Фотография как бы представляла Лондон прошлый и Лондон будущий: начало новой эпохи.

Три недели спустя лицо Сильви красовалось на обложке первого номера того журнала. Через полгода мир добивался ее расположения. А еще через год они жили в Венеции на съемках фильма известного итальянского режиссера, который отобрал Сильви для участия в «Очаровании», истории о мужчине, одержимом лучшей подругой своей дочери. Райли был официальным фотографом. Он никогда не считал себя дуэньей Сильви. Кто-кто, а уж она могла за себя постоять.

Как-то поздно вечером, в огромном и великолепном дворце, в котором разместили верхушку актерского состава и съемочной группы, она пришла в его комнату. Ей исполнилось в тот день восемнадцать лет, и все они праздновали в крохотном ресторанчике в Дорсодуро[4], официанты приносили блюдо за блюдом, бокал за бокалом, пока они не осоловели от сытной еды и густого красного вина. Сильви, такая уверенная в себе, так спокойно воспринимавшая свою неминуемую звездность, держалась с необыкновенным самообладанием, хотя на несколько лет была моложе всех в съемочной группе. Райли сфотографировал ее, когда она задувала свечи на медовом торте, испеченном хозяином заведения специально для нее, и подумал, что никогда не видел никого красивее.

Теперь она лежала в его постели.

— Я хочу, чтобы первым у меня был ты, Райли, — прошептала Сильви, забираясь на него. Она была обнажена. — Я знаю, ты меня не обидишь.

Все это время, почти пять десятилетий, они оставались любовниками. Оба они сохраняли паритет в области своего успеха, поэтому ни один не чувствовал угрозы со стороны другого. Оба они были независимы. По роду работы им пришлось поездить по всему миру, но порознь. Невозможно было скоординировать их расписания так, чтобы они могли жить вместе, поэтому они и не старались. У Райли была квартира в Лондоне, Сильви обосновалась в своем родном Париже. На протяжении многих лет они встречались, когда это было удобно, часто на домашних вечеринках у общих знакомых — риад[5] в Марракеше, яхта на юге Франции, пентхаус в Нью-Йорке.

За эти годы у обоих были другие возлюбленные. Райли и Сильви были детьми своего времени и не считали это изменой. У них и в мыслях никогда не было обидеть друг друга. Они всегда поддерживали друг друга когда нужно, где нужно. Когда в одну из зим Сильви подхватила двустороннюю пневмонию после съемок в снегу в Праге, Райли в мгновение ока оказался у ее постели. Когда умерла его мать, Сильви прилетела на похороны, держала его за руку весь тот день, эффектная в черном пальто и темных очках, и он выдержал, потому что она была рядом. Его Сильви.

И теперь они, хотя и пожилые люди, оба продолжали работать. Спрос на них был огромный. Их опыт и репутация перевешивали любые предубеждения в отношении возраста. Они могли придирчиво выбирать, с кем и когда работать, и были крайне загружены в тот период жизни, когда большинство людей искали отдыха и расслабления. Оба они не представляли себе жизнь без работы. Работа и определяла их жизнь.

То, что для них действительно было священно, так это ежегодное путешествие в Венецию в день рождения Сильви, возвращение на место съемок фильма, который скрепил их отношения. Даже теперь «Очарование» оставалось культовой картиной у поклонников кино, а история их романа на съемочной площадке стала легендой. И в настоящее время они путешествовали туда «Восточным экспрессом», потому что любили эти сутки как бы в коконе, который изолировал их и позволял быть самими собой, просто самими собой. Райли садился в Лондоне, а Сильви присоединялась к нему в Париже, и они праздновали день ее рождения в поезде.

И этим утром Райли находился в «Хэрродсе», чтобы купить Сильви подарок ко дню рождения. Он каждый год покупал одно и то же. Шелковый шарф. Сильви никогда не видели без такого шарфа — вокруг шеи, завязанного на сумочке, обернутого вокруг головы, всегда с этим естественным парижским шиком. Райли улыбнулся, вспомнив, как Сильви однажды закрыла ему шарфом глаза, стянув узлом на затылке. От шарфа исходил ее аромат. Она лишь целовала его тогда, ее губы, легкие, как перышко, скользили по мочке уха, ключице, ребрам…

Райли прошел сквозь пьянящие запахи отдела парфюмерии, потом миновал сумочки карамельных расцветок и наконец добрался до прилавка с шарфами. Он видел, что очаровательная продавщица понятия не имеет, кто он такой. Никто из молодежи не узнавал его в эти дни, но Райли это нисколько не волновало. Свою долю славы он получил.

— Это для особенного человека? — спросила девушка. Вопрос показался Райли странным. Неужели у нее есть ящик с шарфами для простых людей?

— Совершенно верно, — ответил он. — Для совершенно особенного.

Продавщице, казалось, понравился его ответ, и она принялась доставать шарфы и раскладывать их на стеклянном прилавке, чтобы Райли мог их рассмотреть.

Он любил ощущение скользящего между пальцев шелка. Любил цвета и узоры. Привередливым взглядом он быстро делил шарфы на подходящие и неподходящие, постепенно уменьшая их количество, подвигая отвергнутые к продавщице и качая при этом головой. И все это время Сильви стояла перед его мысленным взором: ее лицо, когда она откроет пакет. Они никогда не верили в смехотворно экстравагантные жесты. Она хотела получить шарф, его она ожидала и получала. Однако попадание должно было быть абсолютно точным.

— Вот этот, — решительно кивнул Райли.

Иногда шарф выбирался сам собой, и сегодня так вышло. Эмилио Пуччи. Цвета были нежные, но изумительные; рисунок смелый, но затейливый. Райли быстро расплатился и с удовольствием наблюдал, как шарф складывают и заворачивают в тонкую бумагу, затем прячут в специальную коробку.

Поздравительные открытки Райли никогда не покупал. Всегда находил старое фото, которое что-то значило для них обоих, потом обрабатывал его на компьютере, переделывал, добавлял надпись или тему. Потом распечатывал его, раскрашивал от руки и подписывал авторучкой «Ротринг» с тонким пером — «Райли» и всего один значок поцелуя. Сильви хранила его открытки в обувной коробке. Ни одной никогда не выбросила. Начиная с самой первой, украшенной с помощью «Летрасета»[6].

«Стопка из почти пятидесяти фотографий», — прикинул он теперь.

Райли взял коробку и не спеша пошел к выходу, заглянув по пути в продуктовый отдел, где купил себе на ленч кусок пирога с дичью и чатни из крыжовника. Он никогда не ел много, но вся его пища была качественной. Райли не видел смысла перегружать себя лишними калориями. Сколько его друзей пожинали теперь плоды гедонистического обжорства, ничуть не напоминая себя двадцатилетних. А Райли мог с уверенностью сказать, что сохранил почти юношескую внешность.

Выйдя из универмага, он попал в суету Бромптон-роуд и стал проталкиваться сквозь толпу на тротуаре, пока не добрался до его края. Теперь Райли уже совсем не садился за руль. Это не стоило затрат, изводившей нервы необходимости постоянно следить за ограничением скорости или количеством выпитого алкоголя и войны за парковочное место. В пределах кольцевой линии метро он в хорошую погоду ходил пешком. С удовольствием покрывал пять или шесть миль, идя на встречу или на ленч, а потом обратно. Это поддерживало его в форме, и в основном он ходил через парки, даже если это несколько удлиняло путь. Однако если погода ему не нравилась, он брал такси. Сегодня был один из таких дней. Моросил легкий, но упорный дождичек, поэтому Райли поднял руку. Через минуту он уже сидел на заднем сиденье такси, направляясь домой.

Они на большой скорости огибали Гайд-парк-корнер, когда Райли увидел, как перед ними выскочила машина. Водитель был либо оптимистом, либо идиотом. У такси не было ни малейшего шанса затормозить вовремя. Жизнь не промелькнула перед Райли в одно мгновение, он только увидел лицо Сильви таким, каким увидел его в самый первый раз, — нахмурив брови, она читала журнал.

— Сильви, — громко сказал Райли, прежде чем услышал страшный скрежет металла о металл, и из его разжавшихся пальцев выскользнул пакет с покупками.

Глава четвертая

Каким бы успокаивающим ни было цветовое решение и как ни отвлекали бы произведения искусства, комнаты ожидания в больницах всегда вызывали одни и те же чувства. Арчи перебывал в достаточном количестве этих комнат, чтобы узнать: тревогу ничем не уймешь, хотя Джею как будто и удавалось сохранять привычную веселость, пока они ждали. Это Арчи всегда поглядывал на часы, грыз ногти и подпрыгивал, когда вызывали Джея.

Сегодняшнее ожидание было бесконечным. На белом табло значилось, что прием ведется с получасовым опозданием. Недостаточно, чтобы отлучиться из больницы и сделать что-нибудь полезное. Конечно, нет. Ты как привязанный: а вдруг они наверстают упущенное время, ты не будешь на месте и тебя передвинут на другой день. Жаль, что маловато времени, чтобы сходить и пропустить пинту, хотя, пожалуй, негоже, чтобы во время беседы с врачом от Джея разило пивом.

Но на данном этапе имеет ли это значение?

Он взглянул на друга. Джей листал какой-то журнал, задерживаясь каждый раз, когда что-то привлекало его внимание. Занимало его, похоже, очень многое. Сам Арчи был небольшой охотник до чтения, а уж в стопке оставленных для пациентов «Нэшнл джиографик» и женских журналов он, ясное дело, не нашел бы ничего примечательного. Голова у Арчи была слишком забита, чтобы отвлекаться на фотографии белых медведей и рецепты сырного торта с черникой.

Джей поднял глаза, почувствовав, что за ним наблюдают.

— Опиши мне свой идеал женщины, Арчи.

— В каком смысле? — спросил тот.

— Твой идеал женщины. Опиши его мне.

Арчи закатил глаза.

— Ты что, отвечаешь на один из этих дурацких тестов: «Если у вас преобладают ответы С, вы психопат со склонностью к нарциссизму…»

Джей покачал головой:

— Это конкурс. Я хочу, чтобы ты поучаствовал. — Джей вчитался в текст. — Осталась всего неделя до окончания подачи анкет.

Он как-то так засмеялся, что Арчи преисполнился подозрениями. Попытался заглянуть на страницу через плечо Джея, но тот отодвинул журнал, чтобы Арчи не смог увидеть.

— Давай… Чего ты ищешь в девушке?

— Я? — Арчи усмехнулся. — Меня вполне устроит, если она чистоплотна и у нее все свои зубы.

Джей задумчиво посмотрел на него. Арчи стало неуютно. В последнее время Джей так делал — в мгновение ока переходил от шутливого настроения к серьезному. Арчи это выбивало из колеи.

— Что такое?

— Ты ведь никогда не встретишь свою избранницу, болтаясь со мной по комнатам ожидания в больницах.

— Моя избранница может подождать, — ответил Арчи.

Джей продолжал смотреть на него.

— Ты заслуживаешь особой девушки. Ты знаешь это?

— А разве не все заслуживают кого-то особенного?

Джей аккуратно вырвал из журнала страницу и сложил ее.

— Что это за конкурс? — Арчи одолевали все более серьезные подозрения.

— Не забивай голову.

В дверях показалась медсестра.

— Джей Хэмптон.

Друзья переглянулись.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спросил Арчи.

Джей покачал головой:

— Нет. Я быстро.

Он встал, засовывая вырванную из журнала страницу в карман.

Арчи посмотрел на серый казенный ковер, поставил обе ноги строго внутри одной кафельной плитки. У него было плохое предчувствие. Джей излучал показной оптимизм; Арчи было страшно.

Они оба выросли на соседних фермах в глубинке Котсуолда. Родители Джея недавно продали свою ферму, устав от переживаемых фермерами тяжелых времен и зная, что дети не хотят продолжать их дело. Арчи, напротив, как послушный сын, помогал отцу на семейной ферме. Им удавалось держаться на плаву благодаря продаже первоклассного мяса категории «органик» — молодой баранины и говядины, а его мать сдавала отдыхающим переделанные в коттеджи строения на амбарном дворе. Начинание это пользовалось таким успехом, что Арчи открыл свой бизнес, давая другим фермерам советы, как сделать то же самое, и создал веб-сайт, посвященный отдыху на фермах, через который можно было координировать все заявки. Пара девушек помогала ему вести дела из офиса на ферме, и доход выходил весьма приличный. Арчи, может, и не был богатым, но имел крохотный коттедж на ферме, спортивный автомобиль «морган» и двух бордер-терьеров, которых звали Сид и Нэнси. Чего еще ему было желать?

Джей тем временем снимал в соседней деревне дом с мастерской, где занимался реставрацией и восстановлением старинных кроватей. Мысль о нормальной работе приводила его в ужас, несмотря на диплом с отличием. Джей справился бы с любым делом, но хотел работать на себя, решать, когда вставать утром, в какое время работать.

— Кровати нужны всем, — объяснил он Арчи. — И все любят свои кровати. И все любят старые кровати… Медные кровати, железные кровати, деревянные кровати. Вот увидишь: я разбогатею.

Чем-чем, а предпринимательской жилкой Джей обладал. Прекрасно знал, как себя подать. Его брошюры были тщательно продуманы и снабжены потрясающими фотографиями: все прилично, однако же с оттенком эротики. Красивая внешность сделала Джея идеальным объектом интервью для журналов по дизайну интерьеров и воскресных приложений, а интервью он давать умел. Кровать от Джея Хэмптона стала символом статуса, непременным атрибутом среднего класса наряду со свечами Джо Малоун и постельным бельем «Уайт компани». Кровати продавались так быстро, как он успевал отыскать их на свалке, а затем сотворить с ними чудо, отчистив пескодувкой и покрыв порошковым напылением. И Джей не ошибся — он богател. Если бы Арчи не любил так своего друга, он бы с ним разругался, но они по-прежнему были не разлей вода, хотя после школы прошло уже много лет. Они во всех отношениях подходили друг другу. При огромной разнице они друг друга дополняли. Джей — независимый и непредсказуемый. Арчи — серьезный и надежный.

Затем Джей поехал в Таиланд, где провел две недели активного отдыха под солнцем, а вернувшись домой, стал чувствовать себя плохо. Его одолевала усталость. Он утратил привычную энергичность. Его мучил постоянный кашель, он похудел. Арчи беспокоила эта перемена в друге. Он посчитал, что, наверное, Джей переусердствовал в Таиланде. Джей всегда был рисковым парнем и искателем острых ощущений. Он увлекался банджи-джампингом, прыгал со скал в море, ел неизвестно что в компании местных жителей. Арчи переживал, не подхватил ли Джей во время отдыха какую-нибудь амебу, какой-нибудь вирус, и убедил друга пойти к врачу.

— От этих паразитов нелегко избавиться. Ты можешь серьезно повредить своему здоровью, если не пролечишься.

Джей позвонил ему через неделю. Голос его звучал бодро:

— Ты был прав, Арчи. Все не просто так. У меня лейкемия.

Только едва уловимая дрожь в голосе Джея позволяла сделать вывод, что ему, возможно, страшно.

— Острая лимфобластическая лейкемия, если быть точным. Я сейчас в больнице. Мне нужно сделать переливание крови, сдать анализы, мне, вероятно, назначат химию…

— Черт. В какой больнице?

Арчи не требовалось повторять дважды. Не прошло и часа, как он уже сидел у постели друга. Врачи действовали хорошо и быстро. Джею, по всем данным, повезло, что он пришел именно теперь.

Его организм больше не вырабатывал достаточное количество здоровых эритроцитов и тромбоцитов, а лейкоциты не в состоянии были защитить организм от инфекции. Положение было серьезнее некуда. Прогноз был неважный, но Джей оказался в лучшей больнице, у лучших врачей. На протяжении всего курса лечения Джей держался поразительно: храбрился, сохранял оптимизм и не жаловался, не выказывал и тени обиды, на которую, по мнению Арчи, имел полное право.

Только один поступок Джея не вызвал у Арчи одобрения: он сказал своей девушке, что, будучи в Таиланде, переспал с другой.

— Ты же этого не делал, — сказал Арчи. — Я знаю, что не делал.

— Она не бросит меня, если не будет думать, что я ей изменил. — Джей был непреклонен. — А я не хочу, чтобы она считала себя обязанной оставаться со мной из-за моей болезни. Это утомительно. Пусть найдет себе кого-нибудь другого.

И разумеется, девушка Джея оставила его, потому что своим признанием он дал ей на это право. И Арчи понял, что после этого он остался единственным, кто действительно понимал Джея и его страхи. На его глазах друг слабел и высыхал по мере бесконечных переливаний крови и сеансов химиотерапии, и Арчи поражало, что дух Джея оставался несокрушимым, что его глаза по-прежнему светились, даже когда затуманивались под действием лекарств и болеутоляющих.

На какое-то время Джею как будто стало лучше, но месяц назад он снова начал чувствовать себя плохо, и вернулся кашель, который так донимал его вначале. И еще он устал. Джей отговаривался, что он просто неважно себя чувствует, и ничего не сообщал родителям. Арчи восхищался его оптимизмом, но знал, что в какой-то момент оптимизм превращается в глупость. Он заставил друга пойти к терапевту. Джей очень скоро вышел из кабинета этого доктора, его перенаправили к специалисту.

И теперь Арчи, чувствуя свою беспомощность, ждал вердикта. Минуты тянулись, казалось, до боли медленно. Если все в порядке, он отвезет Джея на ленч, чтобы на скорую руку отпраздновать это дело.

Прошла, наверное, вечность, а на самом деле всего десять минут, когда Джей вернулся. Его лицо было белым на фоне копны темных волос.

— Ладно, Арчи, — проговорил он. — Я больше не могу это откладывать. Настало время сказать маме и папе.

— Что такое?

Глядя на друга, Арчи почувствовал, как ужасный страх стискивает его сердце.

— Мне нужна трансплантация, — ответил ему Джей и устало, печально улыбнулся. — Пересадка костного мозга. Как можно скорее.

Через неделю они снова приехали в больницу. Каким-то чудом нашелся подходящий донор. Джею стало значительно хуже за те семь дней, что прошли со дня роковой новости, но он не унывал. Он заставил Арчи отвезти его в больницу на «моргане». Верх автомобиля опустили, и солнце светило на них, пока друзья ехали между пряничными домиками, олицетворявшими их юность. Они миновали столько памятных мест: деревенский клуб, где впервые допьяна напились местного сидра на дискотеке «Пони-клуба», крикетные поля, где учились делать ставки во время игры, неизменно проигрывая, их любимый паб «Герб Мальборо», где наслаждались незаконно продаваемым алкоголем и игрой в дартс и безудержно флиртовали с местными девушками.

Арчи был напуган. Ему хотелось сказать Джею, как много значит для него их дружба, но он понимал, что признает тем самым поражение, поэтому лишь предложил другу мятную резинку «Экстра стронг», которую достал из бардачка. В больнице их ждали родители Джея. Арчи был для них все равно что еще один сын, как и Джей для родителей Арчи. Он страшился встречи с ними.

Джей барабанил пальцами по приборной доске в такт «Каунтинг кроуз»[7]. Эта музыка столько для них значила. За годы друзья много раз посещали их концерты. Каждая песня напоминала Арчи о совместных автопутешествиях, о развлечениях. В горле у него встал комок. Арчи, не отрываясь, смотрел на извилистую дорогу, ведущую к следующей деревне.

Внезапно Джей выключил музыку.

— Ты должен пообещать мне кое-что, — проговорил он. — Если я умру.

— Ты не умрешь, — твердо сказал Арчи.

Джей мгновение смотрел на горизонт. На смену зиме только-только начала приходить весна: поля и живые изгороди покрывались травой и побегами.

— Да, ну, если я умру, ты не должен прятаться в этом своем коттедже. Я тебя знаю.

— Да? И что же ты обо мне знаешь? — возмутился Арчи. Правда, что он не так любил компании, как Джей, выбирая между тихим вечером и походом в гости, он вполне довольствовался первым, но это не означало, что он не умел развлекаться.

— Иногда мне приходилось стаскивать тебя с того дивана и пинками выгонять из дома…

— Ничего подобного. Просто мне больше, чем тебе, нравится собственная компания.

— Меня беспокоит, что без меня ты и с места не сдвинешься. Что ты станешь отшельником.

— Не говори глупостей. Я вполне могу и сам куда-нибудь пойти. В любом случае не понимаю, к чему вообще этот разговор.

Арчи искоса глянул на Джея. Тот сидел, уставившись на дорогу перед собой.

— Есть еще кое-что.

У Арчи упало сердце.

— Что?

Он снова посмотрел на Джея. Тот улыбался уголком рта.

— Тот джемпер. С дырками.

— Мой голубой? — Арчи напустил на себя обиженный вид. — А что с ним не так?

— С ним придется расстаться.

— Я люблю этот джемпер.

— Ты все никак с ним не расстанешься.

— Он удобный. Мне в нем удобно.

— Если я умру, зная, что ты останешься на земле в этом джемпере, значит, я плохо старался. Как твой лучший друг именно я должен сказать тебе…

Арчи какое-то время молчал. Впервые кто-то из них всерьез упомянул о возможности смерти Джея. Он решил последовать примеру друга и поддержать шутливый тон. Сейчас было не время для глубоких философских дискуссий.

— Если это сделает тебя счастливым, я постелю его в собачью корзину. Сид и Нэнси смогут на нем спать. — Он примиряюще стукнул Джея по руке. — Твоя взяла. Видишь?

— Хорошо. — Джей удовлетворенно кивнул. — И, пока не забыл, я отправил твои данные для участия в конкурсе. Ты должен мне пообещать, что если победишь, то поедешь.

— Да, да, да, да.

— Даже если у тебя будет окот овец или заготовка сена… Я тебя знаю. Никаких отговорок.

Какой бы там ни был конкурс, Арчи был уверен, что не победит. Он за всю жизнь никогда ничего не выигрывал.

— Конечно, — засмеялся он. — Обещаю.

Джей снова включил музыку.

— Хорошо.

Больше ничего не было сказано.

Арчи переключил передачу и совершил следующий поворот на пугающей скорости. Страх делал его беспечным. Страх перед ужасающей неизбежной развязкой, которая, он был уверен, приближалась. Он совершенно не представлял, как ее переживет. Но Арчи пережил, ибо это было в его характере.

Три недели спустя он стоял перед алтарем в крохотной церкви Святой Марии, где их обоих с Джеем крестили, где за годы они столько раз присутствовали на рождественских богослужениях с гимнами, полуночных мессах и воскресных пасхальных службах. В заметках он для своей речи не нуждался. Ему ничего не требовалось, чтобы напомнить о том, что значил для него его друг Джей, который был таким живым, энергичным и близким и лежал теперь неподвижный, как камень, в гробу из вяза. На долю секунды Арчи задался вопросом, не забыл ли владелец похоронного бюро положить вещи, без которых, по мнению родни Джея, он не сможет обойтись, вещи, которые, по существу, олицетворяли Джея: его кроваво-красный кашемировый шарф, ботинки «Панама Джек», нож фирмы «Лайоль», древний айпод — Джей обзавелся им раньше всех остальных, но по-прежнему им пользовался. Джей быстро воспринимал новинки, однако отдавал предпочтение долговечности перед инновацией.

Произнося речь, Арчи смотрел на собравшихся, на всех друзей и соседей, которые много лет были частью их жизни. Слева сидела толпа товарищей Джея по университету, справа — почти весь клуб регби. Арчи насчитал по меньшей мере пять бывших девушек Джея, включая и ту, которую Джей бросил, когда ему поставили диагноз, она сидела с красными от слез и бессонной ночи глазами, теребя растрепанный бумажный носовой платок. Потом сидели родители Джея, его брат и две сестры, двоюродные братья и сестры, старая бабушка. И конечно, родители Арчи.

Его мама переживала за него, и правда, он очень тяжело воспринял смерть Джея. Он почти не спал с того страшного момента, когда врач вышел и сказал им, что трансплантация не удалась. В нем самом что-то тоже умерло. Надежда, доверие, оптимизм — часть его души ушла вместе с другом.

— Ты приходи в себя, — сказал ему отец. — Я справлюсь. Твоя мать поможет мне со скотом. Коттеджи забронированы только после Пасхи. Мы справимся.

После похорон все пошли выпить в «Герб Мальборо». Хозяин уставил столы-козлы рулетами с сосисками, мясными пирогами и местным сыром, хлебом, густо намазанным маслом, фруктовыми пирогами и бисквитными тортами «Виктория», сочившимися джемом и сливками. Родители Джея побыли до пяти, а потом ушли домой. Арчи разрывался: то ли проводить их до дома и убедиться, что с ними все в порядке, то ли общаться с наиболее активной группой друзей, которые собирались поминать Джея до конца вечера.

— Ты оставайся здесь, родной, — сказал мать Джея. — С нами все будет хорошо. Честно говоря, я просто хочу лечь в постель.

Он остался, поскольку чувствовал себя кем-то вроде хозяина. Это было похоже на вечеринку, подводившую итог всем вечеринкам. Целый вечер ему казалось, что в любую минуту появится Джей, возьмет со стойки бара пинту пива и начнет заигрывать с ближайшей симпатичной девушкой, но он не появился. Конечно, не появился.

В какой-то момент Арчи вышел на улицу. Он почувствовал, что с него хватит. Слишком много лиц из прошлого, слишком много воспоминаний, толпа людей, которые собрались бы вместе, только если б Джей когда-нибудь женился — на свадьбу, которая уже никогда не состоится. Он сел за стол, за который они всегда садились, когда пили на улице, на солнышке, за ближайший к стойке, где наливали пенистые пинты «Ханикоута», местного эля. Арчи достал мобильный и принялся проверять почту, лишь бы чем-то заняться, лишь бы отвлечься от происходящего.

Он нахмурился. Одно письмо пришло с незнакомого адреса. «Не теряй надежды». Что это такое? В теме стояло «Поздравляем». Наверняка спам. Какой-нибудь залежалый товар под прикрытием выигрыша, вероятно.

Он пробежал содержание пришедшего по электронной почте сообщения. Затем нахмурился и перечитал еще раз медленно.

Уважаемый мистер Харбинсон!

С огромным удовольствием сообщаем вам, что вы стали одним из двух победителей нашего конкурса, выигравших путешествие в «Восточном экспрессе». Наша команда опытных специалистов по подбору пар выбрала из значительного числа претендентов вас и вашу спутницу Эмми Диксон, чью анкету мы прилагаем для вашего сведения. Мы просим только вашего разрешения сфотографировать вас для рекламных целей при отбытии с вокзала «Виктория», затем на протяжении всего этого уникального путешествия вы будете предоставлены самим себе, наслаждаясь полным уединением…

Далее в письме были указаны сведения о путешествии.

Поначалу Арчи был озадачен. Не участвовал он ни в каком конкурсе. Должно быть, это спам — в какой-то момент у него обязательно попросят данные кредитной карты. Потом, еще раз перечитывая письмо, он вспомнил тот день в больнице — Джей посмеивался, делая какие-то заметки.

Это все устроил для него Джей. Он поучаствовал за него в конкурсе на необыкновенное свидание вслепую. И теперь Арчи вспомнил их разговор во время той последней поездки на машине, когда он пообещал Джею отправиться в путешествие, если победит. Тогда он дал обещание, совершенно не задумываясь о том, к чему это может привести.

Несмотря на отчаяние, несмотря на тяжесть на сердце, несмотря на скорбь, лицо Арчи озарила улыбка.

— Вот плут, — сказал он в небо. — Ну, ты и плут…

Глава пятая

— С днем рождения, дорогая Имо-о-о-о…

Имоджен обвела взглядом улыбающиеся лица своих ближайших подруг. Под их пение Альфредо внес и поставил перед ней испеченный им шоколадно-каштановый торт. Каждый год она приходила сюда в день своего рождения. Это была традиция. Ничего никогда не менялось. Что ж, и она не менялась. У подруг, у тех иногда случались перемены — они щеголяли кольцами, подаренными на помолвку, потом — обручальными, потом — увеличившимися животами. Но Имоджен каким-то образом всегда оставалась той же. До этого года. В этом году она чуточку изменилась, хотя никто этого и не заметил.

Во всяком случае, пока. Все всё поймут, когда он войдет в ресторан. Имоджен надеялась, что он приедет, когда внесут торт. Почему-то ей это было важно. Но дверь «Траттории Альберто» на Мэйн-стрит оставалась плотно закрытой.

Тем временем огоньки тридцати свечей затрепетали перед глазами Имоджен. После каннелони, начиненных шпинатом и рикоттой, и нескольких бокалов «Гави ди Гави»[8] их мерцание вызвало у Имоджен легкое головокружение.

Наклонившись, она задула свечи.

— Загадай желание! Загадай желание! — приказала ее подруга Ники, передавая нож, чтобы сделать первый надрез.

Имоджен заколебалась. Загадывай не загадывай, чтобы Дэнни Маквей вошел в тратторию через десять минут, это зависит только от него.

«Пожалуйста, пожалуйста, пусть эта дверь откроется и он войдет», — подумала Имоджен, вонзая нож в сладкую шоколадную глазурь.

Еще совсем недавно ее переполнял оптимизм — он подарит ей именно то, что она попросила у него ко дню своего рождения: придет на торжественный ужин. Хотя уже сегодня днем, когда она лежала, прильнув к нему, он категорически заявил, что эта идея ему не по душе.

— Я не впишусь в компанию твоих шикарных друзей. Им не захочется сидеть за одним столом с простым парнем.

— Мне все равно.

Имоджен улыбнулась ему. В глубине души она хотела шокировать подруг. Имоджен Расселл и Дэнни Маквей — скандальный слух в мгновение ока облетит Шеллоуфорд. До сих пор они держали свои отношения в секрете. Прежде всего отношения эти только начинались, а тайна делала переживания острее. Узнав, что они встречаются, его семья ужаснется не меньше ее родных. Маквеи не общаются с такими, как Расселлы.

Но теперь Имоджен готова была сделать их отношения достоянием гласности. Всегда гораздо лучше, когда ты сам контролируешь ситуацию. И день рождения почему-то показался ей вполне подходящим моментом.

— Прошу тебя, — умоляла она Дэнни, обвиваясь вокруг него, переплетаясь с ним руками и ногами, пока они не стали словно одно целое. — Для меня это так много значит. Это будет самый лучший в моей жизни подарок ко дню рождения.

— Даже лучше, чем это?

С лукавой улыбкой он направил ее руки к своей промежности.

По глупости Имоджен приняла это за согласие. Она убедила себя, что Дэнни придет. Сейчас часы на стене показывали двадцать минут одиннадцатого. Приход Дэнни казался очень маловероятным.

— Итак? Что ты загадала? — Ники ткнула ее в бок острым локтем.

Имоджен очень хотелось с ней поделиться. Она так и представляла, как Ники в изумлении разинет рот. Ники, вышедшая замуж за местного адвоката, разъезжавшая по округе на своем чистеньком внедорожнике вместе с двумя безупречными детишками и, дабы не скучать, работавшая агентом по недвижимости, но совсем не нуждавшаяся в работе…

Именно такую жизнь должна была бы вести и она сама. К этому времени Имоджен уже полагалось быть замужем, жить собственным домом и по крайней мере подумывать о рождении детей. Так вы поступали, если жили в Шеллоуфорде. Но Имоджен ухитрилась пропустить все сроки, и теперь всех подходящих мужчин разобрали.

Оставив только таких, как Дэнни Маквей…

Альфредо принес поднос, уставленный крохотными ликерными рюмками, наполненными «Лимончелло». Так он делал каждый год. За счет заведения. Имоджен вдруг посчитала эту традицию нелепой. Что значит четверть бутылки тошнотворного итальянского ликера по сравнению с несколькими сотнями фунтов, которые она и ее подруги потратили на еду и вино? Он что, ждет, чтобы она рассыпалась в благодарностях?

Ликер она тем не менее выпила. Не в ее духе подобная резкость и цинизм. Ни в коей мере. Но Имоджен хотелось как-то заглушить разочарование.

Да как она могла подумать, что Дэнни придет? Ведь он был прав — он не вписывается в компанию ее подруг с их идеальными прическами и стильными платьями с цветочным узором и соответствующими кардиганами. Он, видимо, угадал, что его появление нужно ей всего лишь, чтобы вызвать удивление. Имоджен не могла отрицать, что ей не терпелось увидеть лица своих подруг, когда он войдет, гибкий и опасный, в джинсах и кожаной куртке. Ей хотелось показать его, шокировать их. Он это понял. И наказал, не явившись. Кроме того, какое ему дело до ее желаний? Такие мужчины, как Дэнни, не знают, что такое угождать женщинам. Они угождают себе.

Имоджен вышла из-за стола и отправилась в дамскую комнату. Посмотрела на себя в зеркало и увидела, что в уголках зеленых глаз застыли слезы. Даже через миллион лет у них ничего не получится. Это была игра, ничего больше. Дэнни Маквей был просто игрушкой для скучающей тридцатилетней женщины; она была всего лишь очередной зарубкой на столбике его кровати: состязание. Да, они испытывали взаимное притяжение — голова у нее закружилась при воспоминании о том, что они вытворяли в постели в последние несколько месяцев, но основанием для серьезных отношений это не являлось.

Имоджен подкрасила губы, взбила доходящие до плеч кудри и безжалостно оглядела себя в зеркале.

— Уходи, Имо, — сказала она себе. — Ты с самого начала знала, что играешь с огнем.

Она вспомнила тот день, когда Дэнни снова вошел в ее жизнь. Сонный беркширский городок Шеллоуфорд по-прежнему следовал традиции, по которой в среду все заведения закрывались рано, большинство жителей это раздражало, но Имоджен была бесконечно благодарна. Это был день, когда она по-новому размещала картины в галерее, вывесив на двери табличку «Закрыто», но зазывая людей, если они прилипали носами к витрине. Удивительно, как много покупателей делали какие-то приобретения, полагая, что их обслуживают как привилегированных особ.

Когда Имоджен увидела мужчину, который внимательно рассматривал картину Раскина Спира, выставленную на мольберте в витрине, она махнула ему рукой: мол, заходите.

Он вошел.

— Значит, вы не закрыты?

Имоджен с трудом удержалась, чтобы не ахнуть. Теперь, когда он стоял перед ней — одна рука засунута в карман джинсов, темные волосы падают на глаза, — она его узнала. Он был высокий, значительно выше шести футов. И широкоплечий. Имоджен почувствовала едва уловимый укол страха.

В школе Дэнни был на два класса старше Имоджен. Задумчиво-красивый, угрюмый, непокорный, он был источником восхищения девочек из класса Имоджен, которые вели нескончаемые, с придыханием разговоры о его привлекательности. С ним всегда была какая-то девушка, но редко одна и та же. Ходили сплетни, что Дэнни распространял наркотики, что у него был роман с учительницей латыни (сам он латынь не изучал, но, похоже, его обаяние вводило в заблуждение даже интеллектуалок), что он крал в магазинах, дрался… Его дважды выгоняли из школы, пока наконец окончательно не исключили за две недели до получения аттестата зрелости. Без него в школе стало скучновато: во время общешкольных собраний на него можно было поглазеть.

В школе Имоджен никогда толком с Дэнни не общалась, но как-то раз он подвез ее домой после вечеринки, когда она пропустила последний автобус, ушедший из Филбери в Шеллоуфорд. От дешевого вина, которое она пила, крутило живот. Подкашивались ноги в туфлях на высоких каблуках. Имоджен никак не могла решить, идти ли в них, натирая пальцы и пятки, или снять и шлепать босиком по холодному асфальту. Ночной воздух сковывал ее леденящим плащом, от которого перехватывало дыхание. Имоджен подумала, не заночевать ли в каком-нибудь амбаре или даже постучаться к кому-нибудь и попросить помощи. Какая же она идиотка. Как она могла пропустить автобус?

Ехавший на мотоцикле Дэнни остановился рядом с ней.

— Подбросить тебя?

— У меня нет шлема. — Она сознавала всю чопорность своего поведения.

Дэнни взглянул на нее, потом снял шлем и отдал ей.

Имоджен взяла его и с чувством неловкости надела. Он был тяжелый и непривычный. Надев же, поняла, что он все еще хранит тепло Дэнни. Она вдохнула запах жженого апельсина. Нетвердо держась на ногах, подошла к мотоциклу и приподняла платье. Оно было таким узким, что ей пришлось задрать его чуть ли не до пояса, чтобы забраться на мотоцикл. Поерзав, Имоджен продвинулась вперед, к самой спине Дэнни, она боялась обжечь ноги о горячий металл, потом нащупала подножки. Думать о том, что случится, если они попадут в аварию, ей не хотелось. Вряд ли она останется в живых.

— Держись крепко, — сказал ей Дэнни, и она двумя руками вцепилась в его куртку. — Как следует, — приказал он. — Обхвати меня за талию.

Она плотно прижалась к нему, ощущая шероховатость его кожаной куртки и тепло его тела. В следующий миг мотоцикл с ревом сорвался с места, и сердце Имоджен рухнуло куда-то вниз, когда Дэнни стал набирать скорость в ночной тьме.

Поездка нагнала на Имоджен страху. Холодный ночной воздух сек по ногам. Имоджен никогда не ездила так быстро. На каждом повороте она в ужасе закрывала глаза и крепче цеплялась за Дэнни, когда мотоцикл наклонялся. Она была уверена: Дэнни усугубляет каждый маневр, чтобы напугать ее. Она была убеждена, что погибнет.

Наконец впереди показались огни Шеллоуфорда. Она хотела попросить Дэнни остановиться при въезде в городок и дойти до дома одной. Ей не хотелось, чтобы их видели вместе. Но сообщить ему об этом не представлялось никакой возможности, потому что Имоджен боялась разжать руки. Мотоцикл с ревом промчался по Мэйн-стрит, перебудив, наверное, всех ее обитателей.

Наконец он остановился перед Бридж-Хаусом. Имоджен слезла с мотоцикла. Ноги у нее ослабели от напряжения, она едва стояла. Как можно скорее она одернула платье, прикрыв бедра, в свете фонаря почти синие. Попыталась надеть туфли, но ступни так замерзли, что это причинило боль.

— Ты сядь в теплую ванну, — сказал ей Дэнни. — И выпей чего-нибудь горячего. Может быть, и бренди.

Его заботливость заставила Имоджен вспыхнуть. Мгновение они смотрели друг на друга, пока Имоджен прикидывала, не пригласить ли Дэнни войти. Адель крепко спит. Она сварила бы ему на кухне какао. Имоджен представила его сидящим за столом, посмеивающимся про себя над фарфоровыми чашками и щипцами для сахара.

И прикидывающим, что кухонное окно легко будет разбить. И что никто в доме не услышит забравшегося туда человека.

Они долго молчали. В воздухе повисло ожидание, окутанное облачками пара от их дыхания. Имоджен решила, что у нее не хватит духу.

— Спасибо, — произнесла она в итоге, возвращая шлем.

— В любое время.

Дэнни окинул ее взглядом, и Имоджен стало интересно, о чем он думал. Но не успела она сказать что-либо еще, как Дэнни укатил, сопровождаемый оглушительным ревом двигателя и оставив после себя ядовитое облако выхлопа.

Через несколько недель Имоджен узнала, что его арестовали за торговлю крадеными вещами и упрятали в тюрьму, и порадовалась своей осторожности. Если бы она впустила его в дом, одному Богу известно, во что все это вылилось бы. Однако втайне от всех она заново переживала ту ситуацию, гадая, что могло случиться, предаваясь мечтаниям, воображая его ладони на своей холодной коже, тепло его тела под кожаной курткой.

И теперь вот он хочет посмотреть галерею. За прошедшие годы, с тех пор как Дэнни выпустили на свободу, Имоджен время от времени мельком видела его, он с ревом проносился по Мэйн-стрит на мотоцикле, больше и лучше того, на котором тогда ее подвез. Купленным, без сомнения, на деньги, полученные нечестным путем.

— Помочь вам подобрать что-то конкретное? — как можно вежливее поинтересовалась Имоджен.

— Мне нравится картина в витрине, — ответил он. — Сколько она стоит?

Имоджен сглотнула. Она не хотела ему говорить. Работа была одной из самых ценных у них. Имоджен с трудом приняла решение поместить ее в витрину и теперь жалела, что так поступила.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Боюсь, картина продана. Мы продали ее в выходные.

Дэнни нахмурился.

— О! Ничего, если посмотрю остальное?

Вряд ли она могла ему отказать.

— Конечно. Если будут вопросы, обращайтесь.

Он кивнул и начал обходить галерею, громко стуча каблуками сапог по дубовому полу. Имоджен начала нервничать. Должно быть, он осматривает помещение, чтобы знать, где что. Она уже представляла себе, как он сидит со своими братьями в каком-нибудь сомнительном пабе и разрабатывает план ограбления галереи. Им никогда не узнать, какие из картин чего-то стоят, если они не сговорятся с каким-нибудь нечестным арт-дилером. Разумеется, такие существуют, и она предполагала, что у Маквея вполне хватит ума разыскать такого. А может, им заплатили, чтобы они украли конкретное произведение искусства?

Она метнула взгляд на видеокамеру в углу галереи. И взмолилась, чтобы та работала. Имоджен не каждый день ее проверяла. Она почувствовала, как по шее сбежала струйка пота. Может, улизнуть и позвонить в полицию? Что она им скажет?

Может, взять телефон и позвонить бабушке? Галерея примыкала к Бридж-Хаусу. Адель, вероятно, дома. Если Имоджен сумеет ей намекнуть, бабушка вызовет полицию. Ну почему они не разработали условный язык на случай каких-то затруднений?

Имоджен снова перевела взгляд на Дэнни. Возраст нисколько на нем не сказался — даже наоборот, он выглядел лучше, чем в восемнадцать лет. Более… мужественным. Но все равно красивым. Убийственное сочетание. Он разглядывал натюрморт — винная бутылка на столе.

— Мне нравится это.

Имоджен вздрогнула от звука его голоса.

С трудом оторвала глаза от его плеч под черной кожаной курткой. Выглядела куртка более дорогой, чем та, к которой она, Имоджен, прижималась во время той опасной поездки домой. Более мягкой…

— Это работа Мэри Федден, — проговорила она. — Очень популярная. Честно говоря, одна из моих любимых.

Дэнни мгновение смотрел на Имоджен, и она почувствовала возникшее между ними ощущение некой общности. Кажется, ему было приятно, что ей тоже нравится эта картина.

— Сколько?

Имоджен понятия не имела, знает ли он о ценовых рамках, которых они придерживались. Он или вскинет в ужасе руки и уйдет, или докажет что-то, купив картину. Или придет сегодня попозже, ночью, и умыкнет ее.

— Четыре тысячи фунтов, — сказала она.

— Вы принимаете наличные?

— Мы не имеем дела с наличными.

— Не смешите меня. Все имеют дело с наличными.

Он насмешливо прищурился, глядя на Имоджен. Она немного раскраснелась под его пристальным взглядом. Любезно улыбнулась:

— Если мы разочтемся наличными, я не смогу выписать вам надлежащую квитанцию, и у вас могут возникнуть трудности при перепродаже картины.

— Я не хочу ее перепродавать. Я просто хочу ее купить. Будет вам… ведь очередь сюда не стоит. Вам нужны продажи. У вас наверняка есть накладные расходы.

Все это было, разумеется, правдой. Одной из причин, почему они с Аделью согласились, что продажа галереи — лучший выход.

— Я могу сделать вам небольшую скидку.

— Десять процентов?

— Пять.

— Пять? — Ее предложение не произвело на Дэнни впечатления.

— Эта картина — надежное вложение ваших денег. Мэри Федден очень популярна. И недавно умерла, к сожалению. Что делает ее еще более востребованной коллекционерами. — Имоджен коснулась рамы, слегка поправив картину, чтобы висела ровно. — Она учила Дэвида Хокни.

Дэнни посмотрел на нее, сардонически приподняв бровь. Имоджен не совсем поняла, что это значит. То ли он хотел сказать: «Вы прекрасно знаете, что я не знаю, кто такой Дэвид Хокни». Или это значило: «Мне не нужно ваше снисхождение».

— Вы можете доставить картину? Просто я не могу отвезти ее домой на мотоцикле.

— Конечно. Вы местный житель?

Он снова посмотрел на нее. Имоджен покраснела. Он ее помнил.

— Я только что снял коттедж «Жимолость». В шеллоуфордском поместье.

Имоджен удивилась. В поместье Шеллоуфорд имелось несколько коттеджей. Ее подруга Ники занималась их сдачей в аренду, но она не упоминала, что один из них снимает Дэнни Маквей. Коттедж «Жимолость» был великолепен, совершенно нетронутый, стоящий в собственном леске. Когда-то прежде он принадлежал егерю, но теперь в поместье больше не охотились.

— Боже, — услышала свой голос Имоджен. — Как мило.

Дэнни кивнул:

— Да, там хорошо. Но нужны какие-то мелочи, чтобы сделать его домом.

Имоджен трудно было представить, чтобы Дэнни Маквей назвал какое-то место домом. «Дом» было таким… домашним словом. За ним стояли мягкие подушки, задернутые шторы и мерцающие свечи. Дэнни она могла представить только в ночлежке. Раскинулся где-то на диване, длинные ноги вытянуты, где-то на полу бутылка пива. Хотя пахло от него не как от бродяги. Теперь, когда он подошел к Имоджен ближе, она уловила запах свежевыстиранного белья и дровяного дыма и по-прежнему тот намек на аромат жженого апельсина.

Имоджен в изумлении смотрела, как Дэнни вытаскивает из кармана пачку пятидесятифунтовых банкнот.

— Э… Боюсь, с такого рода наличными существует опасность отмывания денег. Мне приходится уведомлять соответствующие службы…

Он со вздохом перестал отсчитывать купюры.

— Можно подумать, что вы не хотите ничего продавать.

— Я просто предупреждаю.

— Уведомляйте кого хотите. Моя совесть чиста. Это не грязные деньги. Я заработал их вот этими самыми руками.

Имоджен посмотрела на его руки. Большие, немного загрубелые. Рабочие руки, но явно привычные к счету денег, длинные пальцы ловко шуршали банкнотами, пока на столе не образовалась внушительная стопка.

— Вы берете дополнительную плату за доставку? — Дэнни держал еще одну бумажку в пятьдесят фунтов над стопкой.

Имоджен вздрогнула.

— Нет. Конечно, нет.

Он кивнул и убрал остаток денег в карман.

— Вы ее привезете?

Имоджен не совсем поняла, почему он задает этот вопрос или какое это имеет отношение к делу.

— Вероятно, нет. У меня есть человек, который этим занимается.

Что ж, у нее был Рэг, разнорабочий, который, случалось, отвозил или привозил что-то для нее, когда она не могла отлучиться из галереи.

— О, — разочарованно протянул Дэнни. — Просто я думал, что вы подскажете мне, куда ее повесить. Я мало смыслю в подобных вещах.

Смотрел он пристально. Имоджен оказалась в довольно затруднительном положении.

— Это очень личное решение.

Дэнни заставлял ее нервничать. Он пожал плечами:

— Мне просто нравится, как вы тут все устроили. У вас как… Здесь ничего особенного нет, но такое ощущение… — Он развел руками, подыскивая определение. — В таком доме хотелось бы жить.

Несмотря на свою осторожность, Имоджен была польщена. Она много потрудилась, чтобы интерьер радовал взор, но в то же время не отвлекал от произведений искусства. Нейтральный, но не лишенный тепла и нескольких деталей, которые превращали помещение из стерильного в способное заинтересовать.

— Ну, это зависит в основном от правильно выбранной краски для стен. Она определяет атмосферу. И освещение. Освещение очень важно.

— В настоящий момент у меня свисает с потолка всего лишь голая лампочка. — Почему-то слово «голая» в его устах заставило Имоджен покраснеть. — Так вы не против дать мне совет? Я могу заплатить.

— Я не дизайнер по интерьерам.

— Нет. Но у вас есть вкус. Вы знаете, что надо сделать. Я это вижу.

Имоджен озадаченно смотрела на него. Являлось ли это частью плана? Выманить ее из галереи, чтобы его преступные родственники забрались сюда?

— Не переживайте, — сказал Дэнни. — Я не собираюсь посылать своих друзей обчистить это место в ваше отсутствие.

Щеки Имоджен запылали.

— Я этого не думала! — запротестовала она.

— Впервые в жизни у меня есть свой дом. Я хочу, чтобы на дом он и походил. — Дэнни вдруг посмотрел на Имоджен с вызовом. — Мне всегда хотелось купить здесь что-нибудь. Настоящую картину. Произведение искусства. Кем-то созданную вещь.

Имоджен не знала, что и сказать. Откровенность Дэнни застала ее врасплох. И, надо заметить, тронула.

— Что ж, вы определенно сделали хороший выбор. Я под впечатлением.

Слегка нахмурившись, он не отводил взгляда.

— Я удивлен, что вы все еще в Шеллоуфорде. Когда мы учились в школе, мне всегда казалось, что у вас есть будущее.

Она не предполагала, что он вообще замечал ее, когда они учились в школе.

— Мне уже недолго осталось здесь быть. Бабушка продает галерею.

— И что вы собираетесь делать?

— У меня большой выбор.

— Не сомневаюсь. У такой девушки, как вы, должно быть множество знакомых.

Имоджен не совсем поняла, на что он намекает. Говорит искренне или с сарказмом. Она занялась документами. Обсуждать свое будущее ей не хотелось ни с ним, ни с кем другим.

— Если хотите, я захвачу колерные книжки, когда повезу картину.

С какой стати она это предложила? Ей хотелось от него избавиться. Он смущал ее своими проницательными замечаниями. Пристальными взглядами, которых она не понимала. Зачем сближаться с ней теперь, двенадцать лет спустя? Если он так хотел с ней сблизиться. Она просто не понимала, к чему он клонит. Имоджен выписала квитанцию, положила в конверт и подала Дэнни.

— Как насчет завтра? В середине дня?

— Спасибо, — поблагодарил он. — Вот мой номер. Позвоните мне, если что-то изменится.

Он протянул ей визитную карточку. «Дэнни Маквей. Охранные системы», — гласила она. Дэнни ухмыльнулся, когда до Имоджен дошла ирония ситуации.

— Классический браконьер превратился в егеря, а? — произнес он. — Я дам вам бесплатную консультацию. В любое время. Хотя, полагаю, уже поздно. Но просто, к вашему сведению, камеры у вас тут дерьмовые. Любой стоящий грабитель отключит их за долю секунды.

Он оставил Имоджен безмолвно переводящей взгляд с карточки на камеры. Дверь за ним захлопнулась. Имоджен разволновалась. Дэнни вызвал у нее то странное чувство в области желудка, которое не поддавалось определению, — смесь нервозности, страха и…

Она резко отвернулась. Имоджен поняла, что это за чувство. Она помнила его с той ночи много лет назад, когда прижималась к нему, сидя на мотоцикле.

Это было желание.

В итоге до советов по отделке интерьера дело не дошло, хотя, по предложению Имоджен, Дэнни все же покрасил стены гостиной в темный серо-зеленый цвет и установил несколько галогенных светильников, а вот сама Имоджен оказалась такой же голой, как бывшая у него прежде лампочка.

Однако теперь, когда прошло несколько месяцев с начала их отношений, казалось, что на самом деле так оно и было: несколько советов по дизайну интерьера в обмен на развлечения в постели. Имоджен вернулась в ресторан. «Это была всего лишь неудачная попытка, — сказала она себе. — Она ничего не значила для Дэнни Маквея». Ясно, что он и не собирался приходить на ее день рождения, который она отмечала с подругами. Это означало бы некие обязательства. Показало бы важность их отношений. Появление на публике утвердило бы их. А так приятные, но бессмысленные и тайные любовные игры на коврике перед камином не сопровождались никаким риском.

Имоджен попыталась отогнать образ Дэнни, потому что он разжигал что-то в ее душе. Вожделение, разумеется, но и что-то более прочное и глубокое. Возможно, надежду? Надежду, что их страсть — это нечто большее, чем одновременный оргазм.

Может ли это быть? Глупо с ее стороны видеть в этом нечто большее, чем простое животное влечение. Он был Маквеем. Только это они и понимают. Даже если сам он и преуспел, имел процветающее дело и приличные законные заработки, все равно в его жилах текла под налетом респектабельности, которой ему удалось достичь, кровь Маквеев. Имоджен слышала, как он разговаривает по телефону и с клиентами, и с рабочими: человек, который умеет пользоваться обаянием, знает, как дать людям то, чего они хотят, и заставить их делать то, чего хочет он. Это произвело на Имоджен впечатление, пленило, но, напомнила она себе, человек не может изменить свою природу.

Она снова села за столик. Рядом с ней высилась груда подарков от подруг. Тщательно выбранные пустячки, безделушки и предметы роскоши, тронувшие ее сердце. Дэнни ничего ей не подарил, но ничего удивительного в этом не было. Он, вероятно, не из тех мужчин, которые дарят женщинам продуманные подарки со значением. И не так уж долго они пробыли вместе, чтобы ожидать от него хотя бы поздравительной открытки. Да, собственно, строго говоря, и парой-то их не назовешь…

За столом все расслабились, попивая «Лимончелло» и кофе-латте, шушукаясь, наслаждаясь выходом в свет в середине недели. Было почти одиннадцать.

— Я, наверное, уже скоро пойду, — обратилась Имоджен к Ники. — Завтра мне вставать ни свет ни заря.

— Только не жди, что я тебе посочувствую, — ответила подруга. — Везучая ты. Ночь в «Восточном экспрессе»! Твоя бабушка просто гений. Какой потрясающий подарок.

— Знаю, — отозвалась Имоджен. — Хотя было бы веселее, если бы я поехала не одна.

— Кому что. Я бы все отдала за пару ночей в одиночестве. Ничего лучше я и представить не могу. И… Ты будешь жить в «Чиприани»… Полный улет.

Имоджен пришлось улыбнуться:

— Да. Наверное, ты права. Я избалована.

Избалована. Имоджен знала, что это так. Билет на поезд и ночь в этом отеле не были даже подарком как таковым. Его она должна была забрать, когда приедет в Венецию. Картину под названием «Возлюбленная». Которую кто-то хранил для Адели на протяжении последних пятидесяти лет. У Имоджен не было времени поразмыслить над этим утром, когда бабушка обрушила на нее за завтраком свой сюрприз.

Ники ковыряла остатки торта у себя на тарелке.

— Я думаю, твоя бабушка чувствует себя виноватой из-за продажи галереи. Наверное, все дело в этом.

— Ей не нужно чувствовать себя виноватой. Я без конца ей это говорю. Мне следовало уехать несколько лет назад.

— Так чем же ты собираешься заниматься?

Несколько секунд Имоджен молчала. Потом повернулась к подруге.

— Я, наверное, уеду в Нью-Йорк.

У Ники отвисла челюсть.

— Что? С чего это вдруг?

— У меня уже давно есть предложение. От галереи на Манхэттене, которая специализируется на британском искусстве. «Остермейер и Сейбол». Они сказали мне, что я в любое время могу приехать и приступить к работе. Это открытое приглашение.

— О Боже. — Ники вытаращила глаза. — Ты шутишь. Так что же тебя так долго держало? Да я бы на все пошла, лишь бы уехать в Нью-Йорк. На все, что угодно, только бы уехать из Шеллоуфорда.

Имоджен удивилась.

— Я думала, ты счастлива.

Ники вздохнула.

— Понимаешь, для этого недостаточно дома твоей мечты и «рейнджровера-эвок».

— Понимаю, — сказала Имоджен. — Думаю, недостаточно. Но мне казалось, что ты довольна.

— Я никогда никуда не уеду и ничего не сделаю. Верно? В ближайшие десять лет я обречена возить детей в школу и готовить Найджелу завтраки, а тогда уже будет слишком поздно. Ты другое дело. Весь мир лежит у твоих ног. Нью-Йорк, Имо… Я хочу сказать: клево.

— У тебя же есть работа. Ты же любишь свою работу!

— Что? Расписывать в подробностях дома, в которых никто в здравом уме не захочет жить? Сообщать людям, что их продажа не выгорела? Говорить людям, что их дом на самом деле стоит на сто тысяч фунтов меньше, чем они полагали?

Ники откинулась на спинку стула. Она как-то позеленела. От зависти или от чрезмерного количества торта и вина, Имоджен сказать не могла. Сделала глоток вина. Теперь оно было теплым и слегка маслянистым, но Имоджен требовалось оправиться от шока в связи с решением, которое она только что приняла.

Потому что Ники была права. Шеллоуфорд высасывал из тебя все соки и лишал всех амбиций. На первый взгляд казалось, что их городок словно сошел с почтовой открытки, но когда Имоджен обвела взглядом стол, то увидела, что во всех ее подругах есть что-то неестественное. Если она не вырвется отсюда теперь, то уже никогда не вырвется. И если в Шеллоуфорде и было что-то хуже участи «степфордской жены», это — участь старой девы.

А вот Нью-Йорк откроет перед ней целый новый мир. Имоджен и Адель не один год много работали с галереей «Остермейер и Сейбол», подыскивая для них картины и отправляя их за океан. Несколько раз они ездили к ним и наладили отличные рабочие отношения. «Приятно, что они так высоко оценили мои навыки», — подумала Имоджен. Хотя, как проницательно заметил Дэнни, у нее было много и других контактов, которые ей помогли бы, но очарование Нью-Йорка наверняка представлялось пределом приключения для тридцатилетней женщины. Имоджен хотелось столкнуться с новым. И в самой глубине души она полагала, что, вероятно, лучше всего, если она уедет от Дэнни Маквея, пока еще может.

Уверенная в правильности принятого решения, Имоджен допила вино и встала. Она еще не уложила вещи. Если она собиралась ехать «Восточным экспрессом», даже пусть и одна, выглядеть Имоджен хотела на миллион долларов.

На следующее утро, рано-рано, такси Имоджен, переваливаясь по ямам, подползло к коттеджу Дэнни. В руке Имоджен держала конверт. Отослав письмо «Остермейер и Сейбол», она не ложилась спать до двух часов ночи, составляя письмо для Дэнни.

Дорогой Дэнни!

Я пишу это, поскольку текст кажется немного безличным, а я знаю, что при личной встрече с тобой моя решимость исчезнет.

Вчера мне исполнилось тридцать лет, и я приняла несколько решений. Мне показалось, что самое время.

Самое важное из них — я приняла приглашение работать в одной нью-йоркской галерее. Уеду я, как только вернусь из Венеции. Мне уже давно следовало покинуть Шеллоуфорд, и теперь, когда я это делаю, мне страшно. Страшно, но интересно.

Я знаю, наши отношения только начинаются, и я не уверена, что они переживут испытание расстоянием, поэтому мне представляется, что, вероятно, лучше нам расстаться совсем. Последние несколько недель были самым чудесным развлечением, и я благодарю тебя за это. Надеюсь, ты понимаешь.

Вспоминай обо мне, живущей в Большом Яблоке[9], о девушке из маленького городка в большом городе.

С огромной любовью,

Имо.

Самое чудесное развлечение. Она посмеялась над собственной сдержанностью. С Дэнни она чувствовала себя так, как ни с одним мужчиной прежде, но понимала, что все дело в новизне — необычайность положения девушки гангстера, сексуальный трепет без подлинной глубины чувств. Сколько раз они с подружками мечтали о нем, сидя в комнате отдыха? Хотя в шестнадцать лет они в своем воображении не заходили так далеко, как это получилось с Дэнни у нее…

Она перечитала письмо. Оно получилось таким натянутым, неестественным и напряженным. Как бы немного смягчить его? Сделать не таким формальным? Имоджен вздохнула. Она может до конца жизни писать его и переписывать. Главное, нужно было сказать Дэнни, что все кончено, поскольку обманывать его нечестно. Хотя ему, возможно, и наплевать.

Мгновение Имоджен рассматривала коттедж. С остроконечной крышей, фронтонами и арочными окнами он казался сошедшим со страниц книги сказок и поджидающим принцессу, дровосека или заблудившуюся девочку. Дым из трубы не шел, но в прохладном воздухе все еще чувствовался запах вчерашнего дыма. Имоджен вышла из машины и по заросшей мхом дорожке добралась до двери. Представила на минуту Дэнни, обнаженного и теплого под одеялом. Ее так и подмывало постучать в дверь. Ровно через пять секунд она окажется под одеялом рядом с ним, обнимая его, ощущая тепло его кожи.

А еще лучше: она бы уговорила его поехать с ней на поезде. Дэнни собрался бы за десять минут. От этой мысли у Имоджен быстрее застучало сердце. Дэнни Маквей обнимает ее в интимном пространстве их купе, его грубые руки на ее теле…

«Прекрати, Имо!» — приказала она себе. В ее жизни нет места для бунтаря с мотоциклом и улыбкой, способной причинить непоправимый ущерб ее сердцу и разуму. Имоджен бросила письмо в почтовый ящик и убежала.

Не прошло и нескольких секунд, как такси уже снова переваливалось по неровной дороге. Имоджен слегка укачало от этого движения. Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. В них словно песка насыпали — так она хотела спать, но это было не важно. Она расслабится в «Восточном экспрессе»: свернется калачиком в своем купе и заснет, если захочет.

Адель была абсолютно права: ей нужно в бесстыдной роскоши потратить на себя несколько дней, перезарядить батарейки и укрепить свое будущее. Она невероятно много работала несколько месяцев подряд до продажи галереи и не осознавала, насколько вымоталась. Поразительно, как это ее бабушка знает, что именно нужно сделать. Ей будет не хватать Адели в повседневной жизни, но Имоджен знала: для нее настало время делать карьеру.

Назад она не оборачивалась. А если бы обернулась, то увидела бы Дэнни, еще всклокоченного со сна, стоявшего в дверном проеме и с недоумением смотревшего ей вслед. В правой руке он держал ее письмо, разорванный конверт валялся рядом. Когда такси исчезло из виду, Дэнни вернулся в дом, скомкал письмо и бросил в камин, где оно упало в холодную серую золу к наполовину сгоревшим поленьям, оставшимся от минувшего вечера.

Глава шестая

«Закрой глаза и сосчитай до десяти», — сказала себе Стефани.

У Саймона случится удар, если он увидит свою дочь. Стефани понимала, что ей придется разбираться с этой ситуацией, хотя и старалась не вмешиваться в воспитание детей. Да и детьми они уже не были, и дом этот в любом случае не являлся ее домом. Начнет ли она ощущать его таковым через несколько дней, это уже другой вопрос. А пока ей нисколько не хотелось вмешиваться. Особенно сейчас, когда сама она стояла в домашнем халате и бигуди и должна была быть готова менее чем через пятнадцать минут.

Стефани в отчаянии посмотрела на стоявшую перед ней на площадке лестницы девушку. Бетт надела обтягивающую майку, крохотные шорты из джинсовой ткани, колготки в сеточку и розовые ботинки «Доктор Мартинс». Светлые волосы начесаны и собраны сбоку в хвост.

Стефани сделала глубокий вдох.

— Бетт, ты выглядишь потрясающе, но в такой одежде тебя ни за что не пустят в поезд. — Она старалась говорить как можно непринужденнее. — Форма одежды — изысканная повседневность. И я понимаю, это раздражает, но нехорошо поступать так по отношению к твоему отцу. Ты же знаешь, он выйдет из себя.

Пожалуй, трудно было бы подобрать более примирительный тон.

Бетт, однако, сложила на груди руки.

— У меня нет ничего другого.

— Есть. У тебя есть несколько прелестных платьев.

— Я в них выгляжу толстой.

Стефани вздохнула.

— Да как ты можешь выглядеть толстой? У тебя великолепная фигура. А какие у тебя восхитительные ноги. Да я бы все отдала за такие. — Ноги у Бетт были бесконечные. В отличие от Стефани. — Давай посмотрим, что можно подобрать, чтобы у твоего отца не случился сердечный приступ.

На свою прическу времени у нее уже не хватит, но разобраться с Бетт было важнее.

— Я все равно не понимаю, зачем он устроил эту поездку. Кто захочет сидеть все время в поезде? Почему мы не могли полететь в Дубаи или еще куда-нибудь? Или на Карибы? Вот это было бы здорово.

— На такую дальнюю поездку не было времени.

— Ах да. — Бетт многозначительно на нее посмотрела. — Кафе. Это его вы не хотите оставлять надолго без присмотра.

Стефани не рассердилась. Она понимала: трудно, когда твой отец наконец находит замену матери и вселяет эту женщину в семейный дом, и поэтому старалась оправдать чудовищный эгоцентризм Бетт. В душе эта девушка такая милая, но привыкла поступать по-своему, совершенно не думая о других. Так часто получается, когда разводятся родители, потому что они подсознательно балуют своих детей и все им прощают, чтобы загладить свою вину.

А другие пусть разбираются с последствиями. Стефани не хотелось вовлекать Саймона в дискуссию — зачем его донимать, ему и так досталось от бывшей жены Тани, — но заставить Бетт сменить наряд она, без сомнения, должна.

— Бетт… Девочка… Пойдем. Пожалуйста.

Бетт закатила глаза. Стефани уловила запах свежего дыма от «Мальборо лайт», смешавшегося со сладким и тяжелым запахом духов, которые рекламировала какая-то поп-звезда.

— Я вообще не понимаю, зачем вы берете с собой нас, — заявила Бетт. — Наверняка вам было бы веселее только вдвоем.

Стефани посмотрела на полосатую ковровую дорожку коридора и сосчитала до десяти. «Да, — подумала она, — на данном этапе, вероятно, нам было бы веселее вдвоем». Правда, признавать это она не собиралась.

— Вся эта поездка задумывалась как небольшой совместный отдых.

— О да! Играем в счастливую семью. Я пропускаю две вечеринки. Две.

Бетт подняла два пальца на случай, если Стефани не поняла всей важности этого. Ногти у девушки были покрыты облупившимся лаком зловещего зеленого цвета.

— Ничего с тобой не случится, если ты их пропустишь.

Это Стефани знала наверняка. У подростков все вечеринки похожи одна на другую. Дешевая выпивка, блевотина, поцелуи, обнимания и слезы. Сколько таких вечеринок было у нее, и никаких особых изменений с тех пор не произошло. Тем не менее она понимала, почему переживает Бетт. Боится, что пока ее не будет, произойдет нечто грандиозное, круто изменяющее жизнь.

Дальше в коридоре открылась дверь, и из своей комнаты вышел Джейми. В отличие от сестры он был одет подобающим образом: полосатый блейзер и красный галстук, узкие черные брюки, темные волосы приведены с помощью геля в аккуратный беспорядок — образчик независимого юноши. Джейми держался с уверенностью человека, который никогда не чувствовал себя в жизни лишним. Джейми обладал идеальным сочетанием качеств, необходимых для продвижения в жизни: он был умным и хладнокровным.

— Ну и отстой, — фыркнула Бетт.

Джейми спокойно окинул ее взглядом.

— Папа тебе устроит.

Бетт потянула свой «конский хвост». Несмотря на внешнее сопротивление девушки, Стефани чувствовала ее тревогу. А время быстро истекало.

— Да тебя никто и не увидит.

Стефани сама услышала раздражение в своем голосе. Голосе разума.

— Не понимаю, почему я не могу носить то, что хочу.

— Потому что это не подходит к случаю. Прошу тебя, Бетт.

Стефани поймала себя на том, что умоляет ее. Мелькнула мысль, не поможет ли подкуп. Пятьдесят фунтов? Оно того стоит.

— Не переоденется она, — бросил Джейми. — Она любит заводить людей.

Бетт злобно глянула на брата, потом вскинула руки.

— Хорошо. Я переоденусь. Раз все остальные будут счастливы, я переоденусь.

Она умчалась в свою комнату. Стефани посмотрела на Джейми, который притворно улыбнулся:

— Ведем себя хорошо.

— Не понимаю, почему бы и нет.

Стефани прислонилась к стене, чувствуя себя измочаленной.

— Потому что мы травмированы, — объяснил ей Джейми. — На грани нервного срыва. Наверняка вы поняли это в первый же день?

Джейми был прав — она поняла это в первый же день. Хотя, вероятно, сотни детей прошли через то, что выпало на долю Джейми и Бетт. Распавшиеся семьи были обычным явлением. Но Стефани считала, что от этого не легче, когда расходятся твои родители. Особенно когда уходит твоя мать. Уход матери от детей противоречит инстинкту.

Считается, что матери так не поступают. Никогда.

И надо отдать должное, до сих пор Бетт и Джейми вели себя со Стефани вполне прилично. Она ужасно стеснялась, когда впервые осталась ночевать в их доме, прекрасно сознавая, что занимает место Тани, хотя Таня давно уже там не жила и Саймон состоял в разводе почти два года. Саймон настаивал, а Стефани имеет полное право у них находиться, что он имеет полное право привести ее сюда после почти трехмесячного знакомства, но она все равно испытывала неловкость и по сей день иногда испытывает.

— Я знаю, что ты им нравишься, — говорил ей Саймон. — Они ничего против тебя не имеют. Потерпи. И постарайся не принимать все это близко к сердцу.

«Легко было Саймону говорить», — подумала Стефани. А потом он предложил вчетвером прокатиться в «Восточном экспрессе», провести какое-то время вместе.

Она вернулась в хозяйскую спальню. Из смежной ванной комнаты хлынула волна пара, благоухающего бергамотом. Аромат, выражающий суть Саймона. Настроение у Стефани поднялось. При мысли о Саймоне у нее по-прежнему радостно екало сердце, хотя ей и нелегко приходилось.

Она как можно быстрее собралась: сняла бигуди, подкрасилась, надела колготки, платье и туфли на непривычно высоких каблуках. Всего за три месяца ее жизнь так сильно изменилась. Это был бурный роман, веселый, волнующий и чудесный. И вот теперь она здесь, ее вечернее платье висит в воздухопроницаемом полотняном чехле, ее чемодан уложен и готов к отправке в «Восточный экспресс». Стефани до сих пор не верилось в происходящее.

Может, это и сказка, но в то же время и реальная жизнь, с которой нужно справляться. Стефани вынула телефон из зарядного устройства и мгновение подержала его в руке. Она обещала Саймону не звонить в кафе. Они заключили взаимный договор: четыре полных дня ни один из них не звонит на работу. В конце концов, именно одержимость работой предположительно погубила брак Саймона и толкнула его жену Таню в объятия другого мужчины. Кит, работающий дома независимый архитектор, имел уйму времени, чтобы оказывать Тане внимание, которого ей так не хватало.

Тем не менее Стефани ужасно хотелось проверить, как там дела. Ей потребуется вся ее выдержка, чтобы уехать без звонка. Ее команда работала с ней больше года и была способна справиться практически с любой чрезвычайной ситуацией: пожар, потоп, пищевое отравление, — но Стефани тревожилась, как мать, впервые оставляющая на время своего новорожденного младенца. Кафе было для нее всем. Она вложила в него время, деньги, кровь, пот и слезы и свои прежние отношения. Именно поэтому она так сопереживала Саймону, когда они познакомились. Ее бывший бойфренд сказал ей при расставании, что она беспокоилась больше о качестве маффинов, чем о нем. И тогда это, пожалуй, было верно, но обвинение ранило больно.

Теперь она понимала: в жизни есть что-то еще, кроме консистенции теста для выпечки. И все равно подсознательно она волновалась.

Стефани нажала на кнопку быстрого набора как раз в тот момент, когда дверь ванной комнаты отворилась. Из пара выступил Саймон, обернув вокруг талии белое полотенце. В пятьдесят два у него по-прежнему сохранялась отличная фигура: широкие плечи, узкая талия, которая лишь начала заплывать характерным для среднего возраста жирком, причем это каким-то образом добавляло Саймону солидности и надежности. Стефани дала отбой, понимая, что стоит с виноватым видом.

Саймон приподнял бровь. В числе прочего в Саймоне Стефани очень нравились его брови, темные и красиво изогнутые над орехового цвета глазами. Она представляла, как эффектно играет он ими в суде. Всего одно движение стоило десятка слов.

— Прости, прости…

Стефани убрала телефон в сумочку, выключила из розетки зарядное устройство. Саймон бросил полотенце на пол и подошел к гардеробу, с улыбкой оглядываясь через плечо.

— Давай. Позвони им. Убедись, что за ночь на заведение не напали хулиганы. Или что его не сровняли с землей…

— Я уверена, что там все в порядке.

Стефани чувствовала себя глупо. Саймон был адвокатом, у него накапливалось множество очень важных дел, однако он воздерживался от контроля. А она беспокоилась, сумеют ли ее два очень способных помощника отпереть дверь кафе и включить кофеварку.

Саймон подошел к ней, держа в одной руке бледно-голубую сорочку, полосатый галстук в другой.

— Эй… Я знаю, это трудно. Но ты должна отстраниться. Ты не незаменимая. Незаменимых нет.

Стефани понимала, что он говорит, исходя из личного опыта. Пытаясь спасти свой распадающийся брак, он приложил усилие и перестроился. К сожалению, было уже слишком поздно.

Хотя для Стефани это обернулось счастьем.

— Кстати, ты потрясающе выглядишь, — сказал он ей. — Сомнений нет, выбор правильный.

— Да, некоторое отличие от джинсов и фартука есть. — Она раскинула руки, чтобы Саймон лучше ее рассмотрел.

— Ты знаешь, как на меня действует этот твой фартук.

— Я всегда могу положить его в чемодан.

Саймон ухмыльнулся:

— Не надо. Меня вполне устроит твой нынешний вид.

На Стефани были трикотажное платье и длинный, тонкой вязки кардиган: шикарно, если не сказать больше, и как небо и земля по сравнению с ее обычной униформой. Саймон вместе с ней ездил выбирать гардероб для путешествия; для Тани он никогда ничего подобного не делал. Иногда Стефани чувствовала себя виноватой, что выгоду от решения Саймона измениться получает она, а не Таня, но для Тани было уже слишком поздно.

— Во всяком случае, — хмуро сказал он Стефани, — она не хотела, чтобы я менялся. На самом деле не хотела. Просто так ей было удобно обвинять меня в своей измене. Она получала оправдание, согласись? Я вел себя неблагоразумно. Был женат на своей работе. Никогда не задумывался, что все то время именно она давила на меня, чтобы я зарабатывал эти проклятые деньги. В смысле вот этого не получишь, — взмахом руки он указал на четырехэтажный дом со всеми его роскошными атрибутами, — возвращаясь домой к шести часам на ужин.

С тех пор как они стали встречаться, друзья Саймона, с которыми он ее знакомил — на сторону Тани встала всего одна пара, отказавшись знакомиться со Стефани, — восторгались тем, как изменила его Стефани. Но Стефани совсем не намеревалась переделывать Саймона, отнюдь. Если его привычки и поменялись, то, может, он просто извлек урок из ошибок прошлого.

— А может, я просто действительно захотел быть с тобой, — сказал Саймон. — Возвращаться домой к Тане — значило выслушивать длинный и скучный перечень того, что я не сделал. Ее было очень трудно содержать. Материально и эмоционально.

Судя по всему, Таня проводила все свободное время в спортивном зале, салоне-парикмахерской и в салоне красоты. Стефани же подстригала себе волосы кухонными ножницами и редко красила ногти. Когда твои руки с рассвета до заката месят тесто, какой в этом смысл.

Саймон также настоял, чтобы она нашла время, сходила к парикмахеру и сделала перед поездкой маникюр.

— Не волнуйся: я не превращаю тебя в статусную жену, — дразнил ее Саймон. — И в мыслях нет. Я просто считаю: ты заслуживаешь, чтобы тебя побаловали. Ты чересчур много работаешь.

После стольких лет изнурительного труда, когда она вставала на заре, чтобы открыть кафе, и уходила из него последней, но только после того, как подсчитает выручку, вытрет все поверхности, вымоет пол и перемоет всю посуду, Стефани обнаружила, что ей весьма по душе внимание и роскошь.

— Я могу к этому привыкнуть, — сказала она Саймону, встряхивая блестящими кудрями и показывая ногти, покрытые лаком кораллового цвета.

— И хорошо, — отозвался он.

И вот теперь она, разодетая в пух и прах, ни один волосок не выбивается из прически, готова к путешествию в «Восточном экспрессе» в Венецию. Помочь клиенту с кроссвордом из «Таймс» было обычной частью обслуживания в кафе: прежде Стефани никогда не ценили по достоинству за обширный словарный запас, но знание ответа на «семь по горизонтали» явно окупилось. Она посмотрела на Саймона, ощущая, как ее переполняет ликование, возбуждение и радость. Стефани шагнула к нему и обняла за шею.

Саймон прижался к ней лицом. Она почувствовала его губы на своей коже.

— Времени, как я понимаю, нет?.. — пробормотал он.

Стефани почувствовала знакомое покалывание. Она надеялась, что это чувство никогда не исчезнет. Краем глаза она посмотрела на часы и с огромной неохотой отстранилась от Саймона. Кто знает, когда у них еще будет возможность?

— Давай, иди одевайся, — сказала она. — Скоро уже придет такси.

Через десять минут Стефани, Саймон и Джейми ждали в холле. Он был огромный, выстланный минтоновской плиткой, вниз вела широкая лестница, у которой уже стоял багаж.

Стефани рассматривала свое отражение в зеркале, занимавшем большую часть дальней стены. Она никогда не поверила бы, если б кто-то предрек ей, что она полюбит адвоката средних лет с двумя детьми-подростками. Стефани, отличавшаяся свободным нравом, преисполненная решимости идти по жизни своим путем, сама поражалась, насколько она наслаждается традиционным образом жизни. Многие из подруг Стефани скептически отнеслись к ее отношениям с Саймоном, но, как говорила она: «Иногда ты просто знаешь».

И вот наконец появилась Бетт, плавно спускаясь по лестнице в очень милом платье, темно-синем, с узором в виде ласточек и, да, может, несколько коротковатом, но теперь так принято, никто больше не поднимает шума из-за длины платья; колготки на ней были обычные, на ногах — туфли на низком каблуке, носы у них не обшарпаны; волосы девушка распустила и подобрала двумя сверкающими заколками, и выглядела она… как надо…

Стефани с одобрением обняла Бетт.

— Ты выглядишь очаровательно.

Саймон кивнул:

— Моя красавица.

Бетт криво улыбнулась. Отец явно понятия не имел о предшествовавшей баталии, и девушка была благодарна Стефани, что та об этом умолчала.

— Так, все всё взяли? — спросил Саймон, приготовившись поставить дом на охрану.

В тот момент, когда все взяли чемоданы и сумки, зазвонил телефон.

— Не отвечайте. У нас нет времени.

Саймон начал набирать код.

После четырех звонков включился автоответчик.

Это звонила Таня. Голос у нее был низкий, хриплый, язык слегка заплетался. Как будто она только что проснулась. Или была пьяна.

— Дорогие… Я, наверное, вас уже не застала. Я только хотела пожелать вам чудесно провести время. Я буду о вас думать. О… Да, Саймон, твои солнцезащитные очки, в которых ты катаешься на лыжах… Я подумала, что они могут тебе потребоваться. На всякий случай, если ты гадаешь, где они, ты оставил их здесь несколько дней назад. Я их для тебя сохраню, хорошо?

В ее голосе совершенно ясно слышались победные нотки.

С угрожающим видом Саймон ткнул пальцем в клавишу и отключил аппарат.

Стефани посмотрела на Саймона.

Джейми и Бетт переглянулись.

Снаружи на подъездной дорожке просигналило прибывшее такси.

В холле воцарилась неловкая тишина. В итоге водитель такси вышел из машины и постучал в дверь, и не обращать на него внимание и дальше было невозможно, но по крайней мере его вмешательство побудило всех к действию. Бетт и Джейми принялись выносить вещи. Сознавая критичность момента, они стали помогать.

Саймон остановил Стефани на пороге. С робким видом, почесывая в затылке, стал объяснять:

— Таня попросила, чтобы я помог ей с возвратом налогов. После развода ей впервые пришлось делать это самостоятельно, и честно — она и понятия не имеет, как это делается. Она совершенно не умеет обращаться с цифрами. И я подумал, что лучше уж помогу ей, чем столкнусь со скандалом, когда она испортит все дело.

— Ты не должен ничего мне объяснять, — сказала Стефани.

Она улыбнулась, скрывая тяжесть на сердце. Ей не хотелось слишком остро реагировать.

— Должен. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я тайком вижусь с Таней за твоей спиной.

Стефани не ответила. Именно так он и поступил.

— Я знаю, именно это я и сделал… — Вид у Саймона был пристыженный. — Но мне показалось, что это не стоит и упоминания. Я не хотел тебя огорчать. И это как раз в духе Тани вот так меня подставить. Когда я всего лишь пытался предотвратить еще больший кризис…

Он умолк.

— Честно говоря, ничего страшного, — проговорила Стефани. — Но в следующий раз, может, упомянешь об этом?

— Я знаю, знаю. Я совершил ошибку.

Стефани осознала, что нечасто видела Саймона таким расстроенным.

— Я понимаю, что тебе приходится с ней видеться. Невозможно перечеркнуть двадцать лет брака. И она по-прежнему мать твоих детей.

— Ты потрясающая. — Саймон поцеловал ее. — С Таней мне это просто так с рук не сошло бы, она припоминала бы мне это до конца моей жизни.

— Может, поэтому ты и любишь меня, — сухо сказала Стефани.

Саймон коснулся ее руки.

— Не знаю, что бы я без тебя делал.

Он повернулся и пошел за ее чемоданом. Стефани следила за ним взглядом. У нее не было причин не верить словам Саймона, но все же она не могла отделаться от крохотного укола сомнения. Действительно ли он встретился с ней по этой причине? Или у него все еще сохраняются какие-то чувства к жене, и он ухватился за возможность повидаться с ней? Таня обладала сногсшибательной внешностью и бурным темпераментом — сущее наказание. Она была из тех женщин, которые навсегда разбивают мужчинам сердца. Хотя Саймон и возражал, говоря, что уже много лет назад разлюбил ее, Стефани понимала, что человек все равно может продолжать любить того, кто плохо с ним обращался. Даже когда нашел ему замену. А такие слова, как «Не знаю, что бы я без тебя делал», не говорят тому, кто завоевал ваше сердце. Такие слова говорят надежной уборщице.

«Прекрати», — велела себе Стефани. Откуда эта паранойя? Конечно же, Саймон ее любит. Он же это сказал, не так ли? И любит, вероятно, потому, что она совсем не похожа на Таню. На Таню, которая вызывающе одевалась, бесстыдно флиртовала и нюхала кокаин в туалете на званых вечерах, хотя и знала, что погубит карьеру Саймона, если это выйдет наружу, потому что, помимо всего прочего, Таня была эгоисткой.

Видимо, Саймон вздохнул с облегчением, когда рядом с ним оказался спокойный, разумный и надежный человек. «И уж не настолько я скучна, — упрекнула себя Стефани. — Открыть кафе и чтобы каждый день в обеденное время очередь не умещалась в заведении — какая уж тут скука?» Она с гордостью подумала о витрине своего кафе: гигантские меренги с фисташковой начинкой, тарталетки с малиной, легендарные шоколадные пирожные с орехами — на первый взгляд казалось, что все беспорядочно навалено, но на самом деле пропорции, цвет и количество были строго выверены, чтобы придать витрине максимальную соблазнительность…

Таня, говорил ей Саймон, умела только тратить деньги.

«И потом, — игриво подумала Стефани, — я на пятнадцать лет моложе Тани». Может, она и не такая эффектная, зато ей не нужен ботокс.

Стефани отбросила опасения. Не станет она дуться. Саймон объяснился и извинился, и этого достаточно.

Пульмановский состав от вокзала «Виктория» до Кале

Глава седьмая

Это было самое бодрящее апрельское утро; погода все еще стояла холодная, но ясная, в такие утра сердце наполнялось радостью при мысли о грядущих теплых месяцах. Люди щурились от слепящего солнца, переходя из метро в вокзал «Виктория» и толпясь на внутренней площади вокзала. Голуби клевали крошки среди спешащих ног и мусора. Над головами пассажиров гремели объявления о прибытии и отправлении поездов, слова улетали вверх, к пушинкам белых облачков в голубом небе, где уже никто никогда их не услышит.

Арчи решительно прошел под табло отправления поездов, мимо людей с поднятыми головами, дожидавшихся объявления своей платформы. В одной руке Арчи держал потертый кожаный саквояж, на правое плечо у него был накинут старый макинтош от «Бербери», принадлежавший еще деду. Оделся Арчи в яркую клетчатую рубашку с шелковым галстуком и вельветовые брюки — он надеялся, что выглядит достаточно нарядно. Надевать темный костюм он не захотел. Арчи устал от него за последние несколько недель после всех этих поездок к адвокатам и, конечно же, на похороны. Рад будет никогда больше его не видеть.

За переполненной платформой Арчи разглядел салон, где пассажиры ждали английский состав: пульмановские вагоны, которые доставят их в Фолкстон. Там они пересекут Ла-Манш и окажутся в Кале, где их будет ждать континентальный поезд, составленный из исторических спальных вагонов. Ко входу в салон подошла рука об руку элегантная пара. Дама — в золотистой, до середины икры шубке, мужчина — в безукоризненно сшитом костюме с Севил-роу. Арчи увидел, как стюард в униформе открыл для них дверь, и они скрылись внутри.

К такому Арчи готов не был. Он огляделся: нет ли поблизости открытого бара — быстренько пропустить скотч для храбрости. В такой ситуации любому не помешало бы выпить, разве не так? Хотя по большому счету хочет ли он появиться там, дыша перегаром и с заплетающимся языком? Опять же — он не позавтракал. Лучше взять в киоске кофе, дать себе пять минут, чтобы собраться с духом.

Арчи выпил эспрессо и почувствовал прилив бодрости от кофеина. В душе Арчи смеялся над нелепостью ситуации. Он даже хотел развернуться и взять такси прямиком до Паддингтонского вокзала, чтобы успеть на поезд домой.

Как это типично для его друга — устроить такую подставу. Последние года два, с тех пор как отношения между Арчи и Кейли сошли на нет, Джей ничего так не хотел, как женить его. Кейли была вздорной, грубоватой новозеландкой. После пяти лет общения Арчи и Кейли решили переехать в ее родную Новую Зеландию и взять на себя ферму ее родителей, но в последнюю минуту у Арчи не хватило пороха. Любовь к собственной семье, собственной ферме и друзьям перевесила его любовь к Кейли. Она поняла — такая уж она была девушка, эта Кейли, — и хотя он любил ее, но просто не мог жить на другом конце света.

И с момента того разрыва Джей не переставал знакомить Арчи с красивыми девушками. Их у него неизбежно было в избытке. Арчи с некоторыми из них флиртовал. Случалось, отношения продолжались не одну неделю. Но после Кейли он так и не почувствовал настоящей влюбленности. Все они были одинаковые, насколько он мог судить, а не в характере Арчи было обманывать кого-то, если на самом деле он не испытывал никаких чувств.

«Мне и так хорошо», — бывало убеждал он друга, но Джей все равно продолжал устраивать его свидания. Даже из могилы, похоже. И вот теперь он вот-вот встретится с девушкой на свидании вслепую. Могло быть и хуже, пожалуй. Призом могла оказаться поездка в Олтон-Тауэрз или в Блэкпул[10].

Тогда ему действительно пришлось бы подумать, держать ли данное обещание. В то время он не верил, что у него есть хотя бы малейшая возможность победить, но слово он дал.

Арчи снова посмотрел на листок с данными девушки. Эмми Диксон. Звучит достаточно приятно, но, помимо всего прочего, во всей этой долгой и муторной процедуре есть несправедливость по отношению к ней. Он уповал на то, что девушка не надеется на некое романтическое приключение со счастливым концом. Если у нее есть хоть капля разума, она не станет этого делать. Если повезет, она просто с нетерпением ждет путешествия и воспринимает его как упражнение по налаживанию отношений.

Одно хорошо: «Не теряй надежды» не снимает всю эту дребедень на видео. Иначе он точно отказался бы. Арчи и так уже страшился фотосъемки, которая была единственным требованием. Арчи был весьма замкнутым, и ему не нравилось внимание к своей особе.

Он мог только догадываться, как развернулся бы в этой ситуации Джей. Выжал бы из нее все, что можно. Он умел устроить представление и был человеком общительным. Арчи постарался не представлять друга, красующегося перед камерами. Мысли о Джее все еще причиняли боль. Затылок заломило, стало сдавливать голову. Арчи надеялся, что у него не разыграется приступ головной боли, которые одолевали его в последнее время. Он толком не ел и не спал. Мать просто бесила его, присылая разные блюда, которые достаточно было разогреть в микроволновке. Они стояли в холодильнике нетронутыми, пока он не выбрасывал еду в помойное ведро и не возвращал матери емкости, делая вид, что все съел. За прошедший месяц он потерял полстоуна[11].

Арчи кинул пустую кофейную чашку в контейнер для мусора и направился к салону скорого поезда. Перед входом лежал красный ковер, а по бокам арочной стеклянной двери стояли деревца в горшках. Над входом красовалась вывеска «Восточный экспресс Венеция — Симплон».

Арчи толкнул дверь и вошел. Внутри салон был отделан плюшем, щеголял красными стенами и блестящим паркетным полом. Арчи окинул взглядом других путешественников, которые регистрировали у стойки багаж. Все улыбались, болтали, от них веяло романтикой и очарованием. Все были одеты соответствующим образом, ухоженные, красиво причесанные, элегантные. В воздухе стоял густой аромат духов, одеколона. Все было проникнуто ожиданием.

Пока Арчи оглядывался, в салон вошла женщина в сером костюме, ее сопровождал мужчина с фотокамерой на шее. На женщине были очки в красной оправе и весьма крупные украшения. И она довольно-таки хищно улыбалась.

— Вы, случайно, не Арчи Харбинсон?

Арчи почувствовал себя загнанным в угол. Нужно все отрицать. Выбираться отсюда.

— Я узнала вас по вашему фото.

Джей ничего не упустил. Разумеется, он послал фотографию.

— Да. Это я, — признался Арчи, процедив ответ сквозь зубы.

Улыбка женщины стала еще шире, она протянула руку.

— Я Патрисия из агентства «Не теряй надежды». Очень рада познакомиться. И… поздравляю. Выбор действительно было трудно сделать — у нас сотни и сотни претендентов.

— В самом деле.

Все эти несчастные люди, большинство из которых заслуживало данного путешествия больше, чем он.

— Но ваши данные действительно выделялись на фоне остальных.

— Да?

Арчи стало интересно, что же такое понаписал Джей.

— Мы не искали потенциального Джорджа Клуни, — пояснила Патрисия.

— О! Хорошо. Что ж, тогда вы не будете разочарованы.

— Мы искали идеально подходящую пару. Двух людей, которые как бы созданы друг для друга.

— Понимаю…

— Вы и Эмми кажетесь партнерами мечты. Вы оба очень четко объяснили, чего хотите, что всегда помогает.

Что написал Джей? Чего, по его словам, хотел Арчи?

Патрисия кивала, глядя на него.

— Мы возлагаем большие надежды на счастливое будущее для вас обоих. У нас в «Не теряй надежды» есть чувство. — Чтобы подчеркнуть это чувство, она постучала себя кулаком куда-то между грудью и животом. — А именно наше чувство приносит нам тот успех, которого мы добились. Для составления пар мы не пользуемся компьютером. О нет. Мы повинуемся интуиции.

Арчи подумал, что если судить по ее украшениям, он не доверил бы этой женщине выбрать ему даже галстук, не говоря уже о спутнике жизни. Но счел, что не стоит труда спорить с ней.

Патрисия взяла его за руку.

— Давайте не будем больше мешкать. Я хочу, чтобы вы познакомились со своей девушкой. — Она повернулась к фотографу. — Вы готовы? Мне кажется, важно запечатлеть момент, когда они впервые увидят друг друга. Именно это захотят увидеть другие клиенты.

Фотограф взял камеру на изготовку.

— Готов начать в любой момент.

— «Любовь витает в воздухе», — пропела Патрисия, беря Арчи за руку.

Арчи вдруг представил разочарование неведомой ему девушки, когда она увидит его во плоти. Он собрался с духом, чтобы перенести унижение, мысленно кляня Джея, который, он знал, наблюдает за ним с небес. «Даже не думай бежать от трудностей, Харбинсон», — услышал он голос друга. И позволил Патрисии подвести себя к девушке, сидевшей на обитом плюшем сиденье, какие шли вдоль всех стен салона.

— А вот и мы, — с гордостью провозгласила Патрисия. — Это Эмми. Эмми Диксон — Арчи Харбинсон.

Фотограф начал съемку пары, когда девушка встала. Она была хрупкой, грациозной, в крепдешиновом темно-красном платье с заниженной талией. К платью она надела нитку жемчуга и шляпу-колокол с кремовым подрагивающим пером страуса. Из-под полей шляпы смотрело кукольное личико со смеющимися карими глазами и манящими вишневыми губами. На сиденье рядом высилась стопка из трех шляпных коробок фисташкового цвета, на которых тонкими черными буквами было выведено: «Эмми Диксон, модистка».

Девушка протянула руку.

— Здравствуйте, — застенчиво проговорила она. — Я Эмми.

— Арчи. Очень приятно познакомиться.

Слова эти сорвались у него с языка сами собой, ибо манеры Арчи возместили недостаток энтузиазма. И потом — он удивился. Девушка и отдаленно не походила на сложившийся у него в воображении портрет. Видимо, он посмотрел чересчур много выпусков «Свидания вслепую». Арчи ожидал увидеть наращенные волосы, искусственный загар и леопардовый принт, а не девушку, которая выглядит так, будто шагнула сюда из другого века.

Когда фотограф опять защелкал затвором камеры, Эмми наклонилась к Арчи и произнесла негромко, доверительно:

— Готова поспорить, вы это терпеть не можете. Я-то точно. Ненавижу, когда меня фотографируют.

— Я тоже. Но, с другой стороны, меня не часто желают сфотографировать, — невозмутимо ответил Арчи.

— Оба улыбнитесь для меня, пожалуйста, — попросил фотограф.

— Да, вспомните, что вы только что встретили человека своей мечты! — Патрисия так и сияла от возбуждения.

Молодые люди повернулись к камере, на их лицах застыли послушные улыбки.

— Идеально! — возликовал фотограф.

— И было бы славненько, если бы мы запечатлели ваш поцелуй, — добавила Патрисия. — Просто в щеку, — поспешила уточнить она. — Просто коснитесь.

Эмми закусила губу. Арчи видел, что девушка с трудом сдерживает смех. Она наклонилась к Арчи и коснулась щекой его щеки.

— Это ужасно, — прошептала она. — Все глазеют.

Это было правдой. Внезапно они оказались в центре внимания, остальные пассажиры с любопытством их разглядывали, интересуясь, не знаменитости ли они.

— Надеюсь, через минуту они позволят нам выпить, — отозвался Арчи.

— И теперь позвольте снять вас под вывеской, — прощебетала Патрисия. — Чтобы получить фотографию в контексте происходящего. Мы как можно скорее разместим ее на нашем веб-сайте. И в «Фейсбуке», и «Твиттере», и во всех наших социальных сетях. Может, мы и не пользуемся компьютерами для подбора пар, но в социальных сетях разбираемся.

— Вот радость-то, — пробормотал Арчи. Навсегда остаться в Интернете для потомков.

Он покорно позволил Патрисии направить их в другой конец помещения. Эмми взяла Арчи под руку.

— Скажите «сыр», — попросил фотограф.

Что-то отдаленно похожее на улыбку исказило лицо Арчи.

— Сыр! — воскликнула Эмми. Последовала фотовспышка.

Из другого конца салона Райли с интересом наблюдал за происходящим, хотя практически никогда ни на кого не глазел. Эти двое составляли такую интригующую пару, но фотограф портил все дело. Райли представлял, что у него получится. Неловкие позы, плохое освещение, низкое качество. Профессионал в нем рвался отстранить парня и показать ему, как это делается. Но это было бы грубо, и, кроме того, предполагалось, что он отдыхает. Камера при Райли была — он никогда с ней не расставался, без камеры он чувствовал себя как без рук, — но предназначалась она для профессионального использования. Тем не менее Райли с трудом подавлял желание сделать правильный снимок. Он совершенно точно видел, как поставил бы их: мужчину в профиль, смотрящим на девушку, которая с полуулыбкой опустила бы глаза. Историю приходится искать. И хотя история здесь явно присутствовала, ее напрочь изгоняли из-за недостатка воображения. Эти двое выглядели так, словно хотели бы оказаться где-то на другом конце света, что было крахом для фотографа.

Но Райли не вмешался, а сел и стал наслаждаться сценой. Девушка была изысканной. Она никогда не стала бы моделью: уж очень мала ростом, уж очень фигуриста, но ее глаза сияли теплом и светом. И парень был красив в стиле слегка растрепанных героев из фильмов Ричарда Кертиса, с копной каштановых волос, которые постоянно падали ему на глаза. Отсутствие тщеславия делало его лишь более привлекательным. Райли видел, что для него эта пантомима — пытка. Многие люди не любят фотографироваться, но этот парень на самом деле ненавидит быть в центре внимания. Райли стало интересно, чего ради он мирится с приказами этой жуткой женщины в сером костюме? И неужели эта пара действительно сядет в поезд? Может, он узнает о них больше во время путешествия? По опыту Райли знал, что половина удовольствия от поездки в «Восточном экспрессе» — это наблюдение за людьми. Они с Сильви провели не один год размышляя, строя догадки, придумывая истории…

Сильви. Он посмотрел на часы. Теперь уже меньше двенадцати часов до ее посадки в поезд в Париже. Необыкновенно в его возрасте испытывать такое волнение при мысли о встрече с человеком, которого знаешь так долго. Несмотря на все последние события, Райли чувствовал себя молодым. Таким же молодым, как пара, которую он разглядывал, и таким же полным надежды.

«Понадобилось заглянуть в глаза смерти, — подумал Райли, — чтобы осознать, насколько тебе повезло». Его отбросило на заднее сиденье такси, когда они столкнулись с другим автомобилем. Конечно же, он не пристегнулся. Будь такси менее прочным, все могло закончиться гораздо хуже. Ему посчастливилось отделаться травмой почки в результате столкновения. Было больно, и он ослабел и чувствовал себя беспомощным в больнице в течение двух недель, которые понадобились, чтобы убедиться: почка по-прежнему функционирует и он ее не потеряет. День за днем лежал он, терпя мучительную боль, пока ему переливали кровь, и только одна мысль помогла ему все это вынести.

Едва выйдя из больницы, Райли снова сел в такси.

— Бонд-стрит, — сказал он водителю.

Пора сделать то, что следовало сделать много лет назад.

Пульмановский состав, сверкающий шоколадно-кремовым нарядом, купался в лучах апрельского солнца на второй платформе, с самодовольством сознавая, что в тот день он был самым великолепным поездом на вокзале «Виктория». Люди, спешившие сесть в более прозаические составы или уже их покинувшие, бросали на этот поезд восхищенные взгляды, гадая, не посчастливится ли однажды и им настолько, что они пойдут через стеклянные вращающиеся двери, как это делал теперь ровный поток пассажиров. Ощущение важного события витало в воздухе: у всех словно пружины были в подошвах, так все стремились быстрее сесть в вагоны. Перед поездом ждали своих пассажиров официанты в белых куртках и проводники, блестевшие золотыми пуговицами своих тужурок, убежденные, что сделано все, дабы первый этап путешествия, до пересадки в спальные вагоны «Восточного экспресса» во Франции, оказался для их подопечных особенным.

На платформе Арчи сопровождал Эмми, девушка держала его под руку. Сейчас он увяз уже слишком глубоко, думал Арчи, удрать не получится. Как только сможет, он выложит все начистоту, решил молодой человек, зорко высматривая назначенный им вагон. Вот он, с гербом. На боку вагона сияло название — «Ибис». Это был один из самых старых вагонов, который в двадцатых годах входил в состав эффектного Довильского экспресса и возил неприлично богатых парижан в казино. Кто знает, воспоминания о каких скандалах и тайнах сохранились в его стенах?

Внутри этот вагон представлял собой самый роскошный ресторан. Сияющие маркетри в виде медальонов с танцующими гречанками. Столы на двоих и на четверых под белоснежными скатертями, бледно-голубая обивка стульев. По обе стороны от тарелок костяного фарфора лежали сверкающие серебряные приборы, рядами выстроились хрустальные бокалы с гербом «Восточного экспресса».

Каждому вновь прибывшему и размещенному за столом пассажиру подавали «Беллини» — ароматное сочетание свежего персикового сока и просекко, вкус ожидающей впереди Венеции. Гости опускались на стулья со вздохами удовлетворения. Чемоданы закинуты на багажные полки, газеты развернуты, восторженные сообщения с фотографиями отосланы. Это был другой мир, шаг назад во времени и прочь от действительности.

Арчи и Эмми проводили в отдельное купе с гравированной стеклянной дверью, которая отгородила пару от остального вагона. Молодые люди опустились на мягкие сиденья с кремово-голубой обивкой и белоснежными салфетками на спинках.

— Это изумительно. Просто изумительно, — выдохнула Эмми, пораженная окружающей обстановкой.

— Да, — несмотря на свой цинизм, согласился Арчи. Невозможно было остаться равнодушным.

Девушка стала осматриваться.

— Можно представить, как это было много лет назад. Незнакомые люди в поезде. Сидят в разных углах купе, их взгляды встречаются. — Она обвела помещение блестевшими глазами. — Как по-вашему, сколько людей здесь влюбилось?

Арчи пришел в замешательство.

— Понятия не имею.

По его представлению, люди пользовались поездами, чтобы попасть из пункта А в пункт Б. Ему стало неловко. Эмми явно живет романтикой. Может, она и вправду связывает с Арчи какие-то надежды? Ведь заполнила же она ту анкету. Очевидно, она ищет спутника жизни. А иначе зачем ей было участвовать в конкурсе? От испуга у Арчи пересохло во рту. Он должен сказать правду.

Когда он уже собрался заговорить, появился официант, безупречный в своем черном фраке, накрахмаленной белой сорочке, с черным галстуком, предлагая бутылку «Боллинджера».

— Комплимент от агентства «Не теряй надежды», сэр.

— Благодарю, — произнес Арчи и глянул на Эмми, приподняв бровь. — Вполне можем начать наше путешествие стильно.

Он не знал, как подействует шампанское на его головную боль, но тут уж выбирать не приходилось.

Точно в назначенное время начальник станции дал свисток. Арчи и Эмми откинулись на сиденьях и стали смотреть в окно, пока поезд трогался и плавно покидал вокзал. Оставшиеся на перроне бешено махали им вслед, пока рельсовый путь не сделал поворот и состав не пропал из виду. Бутылка открылась с приятным хлопком, и официант наполнил их бокалы с искусной точностью, пузырьки золотились на солнце, и уже остались позади мост через Темзу и башни электростанции в Баттерси.

— Что ж, — произнес Арчи. — Вот мы и едем.

Они чокнулись. Эмми улыбнулась, но Арчи не мог смотреть ей прямо в глаза.

— Пока мы на этом этапе, — проговорил он, — мне обязательно нужно вам кое-что сказать.

Глава восьмая

Дэнни не понимал, как можно жить в Лондоне: транспорт, толпы народа, очереди, давка. Даже на мотоцикле, позволявшем маневрировать в транспортном потоке, ему потребовалось гораздо больше времени, чем он ожидал. Шоссе А4 было забито. Дэнни думал, что от досады у него разорвется сердце.

Обычно он был не склонен к драматическим жестам. Правда заключалась в том, что прежде ничто не имело для него значения. Не до такой степени. Но после всех этих дней, так сблизившись с ней, он не собирался ее упускать.

Он никогда никому не говорил, но еще школьником был полностью покорен Имоджен. Она излучала такую спокойную уверенность в себе, такую уверенность в своем пути в этом мире. Неразвязная, как многие девчонки. Дэнни не привлекали те из них, которые бесстыдно ловили его взгляд и ясно показывали, чего от него хотят. Но Имоджен, понятия не имевшая о своей внешности и о том, какое впечатление производила… У него не было слов, чтобы описать чувства, которые она в нем будила. Может, если бы он прилежнее занимался на уроках английского языка, он эти слова нашел бы, но он знал только, что это было, словно огонь внутри, пламя, которое он не мог загасить, как ни старался.

Дэнни думал, что она его даже не замечает. Он наблюдал за ней везде, где получалось. На общих школьных собраниях — она склонялась над сборником церковных гимнов, одна из немногих, кто действительно старался петь правильно, ее красные губы произносили слова. В коридоре — обязательный зеленый джемпер на ней был мешковат, по моде, однако все равно подчеркивал округлости ее груди. В кафетерии, где она аккуратно распаковывала коробку с ленчем: сандвичи с зерновым хлебом, яблочный пирог, по виду домашний, красно-розовое яблоко. Все в Имоджен говорило о жизни, отстоявшей на миллион миль от его собственной. О ней заботились. Не баловали или нежили, но за ней следили и оберегали. Он страстно хотел быть ее защитником, но такая мысль вызывала смех. Эта пытка была почти невыносима: ежедневно понимать, что Имоджен, проходившая мимо него на лестницах, ничего не ведая и оставляя после себя чистый лимонный аромат, никогда им не заинтересуется.

До того момента, как он увидел ее на дороге той ночью, после вечеринки, пьяную, перепачканную и брошенную, и впервые почувствовал себя в выгодном положении; можно подумать, у него было что предложить ей. Дэнни никогда не забывал того ощущения — прижавшегося к его спине теплого тела Имоджен, пока он вез ее домой. Он помнил ожидание: момент, когда ему показалось, что она может пригласить его в дом. Он видел желание в ее глазах, но, разумеется, она не пригласила. Он постарался вести себя со всей доступной ему вежливостью, но понял, что его никогда не пригласят переступить порог Бридж-Хауса. Той ночью он смирился с тем, что никогда не станет частью ее жизни, и постарался стереть Имоджен из памяти.

По иронии судьбы, этому помог арест, на который Дэнни пошел по своей воле, когда из-за плохо выполненной работы он в итоге понес наказание вместо двух своих братьев. У них уже были судимости, и они получили бы гораздо более суровые приговоры, поэтому Дэнни поступил благородно, но пережил шок, когда попал в исправительное заведение для малолетних преступников. Он предположил, что его наказали в назидание. В итоге он вышел на свободу через несколько месяцев, но пребывание в заключении стало для него настоящим сигналом тревоги. Дэнни понял, что по большому счету он совсем не плохой человек и больше никогда не захочет отбывать положенный законом срок, потому что в следующий раз это будет уже настоящая тюрьма. И в этом-то заведении было очень плохо. Дэнни умел за себя постоять, но требовалось постоянно быть начеку. Сильнее же всего донимала скука. Время тянулось, и неудовлетворенность грызла его так, что хотелось кричать. Вот тогда-то он использовал имеющиеся возможности и с помощью наставника начал изучать управление коммерческими организациями.

Выйдя на свободу, Дэнни курс не закончил. Диплом его не интересовал, но занятия привили вкус к законному бизнесу. Озорник в его душе посчитал, что будет забавно стать консультантом по безопасности. В Шеллоуфорд он не вернулся, поскольку боялся, что его репутация осложнит ему жизнь там, и поэтому обосновался в долине Темзы, рядом с Редингом. Начал Дэнни с малого: обходил дома и предлагал установить домашнюю сигнализацию. Через пять лет он стал популярен, специализируясь на пабах и ресторанах, обучая хозяев, как проверять, не запускают ли их работники руку в кассу. Оборот его компании удвоился, утроился, вырос в четыре раза. И Аннабель, обаятельная вдова пятидесяти с чем-то лет, владелица гастрономического паба в тех краях, открыла ему свое сердце. Она была вызывающе шикарной, бесстрашной, страстной, безжалостной, и он жадно у нее учился.

Дэнни удивился, насколько проще жить честно. Не нужно лукавить и прибегать к уверткам, хитрить и юлить. Делаешь дневную работу за дневную оплату, и все. Когда он навещал своих родных — как можно реже, хотя его очень волновало благополучие матери, — те считали, что он сошел с ума и страдает размягчением мозга. Они смеялись над ним из-за того, что он платит налоги и не регистрируется на бирже труда, но зато совесть его была чиста. И как ни странно, он был состоятельным человеком. Может, ему и приходилось работать ради тех денег, что лежали на его счету в банке, но это было лучше, чем жульничать, красть, клянчить и постоянно оглядываться. И Дэнни обнаружил, что гораздо приятнее тратить собственные деньги, чем средства, добытые, как бывало, нечестным путем.

А потом Аннабель ненавязчиво закончила их отношения. Она продавала свое заведение и переезжала на юг Франции, и хотя от Дэнни была без ума, считала, что их связь не переживет разлуки. Он сожалел, но в отчаяние не впал. Аннабель придала ему уверенности и привила если и не вкус, то хотя бы любопытство к более тонким вещам, но Дэнни прекрасно понимал, что она отнюдь не была любовью всей его жизни.

Как-то так получилось, что это время оказалось для него самым подходящим для возвращения в родной город. Мама старела. Она страдала волчанкой, и никто из его братьев не утруждал себя заботой о ней. Дэнни не собирался возвращаться в лоно своего семейства, но хотел иметь возможность регулярно навещать свою мать.

Через приятелей он узнал о коттедже в шеллоуфордском поместье. Дэнни подумал, что снять его не удастся: у него не было рекомендаций, но заключил сделку с управляющим поместьем. Оказалось, что в главном доме нужно было обновить сигнализацию. Дэнни получил контракт и полугодовую возобновляемую аренду коттеджа «Жимолость».

Он не мог поверить своему счастью. Место было невероятное. Он выходил по ночам из дома и смотрел на звезды над головой, вдыхал холодный морозный воздух и ощущал приятную теплоту довольства. Так одинок он был единственный раз в жизни — в тюрьме, в своей камере. Но то было совсем другое. Навязанное, вынужденное одиночество. Не дававшее почувствовать себя свободным. Он рубил дрова для своего камина и купил книгу, помогавшую распознавать созвездия. Обзавелся бойким рыжим котенком, потому что точно слышал беготню мышей на чердаке. Назвал он котенка Топ Кэт, по имени героя любимого мультфильма детства. Дэнни стал меньше выпивать, и его самочувствие улучшилось. Он купил акустическую гитару и пытался наигрывать любимые песни. Большим музыкальным талантом Дэнни не обладал, но получал от гитары удовольствие. Постепенно у него возникло ощущение, будто на свет появляется настоящий Дэнни. Ангелом он не был — в нем по-прежнему сохранялась склонность к крайностям и желание испытать опасность, — но создавалось впечатление, будто его энергия направляется в более конструктивное русло.

А потом, в тот день, он заметил Имоджен через окно в галерее, и внутренний голос подсказал ему, что это его единственный шанс. Хуже уже не будет. Он знал, что она ни с кем не встречается. Одно из немногих преимуществ жизни в Шеллоуфорде состояло в том, что ты мог узнать что угодно о ком угодно. Теперь Дэнни был мужчиной, а не тем неискушенным школьником. Он знал, что если не попросишь, то и не получишь.

И он ее получил. Каким-то чудом он получил девушку своей мечты. Она согрела его дом своим теплом и смехом. Он чувствовал себя в безопасности, когда просыпался, обнимая ее. В безопасности, уверенным и счастливым впервые в жизни. С оптимизмом полагал, что у него большое будущее. Он думал, Имоджен разделяет его чувства.

Но с другой стороны, безумный секс играет с тобой такую злую шутку: заставляет считать твою связь с кем-то более тесной, чем на самом деле. Он затушевывает тот факт, что, по существу, у вас нет ничего общего. Имоджен, видимо, очнулась и поняла это раньше его. В конце концов, ведь это ей не повезло.

Переполняемый бесплодной яростью, Дэнни сбавил газ и с ревом вкатил на парковку, пугая прохожих. Он злился на себя. В какой-то момент он допустил ошибку, не уделяя Имоджен достаточно внимания. Или не то внимание.

В глубине души он понимал, что причиной тому стал его отказ прийти на вечеринку в честь ее дня рождения. Для женщин подобное почему-то важно. Но Дэнни знал, что его появление там стало бы катастрофой. Все равно еще было слишком рано. Эти ее подруги… Агент по недвижимости — Ники — посмотрела бы сквозь него своим холодным и оценивающим взглядом, как сделала, когда он пришел в контору насчет аренды коттеджа «Жимолость». Она посмотрела на него, как бы говоря: «Мы не сдаем дома таким подонкам, как ты», — да только он доказал ей, что она ошибается. И это тем более заставило бы ту женщину утащить Имоджен в туалет и спросить, не сошла ли она с ума. Ники, оторвавшая себе богача, но очевидно неудовлетворенная и несчастная, не поймет, что связывает с ним Имоджен. И вместе они не так долго, чтобы Имоджен была уверена в их отношениях. Она посмотрела бы на него глазами подруг. И отскочила бы от него, как от прокаженного.

Собственно, именно так она и поступила. Хотя он и сказал ей, что не придет, она явно ждала этого. Может, ему следовало четче обозначить свои чувства или подчеркнуть собственные страхи? Дэнни не привык показывать свои эмоции. Он полагал, что страсть, которую они с Имоджен испытывали в постели, говорила сама за себя, но, разумеется, у женщин все не так. Они любят внешние проявления. Им нравятся конкретные свидетельства, знаки внимания, доказательства…

Надо было прийти. Надо было поступиться самолюбием и показать Ники и остальным, что он достоин Имоджен, потому что так оно и было, черт побери. У него успешный бизнес, прошлое оставлено позади, его будущее… Что ж, он достигнет всего, чего захочет.

Пристегнув мотоцикл и бегом пересекая парковку, Дэнни молился, чтобы не оказалось слишком поздно. Расталкивая людей, он ворвался в здание вокзала, нашел вторую платформу. Он знал, поезд отправляется именно с нее. Увидел стеклянный турникет. И железнодорожный путь за ним.

Пустой.

Он остановил проходившего охранника.

— Поезд на Венецию… «Восточный экспресс». Он ушел?

Ответ Дэнни знал.

— Вы опоздали на пять минут. — Охранник посмотрел на него. Поджал губы. — Сожалею, приятель.

— Где у него следующая остановка?

Охранник посмотрел на свои часы.

— Следующая остановка для посадки пассажиров — Париж. Около девяти часов вечера сегодня.

Дэнни уставился в пространство. Он представил, как садится на свой мотоцикл и мчится по путям вслед за поездом в духе безумных трюков Джеймса Бонда. Имоджен смотрит в окно, ее лицо освещается радостью, когда она видит его.

Не получится. К тому моменту, когда он выведет мотоцикл с парковки, поезд отойдет уже слишком далеко.

Стало быть, Париж.

Глава девятая

— Дело в том, — сказал Арчи, — что я здесь заведомо по ошибке. Анкету на конкурс отправил за меня мой друг. Думаю, он хотел пошутить. Он ответил на вопросы и отправил анкету от моего имени. У него было довольно извращенное чувство юмора.

Состав извивался, пробираясь в сторону восточного побережья через пригороды Лондона, мимо оживленных городских магистралей, задних двориков и полей. Время от времени кто-то за окном махал поезду, восхищенный его великолепием и явно завидующий. Какую-нибудь реакцию этот поезд неизбежно вызывал.

Арчи поставил бокал на белоснежную скатерть и уставился на поднимающиеся пузырьки.

Эмми мгновение молчала.

— Было?

Арчи кивнул. Откашлялся. В горле вдруг почему-то встал комок.

— Да. Он… умер несколько недель назад.

Эмми была потрясена.

— Мне очень жаль.

— Да ничего. Он уже болел, поэтому в каком-то смысле это было…

Ожидаемо? Избавлением? Арчи посмотрел в окно, не будучи в состоянии подобрать слова. Решил, что не хочет их подыскивать. Покачал головой:

— В любом случае я пообещал ему, что если выиграю конкурс, то поеду в это путешествие. Но я не ищу… — Он смущенно замолчал. — Я не пытаюсь найти… Э…

Боже, как же неловко. Ему не хотелось оскорбить эту девушку. Она пристально смотрела на него, и Арчи не представлял, о чем она думала. Не разозлится ли она? Не скажет ли, что он нарушил правила конкурса? Добьется, чтобы его высадили из поезда? Неужели его выведет охрана и вся эта история появится в газетах? «Не теряй надежды» разбирается в рекламе, это он понял, поэтому мог представить, как ради публикации они рассказывают все это прессе. Надо было держать язык за зубами.

— Я не хочу никаких отношений, — наконец выговорил он. — И мне ужасно жаль, если вы чувствуете себя обманутой. Мне вообще не следовало ехать, но, как я сказал, я дал слово.

К его изумлению, Эмми громко расхохоталась.

— Вы не представляете, какое это облегчение, — призналась она. — Я совершенно в таком же положении. Меня «выставила» на конкурс моя сестра. Я думала: убью ее, когда узнала, что она сделала, но когда я победила, отказаться не сумела. Иначе я не смогла бы позволить себе отдых. И уж, конечно, никогда — путешествие в «Восточном экспрессе».

— Серьезно?

— Да. Я просто подумала: какого черта? Поеду — прокачусь. Я молилась, чтобы вы не оказались совсем уж чудовищем.

Чудовищем? Ну, с ним уж точно не развеселишься. Арчи почувствовал себя виноватым за свою холодность.

— Надеюсь, я не такой.

— Нет! Нет, вы не такой. Совсем не такой.

Арчи посмотрел на Эмми. Она сказала это просто из вежливости? Надо и в самом деле оказать ей больше внимания, раз уж, как выяснилось, она не гонится за какими-то романтическими мечтами. Арчи долил в бокалы шампанского. Оно помогало: снимало напряжение, и головная боль стала проходить, а не усиливаться.

Он выдавил улыбку.

— Что ж, это, без сомнения, уменьшает напряжение. Может, нам удастся немного расслабиться, узнав, что не ожидаем найти настоящую любовь. Или, упаси Боже, свадебные колокола. На что, думаю, надеется Патрисия.

— Да, правда, — согласилась Эмми. — Каковы же шансы? Найти свою настоящую любовь через веб-сайт?

— Вся эта идея просто ужасна, — сказал Арчи.

— Согласна, но люди все равно вмешиваются. Не понимают, как это ты можешь быть счастлив один.

— Совершенно верно.

— То есть я люблю собственную компанию. Не хочу перегружать свою жизнь присутствием другого человека.

— Я тоже.

На несколько секунд повисла неловкая пауза. Пока молодые люди улыбались друг другу, оба остро сознавали, в какую необычную ситуацию они попали. Потом Эмми посмотрела на свои колени.

— Никогда больше, — проговорила она довольно тихо.

Арчи показалось, что он заметил блеснувшую серебром слезу в уголке ее глаза.

— О черт. — Голос девушки звучал напряженно от старания не расплакаться. — Я обещала себе, что не стану об этом упоминать.

Эмоциональные женщины всегда повергали Арчи в панику. Он никогда не знал, что сказать, и в итоге только портил дело, а не исправлял. Будучи очень практичным человеком, он никогда не постигал во всех тонкостях, что же их так расстраивало. Арчи побарабанил пальцами по столу и вежливо улыбнулся, надеясь, что Эмми сменит тему.

Она взяла бокал.

— Но дело в том, — доверительно произнесла Эмми, наклоняясь вперед, — что никогда нельзя полагаться на игрока.

Арчи был слегка ошарашен.

— Ну, — произнес он, — не знаю. То есть я, как и все, не прочь рискнуть. На скачках в Эпсоме. И на «Золотом кубке» Челтенхема.

— Есть игра на скачках, — мрачно сказала Эмми. — А есть люди, которые ставят чужие сбережения на лошадь, имеющую мало шансов выиграть.

Арчи ахнул.

Не успела Эмми продолжить, как дверь купе скользнула в сторону и вошел официант с лесными грибами на бриошах. Пара вежливо подождала, пока он их обслужит и нальет дымящегося свежего кофе. К этому времени остатки неопрятных лондонских пригородов остались позади, и поезд мчался среди меловых холмов Норт-Даунса.

Когда дверь снова скользнула, закрываясь, Арчи взял серебряный кувшинчик.

— Добавить вам в кофе сливок? — спросил он.

Эмми кивнула.

— Я бы не была несчастна, — сообщила она, — если бы с Чарли не было так весело.

Арчи налил в ее чашку сливок. Ему придется выслушать историю ее жизни, хочет он того или нет.

— Вы лучше расскажите мне все, — предложил он. — С самого начала.

Был конец ноября, самое темное время. Холод от промерзшей земли проникал сквозь подошвы замшевых ботинок Эмми, и пальцы ног уже начали неметь. Палатка на крупнейших зимних бегах страны представлялась хорошей идеей, но Эмми оказалась совершенно не готова к холоду. Торговля шла энергично, очень энергично, более чем компенсируя стоимость ее крохотной торговой точки. Но полотняная палатка пять футов на десять, закрытая только с трех сторон, никак не защищала девушку от суровой погоды. Комментатор без конца напоминал, что состояние скаковых дорожек неудовлетворительно, хотя утренний мороз и смягчился, но стоять неподвижно, почти замерзая, становилось невыносимо. Пальцы у Эмми настолько окоченели, что она с трудом отсчитывала сдачу.

Вокруг нее с трех сторон стояли столы-козлы, заваленные шляпами. Шляпами всевозможных форм, размеров и расцветок, которые она отделала перьями, лентами, блестками, мехом, кружевами, старинными брошками — всем, что попадало ей в руки. Посетители скачек, похоже, по самой своей натуре были племенем общительным и уважающим шляпы, и изделия Эмми расходились как горячие пирожки. Она продала их больше двадцати, и очень многие взяли ее визитку, рекламировавшую изготовление шляп на заказ. Эти люди, без сомнения, были ее целевым рынком. Возможно, после многих лет работы простой продавщицей она на один шаг приблизилась к осуществлению своей мечты.

— Вот. Вы уже почти замерзли. Это поможет вам согреться.

Эмми повернулась и увидела высокого мужчину в темно-синем кашемировом пальто с бархатным воротником, он протягивал ей бумажный стаканчик с горячим шоколадом. Поднимавшийся пар был насыщен ароматом бренди. Девушка подумала, что, наверное, неразумно брать напиток у совершенного незнакомого человека, но, уловив запах шоколада и бренди, уже не могла сопротивляться, и стаканчик своим теплом оживил ее онемевшие пальцы.

— Спасибо, — сказала она. — Вы очень добры. Я настолько замерзла, что, кажется, никогда не согреюсь.

— У вас губы посинели, — сообщил ей мужчина. — Хотите, я постою тут несколько минут, а вы сходите погреться на трибуну.

Эмми нахмурилась. Могла ли она так легко взять и оставить палатку на человека, которого видела первый раз в жизни.

— Не волнуйтесь. Я не собираюсь сбежать с вашими шляпами. Не уверен, что они мне подойдут, — усмехнулся мужчина. Его улыбка, блестящие глаза и нахальство моментально ее обезоружили. — И свои вещи вы заберете с собой.

На поясе Эмми висела сумка-пояс для денег, набитая наличными, которые она успела выручить. Вид не очень — она чувствовала себя рыночной торговкой, но она была одна, поэтому не рискнула поставить кассу. Девушка внимательнее посмотрела на мужчину. Почему он предлагает ей помощь?

— Послушайте, — сказал он. — Я выиграл на последнем забеге. Хочу смыться, пока я при деньгах. Единственный способ помешать мне поставить на очередной забег и все потерять — побыть здесь. Вы сделаете мне одолжение.

Этого было достаточно, чтобы Эмми узнала все, что ей нужно знать. Однако было в этом мужчине что-то вызывающее доверие, а ей еще и нестерпимо хотелось в туалет. Она улыбнулась.

— Скидка десять фунтов при покупке одним человеком двух шляп, — проинструктировала она. — Я вернусь как можно скорее.

— Не торопитесь, — сказал мужчина. — Перекусите. Могу порекомендовать горячие свиные рулетики.

Эмми протискивалась сквозь толпу на трибуне, гадая, не сошла ли она с ума, не вернется ли она к трем пустым столам. Но что-то подсказывало ей, что бояться нечего. За десять минут он не успеет упаковать все шляпы и исчезнуть с ними — ей потребовалось больше часа, чтобы выгрузить их все из машины. И где он станет их продавать?

Множество людей вокруг Эмми, все слегка навеселе, перемещались от бара к тотализатору и обратно. Кажется, целую вечность простояла она в очереди в туалет, а когда добралась до киоска со свиными рулетиками, те уже закончились, поэтому Эмми купила два горячих сахарных пончика и почувствовала, как к ней возвращаются силы.

Когда же она вернулась, ее добрый самаритянин громко расхваливал ее товар, очаровывая потенциальных покупателей своими разглагольствованиями. Она остановилась, пораженная, пока он продавал пару зеленых мягких фетровых шляп, отделанных фазаньими перьями, двум женщинам, явно матери и дочери.

— Я под впечатлением, — призналась она ему.

— Я Чарли, — представился он, и Эмми засмеялась.

— Вы правда оказали мне услугу, — продолжал он. — Я хотел поставить на Дипси, а он упал у четвертого препятствия. Поэтому я хорошо заработал… Четыре сотни, если быть точным. И продал пять шляп. — Он выглядел безмерно гордым.

— Не знаю, как вас и благодарить.

— Я точно знаю как, — сказал Чарли. — Пообедайте со мной.

Она нахмурилась.

— С чего бы это?

— У меня хорошее чувство, — проговорил Чарли, и ее и без того розовые от мороза щеки стали еще розовее. Он излучал обаяние, сомнений в этом не было, в глазах у него мерцал огонек, и он, очевидно, был состоятельным человеком, на что указывало кашемировое пальто и дорогие замшевые ботинки. Эмми не западала на деньги, но определенный лоск этого мужчины немного успокаивал.

Чарли помог упаковать все непроданные шляпы, сложить столы и убрать все это в багажник ее машины, потом сразу же повел в крытый соломой паб, где занял столик у камина. Эмми сознавала, что одета всего лишь в джинсы и несколько футболок и джемперов, но ухитрилась отыскать в сумочке тюбик блеска для губ и снятую с одной из шляп брошь, которую и приколола к джемперу. Не самый идеальный наряд для первого свидания, но ничего лучше она предложить не могла, а Чарли видел ее в самом плачевном состоянии, поэтому, судя по всему, не возражал.

Чарли служил инспектором жилых помещений — «жуткая скука, это значит, что я целый день бегаю с рулеткой, ища поднимающуюся сырость», — и смешил ее. Весь вечер он за ней ухаживал, заставив доесть все до единого чипсы, а затем попробовать тоффи-пудинг, так как это был фирменный десерт паба.

— Конечно, я в него влюбилась, — сказала Эмми Арчеру на этом этапе рассказа. — Это казалось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он был моим белым рыцарем. Олицетворял все, что мне было нужно. Он был добрым, любящим, поддерживал меня, развлекал…

— И еще играл, — закончил Арчи.

— Это так легко скрыть. Не то что алкоголизм, когда видно, пьет человек или нет. Конечно, иногда я понимала по его поведению: выиграл он или проиграл, но вот о чем я и понятия не имела, так это о суммах, которые он ставил. Тысячи. Тысячи и тысячи.

— Ох! — Арчи ставил максимум пятьдесят фунтов.

Эмми разглядывала свои колени.

— Я не распознала предупреждающие знаки. Я слишком ему доверяла. Он помог мне с моим бизнесом. Ну, конечно, помог — он хотел заполучить готовые наличные деньги. Если честно, с его помощью я действительно хорошо развернулась. Он помог мне подать заявление в банк на получение ссуды и гранта и нашел мне мастерскую, и занимался всей моей рекламой… У него была куча знакомств в аристократических кругах, и эти люди стали приходить ко мне за шляпами. И он заставлял меня назначать за них приличную цену, сотни фунтов, и они с готовностью платили. И я вдруг начала получать прибыль. Хорошую.

— У вас, несомненно, есть талант.

— Да. Но распознавание мошенников к нему не относится. — В голосе Эмми появилась горечь, что ей не шло. — В один прекрасный день он опустошил мой банковский счет. Я была настолько глупа, что дала ему доверенность на право подписания документов. Оказывается, какой-то конюх дал ему информацию. Верный шанс.

— Такого не бывает.

— Да. Особенно в данном случае. Та лошадь даже не взяла старт. — Эмми помолчала. Эту часть истории ей было трудно рассказывать. — И я потеряла одиннадцать тысяч фунтов, заработанных тяжелым трудом, которые должны были стать взносом за магазин.

— О Боже! — Эти слова показались Арчи очень слабой реакцией, но он не знал, что еще сказать. — Уверен, это было непреднамеренно. Уверен, просто так получилось. Что однажды он просто не смог с собой совладать. Это случается с людьми, одержимыми какой-то страстью.

Арчи говорил так, словно обладал ценной конфиденциальной информацией, чего на самом деле не было.

— Так или иначе, я потеряла все. Свои деньги. И его самого. Конечно, он всячески обещал, что это никогда не повторится, но доверие исчезло. Второго шанса я дать ему не могла. Верно ведь?

— Да. — Тут Арчи не колебался. — Слишком большая ответственность для вас и слишком большое искушение для него. Вы правильно поступили. Он похож на невежу.

Невежа? Откуда выскочило это слово? Почему это он заговорил, как Берти Вустер? Потому что Эмми словно сошла со страниц книг П. Г. Вудхауса, вот почему. У нее такой вид, будто она едет на уик-энд в загородный сельский дом. Он представил себе подъезжающий к станции «роллс-ройс» марки «Силвер шедоу» и элегантного друга с персидской борзой, салюки, на поводке, который выскакивает из машины, чтобы забрать ее.

— Невежа? — Теперь она смеялась, вот и хорошо. — Но все равно послушайте… Простите. Думаю, мне нужно было сбросить этот камень с души.

— Все нормально. Я понимаю. Да и время коротаем.

Они смущенно умолкли. Эмми прочистила горло.

— Вы… Вы скучаете по своему другу?

— Да. Да, пожалуй, скучаю. — Арчи опустил взгляд. — Прошу меня простить. Боюсь, неважный из меня спутник в этом путешествии.

— Это не страшно.

Эмми порывисто наклонилась вперед и накрыла его ладони своими. Арчи застыл. Он сообразил, что это первый физический контакт с кем-то после смерти Джея, если не считать случайных похлопываний по руке или рукопожатий. Как душеприказчик Джея и организатор, Арчи не одну неделю потратил на документы, адвокатов, бухгалтеров, бюрократов, решения, подписи, формальности.

Тем не менее Арчи не привык к тесному контакту и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он расцепил пальцы, откашлялся и взял бокал.

— Как бы то ни было, думаю, только от нас двоих зависит, получим ли мы удовольствие от этого путешествия. Даже если нас обоих привели сюда не идеальные обстоятельства.

— В самую точку, — отозвалась Эмми. — Это путешествие всей жизни. Давайте на время забудем о прошлом и возьмем от настоящего все, что можно.

И пока поезд двигался через Уилд, где цветы еще только распускались, а маленькие ягнята резвились на полях, Арчи и Эмми чокнулись бокалами над столом.

Глава десятая

Пока состав пересекал Сад Англии[12], направляясь к восточному побережью, Имоджен сидела в вагоне «Зена», словно окутанная сиянием деревянных инкрустаций-маркетри в стиле ар-деко. Прибор напротив нее деликатно убрали, но, по правде говоря, ей нравилось ехать без попутчиков. Имоджен привыкла путешествовать по делам и довела до совершенства искусство трапезничать в одиночестве, нисколько при этом не смущаясь.

За бранчем она достала айпад, потому что очень хотела перечитать сообщение, пришедшее по электронной почте как раз перед тем, как она рухнула в постель накануне вечером.

Дражайшая Имоджен!

Мы очень обрадовались, получив твое письмо и узнав о твоем решении. Мы давно чувствовали, что галерея «Остермейер и Сейбол» могла бы стать твоим духовным домом, и знали, что способны дать тебе столько же, сколько ты — нам. Тебе не кажется, что это идеальные рабочие отношения?

Как только сможешь, садись в самолет и прилетай обсудить их. Нам нужно о многом поговорить, и мы многим можем тебе помочь. Мы понимаем, что для тебя это большая перемена, и хотели бы сделать все от нас зависящее, чтобы она прошла удачно и без стрессов.

Мы чрезвычайно взволнованы.

Сообщай нам о своих планах.

С самыми теплыми пожеланиями,

Кейти и Джина.

Еще никогда в жизни Имоджен не принимала столь серьезного решения. Казалось, она стоит над пропастью. Она сделала глоток «Беллини», чтобы успокоить нервы, и сказала себе, что поступает правильно. Нью-Йорк ей не в новинку. Они с Аделью летали туда раз в два года. И Кейти Сейбол и Джина Остермейер были им почти как родные. Они примут ее и позаботятся о ней в свойственной им неподражаемой манере: ее будут всячески опекать и гордо демонстрировать, и не пройдет двух недель, как она почувствует себя уроженкой Нью-Йорка. Имоджен представила себя в апартаментах на Манхэттене, представила, как останавливает желтое такси, забирает свой ужин в гурмэ-магазине «Дин и Делука», уезжает на выходные с друзьями в Хэмптон, одета в расчете на успех, маникюр и укладка, высокие каблуки…

Какой бы возбуждающей ни была эта картина, она ее пугала. Имоджен всю жизнь прожила в Шеллоуфорде. Рядом с ней всегда находилась бабушка. Что, конечно же, было смешно. Уже давно пора самой делать карьеру. Нет, нельзя сказать, что она находилась в тени Адели или не могла принимать без нее решения, но Имоджен отдавала себе отчет в том, что, возможно, бабушка оказывала на нее слишком большое влияние, даже если и неосознанно для обеих сторон.

Имоджен никогда не сомневалась, что в профессиональном отношении пойдет по стопам бабушки. Она поняла это с самого начала. Она, в сущности, еще ребенком переселилась в Бридж-Хаус к деду и бабушке, потому что ее родители часто работали за границей. Она ходила с Аделью на распродажи картин, аукционы, в общественные галереи, на частные просмотры. Ходила к реставраторам картин и к изготовителям рам и училась, как вернуть картину к жизни из небытия. В восемнадцать лет она настаивала, что не хочет поступать в университет. Имоджен хотела работать в галерее. Но Адель проявила равную настойчивость и убедила внучку, что поучиться и приобрести некоторый опыт ей следует.

— Если ты сразу же начнешь работать со мной, твой мир останется слишком узким. Я хочу, чтобы ты провела какое-то время с людьми твоего возраста, попробовала независимости. Расширила свой кругозор. Мир искусства очень мал и замкнут, и если ты хочешь добиться в нем успеха, тебе нужно развить и другие навыки. Тебе требуется влияние и других людей, а не только мое. Тебе нужно задать себе и другим людям разные вопросы.

Поэтому Имоджен послушно уехала изучать изобразительное искусство. А на следующий день после выпуска явилась в бабушкину галерею в Шеллоуфорде.

— Ты от меня так легко не избавишься. Я хочу, чтобы галерея перешла ко мне, когда ты отойдешь от дел, — сказала она Адели. — Поэтому я вполне могу начать сейчас.

Адель уступила неохотно.

— Я дам тебе два года, — сказала она.

Однако те два года вылились в девять. Да только теперь настало время двигаться дальше. Момент для этого идеальный. За одним маленьким исключением…

Она не станет думать о Дэнни. Не станет думать о нем: как он смеется в постели, глядя на Топ Кэта, который топчется передними лапками на покрывале и возмущенно мяукает над ними. Не станет думать о том, как лежит свернувшись калачиком рядом с Дэнни на диване с бокалом вина и смотрит кино. В этом нет никакого смысла. У них нет совместного будущего. Это была просто попытка. Попытка захватывающая, но Дэнни не захотел стать частью ее мира.

Имоджен придвинула к себе айпад, вдруг испугавшись, что расплачется. С чего ей плакать? Ради всего святого, Дэнни Маквей сидел в тюрьме! Да как она вообще могла вообразить, что у них что-то получится? Их отношения были временным удовольствием. Лучше двинуться дальше сейчас, прежде чем появятся трещины. А так они по крайней мере сохранят это воспоминание. Даже если от воспоминания ее бросило в неестественный жар. Или ее щеки порозовели из-за отопления в вагоне?

Чтобы отвлечься, Имоджен подключила Интернет-браузер и набрала в поисковой строке «Джек Моллой». К удивлению Имоджен, первым сайтом с его именем стала «Википедия».

ДЖЕК УИЛЬЯМ МОЛЛОЙ (21 сентября 1924 года) — англо-американский арт-дилер, критик и куратор.

Родившийся в Соединенных Штатах Моллой окончил колледж Тринити Паулинг в Массачусетсе, а затем поступил в школу Рёскина в Оксфорде. Во время учебы там он познакомился с наследницей из высшего общества Розамундой Далвертон, на которой позднее женился. Начинал он как арт-дилер, а впоследствии стал уважаемым куратором. В начале 1960-х годов он опекал молодого Ребена Зила, готовя его первую выставку. На этом Моллой не остановился и сделался влиятельным и уважаемым, хотя иногда и беспощадным, художественным критиком и нажил много как друзей, так и врагов. Он стал известной медиаперсоной и занимал ряд постов в Совете по искусствам, а также состоял членом правления галереи «Тейт». В 1993 году Моллой был награжден «Золотым львом» на Венецианской биеннале как куратор ретроспективной выставки работ Ребена Зила.

Его жена Розамунда умерла в 2003 году. У них три дочери: Сильвестра, Мелинда и Сесили.

В настоящее время Джек Моллой живет на венецианском острове Джудекка.

Имоджен была потрясена. Ей следовало бы знать о существовании Джека Моллоя. В конце концов, Ребен Зил являлся одним из самых влиятельных художников конца двадцатого столетия. Его картины, обычно ню или портреты, пользовались огромным спросом у коллекционеров. Умер он в начале девяностых, и художественный мир воспринял его преждевременную смерть как трагедию, хотя и не удивился. Зил вел ужасающе разрушительный образ жизни, не вязавшийся с красотой его работ. Он пил, был нестабилен, имел сексуальных партнеров обоего пола, страдал биполярным расстройством[13], а водка и антидепрессанты сочетались между собой плохо. Если Джек Моллой был наставником Зила, то не слишком хорошо за ним присматривал.

Имоджен щелкнула на изображения. Фотографий Джека Моллоя было множество. Интересный мужчина, высокий, с копной черных волос и глазами, которые смотрели сквозь вас. По мере старения глаза Джека Моллоя почти скрылись под полуопущенными веками, но все равно сохранили гипнотический взгляд, когда он смотрел в камеру с улыбкой уставшего от жизни человека. На снимках рядом с ним часто фигурировали женщины. Влиятельные, но такие, какими легко манипулировать, решила Имоджен. И привлекательные. Хотя Моллоя нельзя было назвать красивым в классическом смысле, его обаяние ощущалось даже на фотографиях.

Наверное, Адель познакомилась с ним когда-то по ходу своей деятельности. Они же одного возраста. Дружили они? Или это было деловое знакомство? Или что-то большее? И почему за картиной отправили ее? Почему Адель не поехала сама или не попросила просто переслать полотно? Имоджен почувствовала какую-то историю: во что-то ее втягивали.

Она поискала в сети «Возлюбленную». Ничего похожего не нашлось. Только определение из толкового словаря.

«Женщина, которую любят или с которой связаны интимными отношениями».

Имоджен отключила браузер с чувством легкого замешательства, потом положила голову на подголовник и закрыла глаза. Поздний час в сочетании с «Беллини» внезапно на нее подействовали. Кем был Джек Моллой для Адели? И почему у него находится «Возлюбленная»? Думая о том, что же их связывало, Имоджен почувствовала, что засыпает.

Глава одиннадцатая

Адель стояла на платформе в Филбери, дожидаясь поезда до Паддингтонского вокзала. Она не захотела ждать в кафе, где подавали отвратительный чай, поскольку кто-нибудь из знакомых мог увидеть ее там и завязать разговор, а это означало, что ей придется увиливать от прямого ответа. Кроме того, вся эта ситуация слишком напоминала Адели «Короткую встречу»[14], а она всегда считала героиню Селии Джонсон жутчайшей занудой. «Так бы с радостью и толкнула ее под тот поезд», — подумала она.

После длительных раздумий Адель в итоге отвергла чесучовое платье и остановила свой выбор на костюме. Он казался более деловым по сравнению с платьем. И еще Адель знала, что он необыкновенно ей шел: шерсть горчичного цвета, очень облегающий жакет подчеркивал талию, а большие пуговицы придавали ему шик. С кремовыми туфлями на высоком каблуке, такого же цвета сумочкой и перчатками Адель чувствовала себя как никогда уверенно.

Поезд остановился, и Адель поспешила к вагону первого класса. Опять же вероятность встретить кого-то из знакомых была меньше. Она уселась на свое место и, когда поезд тронулся, вдохнула запах горящего кокса, долетевший через окно. Всего в полумиле отсюда Уильям принимает пациентов в своем кабинете, не подозревая о ее зарождающемся предательстве.

Только это необязательно должно быть предательство. Адель сказала себе, что по прибытии на Паддингтонский вокзал ей совершенно незачем идти в сторону «Савоя». Она может сходить на выставку, или посмотреть шоу, или пройтись по магазинам, или позвонить одной из нескольких подруг, которая будет только рада с ней повидаться. Ей предстоит необыкновенно приятный день отдыха.

Адель не помнила, когда Уильям в последний раз возил ее в город. Прежде они довольно часто там бывали — обедали в ресторане, а потом, случалось, шли потанцевать, но в последнее время их путешествия сошли на нет, хотя должны были бы участиться после отъезда мальчиков в школу. Возможно, ей следовало настаивать на них или организовывать самой. Но теперь трудно было угадать, придет ли муж домой пораньше.

На Паддингтонский вокзал она приехала незадолго до полудня. Постояла минутку на внутренней его площади, где сновали мужчины в котелках и юные девушки с сигаретами. Затем Адель двинулась в сторону Пред-стрит. Движение казалось более оживленным, чем всегда: фургоны и мотороллеры теснились вместе с такси у светофоров. Адель нашла свободное такси и села в него.

Высадилась Адель на Трафальгарской площади. Мелькнула мысль, что можно пойти в Национальную портретную галерею. Посмотреть на лица, которые всегда завораживали и вдохновляли ее; Адель пыталась представить себе, о чем думали эти люди, что чувствовали, как в действительности воспринимали себя, позируя художнику. В конце концов, все люди не такие, какими кажутся окружающему миру. Сегодня она уж точно была не такой. Адель постояла, глядя на голубей. Внешне она являла собой образец респектабельной, счастливой в браке матери двоих детей, которая подарила себе день в городе.

Если она повернет налево, то ею и останется.

Адель повернула направо и отправилась по Стрэнду с видом спокойным и невозмутимым, но кровь у нее волновалась, как молоко в кастрюле перед тем, как закипеть. Адель вошла в «Савой», словно проделывала это каждую неделю.

Проследовала прямо в ресторан, не давая ему запугать себя блеском и великолепием: люстры, сусальное золото и сам его размер. Навстречу Адели шагнул с улыбкой метрдотель в белом фартуке.

— Я обедаю с мистером Моллоем, — сообщила ему Адель и внутренне содрогнулась, услышав, как произносит это имя.

Метрдотель поклонился с улыбкой и указал столик у окна.

Джек сидел, откинувшись на стуле, с бокалом вина в правой руке. Смотрел он прямо на Адель, поднял бокал. Он с самого начала знал, что она приедет. Адель почувствовала, что краснеет. Руки у нее дрожали. «Почему?» — спросила она себя. Ведь она здесь только для того, чтобы спросить совета. Она почувствовала, что мужество ее оставило.

Адель всегда ощущала уверенность в себе, в любой ситуации. Неужели она поставит себя в глупое положение? Возможно, уже поставила, придя сюда. Ну почему она не разорвала это письмо и не осталась дома? Сейчас она могла бы готовить сандвичи с ветчиной для миссис Моррис, ее ежедневной прислуги. Скучно, быть может, но безопасно.

Какими же притягательными казались скука и безопасность, пока она шла мимо других посетителей.

Джек встал, когда Адель приблизилась к его столику. Улыбка у него не была насмешливой, как боялась Адель. В ней светилось искреннее удовольствие. Джек подошел, взял ее за локти и поцеловал в обе щеки, галантный жест, ничего неподобающего.

— Я так рад, что вы пришли, — сказал он Адели. — Последнее время в Лондоне было так тоскливо. А мне до обидного не хватает впечатлений. Мне необходима новизна.

Джек смотрел на нее с восхищением, как маленький мальчик, только что получивший на день рождения подарок, о котором мечтал.

— Что ж, уверена, я наскучу вам еще до окончания обеда. Вряд ли вы услышите от меня что-то интересное.

— Пустяки, — ответил Джек. — Вы очень красивы, и пока этого будет достаточно.

Адель вспыхнула. Она ненавидела себя за то, что откликается на его грубую лесть — она была уверена, что комплименты легко слетали с языка Джека, когда ему это требовалось. Адель прекрасно понимала, что он играет на ее тщеславии. Она знала, сколь тщательно наводила этим утром красоту, но так, разумеется, чтобы это было незаметно.

И однако же ее задело бы, не похвали Джек Моллой ее внешность.

— Спасибо, — пробормотала она и села напротив, чувствуя, как он жадно ее рассматривает. Джек налил ей вина, и Адель с благодарностью взяла бокал — во рту у нее пересохло. Она собралась с духом. Ей хотелось стать хозяйкой положения. Хотелось ясно дать понять, что она не легкая добыча. Хотелось поменяться с ним ролями.

— Вообще-то, — начала она, — я хочу обратиться к вам за информацией. Я думаю открыть галерею и хотела бы с вами посоветоваться.

С тайным наслаждением Адель увидела изумление на его лице. Этого Джек Моллой не ожидал.

— Галерея, — в конце концов проговорил он. — Расскажите поподробнее.

— Ну… Каретный сарай, примыкающий к нашему дому, служил одно время Уильяму приемной, но сейчас он пустует. Я думала, как бы его использовать. Собиралась превратить в пристройку для гостей, но это показалось ужасно скучным. Поэтому я подумала: а как насчет галереи? Маленькой, ничего амбициозного…

Адель умолкла, оценивая его реакцию. Джек кивком попросил ее продолжать.

— Я считаю, что в Шеллоуфорде дело пойдет. Там много антикварных магазинов, много людей с деньгами. И у меня появится какое-то занятие. — Она смущенно пожала плечами. — Мальчики уехали в школу, и я скучаю. Это принесет мне пользу. И я знаю, что Уильям меня поддержит.

Ей почему-то показалось, что, упомянув в этот момент Уильяма, она как-то себя защитит.

— Ясно, — сказал Джек. — Он знает, что вы здесь сегодня?

Адель опустила взгляд на скатерть. Она была чистейшей, ослепительно белой. К своему ужасу, Адель поняла, что улыбается. Она подняла глаза, в упор посмотрела на Джека.

— Нет, — ответила она. — Нет, не знает. — Джек усмехнулся, и Адель подалась вперед. — Потому что я хочу все как следует продумать. Я не хочу прийти к нему с сырым планом и показаться недалекой домохозяйкой, которая играет в продавщицу. Я хочу, чтобы мое предложение заслуживало доверия.

Джек кивнул.

— Значит, вы хотите, чтобы я выдал вам все свои секреты торговли? Вы об этом говорите?

Адель рассмеялась.

— Вам нет нужды волноваться, что я превращусь для вас в какую-то угрозу. Я не собираюсь иметь дело с великими мастерами, ничего подобного. Я просто прикидывала… Посчитаете ли вы это жизнеспособной идеей? Или дурацкой?

Джек взял свой бокал.

— Я считаю, что это безупречно почтенный способ для скучающей домохозяйки оставаться в стороне от неприятностей.

Глотнув вина, он пристально посмотрел на Адель.

Мгновение она колебалась, не выплеснуть ли содержимое своего бокала ему в лицо. Он ее бесил. Вел себя покровительственно. Однако она понимала, что так и должна была себя чувствовать. Адель отказалась проглотить эту наживку.

— Разумеется, если вы слишком важная особа, чтобы поделиться со мной вашими знаниями, я прошу прощения за нахальство.

На мгновение воцарилось молчание. Адель поняла, что переиграла Джека и он не знает, что сказать и как действовать дальше.

— Я с огромным удовольствием дам вам любой требуемый совет, — наконец произнес он. — Конечно, дам.

— Благодарю вас, — сказала Адель.

Она взяла меню и стала изучать его, чтобы скрыть улыбку. У нее здорово поднялось настроение, но она не до конца понимала, что же затеяла. Мысль о галерее начиналась как причуда, мимолетный каприз, но вдруг с одобрения Джека превратилась в настоящее предложение. Адель начала представлять ее себе воочию. Каретный сарай был очень милым строением. Его легко будет превратить в галерею. Стоит он рядом с Мэйн-стрит, подход к нему для посетителей удобный. Галерея никак не помешает их с Уильямом личной жизни. Это действительно имеет смысл. В глубине души Адель ощутила прилив возбуждения, когда возможность на шаг приблизилась к реальности.

Ленч оказался изумительным. Они съели морской язык, на десерт — «Плавающие острова» и выпили чрезмерно много вина, пока обсуждали разные возможности. Джек излучал вдохновение и энтузиазм и был полон идей, о которых Адель и не подумала. Он рассказал ей о распродажах, на которые сводит ее, о связях, которые ей устроит, и пообещал посвятить во все тонкости торговли, честные и не очень.

Адель старалась не увлекаться, однако почему-то все предлагаемое Джеком казалось возможным. Абсолютно возможным. Ведь у нее есть помещение. Есть немного денег — наследство от двоюродной бабушки, и она точно уверена, что и Уильям поддержит ее материально. Его не придется долго уговаривать. Он будет только рад, что она нашла себе какое-то занятие, поскольку противится ее работе в клинике.

К концу ленча Адель чувствовала себя подозрительно беспечной и возбужденной.

— У меня не хватает слов благодарности, — сказала она Джеку. — Это будет невероятно захватывающее дело.

— Глаза у вас просто сияют, — заметил Джек.

Адель засмеялась.

— Это, наверное, из-за вина. Я слишком много выпила.

Джек знаком велел официанту подать счет. Ресторан пустел, вокруг них из-за столов вставали слегка разомлевшие от еды и напитков люди.

Адель взяла сумочку и перчатки и оглянулась, ища официанта, чтобы он вызвал ей такси. Они проговорили не один час. Давно уже дневное время не пролетало так быстро.

— Пить кофе мы пойдем в мой клуб, — сказал Джек.

Адель заколебалась. Кофе, вероятно, именно то, что ей нужно, призналась она себе. Честно говоря, она нетвердо стояла на ногах. Чашечку она выпила бы. И вернулась бы на Паддингтонский вокзал к шести часам. Все чрезвычайно прилично.

— С удовольствием, — ответила Адель. Джек взял ее под руку. Это показалось вполне естественным.

«У нас деловая встреча», — сказала себе Адель. Но она не обманывалась. Не настолько.

Они пошли пешком через Ковент-Гарден, по Шафтсбери-авеню и оказались в грязном, суматошном хаосе Сохо, в маленьком лабиринте улиц, почти неразличимых между собой. Теснились бары, рекламные щиты и вывески кока-колы. Пахло кофе, сигаретами и чем-то, что у Адели ассоциировалось с распущенностью. Она испытывала легкое смущение. Казалось, будто люди здесь занимаются неподходящими делами в неподходящее время дня: пьют, когда им следовало бы спать, спят, когда следовало бы есть, едят, когда следовало бы работать… Вульгарная девица в красном шелковом домашнем халате зевала, стоя в дверном проеме. На дорогу выскочил пьяный и едва не попал под колеса мопеда, которым управлял молоденький парнишка. На кошку, сидевшую на подоконнике, все это не произвело, видимо, никакого впечатления. Адель вцепилась в руку Джека, не зная, то ли бояться, то ли развлекаться. Это был не ее мир. Отнюдь.

Они остановились перед какой-то зеленой дверью. Джек два раза резко стукнул, и дверь немедленно открылась. Весьма растрепанное существо в белом бальном платье рухнуло на ступеньках перед ними, почти скрывшись в груде тафты. Девушка смотрела в небо пустыми глазами, пряди ее льняных волос рассыпались по плечам, и выглядела она, совершенно как русалка, которую искупали на берегу. Было три часа дня.

— Здравствуй, Миранда, — спокойно произнес Джек и перешагнул через нее. Адель стала спускаться вслед за ним по узкой лестнице, уже и не зная теперь, чего ожидать. Когда Джек сказал про клуб, она представила себе кожаные кресла и библиотеку с книжными шкафами по стенам, куда женщины допускаются только по приглашениям. Такое место, куда мог бы пойти Уильям с одним из своих близких друзей — врачей-консультантов.

Этот клуб даже отдаленно не напоминал подобное заведение. Никакого порядка. Настоящий бедлам.

За стойкой бара хозяйничала чернокожая женщина выше шести футов, волосы собраны в высокую прическу на макушке, вид у женщины был потрясающе царственный: зеленое платье и мужской пиджак с завернутыми рукавами, на каждом пальце по золотому кольцу. Напитки этому сброду она подавала со всей быстротой, на какую была способна. Насколько заметила Адель, денег никто не платил, а напиток предлагался один-единственный — женщина плескала в разномастные стаканы какую-то белую жидкость из сомнительной бутылки.

Люди вокруг спорили, смеялись, курили, танцевали. Из нескольких динамиков доносился голос Майлза Дэвиса. В самом темном углу всхлипывала женщина в мандаринового цвета водолазке и очках в черной оправе. Одиночество, похоже, вполне ее устраивало: изредка кто-то подходил к ней и похлопывал по плечу или наполнял ее стакан. В другом месте разъяренная девушка-ирландка ругала трех мужчин среднего возраста, которые возбужденно слушали ее тираду.

Посреди всего этого стояла коляска, в которой прямо сидела малышка-девочка, улыбаясь и хлопая в ладоши, ее плечики были закутаны в кроличью накидку, в уши вдеты золотые серьги в виде колец. Можно было только гадать, чей это ребенок. То и дело кто-то выхватывал ее из коляски и целовал, а потом усаживал на место.

— Добро пожаловать к Симоне, — улыбнулся Джек.

— Это Симона? — спросила совершенно ошеломленная Адель, указывая на великаншу за стойкой бара. Джек только рассмеялся.

Адель словно ступила в другой мир; подобно Алисе, она упала в кроличью нору и попала в царство полной бессмыслицы. Однако же она не почувствовала себя чужой, поскольку, судя по всему, здесь не существовало никаких правил насчет того, каким ты должен быть, чтобы вписаться в здешнее общество. Единственное правило, по-видимому, гласило, что ты должен быть пьян, а она уже была слегка навеселе. Джек придвинул ей высокий табурет и дал очень грязный стакан с какой-то прозрачной жидкостью, от которой внутри у Адели все запылало. Не прошло и нескольких секунд, как от всякой неловкости не осталось и следа, и Адель почувствовала себя частью этого сборища. Здесь не было ханжества и никто не настаивал на соблюдении приличий. Никто не судил, не строил предположений, кто она такая и откуда, да никому и дела до нее не было. Похоже, Адель оценивали по внешнему виду, что действовало очень освежающе.

В Шеллоуфорде она была женой доктора. Это обеспечивало ей высокий социальный статус, но в действительности никто никогда не интересовался ее мнением по сравнению с тем, как они ловили каждое слово Уильяма. До сих пор Адель это не задевало. Она свыклась со своей ролью. Однако у нее вдруг стали спрашивать мнение обо всем: от наилучшего способа подачи на стол артишоков до действий Че Гевары на Кубе. Единственным предметом, в знании которого она обладала хоть каким-то авторитетом, были артишоки с уксусом (у нее было четкое мнение на этот счет), но значения это не имело — ее высказывания все равно оказывались ценными. Все пребывали в приятном состоянии опьянения. Расслабленные и общительные.

— У этой девушки просто чудесный нюх на шедевры, — говорил Джек каждому, кто готов был его слушать. — Я собираюсь ее учить. Я об этом пожалею, потому что меньше всего мне нужна конкуренция. Вы еще увидите…

Непривычная к вниманию и лести Адель словно распускалась, становясь другой личностью: искушенным столичным арт-дилером. Никогда прежде у нее не было потребности быть кем-то другим, но теперь это желание проснулось. Она оправдывала его, играя роль, противореча Джеку, делясь со всеми своими планами. Заведение Симоны именно таким и было. Адель чувствовала, что здесь все играют роли, живут фантазией.

Лгут себе.

Все это время Адель непрерывно курила, что было необычно, — она изредка выкуривала сигарету после обеда, но здесь казалось обязательным зажечь следующую сигарету от еще незаконченной предыдущей, и Адель настолько прониклась духом этого заведения, что последовала примеру окружающих.

Она чувствовала себя очаровательной и расслабленной. Внутри все трепетало от ожидания: ее будущее разворачивалось перед ней, искрясь, как серебряная нить, в отличие от серой пустоты, расстилавшейся перед ней до этого момента. Никогда прежде Адели не казалось, что ей подвластно все. Она чувствовала себя окрыленной.

Затем вдруг, как от толчка, она осознала, что уже позже шести часов. Ее охватила паника. Последний поезд отходил без десяти семь. Попасть домой она никак не сможет и даже если каким-то чудом и успеет на этот поезд — скажем, он запоздает с отправлением, — нельзя же ей явиться домой вдрызг пьяной. Это будет совсем не в ее характере. Обычно она никогда не напивалась, но в этот день почему-то пила все, что ей предлагали, и алкоголь, как он это умеет, заставил Адель чувствовать себя непобедимой и немножечко беспечной.

Адель отправилась в крохотный туалет поразмыслить над своей незадачей. Там было грязно, раковина треснутая, не имелось ни мыла, ни полотенца. Слишком поздно Адель обнаружила, что и туалетной бумаги тоже не было. От вони ее затошнило, хотя желудок скрутило скорее всего с непривычки к выпивке и курению в сочетании с паникой.

Чтобы протрезветь, Адель поплескала на лицо холодной водой. Она сообразила, что ни от кого в клубе не добьется ни сочувствия, ни понимания, и меньше всего от Джека. Казалось, никто не имеет ни чувства ответственности, ни совести. Сидя в клубе, Адель не заметила, чтобы кто-то смотрел на часы на стене или на руке. Этим людям нигде не нужно быть, не нужно ни перед кем отчитываться.

Адель привалилась спиной к двери туалета, пытаясь собраться с мыслями и думать логически. Она решила, что либо возьмет такси прямо до Шеллоуфорда, либо, что безопаснее и гораздо менее подозрительно, переночует в Лондоне. И думать нечего, чтобы переступить порог своего дома, пошатываясь. Гораздо меньшее преступление остаться в городе. Адель вышла из туалета, пробралась сквозь толпу — клуб к этому времени трещал по швам от посетителей — и поднялась на улицу, в душный вечер, чтобы найти телефонную будку.

— Шеллоуфорд, семьсот пятьдесят три, — сказала она оператору. — Бренда попросила меня переночевать у нее, — очень осторожно, чтобы не выдать своего состояния, проговорила Адель, когда Уильям ответил. — Она хочет, чтобы я помогла ей выбрать обои и другие вещи.

— Конечно, дорогая, — ответил Уильям. — Передай ей от меня наилучшие пожелания. Хорошо?

— Конечно, дорогой, — эхом отозвалась Адель.

— У тебя какой-то странный голос.

— Связь ужасная, — сказала она и нажала пальцем на рычаг, чтобы прервать разговор.

Адель повесила трубку на место. Прислонилась лбом к прохладному стеклу, гадая, что же такое на нее нашло. Нужно взять себя в руки, найти маленький отель… Она заглянула в кошелек: сколько у нее наличных? Немного. Номер придется взять в каком-то скромном месте. Или, может, занять денег у Джека…

Снова попасть за зеленую дверь Адель не смогла. Она стучала и стучала, как Джек, но никто ее не слышал. Минут через десять она запаниковала. Возмутилась, что Джек не вышел поискать ее. Ведь любой джентльмен так поступил бы? Если бы ему было не все равно? Адель собралась уже развернуться и искать такси — придется забежать домой и найти деньги, когда она доберется до Шеллоуфорда, — когда дверь распахнулась и оттуда вылетела та девушка-ирландка, глаза ее метали молнии.

На мгновение она остановилась и посмотрела на Адель.

— Вы с Джеком Моллоем.

Это прозвучало скорее как обвинение, а не вопрос.

Адель нахмурилась, не совсем понимая, нужно это подтверждать или отрицать, но улики были против нее. Внутри у нее похолодело. Может, эта девушка подруга жены Джека? Маловероятно, если судить по словам Моллоя, Розамунда была изысканнейшей из женщин, а эта девица имела довольно неряшливый вид, на ней была слишком узкая прямая юбка и туфли на очень высоких каблуках.

— Да, — ответила Адель, потом добавила: — Он консультирует меня по деловым вопросам.

Голос у нее сделался оправдывающимся. И виноватым.

Девушка с головы до пят окинула ее подозрительным взглядом.

— Он — чудовище. Вы это знаете?

Адель покачала головой. Она вообще очень слабо представляла, кто такой Джек.

— Ему на всех и на все наплевать. Он не знает, что такое давать. — Девушка возмущенно тряхнула головой. — Только брать.

— О!

Весьма удивительная информация.

На мгновение девушка, похоже, смягчилась, и Адель увидела в ее глазах что-то похожее на жалость. Девушка коснулась ее руки, ее ирландский акцент смягчился.

— Просто будь осторожна, дорогая, вот и все. Не жди от него ничего и не разочаруешься. Честно говоря, я на твоем месте ушла бы сейчас, пока ты можешь.

И она быстро зашагала по Дин-стрит, прежде чем Адель смогла задать ей какие-то вопросы. Она не знала, предостерегала ее девушка, исходя из личного опыта или из наблюдений. Адель словно получила удар в солнечное сплетение. Последние слова девушки были вроде бы пронизаны искренним сочувствием. Что она имела в виду? Неужели Джек мошенник? И собирается выманить у нее деньги? Или настроен на что-то более зловещее? Адель поежилась в прохладном вечернем воздухе.

Вспоминая потом этот момент, Адель думала, что ей следовало пойти на поиски гостиницы тогда же и там же, но дверь так и осталась открытой, и Адель посчитала, что нужно хотя бы попрощаться. И в любом случае эта ирландская девица показалась ей немного не в себе. Возможно, когда-то Джек отверг ее приставания? Не похожа она на девушку, которая спокойно воспринимает отказ.

Спотыкаясь, Адель спустилась вниз. Настроение у нее начало портиться, как бывает, когда ты пил, а потом вдруг перестал. Помещение показалось ей еще более темным и многолюдным. Музыка звучала громче, в воздухе висел дым.

— А я думал, ты от меня сбежала.

В глазах Джека появился блеск, которого не было за ленчем, и Адель поняла, что он очень пьян, пьянее, чем она, хотя, вероятно, он к этому привык. На секунду Адель с ужасом подумала, что ему и хотелось, чтобы она сбежала, что он не хочет ее присутствия здесь, что теперь, когда он среди своих богемных друзей, она мешает ему. И это заставило Адель осознать, как сильно она хочет его одобрения, значить что-то для него и принадлежать к этому миру.

Затем он как будто смягчился, притянул Адель к себе. Наклонился к ней и коснулся губами ее губ.

Если бы он этого не сделал, у нее, возможно, хватило бы здравого смысла спастись бегством, но в том поцелуе заключался целый мир. Адель прижалась к Джеку, и он запустил пальцы в ее волосы. Никто не обратил на них внимания.

Мир Адели встал с ног на голову, но мир этих людей, казалось, остался в том же положении.

Джек отвел Адель в свою квартиру, которая находилась всего через две улицы, над итальянским кафе. Из дверей лилась музыка: работал музыкальный автомат, группа молодых людей в кожаных куртках околачивалась на тротуаре. Они поздоровались с Джеком, когда он проходил мимо них.

Адель удивилась порядку в квартире. Она ожидала хаоса и пышности, но помещение оказалось в высшей степени аскетическим. Подъемные окна в гостиной были занавешены длинными бархатными шторами. Из мебели — только диван, занимавший целиком одну стену, очень низкий стол, на котором лежали книги по искусству и каталоги аукционов, и рабочий стол Джека. Все было очень аккуратным и упорядоченным, все имело свое место.

— Это просто жилье, где я могу приклонить голову, — пояснил Джек, — и вести переписку. Я никогда не привожу сюда клиентов.

«А как насчет женщин?» — подумала Адель, и он понял, о чем именно она думает, потому что засмеялся. Алкоголь выветривался, и Адель занервничала, не зная толком, как себя вести. Бога ради, что она здесь делает? Для такого мужчины, как Джек, ее появление в этой квартире означает только одно, а она была далека от того, чтобы уступить.

— Прости, — сказала Адель. — Мне нужно идти…

— Чепуха, — ответил Джек. — Последний поезд давно ушел, и слишком поздно начинать стучаться в чужие двери — люди только заподозрят худшее.

— Я могу найти гостиницу.

Она все же находилась в Вест-Энде и была уверена, что сумеет сочинить историю, которая вызовет скорее сочувствие, нежели подозрение, пока человек не почувствует, что от нее пахнет перегаром. У Адели был вид приличной женщины.

А потом Джек протянул руку и провел пальцами по ключице Адели.

— Я хочу тебя, — сказал он.

Адель откинула голову. Он нежно касался ее шеи, большим пальцем провел по тому месту, где бился ее пульс.

— Я не могу.

— Почему нет?

— Это нехорошо.

— Кто узнает?

«Все, — подумала она. — Все, кто был сегодня днем у Симоны». Адель видела понимающие взгляды, когда они уходили. Она вспомнила девушку-ирландку и ее предостережение: «Просто будь осторожна, дорогая, вот и все».

Джек шагнул ближе. Запах его одеколона окутал Адель.

— Никто не узнает. Разве что кто-то окажется в этой комнате, наблюдая за нами. Это просто предположение.

Он стал целовать ее в шею. Адель почувствовала, что вся переливается светом, словно кожа ее покрыта блестящей чешуей. К своему смятению, Адель издала звук, что-то среднее между вздохом и стоном.

— Именно этого ты хочешь, — прошептал он.

— Я знаю…

— Ты пожалеешь, если не согласишься. Ты всегда будешь гадать…

Адель знала, что он ею манипулирует. Знала: он понимает женщин настолько хорошо, что может играть на их слабых струнках, апеллировать к их сокровеннейшим желаниям. Адель знала, что уступка станет глупостью. Но никто никогда не вызывал у нее таких ощущений, как сейчас Джек.

А потом он отстранился. Отодвинулся от нее. Опустил руки.

— Я не собираюсь ни к чему тебя принуждать против твоей воли.

Подошел к проигрывателю в углу комнаты. Выбрал долгоиграющую пластинку, вынул черный диск из конверта.

Адель охватило ужасное чувство. Чувство холода, оставленности.

Она пересекла комнату и забрала у Джека диск. Снова обняла Джека за шею и нагнула его голову к себе для поцелуя. И в этот момент Адель почувствовала, как рушатся ее брачные обеты. Все слова, которые она произнесла в тот день десять лет назад, стоя на коленях перед алтарем в белом атласном платье, перестали что-либо значить. Она не думала ни об Уильяме, лежавшем в их постели в Шеллоуфорде, ни о сыновьях, сладко спавших в общей школьной спальне, ни о том, чем может обернуться для них ее измена.

Она думала только о себе.

Проснувшись на следующее утро, Адель дрожала, хотя в комнате было тепло и она была полностью укрыта розовым шелковым одеялом на гагачьем пуху. Адель подумала, что, наверное, это от шока — своим поступком она нанесла телу и разуму травму. Сочившийся сквозь шторы свет напомнил Адели, что наступил новый день, первый день ее жизни прелюбодейки. Ее затошнило от страха и чувства вины, и излишков выпитого: защитное действие алкоголя закончилось, оставив Адель уязвимой и беззащитной.

Она посмотрела на спящего рядом человека и спросила себя, как могла она так сознательно всем рисковать. Своим браком, порядочностью, рассудком. Помимо всего прочего, она ничего не знала об этом человеке, кроме того, что он пожелал ей рассказать. У нее вообще не было доказательств, что все его заявления — правда. Как знать, может быть, и квартира-то ему не принадлежала. Он мог быть сумасшедшим, убийцей. Может, он охотится на таких, как она, женщин, сбивая их с толку своим несомненным обаянием, а потом шантажирует? Адель представила, как взгляд, показавшийся ей столь чарующим, делается жестким, когда он требует у нее денег перед уходом, денег за свое молчание. Шантаж респектабельной докторши. Как легко…

Выбравшись из-под простыней, Адель бросилась в ванную комнату, заперлась и в страхе схватилась за голову, вцепившись в волосы и глядя в зеркало на идиотку, которой она оказалась. Слабую, пустую, тщеславную, поглощенную собой. Под глазами у Адели залегли темные круги. «Не слишком привлекательное предложение сделают тебе этим утром, миссис Расселл», — подумала она, и ее бросило в жар от нараставшей паники.

Как можно тише Адель умылась, почистила зубы, выдавив на палец зубную пасту. Воду в унитазе она спускать не стала. Не хотела разбудить Джека. Тихонько вернулась в спальню за своей одеждой. Джек крепко спал, пока она одевалась и искала туфли и сумочку. По сравнению с одетой с иголочки свежей женщиной, пришедшей вчера в «Савой» на ленч, Адель являла жалкое зрелище. Одежда измята, чулки в затяжках. У нее не нашлось духов — они лежали в повседневной сумочке. Она не предполагала, что они ей понадобятся.

Ей подумалось: не притворяется ли Джек спящим, чтобы избежать неловкого прощания? Да наплевать. Адель на цыпочках вышла из квартиры и спустилась по лестнице, держа туфли в руке. Открыла парадную дверь и ступила на улицу. Ее разом охватил холод, ущипнул за кожу. Когда ты устал, холод всегда ощущается острее. Кафе на первом этаже было закрыто, на окнах — ставни. Мимо продребезжала тележка, развозившая молоко, и Адель ощутила сильную жажду. Подумала: не остановить ли ее, но хотелось как можно скорее покинуть это место.

Проходившая мимо женщина окинула Адель взглядом, в котором читалось отвращение. Адель решила, что вид у нее именно такой: падшая женщина покидает холостяцкую берлогу своего любовника. Еще ни разу в жизни она не чувствовала себя столь грязной и ненавистной самой себе. Она доковыляла до Шафтсбери-авеню и остановила первое попавшееся такси.

Путешествие домой было бесконечным.

Адель попросила водителя такси остановиться у магазина «Фенвикс» на Бонд-стрит, где было множество нормальных, счастливых женщин, не чувствовавших за собой никакой вины, женщин, которые радовали себя новой губной помадой или выбирали наряд для особого случая. Адель купила чулки взамен порванных накануне вечером и переодела их в дамской комнате. Старую пару она бросила в корзину для мусора, стыдясь стремления скрыть свидетельства своего греха. Затем она вернулась в магазин и наугад выбрала пару перчаток, щетку для волос и баночку кольдкрема. Ничего из этого Адели не требовалось, и можно было купить все в Филбери, но она думала только о том, что ей нужно какое-то доказательство нормальности хотя бы для себя и некое алиби. Какое-нибудь ничтожное свидетельство, доказывающее, что ее действия за последние сутки были вполне невинными.

В поезде Адель сидела, держа на коленях сумочку и покупки, прижавшись головой к оконному стеклу, глаза ее от усталости горели. Тело болело, словно избитое. Она не могла думать отчего.

Домой она вернулась к полудню. Уильям, слава Богу, дома не обедал. Встретила ее только миссис Моррис, да и та к часу дня ушла. Помыслить о еде Адель не могла, хотя миссис М. оставила ей холодной ветчины и овощной салат.

Адель налила себе горячую ванну, воображая, что смоет таким образом свои грехи. Она все еще чувствовала на себе запах одеколона Джека. Адель видела флакон у него в ванной комнате. «Зизония» от Пенхалигона. Он вызывал у нее беспокойное, тревожное воспоминание. Ибо, несмотря на то что никогда в жизни Адель не чувствовала себя хуже, воспоминание о том, что с ней делал Джек, опьяняло. Она невольно переживала каждый порочный, восхитительный миг.

Когда Уильям пришел домой, Адель чувствовала себя очистившейся, но словно в бреду. Она заставила себя поужинать вместе с мужем. Каждый кусок приходилось отправлять в рот через силу. Адели казалось, что она никогда уже не сможет получать удовольствие от еды. Уильям, похоже, был очень рад ее видеть и подробно расспрашивал о Бренде.

— Она так волнуется по пустякам и при выборе любой вещи нуждается в помощи, — рассказывала Адель. — Думаю, прожив так долго в Кении, она чувствует себя отставшей от моды и не знает, что следует покупать.

— Пусть покупает все, что ей нравится. — Уильям никогда не мог понять, почему женщины с таким трудом что-то выбирают.

— О, это не так-то просто, и ты об этом знаешь. Тем не менее это даже приятно — помогать кому-то отделывать квартиру. Во всяком случае, пока я была с ней, мне пришла чудесная мысль. — Вполне можно сообщить ему сейчас. — Я подумала, что открою художественную галерею. В старой приемной. Что скажешь?

Зачем она это озвучила? Неужели она действительно станет осуществлять этот план? «А почему нет?» — подумала Адель. Она справится и одна. Ей не нужна помощь Джека Моллоя. Она начнет с малого, постепенно расширит дело. Это придаст смысл ее жизни. Конечно, это всего лишь хваленое хобби, но оно может доставлять и удовольствие. И кто знает, куда оно может привести.

Если повезет, как можно дальше от Сохо.

Уильям наклонил голову набок, обдумывая предложение жены.

— Звучит неплохо, — ответил он в итоге. — Если только по дому не будут шататься толпы людей.

Адель убрала со стола посуду и принесла две креманки с мороженым с ломтиками персика и взбитыми сливками.

— Я все посчитаю и прикину, во что это обойдется. — Руки у нее дрожали от изнеможения. — И попрошу подрядчика прийти посмотреть, насколько легко будет осуществить переделки. Думаю, работы будет немного.

Несмотря на деловой характер, Адель мечтала только о том, как бы добраться до постели. Если она уснет, то спасется от совершенного ею ужасного поступка.

— Я, пожалуй, лягу пораньше, — сказала она Уильяму, выдавливая в раковину «Фэри». — Гостевая комната у Бренды выходит на дорогу. Я почти не сомкнула глаз.

Пока Уильям был в саду, куря вечернюю сигару и любуясь розами, Адель залезла в его медицинский саквояж и нашла бутылочку со снотворным. Она не была уверена, что Джек Моллой не посетит ее во сне. Он уже начинал возникать в глубине ее сознания — его темные глаза, черные волосы, заученная улыбка… И не важно, с каким упорством она старалась забыть его и то, что они сделали, эти образы дразнили ее.

На следующее утро Адель почувствовала себя лучше. Более собранной. И чувство вины по поводу содеянного несколько ослабло. Она решила, что каждому человеку дозволено совершить одну ошибку. Она поддалась минутной слабости. «Подобное, — говорила она себе, — действительно случается». Хотя Адель с трудом представляла своих подруг в схожей ситуации. Почему она не может быть респектабельной и довольной, как они? Что, скажите на милость, на нее нашло?

Адель решила сосредоточиться на семье. На Уильяме и сыновьях. Она не собирается терять их ради дозы возбуждения, порции лести и ночи…

Она не хотела думать о той ночи. Если она подумает о той ночи, ее решимость поколеблется и мысли разбегутся.

В те выходные они с Уильямом впервые должны были взять близнецов из школы всего на несколько часов днем, но Адель не могла дождаться встречи с ними. Впервые со времени ее проступка она проснулась, думая о них, а не о Джеке Моллое. Одеваясь на выход, Адель молилась, чтобы Джек удовольствовался тем, что соблазнил ее, занес в список своих побед и, не долго думая, обратился к следующей ничего не подозревающей жертве. Она тем временем собиралась его забыть, переложить воспоминания шариками от моли, как неподходящее платье, которое никогда не захочет надеть снова.

Адель и Уильям совершили короткую поездку до Эбберли-Холла. Адель была возбуждена и всю дорогу болтала о своих планах в отношении галереи.

— Вчера приходил плотник, смотрел, как увеличить окна, чтобы получилась витрина. Потрудиться придется, но он говорит, что сделать это можно. И еще он смонтирует по всему помещению специальные крепления для картин, чтобы с развеской не было никаких сложностей. И он может изготовить достойную вывеску. Я выбрала золотые буквы на темно-красном фоне. Как твое мнение?

— А как ты назовешь галерею?

— «Галерея Расселл», разумеется. По-моему, звучит здорово.

— Совершенно согласен. — Он искоса глянул на Адель и улыбнулся. — Мне кажется, это звучит просто как работа.

В Эбберли-Холле их встретили два перевозбужденных мальчика, которые как будто бы выросли по меньшей мере на два дюйма с тех пор, как Адель видела сыновей в последний раз. Она прижала их к себе, обнимая с их веснушчатыми носами, оттопыренными ушами и карманами, набитыми конскими каштанами. Два этих маленьких существа — вот что имело значение.

Они повезли мальчиков в кафе-кондитерскую в соседнем городке, где те до отвала наелись лепешек со сливками и джемом. После нескольких дней, когда Адель почти не ела, к ней вдруг вернулся аппетит, и она почувствовала себя крепче. С собой в школу она купила сыновьям по пряничному человечку.

Расставание с мальчиками превратилось в пытку. На обратном пути Адель переполнял страх. До коротких каникул среди семестра еще четыре долгих недели. Но она хотя бы знала, что им там нравится: они безостановочно рассказывали о своих занятиях и новых друзьях. Когда сыновья обняли ее на прощание — они еще не достигли того возраста, когда физический контакт с матерью смущает, — Адель снова почувствовала прилив решимости. Они составляли смысл ее существования — с ободранными коленками и ангельскими улыбками.

— Почему ты плачешь? — озабоченно спросил ее Тим, и Адель осознала, что по щекам ее текут слезы. Обычно она не позволяла себе плакать, когда прощалась с близнецами. Ей нравилось подавать им хороший пример.

— Потому что я очень вас люблю, вы — мое счастье, — объяснила им она. — Слезы не обязательно означают, что тебе грустно.

На обратной дороге в Шеллоуфорд Адель почувствовала жуткую опустошенность. Мысль о тишине Бридж-Хауса была нестерпимой.

— Давай поужинаем где-нибудь в городе, — предложила она Уильяму. — Ну, пожалуйста. Мы сто лет уже никуда вдвоем не ходили.

— Мне нужно просмотреть гору документов, — ответил он. — Я просто хочу спокойно поужинать и сесть в гостиной, и просматривать их, слушая Брамса. Ты не против?

Она была очень даже против. Категорически.

— Конечно, нет. Очень хорошо, — отозвалась Адель. — Я приготовлю омлет.

О более сложном блюде она и слышать не хотела, но Уильям, по-видимому, остался вполне доволен ее предложением.

В ту ночь Уильям обнял ее, но Адель притворилась спящей. Она никогда так не поступала, но понимала, что если они займутся любовью, она себя выдаст. Воспоминания, которые она старалась подавить, лежали на самой поверхности. Любой физический контакт выпустил бы их на волю. Адели требовалось больше времени, чтобы забыть о том трепете, чтобы чувства потускнели. И поэтому она лежала, свернувшись калачиком в объятиях Уильяма, и молила о сне.

Прошло несколько дней, и настроение Адели полностью переменилось.

Она перестала считать себя виноватой, и тошнотворное ощущение, терзавшее ее, ушло. Воспоминания всплывали не как нечто постыдное, а как фантазия, в реальность которой Адель до конца не верила. Подсознание играло с ней, посылая ей образы, когда она меньше всего ожидала. Она разговаривала с плотником, и внезапно — теплые губы Джека на своей ключице или тяжесть его тела на себе.

— Простите, — краснея, обращалась она к плотнику, который рассказывал о разных видах древесины для оконных рам. — Объясните, пожалуйста, еще раз.

Она начала размышлять о Джеке. Она изо всех сил старалась выкинуть его из головы, но в памяти остался почему-то не холодный ужас утра следующего дня, отчаяние, которое она испытывала, уходя потихоньку из квартиры, а только жар предыдущей ночи.

Больше всего ей невыносима была мысль о Джеке, подбирающемся к следующей своей жертве, о том, что сама она не представляла для него никакого значения. Ей хотелось быть важной для него. Или хотя бы узнать, какое впечатление произвела на него их ночь страсти. Адели хотелось, чтобы мечты о ней мучили его день и ночь, как мучили ее мечты о нем.

Разумеется, он не давал о себе знать. Что, безусловно, было к лучшему. А пока планы насчет галереи быстро претворялись в жизнь. Переделки оказались удачными. Каретный сарай обзавелся теперь двумя эркерами по обе стороны от двери. В результате в помещении стало много светлее, и Адель выкрасила его в солнечный бледно-желтый цвет. Она отремонтировала и старый кабинет Уильяма и провела новую телефонную линию. На этот номер еще никто не звонил, но Адель практиковалась, снимая трубку и произнося: «Галерея Расселл».

До открытия было еще далеко. Ассортимент у Адели был невелик, она собиралась провести следующие три месяца, закупая живопись. На столе высилась огромная стопка присланных ей аукционных каталогов и каталогов из других галерей, чтобы она могла сравнить ассортимент и цены.

Прошла еще неделя, и она получила каталог распродажи в Челси. Он предлагал интересное разнообразие лотов, Адель прикинула, что, вероятно, сумеет заполучить немало картин по разумной цене. И решила, что поедет.

Обманывала она только себя. Она прекрасно знала, что там будет Джек. Такой же каталог она своими глазами видела на его письменном столе. Подсознательно она говорила себе, что ей по силам встреча с Джеком. Теперь она была деловой женщиной.

И все равно Адель надела красный костюм с меховым воротником, который купила у Хепуортса и который больше обычного придавал ей сходство с Элизабет Тейлор. Адель убеждала себя, что купила его, дабы выглядеть энергичной и независимой, но знала, что он идеально облегает ее тонкую талию, подчеркивает точеные ножки, а лисий мех соблазнительно оттеняет кремовую кожу груди.

Адель успешно участвовала в торгах и получила пять картин, она пребывала в состоянии, близком к эйфории, когда аукционер спросил ее имя и адрес и сделал распоряжения насчет доставки. Подписывая документы, Адель уловила знакомый запах. «Зизония». Он пьянил и соблазнял. Адель обернулась — на нее смотрел Джек.

— Какое мотовство, — заметил он.

— Я открываю галерею, — объяснила Адель. — Я последовала твоему совету.

— Тогда мы должны вместе пообедать, чтобы это отпраздновать.

Адель не колебалась. «Мы сможем обсудить мое начинание», — сказала она себе. Ей еще многое было неясно, а у него за плечами годы опыта.

К середине дня она оказалась в его объятиях, потом в его постели, затем уже ничего не помнила.

«Восточный экспресс» от Кале до Венеции

Глава двенадцатая

Дожидаясь новой партии пассажиров, персонал «Восточного экспресса» всегда испытывал трепет сродни волнению, какое охватывает перед выходом на сцену. По составу словно бы пробегали электрические разряды, ощущаемые всеми. Всякий раз появлялось чувство предвкушения, которое было похоже на ожидание подъема занавеса. Все ли пройдет гладко? Как отреагируют пассажиры? Оправдает ли путешествие их ожидания? Гордость за свою работу, чувство товарищества в душах людей соседствовали с духом соперничества, поскольку каждый проводник хотел, чтобы в его вагоне о пассажирах заботились лучше, чем в соседнем.

Проводник спального вагона номер 3473 в последний раз проверил все купе. Вагон был построен в Бирмингеме в 1929 году и начал свою службу в «Голубом поезде», роскошном составе, соединявшем Париж с Ривьерой. Любая мало-мальски важная особа отправлялась этим поездом в казино Монте-Карло и отдыхать на Лазурный берег. Очарование тех дней сохранилось до сих пор. Иногда проводнику казалось, что он слышит смех и музыку, чувствует запах «Шанель» и «Голуаз», пока пассажиры весело катят на юг, к солнцу.

Теперь вагон отреставрировали, вернув ему былое великолепие, и включили в состав «Восточного экспресса». От крошечного купе проводника в одном конце вагона до ванной комнаты в другом, соединенных фризом-маркетри в виде затейливой цветочной гирлянды, которая вилась вдоль купе и по коридору, все это было его царство.

Проводник знал, что вверенные ему купе идеально чисты, но хотел убедиться в этом. В тот день, когда он перестанет беспокоиться, он уйдет с этой работы, потому что его занятия предполагали ответственность за безукоризненное содержание вверенного ему участка. Он никогда не уставал от повседневных обязанностей. Каждое купе было отдельной сценой, ожидающей, когда на ней разыграется новая драма. И в течение ближайших двадцати четырех часов он окажется вовлеченным в истории своих пассажиров. Людям всегда трудно отказаться от соблазна втянуть его в свою жизнь. За многие годы поездок он постоянно раздавал советы и лекарство от похмелья, утешал пассажиров. Не было двух одинаковых историй.

Удовлетворенный надлежащим состоянием вагона проводник надел сюртук чистого синего цвета с золотыми пуговицами, аккуратно водрузил на свои кудри фуражку, затем полюбовался на себя в зеркале. Это был его мир, его жизнь, и он ни на что ее не променял бы.

Он вышел на перрон и встал в один ряд с другими проводниками, выстроившимися для встречи новоприбывших перед длинной вереницей синих с золотом вагонов, зарегистрированных в Международной компании спальных вагонов. Очень удачно светило солнце. Когда к его вагону направились первые пассажиры, проводник с улыбкой шагнул им навстречу.

— Здравствуйте, я Роберт. Я буду заботиться о вас на протяжении всего вашего путешествия. Добро пожаловать в «Восточный экспресс»…

Стефани и Саймон вошли следом за Робертом в поезд, украдкой обмениваясь радостными улыбками. Перед ними протянулся коридор, ряд окон с одной стороны и ряд одинаковых дверей из светлого дерева с нежной инкрустацией — с другой. Роберт отпер дверь их купе, и они шагнули внутрь.

Купе было совсем маленьким — «Не больше ванной комнаты, примыкающей к спальне нашего дома», — предположила Стефани, — но обустроено в совершенстве. Дальнюю стену занимало венецианское окно[15], чтобы любоваться в пути пейзажами. Справа от него располагалось широкое сиденье, обитое роскошной гобеленовой тканью, с подушками. Напротив размещался столик, на котором ждали хрустальные бокалы и бутылка шампанского в ведерке со льдом. Под ногами — мягкий ковер, стены — из того же до зеркального блеска отполированного дерева, что и в коридоре, а их багаж уже положили на верхнюю багажную полку, выполненную в стиле ар-деко.

— Итак… Это все ваше на время путешествия. Ваш дом вдали от дома, — с гордостью улыбнулся Роберт. Он показал гостям звонок. — Если вам что-то понадобится, просто вызовите меня. Я принесу вам все, что пожелаете. Ужинаете вы в первую смену, это семь часов, а до этого можете выпить в баре. Либо я принесу вам коктейли в купе.

Подойдя к пузатенькому шкафчику, Роберт подчеркнутым движением открыл дверцы, за которыми оказалась маленькая белая изящная раковина в окружении хромированных аксессуаров: мыльниц, кружек для полоскания рта, держателя для полотенец, на котором висели ослепительно белые полотенца с гербом «Восточного экспресса», и сияющее зеркало.

— Вот зубная паста, мыло — все, что вам нужно. И вот это, — блеснул он глазами, показывая Саймону и Стефани две пары шлепанцев с монограммой. — Затем, пока вы будете ужинать, я превращу ваше купе в спальню. — Он похлопал по сиденью. — Это два спальных места… Вот лестница для того, кто решит занять верхнее. Может, они и выглядят маленькими, но очень удобны, хотя некоторым приходится привыкать к покачиванию поезда.

— Это будет чудесно, — проговорила Стефани. — Здесь так уютно.

Саймон кивнул:

— Невероятное мастерство. — Он провел пальцами по маркетри на дверцах встроенной ванной комнаты. — Сделано в те дни, когда люди действительно с душой относились к своей работе.

Роберт развернул карту, лежавшую на столе, пальцем прочертил маршрут, которым пройдет поезд.

— Мы едем до Парижа, куда прибудем самое позднее сегодня вечером. Далее, вечером мы покинем Францию и попадем в Швейцарию и первым делом утром увидим Цюрихское озеро. Завтра перед завтраком мы сделаем остановку в Инсбруке, потом последуем дальше, через Италию, пока не прибудем, наконец, в Венецию.

Он положил карту на столик у окна, затем взял бутылку шампанского, чтобы открыть.

Саймон забрал у него бутылку.

— Не беспокойтесь. Это сделаю я.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Роберт понял, что его выпроваживают. С поклоном и улыбкой он покинул купе. Он хорошо чувствовал, когда пассажиры желали остаться одни.

Саймон снял фольгу и откупорил бутылку.

— Это даже еще более поразительно, чем я предполагал.

— Это фантастика. Ты только посмотри. Купе такое маленькое, но в нем все предусмотрено.

Глаза Стефани сияли, когда она приняла от Саймона бокал с шампанским.

— Что ж, на ближайшие двадцать четыре часа мы пленники, — сказал Саймон. — И очень хорошо. Если бы я не увез тебя, ты так бы и суетилась в своем кафе. А я так и сидел бы на работе, читая дела.

Стефани удовлетворенно вздохнула.

— Для разнообразия целые сутки будут обслуживать меня. Какое блаженство.

Раздался свисток, и поезд тронулся. Стефани встала рядом с Саймоном у окна, пока они покидали вокзал.

— Не могу поверить своему счастью, — пробормотала она.

— Я тоже. — Он обнял ее за талию.

— Не представляю, как я смогу с тобой расплатиться?

Саймон нахмурился.

— Расплатиться?

— За все это. Я хочу сказать, что я могу сделать в ответ? Всю жизнь печь тебе блины?

— Мне все равно, даже если ты никогда больше не принесешь домой торт, пирог или печенье, — заявил Саймон. — Это не сделка. Я поступил так, потому что хотел. Я люблю тебя ради тебя. Мне ничего не нужно взамен.

Стефани охватила взглядом его улыбающиеся глаза, морщинки вокруг рта, образовавшиеся от смеха, доброе выражение лица. Подняла руку и пригладила его волосы. Саймон вопросительно на нее посмотрел.

— Полагаю, — проговорила Стефани, — кое-что я могу сделать…

Просунув палец за воротник его сорочки, она с многообещающей улыбкой принялась расстегивать пуговицы. Не говоря ни слова, Саймон шагнул назад и запер дверь, ни на секунду не оторвавшись взглядом от глаз Стефани, пока не вернулся к ней.

По соседству Джейми закинул свой чемодан на багажную полку и уже устроился на сиденье, положив ноги на табурет. Он решил, что купе суперклевое. Такая комната ему понравилась бы: все скрыто. Он положил голову на подголовник и закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Но не смог.

Щекотливая тема никуда не делась. Она осталась там, в мозгу, и Джейми знал, что там и останется, пока он не решит этот вопрос. Но когда удастся улучить удобный момент, чтобы обратиться к отцу?

Юноша открыл глаза, когда внутренняя дверь, связывающая его купе со следующим, открылась, и на него уставилась Бетт. Джейми хотел было попросить ее убраться и оставить его в покое, но на самом деле он очень нуждался в компаньоне, чтобы отвлечься от своих забот.

— Эй, — окликнул он сестру. — У тебя все в порядке?

Бетт вяло подняла плечо. Честно говоря, она нигде не почувствовала бы себя счастливой. Можно засунуть ее в пентхаус в лучшем отеле мира, и все равно найдет, на что пожаловаться. Девушка стояла на пороге, мрачно глядя на брата.

— Ты разве не пьешь шампанское? — Он поднял бокал. Может, ему просто потихоньку напиться?

Она покачала головой:

— Мне оно не нравится.

Бетт? Которая не моргнув глазом могла выдуть подряд семь коктейлей с водкой?

Джейми пожал плечами:

— Тогда я выпью и твое. — Он посмотрел на часы на руке. — Покурить мы не сможем до Парижа. Если только не высунемся в окно, а?

— Мы не можем этого сделать. Вероятно, остановят поезд.

Сбросив туфли, Джейми положил ноги на сиденье и вытянулся во весь рост. Закинул руки за голову и стал смотреть в окно. Бетт подошла и села, примостившись с согнутыми коленями над ногами брата. Так они сидели в дружеском молчании, как делали множество раз — перед телевизором или в комнатах друг у друга. Конечно, они, случалось, ссорились, но внутренне по-прежнему были близки. Переживая неприятности, связанные с разводом их родителей, они привязались друг к другу.

Джейми не понимал, когда у мамы и папы все пошло наперекосяк. Разумеется, оба родителя были помешаны на контроле. У отца имелись четкие понятия о том, как все должно быть, и он прилагал все усилия, чтобы этого добиться тихо. А мама… Если делалось не по ее, она метала громы и молнии. Оба родителя были сильными личностями, которые постоянно бодались, даже по большинству самых незначительных вопросов.

Может, через какое-то время стало тяжело все это переносить? Может, ты достигаешь некого момента в своей жизни, когда человек, с которым ты сочетался браком, перестает быть для тебя необходимым и ты ищешь его противоположность? Парень, к которому ушла мама, Кит, был настолько расслабленным, что, кажется, только и делал, что лежал. Может, после отца, который в любую минуту готов был вспыхнуть, всегда вел какое-то дело, это было для нее облегчением.

И Стефани была полной противоположностью матери. Тихая, спокойная, организованная, разумная, нетребовательная… «Но по-своему веселая, — подумал Джейми. — Уж точно нескучная». Сначала она показалась ему немного робкой, но как только они познакомились поближе, выяснилось, что у нее есть свои убеждения. Совершенно не совпадающие с мамиными. Стефани несколько раз точно заставила его сестру задуматься над тем, что она, Бетт, собой представляет, к чему стремится в жизни. Если сравнивать их двоих, то мама умела только тратить отцовские деньги, тогда как Стефани с нуля создала свое кафе. И этим вызывала к себе уважение.

Бетт грызла ноготь на большом пальце, словно, кроме него, ей не удастся получить в ближайшие несколько дней никакой другой еды. Джейми похлопал ее по плечу. Бетт и мама были близки, хотя и постоянно ссорились.

— Все будет хорошо, — сказал он ей. — Стефани нормальная. Совсем не злая мачеха.

— Знаю. Она славная. В основном, — отозвалась Бетт. — Но это как-то странно. Вот Стефани переехала к нам, и мы все вместе отправились отдыхать, я об этом. Мама никогда не вернется.

— Она в любом случае не вернется. — Джейми был в этом уверен. — И посмотри на вещи оптимистически: Стефани хотя бы умеет готовить.

Оба они рассмеялись. Бесхозяйственность их матери на кухне была легендарной. Еда и ее перемещение из кухни на стол Таню просто не интересовали. А вот Стефани даже бобы на тосте могла превратить в гастрономическое приключение. Она подавала их на дрожжевом хлебе, натертом чесноком, с поджаренными в духовке помидорами на гарнир и с кусочками расплавленного сыра «таледжо» сверху.

Но надо отметить, их мама сознавала свою никчемность.

— Я подаю тебе ужасный пример, дорогая, — не раз говорила она Бетт, хотя и без малейшего сожаления. — Все эти другие мамы в школе, занимающиеся продажей ювелирных украшений через Интернет и торговыми складами с органической одеждой для младенцев… Ты, наверное, так во мне разочарована.

Проблема состояла в том, что мама была ленива и ничем не интересовалась. Правда, с ней было весело, гораздо веселее, чем с матерями большинства их знакомых, а папина деловитость с лихвой компенсировала недостаток ее у мамы.

Это соображение вернуло Джейми к «обручу», через который ему по-прежнему предстояло прыгнуть. Он достаточно долго откладывал разговор — в конце концов, он знает об этом уже больше трех дней. Сегодня вечером придется вплотную заняться решением проблемы.

Глава тринадцатая

Всякий раз, садясь в вагон «Восточного экспресса», Райли чувствовал себя так, будто пришел домой. Вагон словно заключал его в объятия. Сознание того, что на протяжении всего путешествия он может и палец о палец не ударить, было роскошью, которую Райли по-прежнему ценил, хотя уже сбился со счета, сколько раз совершал это путешествие. Он знал всю подноготную этого поезда, и все равно каждый раз поездка снова доставляла ему удовольствие.

Даже в его возрасте жизнь оставалась бурной, и хотя помощник Райли старался контролировать его расписание и обязательства, сам Райли работал до изнеможения. Приятно, что ты востребован, когда для остальных фотографов, кроме самых лучших, настали трудные времена. Райли привносил в свои работы некие особенности, какую-то тайну, волшебство, которые по-прежнему нравились редакторам, а более молодое поколение, несмотря на бесспорную талантливость, не могло себя прокормить. Было ли причиной техническое совершенство или просто проявление чистого гения, никто сказать не мог, но фотографии Райли выделялись на фоне остальных.

Устраиваясь, Райли знал, что не сможет полностью расслабиться, пока Сильви не сядет в поезд. Их купе казалось угрюмым без нее, и Райли с нетерпением ждал, когда она появится. Со времени несчастного случая его одолевали дурные предчувствия. Он знал, что это все чепуха, не понимал, чего именно боится, но чувствовал, что не успокоится, пока не обнимет Сильви.

Она бы тут же прилетела к нему, если бы узнала о том происшествии, конечно, прилетела бы, но Райли не сообщил ей. Она тогда снималась в фильме в Париже, в романтической комедии, насыщенной французским шармом и остроумием, обреченной покорить жюри Каннского кинофестиваля. Райли знал, что теперь процесс киносъемок был тяжел для Сильви, хотя она скорее умерла бы, чем созналась в этом, но он видел круги у нее под глазами после долгого съемочного дня. Прошли те дни, когда она почти без подготовки проходила любую сцену. Зачем ей лишнее беспокойство? Поэтому Райли и утаил от нее несчастный случай. По счастью, он остался незамеченным средствами массовой информации, так что прибегать к уверткам было нетрудно.

Когда Райли уселся на диване, Роберт принес поднос с дневным чаем. Райли пока не хотел шампанского. Те дни, когда он мог непрерывно пить с рассвета до заката, тоже канули в прошлое. Поднявшись, Райли поздоровался с Робертом за руку: этот парень уже несколько раз обслуживал их с Сильви. Одной из замечательных особенностей «Восточного экспресса» была редкая смена персонала. Он казался почти родным.

— Роберт, мне нужна твоя помощь, — сказал Райли. — Поправка: мне нужен твой совет.

— Все, что в моих силах. Вы это знаете, — ответил Роберт, ставя на стол чайные принадлежности.

— Нам с тобой придется прибегнуть к уловке, — сказал ему Райли и достал из кармана маленькую коробочку.

— О! — произнес Роберт, глаза его расширились, когда Райли коробочку открыл. — Вот это да. Он настоящий? То есть я видел здесь разные камушки, но…

Райли заволновался.

— Думаешь, он слишком большой? По-твоему, он вульгарный?

— Если кто и может его носить, так это Сильви. И я никогда не слышал, чтобы женщины жаловались, что брильянт слишком велик. — Он посмотрел на Райли. — Это подарок ей ко дню рождения?

Роберт знал, что они всегда совершают путешествие в день рождения Сильви. Именно Роберт договаривался о праздничном десерте с шеф-поваром, чтобы тот приготовил нечто особенное.

— Что ж, я оставлю его ей, даже если она мне откажет.

Роберт улыбнулся:

— Вы собираетесь сделать ей предложение?

Впервые при Райли озвучили его желание. И от этого оно вдруг показалось реальным.

— Да, — сказал он. — Собираюсь.

Глава четырнадцатая

Арчи и Эмми решили перед ужином выпить коктейли в вагоне-баре. Это казалось единственным способом эффектно провести остаток вечера.

— Я буду собираться целую вечность, — предупредила Эмми спутника, когда они совещались в коридоре у своих смежных купе. — Это одна из моих ужасных привычек.

— Мне-то понадобится минут пять, даже меньше, — заметил Арчи. — Но ничего. Не спешите.

Он быстро переоделся и оглядел себя в зеркале, пока поправлял галстук-бабочку и воротник сорочки. Удовлетворенно кивнул. Выглядел Арчи совсем неплохо: черный смокинг, свежая белая рубашка, из рукавов выглядывают золотые запонки. Так или иначе, но переодевание подняло ему настроение и вселило надежду, рассеявшую прежнее уныние. В ожидании он решил прогуляться по поезду. Снаружи стемнело, и на окнах опустили шторы, что еще больше увеличило ощущение отгороженности от остального мира.

По ходу своей прогулки Арчи не сразу приспособился к покачиванию поезда. Двери очень многих купе были открыты, и Арчи очаровали сцены, на мгновение являвшиеся его взгляду, он видел разложенные вещи обитателей купе, видел, как они проводят время: читают, дремлют, разговаривают, выпивают. Интерьеры всех купе были разными, но все одинаково привлекательные.

Царила чудесная атмосфера подготовки к предстоящему вечеру. Арчи увидел, как мужчина помогает жене застегнуть ожерелье, ее кожа отливала золотом при вечернем освещении. Женщина с улыбкой повернулась к мужу, глаза ее потеплели, и пара обнялась. Из другого купе донеслась музыка — насыщенный страстью джаз. Мимо Арчи стремительно прошла молоденькая девушка, и он уловил аромат ее духов. «Фиалки, — подумал он, — а может, розы».

В конце концов Арчи оказался в бутике, ломившемся от сувениров: начиная от рамок для фотографий и парных хрустальных бокалов с эмблемой «Восточного экспресса» до брильянтовой броши. Он подумал, что надо бы что-то подарить Эмми, загладить свое не слишком учтивое поведение. Ее, вероятно, пугает перспектива совместного ужина. И еще он подумал, что такой жест был бы вполне в духе Джея. Арчи попытался настроиться на образ мыслей друга, представить, что купил бы он; сам он считал, что страдает недостатком воображения, когда дело касается подарков. А вот Джей любил и умел их выбирать.

— Могу я вам помочь? — спросил продавец.

Он был итальянцем, в безупречном костюме, с точеными скулами. Выглядел он так, словно сошел со страниц журнала.

— Я ищу сувенир для моей… — Для кого? Кто ему Эмми? — Спутницы, — наконец выговорил Арчи. «Спутница» — самое подходящее слово.

— У вас особое путешествие?

Лучше и не пытаться объяснить.

— Просто знакомство с достопримечательностями, — пояснил он продавцу.

Тот понимающе кивнул. Ответ, видимо, его удовлетворил.

— Что ж, у нас огромный выбор подарков на любую цену. Обращайтесь, если захотите на что-то взглянуть.

Арчи пересмотрел шарфы, ручки и комплекты из солонки и перечницы. Соблазнился лиможской фарфоровой шкатулкой, потом был очарован серебряным свистком на шнурке. Вообще-то такой он купил бы себе.

А потом он увидел идеальный подарок. «Убийство в “Восточном экспрессе”» Агаты Кристи. Это было специальное издание в переплете, украшенном золотым тиснением. Арчи вспомнил, что Эмми любит детективы, так она написала в анкете. Сам Арчи заядлым читателем не был, но даже он оценил привлекательность такой книги. Идеальный сувенир. Он купил книгу, и ее положили в фирменный пакет «Восточного экспресса», и Арчи остался очень доволен собой.

Когда полчаса спустя Эмми наконец вышла из купе, Арчи разинул рот. На девушке было серебристое, расшитое стеклярусом платье с бахромой по подолу, замшевые туфли на каблуке в стиле Людовика XIV и длинные черные бархатные перчатки, довершала наряд шляпа в стиле двадцатых годов, переливавшаяся блестками. Из-под полей шляпы смотрела Эмми, преобразившаяся с помощью серебряных теней для глаз, темно-красной губной помады и самых длинных ресниц, какие доводилось видеть Арчи.

— Черт побери, — с восхищением проговорил он. — Это одно из ваших изделий?

Она коснулась шляпы.

— Это часть моей коллекции «Гэтсби». Я не перегнула палку? — спросила она со смехом. — Мне хотелось соответствовать эпохе.

— Вы потрясающе выглядите, — сказал Арчи и протянул ей сувенирный пакет. — Я купил для вас подарок. На память…

Эмми вынула книгу и ахнула.

— Какая красивая… Никогда не видела такой красивой книги. — Обняв Арчи за шею, она поцеловала его. Пахло от Эмми сахаром и вишнями. — Спасибо.

Она протянула руку, и Арчи принял ее. Словно маленький электрический разряд прошел по его телу.

«Пора выпить, — подумал Арчи. — Очень даже пора».

Они прошли через три вагона, прежде чем добрались до вагона-бара. Там была устроена длинная изогнутая стойка, где подавали напитки, на полке за стойкой стояли все мыслимые и немыслимые бутылки. Два бармена в белых смокингах смешивали коктейли, бросали в шейкеры лед, нарезали тонкими ломтиками фрукты, наливали разноцветные смеси в охлажденные стаканы.

В передней части бара стоял рояль; пианист приветливо улыбнулся Арчи и Эмми, когда они прошли мимо него в поисках свободных мест. Зеркала и латунные лампы подчеркивали стиль ар-деко, а приглушенный свет усиливал ощущение изысканной роскоши. Молодые люди сели за маленький столик, устроившись друг против друга в шоколадно-коричневых креслах.

Старший бармен, в белом смокинге с золотым галуном, подошел, чтобы помочь с весьма непростым делом — выбором напитков.

— О! — только и произнесла Эмми, глядя на внушительный список. — Я буду коктейль «Агата Кристи». Нельзя проехать в «Восточном экспрессе» и не выпить за нее. А что в него входит?

Глаза бармена озорно блеснули.

— Ну, это секрет, в этот коктейль входят ингредиенты, происходящие из всех стран, через которые мы проезжаем по пути в Венецию. Там есть кирш, например, анис, шампанское, но более этого я сказать не могу.

— Что ж, я считаю, нам обязательно нужно его попробовать, — согласился Арчи. — Принесите, пожалуйста, два.

Через несколько минут перед каждым из них поставили по тяжелому хрустальному стакану с бледно-зеленой жидкостью.

— Итак, — заявила Эмми, — мне кажется, мы должны поднять тост за Агату, за величайшую когда-либо написанную историю, действие которой разворачивается в поезде. — Она усмехнулась. — Я невольно думаю, что ей очень понравилась бы наша история — причина, по которой мы здесь находимся. То есть никто не догадается, глядя на нас. Правда? Мы выглядим обычной парой.

— Да? — От этой мысли шея Арчи под воротником слегка вспотела.

Эмми сделала глоток напитка, провозгласила, что он восхитителен, затем наклонилась к Арчи и попросила рассказать о себе.

— Значит, вы живете на ферме?

— Да. Точнее, я живу на ферме моих родителей. Занимаю один из бывших коттеджей, в которых жили работники.

— Звучит идиллически, — пришла в восторг Эмми.

Арчи покачал головой:

— Не совсем так. В нем полно паутины, пауков, мышей и пыли, и он насквозь продувается ветром. И поставить двойные окна мы не можем, потому что коттедж внесен в список исторических зданий, а это так непросто. И страховка астрономическая, потому что крыша у него тростниковая…

Рассказывая, Арчи видел перед собой свой коттедж. По сути, тот разваливается на глазах, до него, похоже, никогда не доходили руки.

— По-моему, это все же лучше квартиры с одной спальней в безобразном муниципальном доме в Хиллингдоне.

— По вашему виду не скажешь, что вы живете в подобном месте.

— Да, — ответила Эмми. — Я изо всех сил стараюсь об этом забыть. Но благодаря Чарли я на какое-то время там застряну.

На лицо ее набежало облачко. Арчи пришло в голову, что Эмми еще долго предстоит расхлебывать последствия предательства Чарли, и не только эмоциональные.

— Я бы не раздумывая поменялся на квартиру с центральным отоплением. В коттедже жуткий холод. Зимой иногда лед образуется на стеклах изнутри. Конечно, мне нужно решить эту проблему. Но в последнее время было не до этого…

Арчи заметил, что уже допил свой коктейль. Проскочил тот довольно быстро.

— Еще? — спросил он у Эмми.

— У меня пока есть. Боюсь, я пью не слишком много. Но вы возьмите.

Арчи сделал знак бармену, чтобы тот принес еще один коктейль. Он поможет отогнать тоску, опять ему грозившую. Разговор о доме напомнил Арчи о Джее, и здесь, в сутолоке бара, в дружеской атмосфере он со всей остротой понял, что его друг никогда не вернется. Джей просто обожал подобные ситуации. Арчи мог представить, как он выбирает коктейли, болтает с другими пассажирами, с пристрастием допрашивает персонал, на что похожа работа в поезде. К концу вечера он со всеми был бы уже на короткой ноге.

Арчи расправился со своим вторым коктейлем, прежде чем Эмми допила первый.

Глава пятнадцатая

Стоуны ужинали в «Китайском» вагоне, чарующе уютном благодаря кремово-желтому потолку и черным лаковым панелям, разрисованным разнообразными животными — слонами, обезьянками, альпийскими овцами и парой китов. У Стефани от гордости засосало под ложечкой, когда она садилась за стол напротив Саймона.

Слева от нее, у окна, сидел Джейми, напротив него — Бетт. Они похожи, решила Стефани, на идеальную семью — мужчины в костюмах, а она и Бетт в маленьких черных платьях. Она подумала, что более циничный наблюдатель прикинул бы, что на мать семейства она не тянет, если только не вышла замуж в детстве или не сделала уйму пластических операций, но ее это не волновало.

Саймон пребывал в очень веселом расположении духа. Большую часть второй половины дня он провел над картой в их купе, пытаясь по пейзажу за окном точно определить, где они находятся, и приходил в возбуждение, когда мимо них проходил другой состав.

— Разве тебе никто не сказал о том, что я люблю наблюдать за поездами? — смеясь, спросил он у Стефани.

Она прижала руку к груди словно в ужасе.

— О Боже… Я бы никогда не поехала, если бы знала, что окажусь в поезде с наблюдателем за поездами.

— Он не шутит, — сказал Джейми. — За самолетами он тоже наблюдает. В телефоне у него есть определитель самолетов.

Саймон застонал.

— Джейми! Ты обещал не выдавать меня. — Он поднял руки, оправдываясь. — Недалеко от нас проходит самолетная трасса. Поэтому мне интересно знать, что над нами пролетает. Что в этом плохого?

— Ты, папа, зануда, — сказала ему Бетт. Наставила на него палец. — Ты и в одежде зануда. У тебя, например, есть анорак. Та бежевая штука.

— Это лыжная куртка, — с деланным возмущением возразил Саймон. — И она цвета слоновой кости.

Бетт покачала головой:

— Бежевый анорак.

— Бежевый анорак, — согласился Джейми. — С эластичной вставкой на поясе.

— И с капюшоном. — Бетт изобразила капюшон руками.

Дети покатились со смеху.

Стефани невольно к ним присоединилась. Саймон сложил руки на груди.

— Однако. Если бы я знал, что иду ужинать с полицией моды…

Наклонившись к Саймону, Стефани погладила его по руке.

— Все нормально. Я тебя люблю. Вместе с анораком, определителем поездов и всем остальным.

— Отлично! — Саймон взглянул в карту вин, которую держал на расстоянии вытянутой руки, потом, приподняв бровь, перевел взгляд на Джейми и Бетт. — Полагаю, что вы оба будете пить лимонад? Раз ведете себя как дети?

Стефани уже собралась запротестовать и предложить, чтобы и им позволили выпить вина, когда Саймон ухмыльнулся и заказал бутылку пуйи-фюме[16].

Стефани откинулась на спинку стула, спрашивая себя, приспособится ли она когда-нибудь к добродушному семейному подшучиванию: постоянному поддразниванию, словесным баталиям и подкалываниям. Она до сих пор не всегда понимала, шутит ли кто-то из них или говорит всерьез.

Джейми благоразумно подождал, пока все перейдут к основному блюду: говяжьему филе под соусом «муслин» с эстрагоном. К нему Саймон выбрал бутылку жевре-шамбертена[17], и Джейми начал разговор, лишь убедившись, что его отец выпил полбокала. С непростыми вопросами ко взрослым нужно обращаться, когда они выпьют, но не слишком. Нужно захватить их врасплох, когда они расслаблены и не дадут отпор. Это настоящее искусство.

— Пап… Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Саймон продолжал резать мясо. Ободряюще улыбнулся сыну.

— Слушаю тебя.

— Наш новый бас-гитарист. Коннор. У него просто потрясающие связи. И он устроил, чтобы один менеджер пришел послушать нас, когда мы играли в последний раз. И мы получили от него мейл. Он предложил нам турне. По Европе. Мы будем разогревающими при одной действительно известной группе.

Стефани коснулась его руки.

— Джейми, это же здорово. Фантастика. Почему ты не говорил раньше?

Саймон не сказал ничего.

Бетт тоже. Она настороженно переводила взгляд с Джейми на Саймона, предчувствуя неприятности.

Джейми смешался.

— Потому что… Турне начинается в октябре.

Саймон положил нож и вилку и посмотрел на сына.

— Когда ты едешь в Оксфорд.

Судя по тону, на поздравление это было непохоже.

— Да. Можно сказать, да. — Джейми схватил свой бокал. — Дело в том, папа, что у нас никогда больше не будет такого шанса. Такие турне на дороге не валяются. И этот парень знает свое дело. Он руководит несколькими по-настоящему сильными группами.

— Например?

— Ну, ты о них не слышал.

— В самом деле? — сухо осведомился Саймон.

— Это не их проблема, а твоя.

Быстрая ответная реплика Джейми продемонстрировала, почему ему удалось получить место на юридическом факультете.

— А что за группу вы будете поддерживать? У них есть записи?

Саймон тоже включил свои адвокатские способности. Пошел в наступление.

— Пока нет. Но будут к концу турне. У них сильная поддержка со стороны фанатов и громадное онлайн сопровождение, и еще предполагается, что они запишут саундтрек к новому телешоу…

— И все это гарантировано, я полагаю?

— Нет, папа… Это не гарантировано. В наши дни таких гарантий нет. Сначала ты работаешь как проклятый, потом получаешь концерты вживую. Потом все и случается. И если мы сумеем отхватить свой кусок, тогда, может, и нам повезет. Турне уже подготовлено. Нам остается только упаковать зубные щетки и поехать.

Саймон задумчиво кивнул.

— За исключением крохотной детали — в это же время начинаются занятия в университете.

Наступила тишина. Стефани сделала глоток вина. Бетт рисовала круги на столе среди хлебных крошек от ее булочки.

Джейми сглотнул.

— Я хочу отложить учебу на этот год.

Саймон качал головой:

— И речи быть не может.

Джейми тяжело вздохнул.

— Почему нет? В чем проблема?

— Проблема в том, что ты и так пропустил один год после школы. Проблема в том, что тебе нужно идти учиться и получать профессию. Проблема в том, что этот парень вас обманывает…

Джейми со стуком поставил свой бокал.

— Ты всегда лучше всех знаешь, да? Почему ты так хочешь, чтобы я пошел по твоим стопам? Почему я не могу делать то, что хочу? Это моя жизнь.

Стефани обратила внимание, что люди за соседними столиками начали на них поглядывать. Она примирительно подняла ладонь.

— Джейми. Все хорошо. Не надо так расстраиваться…

Он приподнял брови.

— Правда? Когда папа отказывается хоть сколько-нибудь всерьез принимать то, чем я хочу заниматься. Конечно, я расстроен.

Саймон по-прежнему был само спокойствие.

— Мне казалось, ты хотел изучать право. Именно над этим ты работал последние несколько лет. И добился очень хороших результатов, чрезвычайно хороших, и поступил в Оксфорд. И ты хочешь, чтобы все это пошло прахом, потому что какой-то тип с комплексом Свенгали[18] организовал третьесортное турне и считает вас достаточно легковерными, чтобы проглотить все, что он скажет.

Стефани почувствовала, что должна вмешаться.

— Саймон… Ты же не знаешь всего. Ты неблагоразумен.

Джейми повернулся к ней.

— Да. Спасибо, Стефани. Хотя бы вы в меня верите.

Саймон ткнул себя пальцем в грудь.

— Я полностью в тебя верю. Полностью верю в тебя и твои способности стать выдающимся юристом. Но я нисколько не верю в то, что вы за одну ночь превратитесь во что-то значительное. Потому что, если ты не заметил, Джейми, музыкальная индустрия официально мертва. Там нет денег.

— Может, я там не из-за денег.

— О, разумеется, стало быть, ты там ради номеров в задрипанных гостиницах и бесконечных переездов в фургонах.

— Джейми может о чем-то мечтать, не так ли? — осмелилась Стефани. — Может, ему стоит попробовать. Оксфорд может подождать.

— В том-то и дело. Не может. Я знаю, как функционирует бизнес. Джейми нужно идти с ним в ногу.

— Еще один год роли не сыграет, — сказал Джейми.

Саймон сделал глубокий вздох, стараясь унять закипающий гнев.

— Джейми, я знаю, ты считаешь меня неудачником, потому что у меня в айподе на повторе записана фолк-мелодия, и, вполне возможно, я не «секу» в «продвинутых» группах, но я знаю, когда кто-то рассказывает мне небылицы. Начнем с того, что оплата тебе не гарантирована. Второе, ты можешь понести значительные убытки. Ты никак не защищен. Этот человек через три дня может выкинуть тебя из турне, если пожелает…

— Ты ничего этого не знаешь. Ты с ним не разговаривал.

Саймон сидел со страдальческим видом.

— Поверь мне, Джейми. Я знаю.

— Да, да, конечно, знаешь, потому что ты вдруг стал Ричардом Брэнсоном[19].

Саймон откинулся на спинку стула. Взгляд у него сделался холодным. Стефани слегка поежилась. Она никогда не видела Саймона таким.

Джейми отважно продолжал:

— В любом случае Кит уже пообещал разузнать все об этом парне. У него есть друг, который что-то там монтировал для «Пинк флойд». Или что-то в этом роде.

Кит был Таниным бойфрендом. У него всегда имелся друг, который знал все обо всем.

Саймон кивнул.

— Значит, Киту известно о твоих планах, так?

Джейми сообразил, что допустил тактическую ошибку.

— Ну, я говорил маме, а он услышал. И предложил помочь.

— Что было очень любезно с его стороны, — заметила Стефани. — Может, он тебя успокоит, Саймон?

Выражение лица Саймона говорило, что он очень в этом сомневается.

— В таком случае, может, ты подумаешь о переезде к своей матери, если они больше тебя поддерживают.

— Знаешь что! Ты просто ревнуешь, — бросил ему Джейми. — Ты терпеть не можешь, когда кто-то делает что-то, чего не можешь ты. Правда, Бетт?

На протяжении всего спора Бетт сидела очень тихо. Что было необычно. Она пожала плечами:

— Не впутывай меня. Я не хочу в этом участвовать.

Саймон поджал губы.

— Больше я ничего не скажу. Тебе восемнадцать лет. Ты взрослый человек. Решать тебе.

— Я надеялся, что ты за меня порадуешься.

К их столу приближался официант, чтобы убрать тарелки, о которых все позабыли. Он колебался, видя, что за столом идет жаркий спор, но Саймон откинулся на стуле и сделал знак, что можно убрать.

— Давайте переменим тему. Я бы хотел получить удовольствие от ужина, если вы не против.

Стефани посмотрела на Бетт, которая состроила гримасу, словно говоря, что миллион раз уже была свидетелем подобных сцен. Джейми оперся локтями на стол и сидел, схватившись за голову и запустив пальцы в волосы. Саймон потянулся к бутылке с вином, но официант опередил его, наполнив бокалы ему и Стефани.

Стефани уставилась в стол. Это было уже не добродушное подтрунивание. Это была настоящая ссора. Ей не верилось, что Саймон может вести себя так, как диктатор. Казалось, он не хочет слышать аргументы Джейми. Стефани понимала его опасения, но считала, что он проявил излишнюю резкость. Она понимала, что Саймон ожидает от своих детей соответствия высоким жизненным стандартам, но никогда не видела его настолько жестоким. Ей стало не по себе.

А еще она испытывала неловкость. Люди в ресторане видели, что они ссорятся. Стефани ловила их взгляды. Нехорошо мешать другим наслаждаться ужином.

Что ей требовалось сейчас, так это каким-то образом перенастроить всех на веселый лад. Забыть об этом разговоре Стефани не могла: когда они уединятся в своем купе, она с Саймоном поспорит. Обеденный стол не место для семейной ссоры, и ей подумалось, что Джейми и Бетт выглядят совсем подавленными.

Стефани взяла меню.

— Кто будет десерт? Я точно возьму шоколадную помадку. С соленым карамельным соусом.

Она с улыбкой обвела взглядом сидящих за столом, вопреки всему надеясь, что Саймон поймет ее намек.

— Звучит прекрасно, — сказал он. — Бетти? Ты же шокоголик.

Бетт покачала головой:

— Я больше ничего не хочу.

— Я тоже, — подхватил Джейми, бросая меню на стол и с мрачным видом откидываясь на стуле.

Саймон преувеличенно вздохнул.

— Так мы могли бы поспорить и дома, — заметил он. — Бесплатно.

Стефани внутренне поморщилась. Ситуация сложилась невероятно неудобная. Джейми взглянул на нее, и Стефани едва заметно пожала плечами, показывая, что не представляет, как вести себя дальше.

Джейми покраснел и опустил взгляд.

— Вообще-то давайте, — произнес он. — Я тоже съем эту самую помадку. Звучит потрясающе.

Стефани внимательно наблюдала за реакцией Саймона. С облегчением увидела, что он улыбнулся сыну, благодаря его за поддержку.

— И я, — проговорил он. — Бетти, я дам тебе попробовать. Здешние десерты вошли в легенду. Ты ни в коем случае не должна упустить такую возможность.

Мир, казалось, моментально восстановился.

Глава шестнадцатая

В очередной раз Имоджен восхитилась способности Адели понимать, что ей, Имоджен, понравится. Это был гораздо более цивилизованный способ добраться до Венеции, чем пережить экспресс до Хитроу и неизбежные задержки рейсов. Она была полностью покорена компактным совершенством своего купе. Имоджен предстояло провести в поезде всего двадцать четыре часа, но она должным образом распаковала вещи, повесив вечернее платье на один крючок, а ночную рубашку — на другой, выставив нарядные туфли, разложив умывальные принадлежности в маленьком шкафчике, в котором находилась раковина, и, наконец, побрызгав освежителем воздуха для комнат от Джо Малоун — аромат «Черного граната» всегда привносил ощущение дома, где бы она ни находилась.

Она только уселась, чтобы составить список того, что нужно будет взять с собой в Нью-Йорк — Имоджен очень верила в списки, — когда раздался стук в дверь. Это был проводник, Роберт.

— Желаете аперитив, пока будете собираться на ужин?

Она заколебалась.

— Нет, спасибо. Я, пожалуй, выпью вина за ужином.

— Хорошо. — Он подал ей листочек бумаги. — Это ваш стол. Ваш вагон — «Лазурный берег». Мой любимый. Вам он понравится.

Имоджен взяла листочек. Какое-то мгновение она раздумывала, не попросить ли принести ужин в купе. Она может побаловать себя, даже не наряжаться толком, просто выпить пару бокалов вина, а затем лечь спать. Она не затворница или необщительный человек, это действительно то, чего она хочет.

Но таким образом она лишится удовольствий «Восточного экспресса». Суть путешествия в том, чтобы переодеться к ужину и насладиться обстановкой, даже если ты и одна. Она ленится. «Следует себя пересилить», — сказала себе Имоджен. Адель пришла бы в ужас, узнав, что она просидела в своем купе в шлепанцах.

В результате Имоджен подготовилась всесторонне. Свои волосы до плеч она завила в блестящие локоны и натерла все тело лосьоном с мерцающим эффектом, прежде чем надела платье — изумрудно-зеленое греческое макси с глубоким вырезом, вполне уместным с ее грудью. Платье хорошо облегало фигуру, мягко обтекая ее изгибы, выявляя как раз столько, сколько нужно для соблазнительного вида. В уши Имоджен вдела серьги-подвески с кристаллами, которые заискрились в мягком свете горевших в купе светильников. Никаких других украшений Имоджен надевать не стала: платье и серьги идеально дополняли друг друга.

Нагибаясь за вечерней, расшитой бисером сумочкой, Имоджен услышала сигнал пришедшего СМС-сообщения. У нее екнуло сердце. От Дэнни? Перед собой она не могла притворяться, что ей все равно. Сообщение вторглось в ее маленький кокон. Она чувствовала себя в безопасности в этом купе, как будто реальный мир находился за миллион миль отсюда. Надо было выключить телефон. Но теперь сообщение пришло и дожидалось прочтения. Мучая ее.

«Как жизнь в поезде? Уже встретила прекрасного незнакомца? хх».

Сообщение пришло от Ники.

Имоджен быстро набрала ответ: «Замечательно! Пока никаких прекрасных незнакомцев, но еще не вечер. хх». Затем она выключила телефон и убрала назад в повседневную сумку. Разумеется, он ей не написал. Да и с чего бы? Ее письмо было окончательным. Оно не оставило места для переговоров. Никогда в жизни она больше не получит от него весточки.

Имоджен помедлила несколько секунд, прежде чем выйти из купе. Она ощутила легкую слабость. Она-то считала, что держит все под контролем, что она непобедима, была так уверена в своем будущем и в том, куда едет.

— Ты едешь в Нью-Йорк, — напомнила она себе. — У тебя с Дэнни и через миллион лет ничего не получилось бы.

Эти слова быстро превращались в ее мантру.

Вагон-ресторан «Лазурный берег» изумил Имоджен. Дымчато-голубая обивка кресел, серебристо-серые шторы на окнах, эффектно оттенявшие стекла от Рене Лалика. Лампы в вагоне заливали пассажиров розовым сиянием, сновали официанты в ливреях, без задержки выполняя любое пожелание гостей, и все как один обаятельные и красивые. Снаружи ночь окутала поезд, который шел по Франции к Парижу, пролетая через маленькие городки, напоминавшие, что там, за окном, есть другой мир, реальный.

Вокруг Имоджен гости уже сидели за своими столами. Большинство мужчин пришли в смокингах. Женщины, разодетые в шелк, атлас и бархат, были в выгодном освещении ослепительными красавицами. Пальцы и декольте вспыхивали брильянтами. Рубиновые губы и блестящие глаза говорили о тайнах и обещаниях. Негромкий гул разговоров, звон бокалов, звук откупориваемых бутылок. Изредка смех; сплетенные пальцы рук на столе. Здесь царила атмосфера праздника, романтики и исполнения желаний.

На мгновение Имоджен пала духом, почувствовав себя непривычно застенчивой и одинокой. Затем с высоко поднятой головой скользнула на свое место и взяла меню. Снаружи, за окном, начали мелькать пригороды Парижа. Они были строги и унылы, не слишком удачное вступление к романтике самого города. Высотные дома-башни, бетон и граффити освещались резким светом уличных фонарей. Имоджен подумала, что, возможно, этот безрадостный пейзаж гораздо больше соответствует внезапно охватившему ее настроению, чем Париж, предназначенный для любовников.

Глава семнадцатая

«Нет ничего более романтичного, чем высматривать кого-то на железнодорожном вокзале, — думал Райли. — В аэропорте с его неизбежными задержками рейсов и близко такого не почувствуешь. А вот поезд гораздо больше дает ощущение сиюминутности». Когда «Восточный экспресс» стал замедлять движение в предместьях Парижа, сердце Райли забилось быстрее. Повозившись с защелкой окна, он опустил его, чтобы, высунувшись, увидеть Сильви как можно скорее.

Наконец они вплыли под величественный стеклянный купол Восточного вокзала. Огромные часы с подсвеченным циферблатом и черными цифрами отсчитывали убегающее время. Сколько еще секунд до встречи с ней? Райли казалось, что он сейчас взорвется от нетерпения.

А потом он вдруг увидел ее на платформе. Хрупкую фигурку в большом не по размеру макинтоше, брючках капри и кроссовках на шнурках, волосы собраны в пучок, вокруг шеи — непременный шарф. Так по-французски. Настолько в духе Сильви.

Когда поезд остановился, Райли поспешил из купе ко входу в вагон, где Роберт уже помогал Сильви войти и держал в руке потертый красный саквояж, который она брала с собой, сколько Райли помнил. Куда бы Сильви ни ехала, на какой срок, брала она только этот саквояж, и его всегда хватало для ее немалого гардероба, соединявшего в себе дизайнерскую одежду, подаренную обожающими Сильви модельерами, и вещи из секонд-хенда, которые она покупала во всех своих поездках. У нее накопилось по меньшей мере пять джемперов Райли, несколько его рубашек, бесчисленное количество носков и полосатая пижама, в которой Сильви обычно спала.

— Сильви! Дорогая.

Он крепко обнял ее, вдыхая аромат «Хэвек».

— Райли!..

Она смеялась от счастья. То, как она произносила его имя, по-прежнему заставляло Райли светиться от удовольствия. Говорила она с нелепым французским акцентом, хотя большую часть своей жизни говорила по-английски, а не по-французски.

Она отодвинула от себя Райли на расстояние вытянутых рук и нахмурилась, вглядываясь в его лицо при свете коридорных ламп.

— Но ты такой бледный. Ты неважно выглядишь. Что происходит?

— Я попал в аварию. Но со мной все в порядке.

— В аварию? В какую аварию? Ты мне не говорил.

— Нет. Потому что знал, ты тут же сядешь в самолет. Но я чувствую себя отлично. Честное слово.

— Completement fou. Он совсем сошел с ума, — повторила она по-английски и в подтверждение своих слов воздела руки и закатила глаза. — Роберт, что мне с ним делать? Ему нужна нянька. Тебе еще не надоела твоя работа здесь? Мог бы приглядывать за Райли…

Роберт улыбнулся:

— Мне никогда не надоедает моя работа в поезде. Вы это знаете. Вы каждый раз меня спрашиваете.

Это было правдой. Вопрос этот превратился в ритуал. Сильви постоянно пыталась уговорить Роберта оставить работу проводника и следить за ее парижской квартирой. По счастью для него, он не поддавался. У Сильви бывали причуды, и она не всегда понимала, как это может отразиться на других людях и практично ли это. Конечно, это добавляло ей очарования. Роберту хватало ума, чтобы все это понимать, но он тем не менее был от Сильви без ума.

Она покопалась в ручной сумке и с улыбкой подала Роберту коробку «Макарон Ладюре»[20].

— С фисташками, с лаймом и с соленой карамелью. Все твои любимые.

— Спасибо.

Это был один из обычаев Сильви. Заставить человека почувствовать, что она всегда о нем помнит.

Райли положил руки ей на плечи.

— Идем. Ты должна переодеться к ужину.

Он обменялся с Робертом быстрым заговорщицким взглядом, прежде чем увести Сильви в их купе.

Переоделась она в мгновение ока; актриса, она привыкла быстро менять одежду. Из дорожной сумки Сильви извлекла черное вечернее платье от Бальмена — шелковое, с вырезом-лодочкой, длинными рукавами и пышной юбкой. Платью было, наверное, не меньше лет, чем Сильви, но сидело оно на ней по-прежнему как влитое. Сильви распустила волосы, провела пробкой от флакона с духами за ушами и накрасила губы темно-красной помадой. Повернулась, разведя руки, чтобы Райли оценил. Ее силуэт вырисовывался на фоне вагонного окна, уходил назад Париж, и Райли вдруг вспомнил тот давний день в подземке. Ему достаточно было лишь чуть прищуриться, и Сильви снова было шестнадцать лет, и он снова видел светлую челку и темные брови и вызывающе надутые губы, позирование…

Тот день, понял Райли, когда он ее полюбил.

— Сойдет? — спросила Сильви.

— О да, — ответил Райли и нащупал в кармане маленькую коробочку. — Идем, наш стол ждет.

Глава восемнадцатая

Когда поезд покинул Париж, Имоджен стало интересно, сколько еще пассажиров село в «Восточный экспресс». Она обнаружила, что одиночество оказалось не таким страшным, как она боялась, поскольку в вагоне-ресторане было интересно, как во время просмотра «мыльной оперы». Имоджен развлекалась, пытаясь угадать, почему те или иные пассажиры ехали в поезде, какие их связывали отношения. Особенно заинтриговала Имоджен молодая пара через два столика от нее. Девушка выглядела потрясающе, одетая, как Дейзи Бьюкенен[21].

Ясно было, что молодые люди едва знакомы. Слишком уж они во всем друг другу уступали, а ведь предупредительность, с которой они держались, давно исчезла бы, будь они любовниками. И однако же Имоджен видела, что им приятно общество друг друга. Трогательно было наблюдать, как обходителен он со своей спутницей и как она расцветает от его внимания. Имоджен улыбалась, когда официант поставил перед ней тарелку с аппетитной копченой семгой и бокал с идеально охлажденным шабли.

Имоджен только взяла вилку, когда в вагон шагнул какой-то человек. Она с интересом подняла глаза, чтобы оценить вновь прибывшего.

И уронила вилку.

Это был Дэнни. Дэнни в смокинге, джинсах и белой, едва застегнутой сорочке, черные волосы падают на глаза, вид грозный, идет по вагону-ресторану, глядя налево и направо, ища предположительно ее. И когда он ее заметил, то не вздрогнул. Подошел к столику и остановился, возвышаясь над Имоджен, и она, немного испугавшись, откинулась на спинку стула.

— Никогда больше так со мной не поступай, — сказал Дэнни.

Имоджен сглотнула.

— Что… Что ты здесь делаешь?

— Я хочу объясниться по-людски, — сказал он. — А не записку, сунутую в дверь.

— Прости, пожалуйста, — проговорила она. — Я не знала, что еще сделать.

— А как насчет поговорить со мной? — сказал Дэнни. — Мне казалось, что я заслуживаю большего.

— Да. Конечно, заслуживаешь.

Щеки Имоджен горели. Другие пассажиры смотрели на них. В глазах женщин было неприкрытое восхищение. Дэнни никогда не выглядел так великолепно.

К ним подошел озабоченный метрдотель.

— Вы ужинаете с нами этим вечером, сэр?

— Да, — ответила Имоджен. — Да, он ужинает. Не могли бы вы поставить для него прибор?

— Разумеется, мадам.

Кивнув, метрдотель отошел. Имоджен указала на стул напротив нее.

— Садись, — сказала она Дэнни. — Я закажу для тебя выпить. — Она смотрела на него недоверчиво и с трепетом. — Как ты здесь очутился?

— Приехал. На своем мотоцикле.

Дэнни сел, убрал со лба волосы и закинул одну руку за спинку стула. Смокинг распахнулся, Имоджен видела грудь Дэнни под незастегнутой сорочкой. Как она могла подумать, что сможет без него жить? Ей захотелось потащить его в свое купе сейчас, сию же минуту. Боже, неужели он проехал весь этот путь, чтобы только найти ее?

Она улыбнулась, не в силах сдержаться.

— Ты в смокинге.

— Не такой уж я дикарь.

Имоджен вспыхнула.

— Я не имела в виду, что…

Дэнни все еще мрачно смотрел на нее. Все еще злился за ее поступок. Но находился здесь. Подошел официант.

— Думаю, — предложила Имоджен, — мы можем заказать шампанское.

Дэнни только кивнул.

— Ты, наверное, нарушил скоростной режим, — отважилась Имоджен.

— Полагаю, что так, — ответил он.

Дэнни рассматривал ее. Имоджен возблагодарила Бога, что постаралась нарядиться. Она села прямее, чтобы не обнаружить волнение. Она не собирается показывать, что сердце у нее колотится в три раза быстрее обычного, под ложечкой сосет, что она никогда не испытывала такого возбуждения…

— Так, — произнесла Имоджен. — Если бы я знала, что ты так сильно захочешь поехать в Венецию…

— С прошедшим днем рождения, — сказал Дэнни, доставая из кармана сверток и бросая его на стол.

Имоджен развернула папиросную бумагу. Внутри было стеклянное сердечко, изумрудно-зеленое с золотыми искорками, на очень тонкой золотой цепочке.

— Ты купил это для меня? — спросила она.

— Да, — ответил Дэнни. — Когда подумал, что мы все же что-то друг для друга значим.

Она держала сердечко в ладони. Выбрано оно было безупречно. Подходило к ее глазам. К ее платью.

— Я совершила ошибку, — проговорила Имоджен.

Он приподнял темную бровь.

— И что мы теперь делаем?

Секунду Имоджен молчала. Потом улыбнулась.

— Мы ужинаем, — сказала она. — А потом идем в мое купе. Или в твое. Думаю, у тебя есть свое купе? И до умопомрачения занимаемся сексом в знак примирения.

Дэнни холодно на нее посмотрел.

— Как ты решишь, — ответил он.

В его голосе явственно прозвучал сарказм, но Имоджен и бровью не повела. Она смотрела Дэнни прямо в глаза. Он отвел взгляд. Имоджен под столом переплела его ноги со своими, шершавый деним щекотал ее голые икры, пока она надевала кулон. Дэнни не шевельнулся, просто смотрел в окно, но уголок его рта тронула улыбка. Имоджен опустила глаза, чтобы не рассмеяться.

Дэнни Маквей и вполовину не был таким бесчувственным, каким хотел казаться.

Глава девятнадцатая

За ужином Райли во всех подробностях поведал Сильви о своем несчастном случае. Он не стал уточнять, насколько близко ощутил дыхание смерти или как это происшествие повлияло на его жизнь. Он не хотел, чтобы она догадалась, как он изменился, или что-то заподозрила.

Он, в свою очередь, жадно слушал новости о фильме, сниматься в котором Сильви только что закончила, смеялся над скандалом, за сведения о котором газеты отдали бы все на свете. На съемках все поверяли Сильви свои секреты, а она все их хранила. Райли был не в счет. Он был даже еще более деликатным, чем она. Они оба знали, что в их мире распространение сплетен в конце концов обернется против тебя.

Сильви всегда мало ела. Она ковыряла лежавшую на тарелке еду, объявляла ее восхитительной, но никогда не ела много, именно поэтому она до сих пор могла надеть одежду, в которой была во время их первой встречи. Однако Сильви была сластеной и приберегала аппетит для десерта.

Десерт подали. Красивая коробочка из шоколада. На крышке было написано «С днем рождения» и изображена цветочная гирлянда, повторяющая деревянную инкрустацию в их купе.

— Какая прелесть, — вздохнула Сильви. — Даже жалко разрушать.

— Сохранить ее ты не сможешь. Она растает, — сказал Райли. — Давай посмотри, что внутри. Наверное, мороженое с дикой вишней…

Сильви взяла ложечку и принялась поднимать крышку. Внутри оказалось не мороженое, а кольцо на подставочке из белого атласа. Сильви смотрела на него в замешательстве.

— Что такое? — спросила она. — Я не понимаю. — Она озадаченно взглянула на Райли. — Ты всегда даришь мне шарф на день рождения. Всегда…

— Этот год особый, Сильви. — Шарф все еще был у него, тот, который он купил перед несчастным случаем. Он отдаст его ей позже. Райли был суеверен, нарушать ритуал он не хотел. Но сначала нужно было разобраться с более важным вопросом. Он наклонился к Сильви. — Таким образом я говорю… Прошу… Тебя стать моей женой.

— О Райли, — вздохнула она, и у него упало сердце, когда он увидел на ее глазах слезы.

Она ему откажет. Райли полагал, что готов к этому. Он знал, что рискует. Сильви была феей, светлячком, подобно Динь-Динь[22], — женщиной, которая не хочет никому принадлежать, которая не хочет ничем ограничивать свою свободу. Он собрался с духом, чтобы встретить ее отказ. Это разобьет ему сердце, но Сильви наверняка все равно останется в его жизни, даже если он не сможет сделать ее своей женой.

Сильви накрыла его руки ладонями. Честно говоря, Райли не хотел слышать ее слов. Хоть бы она не рассердилась. Кольцо Сильви в любом случае может оставить у себя. Он не станет унижаться, возвращая его ювелиру. Мысленно Райли попросил Сильви поторопиться.

— Чего же ты так долго ждал? — спросила она наконец.

Райли моргнул.

— Что?

— Я ждала этого предложения со дня нашего знакомства.

Райли пытался осмыслить ее слова.

— Что ты имеешь в виду?

Сильви рассмеялась, откинув голову.

— Конечно, я выйду за тебя, Райли! Ну, давай. — Она протянула ему левую руку. — Ты должен все сделать как надо.

Райли достал из шоколадной коробочки кольцо и надел Сильви на палец. Оно подошло идеально. Пассажиры вокруг них радостно улыбались. Кто-то захлопал в ладоши, и вскоре весь вагон присоединился к этим аплодисментам.

Сильви, актриса до мозга костей, вскочила и прошествовала по вагону, показывая всем руку. Пока женщины восторгались и ахали, мужчины кивками выражали свое одобрение, нехотя признавая, что до конца жизни им был задан стандарт романтических жестов. Отныне — только кольца с брильянтами, спрятанные в шоколадной коробочке ручного изготовления.

Вернувшись на место, Сильви обняла Райли и поцеловала, чем вызвала новый взрыв аплодисментов.

— Завтра это будет во всех газетах, — заметил Райли, но продолжал улыбаться.

— Отлично, — сказала Сильви. — Я хочу, чтобы весь мир знал. Я люблю тебя, Райли. Но как же долго ты тянул.

Глава двадцатая

Вернувшись в купе, Стефани уже и не знала, как подступиться к разговору с Саймоном о том, что случилось за ужином. Ее это беспокоило. Чтобы отвлечься, она стала снимать косметику и расчесывать волосы, решая тем временем, как начать обсуждение этого происшествия.

Саймон снял смокинг, повесил его и, подойдя, встал за спиной Стефани. Посмотрел на нее в зеркале. Она ответила взглядом, не зная, что сказать.

— Мне очень жаль, — сказал в итоге Саймон. — Это совершенно не похоже на то, каким я представлял наше путешествие.

Стефани положила щетку. Она должна сказать, что думает. Она никогда не притворялась.

— Мне показалось, что ты был резковат с Джейми.

Он нахмурился.

— Резковат?

— Разве не все дети мечтают стать рок-звездами?

— Ключевое слово здесь «дети».

— Но это может стать его шансом на успех, — настаивала Стефани. — Не каждому предлагают турне, что бы ты ни говорил.

Саймон пригладил волосы, явно тщательно обдумывая свои следующие слова.

— Джейми очень умный мальчик, которого ждет блестящее будущее, — сказал он в конце концов. — Гораздо труднее получить место в Оксфорде, чем шанс потащиться за какой-то второсортной группой.

Стефани сложила на груди руки.

— Может, ты хочешь, чтобы он осуществил твои мечты?

— Что?

Но Стефани не собиралась дать себя запугать.

— Мне кажется, что ты несправедлив. Мне кажется, что ты необъективен. Перед ним может открыться весь мир, а ты не даешь ему возможности узнать это самостоятельно.

Саймон с тяжким вздохом возвел глаза к небу. Отвернулся от Стефани, прошел к окну и поднял штору, с сердитым видом уставился в черную ночную тьму.

— Это просто еще одна точка зрения, Саймон.

Стефани старалась не повышать голос, но она не хотела углублять отношения с Саймоном, если не сможет иметь свое мнение. Пусть даже Джейми и Бетт не ее дети.

Саймон не ответил. О его напряжении свидетельствовали поднятые плечи. Стефани хотела бы подойти и сделать ему массаж, но сначала нужно было внести ясность в отношениях между ними.

— Не могу поверить, что она по-прежнему так со мной поступает. — Голос Саймона звучал натянуто. — Даже несмотря на то, что мы уже два года официально разведены и я полностью с ней расплатился, она продолжает контролировать мою жизнь.

— Что ты имеешь в виду?

Саймон повернулся к Стефани. Он выглядел усталым: начали сказываться вино и усталость.

— Я знаю, что за этим стоит Таня. Гарантию даю. Это абсолютно в ее стиле. Ее способ наверняка испортить путешествие.

— Это безумие.

— Она безумна. — Он подошел к Стефани. — Вот как это происходит, Стеф. Джейми сначала рассказывает все Тане. Спрашивает, что я, по ее мнению, думаю об этом деле. И она провоцирует его, снабжая всем, включая участие Кита, чтобы поставить меня в буквальном смысле перед свершившимся фактом, против которого я не могу поспорить. И старается обеспечить все, чтобы Джейми заявил о своей сногсшибательной новости в самый неподходящий момент. Как раз в середине путешествия. «Дождись, пока твой отец сядет в поезд. Подожди, пока он расслабится после нескольких бокалов вина. Он не сможет тебе отказать». — Он в точности сымитировал голос, который Стефани слышала по телефону. — Таня постоянно играет в эти игры. Она манипулирует детьми, а они даже не подозревают об этом. Поэтому наш брак и распался. А она до сих пор не может отказать себе в этом развлечении. Честно, я уже много раз это проходил.

Стефани нахмурилась.

— Как так можно себя вести? Зачем это делать?

Саймон обнял ее и прижал к себе.

— Стефани… Это одна из причин, по которой я тебя люблю. Потому что ты этого не понимаешь и никогда не поймешь. Всегда оставайся такой.

Она подняла на него взгляд.

— Ты обращаешься со мной снисходительно?

— Нет. Я тебя обожаю. — Он поцеловал ее в плечо. — Джейми знает, что я прав. Он устраивает ссору ради самой ссоры. В глубине души он хочет, чтобы я воспротивился этому. И я больше не хочу об этом говорить. Ведь это наше путешествие. Ты не забыла?

Стефани открыла рот и снова его закрыла. Она не знала, что и думать. Теперь она видела события с точки зрения Саймона и понимала, что он может быть прав. С другой стороны, напомнила себе Стефани, он говорил очень убедительно. В конце концов он зарабатывает этим себе на жизнь.

Он гладил ее лицо, волосы. Шептал ей на ухо:

— Я тебя люблю. Я хочу, чтобы мы как можно больше походили на семью. И я действительно ценю твое мнение. По любому поводу. Но я не дам Тане встать между нами. Или погубить будущее Джейми. Ты ведь это понимаешь?

Стефани обняла его за талию. Саймон был таким теплым, таким надежным. Не станет она перенимать эстафету у его жены и портить ему жизнь. Она не сдастся, но иногда, знала Стефани, нужно отступить из тактических соображений.

— Она не встанет между нами, — прошептала Стефани. — Между нами ничто не встанет. — Она стала расстегивать черное кружевное платье-рубашку, постепенно обнажая свою сливочно-белую кожу. — Ничто.

В соседнем купе Джейми лежал на койке. Голова у него немного кружилась от выпитого за ужином крепкого красного вина — обычно он пил немного водки или пиво «Сан-Мигель». Он полистал свой айпод, пока не дошел до последней демо-записи, которую он с группой сделал в гараже. «Хорошо, — подумал он. — Даже лучше, чем хорошо. Они точно сделают карьеру». Он подумал о турне, которое им предложили. «Реакция отца оказалась абсолютно предсказуемой», — подумал Джейми. Да как он вообще вообразил, что получит его благословение?

Ну, в благословении он не нуждается.

Отец думает, что знает все о мире и о том, как он функционирует, но это не так. Мама и Кит вели себя просто изумительно. Пообещали ему свою поддержку. Мама даже сказала, что они поедут на выступление группы, когда она покорит Европу, хотя Джейми считал, что об этом говорить пока, пожалуй, рановато. Все его друзья считали его маму классной, но действительно ли он хочет, чтобы она прыгала на его концерте? Может, и нет, но она хотя бы его поддержала.

Не то что отец, который ясно дал ему понять, как обстоят дела. Отцу он совершенно безразличен. Мама была права. Отца волнует только его собственная персона.

Глава двадцать первая

После ужина Арчи и Эмми вернулись в бар выпить перед сном. Ну а может, и посидеть. Арчи заприметил бутылку своего любимого солодового виски, а когда принялся за «Лафройг», то уже не мог остановиться. Он с ужасом чувствовал, что пьянеет на глазах, но Эмми, кажется, не возражала. А состояние опьянения было лучше, чем воспоминания.

Кроме того, в пьяном виде Арчи был очень веселым. Никогда не доходил до слезливого раскаяния, не становился агрессивным, а только более дружелюбным. Поэтому он потягивал свое виски, пока Эмми пила кофе с сахаром, сливками и ирландским виски. Некоторое время они сидели в непринужденном молчании. В баре было уютно: шторы опущены, свет приглушен. Часть гостей уже ушла спать, наиболее активные остались. Пианист наигрывал «Мой забавный Валентин» медленно, задумчиво, Эмми с улыбкой покачивалась в такт музыке.

— Мне так хорошо, — сказала она Арчи. — Так здорово, что я знакомлюсь с вами поближе и ничто при этом на меня не давит. Я с ужасом думала о том, что победивший в конкурсе станет ко мне подкатываться. Что он посчитает, будто, выиграв конкурс, он имеет право… Вы понимаете…

Арчи покрепче стиснул стакан, поднес к губам и обнаружил, что тот уже пуст.

— Я… Пойду налью еще, — объявил он Эмми.

Арчи встал и направился к стойке, чтобы получить еще порцию, хотя знал, что официант обслужит его на месте, шевельни он только пальцем. На ходу Арчи слегка покачивался и стал прикидывать, сколько же всего он выпил. Шампанское на ленч, затем пара коктейлей, и он точно выпил за ужином львиную долю бутылки белого вина, за которой последовала бутылка красного. Затем к сыру он пил портвейн…

«После этой порции надо закругляться», — подумал он.

На обратном пути Арчи остановился около рояля.

— Эй, приятель… ты знаешь Ван Мэна? Вана Моррисона? Можешь сыграть «Жаркую сторону дороги»?.. Яркую… «Яркую сторону дороги», — поправился он, стараясь говорить как можно четче.

Пианист кивнул:

— Конечно.

С легкостью истинного профессионала он перешел к вступительным аккордам.

Арчи встал перед роялем и поднял стакан.

— Дамы и господа, — начал он.

Арчи умел привлечь всеобщее внимание. Он поднаторел в провозглашении тостов в качестве шафера, распорядителя на вечеринках.

Он увидел, что Эмми смотрит на него с легкой тревогой. Может, взять да и вернуться на место? Ему не хотелось ее смущать. Но нет! Он хотел поднять тост за своего друга, за друга, который должен был бы находиться здесь. Никто ведь не станет возражать?

— Эта песня посвящается моему другу Джею, — обратился он к остававшимся в баре гостям. — Мы были друзьями с тех пор, как были вот такого роста. — Он показал совсем невысоко от пола. — Мы выросли вместе. Совершали все обычные поступки, пока взрослели. Присматривали друг за другом. Но, к несчастью, он умер несколько недель назад. В любом случае это была его счастливая песня. Когда мы куда-то ездили, он первым делом приносил в машину эту запись.

На секунду воцарилась полная ужаса тишина, пока остальные гости в вагоне осознавали сказанное. Эмми застыла. Но потом кто-то в дальнем конце вагона поднял свой бокал.

— За вашего друга! — смело произнес он. И через несколько мгновений другие последовали его примеру, пока весь бар не объединился в этом тосте, и пианист заиграл названную песню.

Арчи держал стакан и улыбался. И стал подпевать, на удивление мелодично.

Эмми встала, не совсем понимая, что же предпринять, не попросить ли персонал бара, чтобы Арчи деликатно вывели из вагона. Потом она увидела, что никто как будто не возражает против этого импровизированного панегирика и люди прониклись его духом. Поэтому она подошла к Арчи, забрала у него стакан и поставила на стойку, а потом протянула к молодому человеку руки, предлагая потанцевать. Постепенно к ним присоединились другие гости, и ошеломленные официанты стояли в стороне, пока в баре были танцующие.

Переплетя пальцы с пальцами Эмми, Арчи кружил ее. «Она прекрасно выглядит», — подумал он и сообразил, что Эмми скинула туфли. Без них она едва доходила ему до плеча.

Пианист улыбался во весь рот, беря заключительный аккорд. Раздались аплодисменты, потом все разошлись по своим местам. Словно и не было этого спонтанного танца. Арчи слегка покачивался и моргал.

Эмми взяла его за руку.

— Идем, — проговорила она. — Тебе нужно поспать.

Она проводила его до купе, неся туфли в руке.

Арчи спотыкался, развязывая галстук и стаскивая смокинг.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я, кажется, перебрал лишнего.

— Ничего. Не переживай. Это понятно.

— Я точно уверен, что ты не предполагала развлекаться караоке в баре «Восточного экспресса»…

— Это было чудесно. Всем понравилось.

— Удивительно, что нас не попросили покинуть поезд.

— Нас не могут взять и высадить в чистом поле.

Арчи рухнул на нижнюю полку. Со стоном уронил голову на подушку и тут же уснул.

Эмми осторожно укрыла его. Протянула руку, чтобы погладить по голове, но передумала. Ей вдруг захотелось утешить Арчи, но он мог посчитать это немного странным. Эмми потопталась на месте, не зная, что делать. Ей было неудобно оставлять его одного в таком состоянии. Очевидно, что он переживает смерть друга тяжелее, чем признается.

Заперев изнутри его купе, девушка перешла к себе, переоделась в ночную рубашку и халат и взяла книгу — подарок Арчи. Тихонько вернулась к нему в купе и, завернувшись в одеяло, села на табурет напротив кровати. Она посидит так пару часов и почитает на случай, если он проснется и захочет с кем-нибудь поговорить. Нельзя, чтобы Арчи думал, будто он один-одинешенек.

Поезд шел вперед сквозь чернильно-черную ночь, не смущаясь отсутствием луны и звезд, которые сразу после полуночи скрылись за облаками. Внутри поезда в воздухе разливалась дремота по мере того, как пассажиры один за другим отходили ко сну, их кровь бежала медленнее после жирной пищи и вина. Состав, чуть кренившийся на поворотах, действовал, как колыбель, успокаивая даже страдающих самой сильной бессонницей. Роберт прошел по коридору, радуясь, что все его подопечные благополучно водворились на ночь по своим купе, и сам отправился подремать на своей койке. Если ночью кому-то что-то понадобится, им стоит только позвонить. А встанет он, едва забрезжит рассвет, всего через несколько часов.

В своем купе Имоджен лежала в объятиях Дэнни. Он крепко спал, тесно прижавшись к ней. Она наслаждалась теплом его тела, их дыханием в унисон, но ей было тревожно. Имоджен не понимала, что таит в себе будущее. Ей надо о многом подумать. Принять много решений. А пока она сполна насладится, что Дэнни с ней.

Засыпая, Имоджен подумала, что, наверное, бабушка не это имела в виду, когда заказывала для нее билет…

Глава двадцать вторая

И вот так начался роман Адели с Джеком Моллоем.

Она этим не гордилась. И оправдать его не могла, разве только сказать, что этот роман подхватил ее и унес, и она практически ничего не решала. Звучало это нелепо, но Адель чувствовала, что этому суждено было произойти, что Джек был послан ей, чтобы переменить ее жизнь и мироощущение, и она не могла этому помешать.

Условия были ясными. Адель знала, что она — одна из многих женщин, которым он изменял. Джек носил свою неверность, как почетный знак, однако был настолько обезоруживающе открытым и честным в данном отношении, что она не могла его осуждать.

Открытость и честность со всеми, кроме жены, конечно, которую он вознес на пьедестал. Он никогда не скомпрометировал бы свой брак, у него и в мыслях не было покинуть Розамунду. У всех Джек был во временном пользовании. Своим возлюбленным он никогда ничего не обещал. Также, сознавала Адель, он был трусом. Ему нравилось его положение в обществе, его дом, социальный статус Розамунды и, разумеется, фамильные деньги. Он никогда не променял бы налаженную жизнь на свои похождения.

Адель по глупости приняла его условия. Ведь она не собиралась бросать Уильяма. Ей тоже нравилась надежность ее положения жены врача, но, по-видимому, не скука, ругала она себя. Не поэтому ли она открывала галерею? Разве этого возбуждения было мало?

В те моменты, когда Адель могла рассуждать здраво, в тишине кухни, когда она пила какао с миссис Моррис, голос разума приказывал ей уйти, пока она не пострадает — или, более того, не попадется. И то и другое было в равной степени вероятно, но второе вылилось бы в катастрофу. С собственным страданием Адель справилась бы, но причинить боль Уильяму не могла.

Несмотря на свои приключения, Адель глубоко любила мужа. Просто в последнее время из-за его поступков она казалась себе совсем незначительной. Складывалось впечатление, что Уильям прекрасно справляется с жизнью в новой клинике при помощи своего секретаря, а миссис Моррис ухаживает за ним дома. Адель просто не понимала, где ее место, зачем она нужна. Иногда за завтраком, когда Уильям был особенно поглощен своими заботами, он смотрел сквозь нее и не слышал ни слова из того, что она ему говорила. Адель соглашалась, что прежде ее разговоры могли быть невыносимо скучны, но положение дел изменилось теперь, когда она открыла-таки галерею, и ей действительно казалось, что муж мог бы проявить хоть малейший интерес. Вместо этого он, похоже, считал, что достаточно вручить ей незаполненный бланк из чековой книжки для покрытия расходов. Ей не нужны были его деньги. Она хотела его восхищения.

А Джек не скупился на похвалы и всегда был способен побудить ее к достижению все более серьезных целей. Он руководил Аделью, лепил ее, подзадоривал. Он учил ее, как отличить хорошую живопись от великой, как распознать копию или подделку, как оценить ущерб, как проверить происхождение работы. Адель входила в сложный мир, и одного хорошего чутья было недостаточно, требовались знания и опыт. И Джеку было очень приятно иметь усердную и старательную ученицу. Он сопровождал ее на выставках и аукционах по всей стране и в студиях художников, на вернисажах и частных просмотрах.

Если бы Адель смогла этим и ограничить их отношения, они были бы совершенно оправданны. Джек был бы ее советником, и ничего больше. Но свидания никогда не заканчивались в аукционном доме или торговом зале. Они неизбежно длились, и именно эта часть так пьянила Адель. Она не представляла, что ее разум и тело могут получать такой заряд жизненной энергии. Ей казалось, что она способна покорить мир. Но в то же время ее никогда не покидало чувство вины; она знала, что не может равнодушно вести двойную жизнь.

Как бы страстно ни хотелось Адели разделить с кем-нибудь это бремя, она никогда никому не рассказывала о своем романе, потому что понимала: она не вызовет сочувствия ни в ком с мало-мальски твердым характером. Ее подруги придут в ужас; в их кругу измены считались просто-напросто неприличными, хотя Джек и старался убедить Адель, что люди постоянно заводят романы. И всякий раз, пытаясь дать разумное объяснение своему поведению, Адель терпела неудачу. Невозможно объяснить влечение, то, что французы называют ударом молнии. Она даже составила списки недостатков и достоинств Джека: первый был всегда много-много длиннее второго, но даже записанные черным по белому его грехи не могли заставить ее прекратить отношения.

Она не могла жить без него и без того ощущения себя, которое он ей дарил.

Напряжение, связанное с этой ситуацией, начало сказываться. Адель стала просыпаться среди ночи, не понимая, с кем она спит. У нее появились ночные кошмары, в которых она выдавала себя Уильяму, кошмары настолько реальные, что Адель просыпалась, плача от страха.

Они были не такими жуткими, как те, в которых ей снилось, что она потеряла Джека. Как это происходило, всегда было неясно, но ее терзала мука, ночной ужас не отступал от нее весь следующий день, она ходила с ввалившимися глазами.

Эти страдания истощали. Адель очень похудела. Она ссылалась на отсутствие мальчиков, говоря Уильяму, что не ест теперь столько пирожных и печенья, как при них. Она видела, что мужа тревожит ее состояние.

— Мне кажется, что эта твоя галерея становится тебе не по силам, — заметил он. — Я хочу сказать, что она еще не открыта, а ты выглядишь измученной. По-моему, ты должна взять кого-то себе в помощь. Или спросить себя: такая ли уж это хорошая затея?

— Я справлюсь, — настаивала Адель. — Все это для меня внове, только и всего. И потом столько хлопот: приглядывать за рабочими, ездить на распродажи и вести в довершение всего дом…

Вести дом? Она едва ли что-то делала по дому. Уильям об этом, конечно, не узнает и не заметит. Она увеличила рабочее время миссис Моррис, заказывала необходимое для хозяйства с доставкой на дом и больше уже не пекла сама торты и пудинги. Но это лишь обостряло ее чувство вины. Адель неоднократно принимала решение прекратить роман с Моллоем. Она умная женщина — наверняка она найдет в себе силы уйти от этого человека? Она пыталась и не один раз.

— Я больше не могу так поступать, — плача говорила она Джеку.

— Тогда не поступай, — спокойно отвечал он.

Для него все было только черным или белым. Все было так просто. Совести у него не было. Он никогда не мог понять мучения Адели, не до конца. Но был очень терпелив с ней. Когда ее охватывала тревога, он задумчиво смотрел на нее.

— Скажи мне, что все будет хорошо, — умоляла его Адель.

— Конечно, так и будет. А почему нет?

По миллиону причин. Потому что она может «сломаться». Потому что может себя выдать. Потому что она сходила с ума из-за невозможности контролировать свои порывы, из-за своей одержимости, из-за неспособности прекратить связь с ним, хотя знает, что должна. Из-за того, что ее любовь к Джеку была извращенной, порочной, нечестной и построенной на измене.

— Я жалею, что вообще встретила тебя, — выдохнула она как-то ночью перед тем, как отдаться охватывающему ее экстазу.

— Правда? — улыбнулся ей Джек, прекрасно зная, что она до конца времен делала бы тот же выбор снова и снова.

Это было своего рода безумие. Это была ее единственная защита.

Однажды у Симоны Джек познакомил Адель с молодым человеком по имени Реб. Он был болезненно худ и некрасив, с похожими на клешни руками, которыми он размахивал при разговоре, и глазами навыкате. Джек казался очарованным этим человеком.

— Поверь мне: он прославится. По-настоящему. У него удивительные работы. Между прочим, — он посмотрел на Адель, и она поняла, что Джеку пришла идея, — я закажу ему портрет, пока еще могу себе это позволить.

Он подошел к Ребу, и она увидела, что в течение разговора оба на нее поглядывали. Аделью овладело дурное предчувствие, подтвердившееся, когда Джек сообщил, что Реб согласился написать ее.

Она не хотела позировать. Идея эта пугала Адель, выходила за рамки приличий.

— Но я хочу что-нибудь на память о тебе, — настаивал Джек, и, само собой, тщеславие Адели победило. Для получения желаемого Джек всегда мог прибегнуть к лести. Он редко делал сентиментальные жесты, поэтому Адель не отвергла этот, видя в нем знак того, что небезразлична Джеку.

Студия Реба была сущим позором. Она была просторной и холодной, и никогда еще Адель не встречала более скверного помещения: повсюду сырость, пыль и грязь. На тарелках плесневели остатки еды. Не было приличного туалета, просто ведро, которое, как заподозрила Адель, опорожнялось редко. Она быстро договорилась в кафе по соседству о пользовании их удобствами.

Реб указал на обитую зеленым бархатом кушетку. Адель скованно присела на край, не зная, кто на ней до этого сидел и чем занимался.

Художник уставился на Адель.

— Голая, — сказал он. — Вы нужны мне голая.

— Совершенно исключено, — отрезала Адель. Она не разденется для своего портрета.

Он швырнул кофейную чашку в другой конец студии. Чашка ударилась о стену. Кофе стекал на пол.

— Вы попусту тратите свое время, — заявил он обвиняющим тоном. — Я выделил на это две недели. Мне нужны эти проклятые деньги. Я не пишу одетых женщин. Смысла нет.

Адель не знала, что сказать. Она видела, что художник в ярости. Также она поняла, что ее обманули, что Джек не стал говорить ей об этой части сделки, поскольку знал, что она откажется.

— Или вы раздеваетесь, или оплачиваете мне потерянное время. Мне все равно что.

Запустив руку под джемпер, Реб стал лихорадочно чесаться. «У него наверняка блохи», — подумала Адель. Ей захотелось как можно скорее покинуть студию.

Затем за спиной у художника она увидела полотно, наверное, самую последнюю работу Реба. Картина изображала молодую девушку, вытиравшую полотенцем ступни ног. Картина была восхитительна. Кожа девушки светилась, ее красота блистала на холсте. Картина была живой и чувственной и в то же время приличной — все, что требуется от хорошей нагой натуры.

Адель ахнула и подошла рассмотреть картину поближе.

— Она великолепна, — сказала Адель Ребу, который сердито смотрел на нее.

— Так вы решились или нет? — потребовал он ответа.

Адель колебалась. Снова повернулась к картине. Теперь она видела, что разглядел в Ребе Джек. Художник был необыкновенно талантлив. Его работы далеко превосходили просто талант. Адель почувствовала, что если не станет ему позировать, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. На ее глазах вершилась история.

Она вернулась к кушетке со словами:

— Я разденусь.

Принялась расстегивать платье.

Реб пристально на нее посмотрел.

— Верное решение, — только и произнес он.

Погрузившись в работу, Реб сделался менее вспыльчивым. И Адель привыкла раздеваться и ложиться, распростершись на кушетке, словно ненасытная куртизанка. Единственное, что смущало ее, — это взгляды Реба, когда все они бывали у Симоны. Адели не хотелось думать о том, какие мысли крутятся у него в голове. В студии он рассматривал ее как объект, а не человеческое существо, и держался совсем бесстрастно, поэтому Адель никогда не боялась. Но у Симоны он следил за ней, как ястреб.

Только когда работа над картиной близилась к завершению, Адель узнала, чем она так его притягивала.

— Знаете, Джек вас любит, — вдруг сказал ей Реб. — Когда вы не видите, он не сводит с вас глаз. Я знаю, вы считаете, что ему все равно. Но мне кажется, вы его не знаете.

Адель уже открыла рот, чтобы сказать, что это его нисколько не касается, но Реб взмахом руки помешал ей.

— Вы для него очень важны. Никогда об этом не забывайте. Вы для него важнее, чем он для вас.

Адель закрыла рот в большом смущении. Она спрашивала себя, правда ли сказанное Ребом, не проник ли он в душу Джека глубже, чем когда-либо удавалось ей. Она знала, что Джек ее обожает, конечно, знала, но у нее никогда не было ощущения, что он ставит ее выше других своих подруг. Она по-прежнему ненавидела себя за продолжение их романа, за то, что позволяет ему пользоваться ее слабостью. Но она пристрастилась к нему и его миру и той себе, которой он ее сделал.

Она точно поняла, кто она и кем стала, когда наконец увидела законченную картину.

В тот день ей исполнилось тридцать три года. Уильям подарил ей открытку и незаполненный чек.

— Купи себе что-нибудь красивое, — сказал он.

Ей захотелось разорвать чек и бросить ему в лицо.

— Неужели ты не понимаешь, что делаешь со мной своим равнодушием, своим покровительством? — готова была крикнуть Адель.

Какое лукавство с ее стороны, думала она потом, переложить вину на Уильяма. Она имела то, чего страстно желали столь многие женщины ее поколения: независимость и свободу действий. Неужели это настолько повредило ее жизни, что она ведет себя так, как ведет?

Отвращение Адели к себе длилось ровно до того момента, когда Джек преподнес ей картину Реба. Она ждала Адель в его квартире, поставленная на мольберт. Полотно вставили в покрытую густой резьбой раму из светлого дерева и перевязали красной лентой из органзы. На бронзовой табличке, укрепленной внизу на раме, было выгравировано: «“Возлюбленная” — Ребен Зил».

Это была Адель, вне всякого сомнения, но Адель, которую сама она никогда не видела, глядя на себя в зеркало. Адель, которую никогда не видел и Уильям. Она всегда позировала для Реба, лежа на боку, одна рука закинута за голову, другая прикрывает тело якобы из скромности. Однако художник каким-то образом поймал ее состояние после близости с мужчиной, показал женщину, все еще пребывающую в истоме, которую приносит только близость с любовью всей жизни. Это было примитивно. И потрясающе. И выдавало с головой.

Рассматривая картину отчасти с гордостью, отчасти с ужасом, Адель догадалась, почему Реб пристально следил за ней у Симоны. Он не хотел писать женщину, которую она демонстрировала ему, лежа на кушетке. Он хотел увидеть другую сторону ее натуры: Адель, которая вела опасную жизнь, Адель, которая светилась изнутри, когда находилась рядом со своим любовником. И он уловил это и более того.

— Ее никто не должен видеть, — ахнула Адель. И никто не увидит. Если кому-то понадобится свидетельство ее неверности, это было бы явное доказательство.

Картина очень беспокоила Адель, словно некое предзнаменование. До тех пор пока она существовала, ее репутации и браку грозила опасность.

— Я буду хранить ее для тебя здесь, — пообещал Джек. — Ее никто, кроме меня, не увидит.

— И всех остальных, кого ты сюда приведешь.

Он предостерегающе взглянул на Адель, как бы говоря, что она перешла запретную черту.

— Я поверну ее к стене.

Если он хотел таким образом успокоить Адель, то ошибся. Она заметила, что нет на земле женщины, которая не захотела бы посмотреть, что изображено на полотне.

Тогда Джек начал злиться.

— Нам придется рискнуть. В любом случае она твоя, делай с ней что пожелаешь. А если когда-нибудь захочешь забрать ее, только попроси.

Адель знала, что он говорит правду. Несмотря на все свои недостатки, Джек обладал определенным кодексом чести, который не нарушал. Он сохранит для нее картину до конца времен или пока она не попросит ее, что случится раньше.

Вскоре после написания картины отношения между Джеком и Аделью стали портиться. Она поняла, что медовый месяц закончился, что она не в силах поддерживать интенсивность и напряжение их романа. Отношения были очень яркими, а она — крайне эмоциональной в отличие от Джека, которого считала хладнокровным. Она понимала, что у него, вероятно, есть другие женщины, но он настаивал, что даже если это и так, его чувства к Адели от этого не страдали, она была особенной.

— Недостаточно особенной, чтобы быть особенной! — возражала Адель.

— Ты не можешь требовать верности от отношений, построенных на неверности, — парировал он. И как она могла спорить?

Она знала, что если слишком протестовать, он заставит ее умолкнуть. Джек терпеть не мог сцен, обвинений и жалоб. И Адель с этим мирилась, потому что потерять Джека было выше ее сил.

Хотя иногда, в наиболее трезвые моменты, Адель хотела, чтобы Джек оттолкнул ее от себя так далеко, чтобы она могла уйти сама. Если его поведение станет неприемлемым, тогда, возможно, она найдет в себе силы.

Это был только вопрос времени.

Однажды днем они пошли к нему после позднего ленча. Адель собиралась вернуться домой поездом, но до ее ухода они еще могли провести час или около того в постели. Джек открыл квартиру, и Адель прошла на кухню, чтобы приготовить чай, кое-что в их отношениях до ужаса напоминало семейную жизнь. Адель даже держала на кухне запас своего любимого имбирного печенья.

Из спальни донесся гортанный вскрик, и Адель бросилась туда.

На кровати лежала девушка. Повсюду была кровь. На полу, на простынях, на ее одежде. Адель подошла ближе и узнала ее. Это была Миранда. Та девушка, которая лежала на пороге, когда Адель впервые пришла к Симоне. Она была избалованной, юной, денег у которой было больше, чем рассудительности, ее привлекала декадентская атмосфера этого клуба. Она проводила время у Симоны, выпивая, куря сигареты и соблазняя любого, кто согласится.

Включая, без сомнения, Джека.

— Что нам делать? — спросил побелевший Джек. Он прирос к полу.

Адель была женой врача. Она, разумеется, знала, что делать. И отодвинула Джека в сторону.

— Вызывай «скорую помощь», — рявкнула она, — потом неси бинты!

— Бинты?

— Все, что за них сойдет. — Он тупо смотрел на нее. Она поняла, что толку от Джека не будет. — Не беспокойся.

Она сорвала наволочку с подушки и принялась рвать ткань. Миранда была еще жива — веки у нее трепетали, — но невозможно было сказать, сколько времени она здесь находилась и сколько крови на самом деле потеряла. Казалось, что море.

Адель сделала что могла, туго перевязав девушке руку, чтобы остановить кровотечение.

— Пожалуйста, не умирай, — молила она. Девушка была так молода. Что толкнуло ее на такой поступок? Адель не хотела об этом думать.

Она услышала, что по лестнице поднимаются работники «скорой помощи». Они появились в комнате, за ними следовал перепуганный Джек.

— Отличная работа, — сказал один из них, обращаясь к Адели. — Вероятно, вы спасли ей жизнь.

— Может, и так, — с сомнением проговорил другой. — Она потеряла очень много крови. Вы едете с ней в больницу?

Адель колебалась. Квартира принадлежала не ей. Девушка была ей чужой. Теперь Миранда находилась в надежных руках. Но Адель неприятна была мысль о том, что та поедет в больницу одна. И возможно, умрет одна. Адель вздрогнула.

— Конечно.

Ехать в машине «скорой помощи» было страшно. Они мчались по улицам, опасно накреняясь из стороны в сторону, завывала сирена. Адель сидела рядом с Мирандой. Ей хотелось взять девушку за руку, но медики не позволили, защитить ее, как защитила бы она своих сыновей. Ей все хотелось проверить пульс Миранды, но вмешиваться она не могла.

Больница, в которую они приехали, оказалась маленькой, грязной и переполненной пациентами. Адель не представляла, в какой части Лондона они находились, а времени спросить не было. Каталку, на которой лежала Миранда, бегом повезли по тускло освещенным коридорам, через несколько двустворчатых дверей. Небольшая бригада врачей поспешила навстречу, и крохотное неподвижное тело Миранды унесли прочь на носилках.

Последовавшую было за ними Адель остановила медсестра. Ее взгляд над маской был холодным и осуждающим.

— Какая у нее группа крови? — спросила она.

— Простите, я понятия не имею, — ответила Адель, сообразив, что ее приняли за мать Миранды.

Сестра бросила на нее неодобрительный взгляд. Адель хотела объяснить, кто она такая, что она жена врача, но никого не было рядом. Адель оставили в комнате ожидания с грязными зелеными стенами. Шло время, и она с ужасом поняла, что не попадет домой. Попросила разрешения воспользоваться телефоном.

— Телефон только для врачей, — коротко ответила ей сестра, поэтому Адель вышла на улицу и нашла телефонную кабину.

— Меня сегодня задержали, да и Бренда пригласила меня на ужин и переночевать у нее, — солгала она Уильяму, благодаря Бога за алиби и неизменное отсутствие у мужа интереса к ее местонахождению.

Снова и снова перечитывала Адель, как различить признаки полиомиелита, и перелистывала старые выпуски журнала «Кинозритель», ничего не запоминая. Уже почти в полночь кто-то зашел и сказал, что состояние Миранды стабильное.

Она тихонько подошла к ее кровати.

— Думаю, ее спасли ваши быстрые действия, — заметила другая, более благосклонная медсестра.

Миранда казалась крохотной, бледной и беспомощной, ничуть не похожей на хищную распутницу, ошивавшуюся у Симоны.

— Я его люблю, — сказала она Адели, когда пришла в сознание, а потом глаза у нее закатились в сторону, как будто перерезали ниточки, держащие ее глазные яблоки в глазницах.

Миранде было не больше восемнадцати лет. «Кем возомнил себя Джек, разбивая сердца еще совсем детям?» — в ярости думала Адель. Ее сердце было законной добычей. Он предупредил ее с самого начала. Она подписала контракт, прочтя все условия, написанные мелким шрифтом. Но девушка, совсем не знающая жизни?

Джек не чувствовал никакого раскаяния, когда Адель наконец добралась до его квартиры, хотя, судя по бледному лицу, происшествие его потрясло.

— Послушай, — начал он. — У Миранды я один из многих. Если она в меня влюбилась, то потому, что я ее не использую, не так как некоторые из тех ублюдков, что охотятся только за ее деньгами. И ей двадцать три года. Вряд ли ее можно назвать ребенком.

— О, значит, все в порядке. Если ей двадцать три, — возмутилась Адель. — Прекрасный возраст для того, чтобы перерезать себе вены у кого-то в спальне.

— У нее неустойчивая психика.

— Тогда тебе не следовало заводить с ней отношения! — закричала Адель.

— У меня нет с ней никаких отношений! — закричал он в ответ. — Однажды ночью я забрал ее из клуба, когда ей было плохо. Дотащил сюда и привел в чувство. Я и пальцем до нее не дотронулся.

Адель могла представить, как он ее успокаивает, развращает.

— В самом деле?

Он посмотрел ей в глаза.

— Я не полное чудовище. Я знаю, ты обо мне невысокого мнения…

— Потому что ты ничего не делаешь, чтобы убедить меня в обратном.

Адель раздраженно вздохнула. Джек стал оправдываться:

— Я честно сказал тебе, что легко поддаюсь искушению. Но, к твоему сведению, уже некоторое время здесь никто, кроме тебя, не бывает.

— Тогда почему ты позволяешь мне думать противоположное?

— Потому что я не переношу, когда на меня давят! Потому что я не доверяю себе! Потому что как только я это сказал, дальше я могу все только испортить!

— Это смешно. Ты что, совершенно собой не владеешь?

— Нет! Не владею. Не навязывай мне свой взгляд на то, как должны себя вести люди, Адель. Мы сейчас не в Шеллоуфорде. Я не врач. И мне жаль, что ты такого низкого обо мне мнения. Иногда я недоумеваю, почему ты вообще со мной связалась.

Адель посмотрела на него.

— Я тоже.

И в тот момент она поняла, что эта связь принесла ей гораздо больше беспокойства и страданий, чем удовольствия.

Адель схватилась за голову.

— Я больше не могу с этим справляться, Джек. Со всем этим. Для меня это слишком.

Джек посмотрел на нее.

— Никто тебя и не просил, — сказал он.

Разумеется, он был прав. И с самого начала она знала, что он разобьет ей сердце. Тем не менее бессмысленно было сожалеть, что она пошла тогда на первый ленч. Сама виновата, что не справилась с искушением. Что была тщеславной, поверхностной и нуждалась во внимании, когда была счастливейшей из всех известных ей женщин. Какой извращенной стороне ее натуры понадобилось ставить под угрозу идеально счастливый брак?

Она подошла обнять Джека, но он остановил ее, подняв руки. Обидевшись, Джек мог до бесконечности разыгрывать невинно оскорбленного.

Покинуть его было, конечно, легче без ласк. Прикосновение к нему всегда подрывало решимость Адели. Она оглянулась вокруг себя, словно запоминая квартиру, хотя уже знала каждый уголок, каждую полку.

Лежали грудой скомканные простыни, пропитанные кровью Миранды.

— Что ты с ними сделаешь? — спросила практичная до конца Адель.

— Отдам в прачечную, — ответил Джек. — Там никогда не задают вопросов. И не судят.

Адель вздрогнула. Это было правдой. Она его осудила. Осудила по стандартам другой половины своей натуры — докторши, а не прелюбодейки, и она поняла, что допустила ошибку. Поняла, что для их отношений это был смертельный поцелуй.

— Прости меня.

Голос Адели задрожал, когда она произнесла эти слова. Она даже не знала, за что извиняется. Направилась к двери, пока не потеряла самообладание. Если она заплачет, то бросится к Джеку и станет молить о прощении. Она должна сохранить хоть чуточку достоинства.

Адель питала слабую надежду, что сегодняшний день чему-то научит Джека: если он продолжит безответственно играть людскими сердцами, а не будет открытым и честным, то останется ни с чем.

Попытка самоубийства Миранды потрясла Адель больше, чем она думала. Несколько раз она принималась плакать, когда в середине дня неожиданно вспоминала неподвижное тело девушки на кровати. Адель хотела бы знать, что произошло с Мирандой дальше, но не предполагала, каким образом это сделать. Она сбежала из мира богемы, да и все равно ни словом, ни делом не могла помочь Миранде.

Если Уильям и заметил необыкновенную чувствительность жены, то ничего не сказал. Адель все же пожаловалась ему, что плохо себя чувствует и скучает по сыновьям, что было правдой. Ей ужасно хотелось, чтобы они бегали, шумели, нужно было залатать дыру в своей жизни. Когда сыновья приезжали домой, день был веселым, осмысленным, а сама она чувствовала себя беззаботной.

Адель сосредоточилась на галерее. Спланировала грандиозное открытие. В городке об этом стало известно, и жителей, похоже, воодушевило предстоящее событие, что немного подбодрило Адель. Она заказала визитные карточки, разослала пресс-релизы, описала историю и происхождение всех купленных ею картин. Их она заново обрамила, постаравшись, чтобы произведение было представлено в лучшем свете.

Наконец Адель была готова. Весь уик-энд она провела за развешиванием картин. Люди думали, что все дело только в том, чтобы вбить несколько гвоздей в стену, но существовало искусство эффективной выставки. Адель меняла работы местами, перевешивала, попала молотком по пальцу и уронила на пол одну картину, повредив раму, пока наконец не добилась желаемого результата.

В воскресенье днем она устроила для Уильяма большую экскурсию.

— Я так тобой горжусь, — сказал он и неожиданно обнял ее. Его внезапная теплота изумила Адель. — Давай… Пойдем куда-нибудь поужинаем и отпразднуем.

— Но я ужасно выгляжу, — стала отговариваться Адель.

— Ты выглядишь прекрасно, — поддразнивал ее Уильям. — Волосы растрепаны, на щеках пыль, но глаза горят огнем, который в них уже давно не появлялся. Ты никогда не выглядела лучше.

За ужином он извинился за недостаток внимания к Адели.

— Новая клиника захватила меня целиком. Для меня это была сложная перемена, и я знаю, что вел себя ужасно. Мне жаль. Ты простишь меня?

— Конечно.

На душу Адели снизошел мир. Ее брак был восстановлен. Все будет хорошо.

Адель запланировала прием по случаю открытия галереи на первую неделю декабря. Таким образом она извлекала выгоду из предпраздничного времени, могла украсить галерею и оставляла людям достаточно времени, чтобы сделать подарки к Рождеству, если они пожелают. Она надеялась и молилась об этом. Вложения в галерею были огромные: деньги и чувства.

Роковую ошибку Адель совершила, когда дело дошло до рассылки приглашений. Она была настолько занята, что память о Джеке стерлась до случайных, мимолетных уколов боли. Она больше не предавалась воспоминаниям и тоске и не переживала заново свою страсть, лежа ночью в постели. Ее отношения с Уильямом возродились теперь, когда она чувствовала себя с ним почти на равных. Прежней страстности не осталось, но чувства были глубоки и сильны.

По какой-то причине это заставило Адель решить, что она достаточно пришла в себя, чтобы пригласить на открытие Моллоя. В основном ей хотелось показать, что она пережила свои чувства к нему и какого успеха она добилась при устройстве галереи. Ведь все же Джек, напомнила она себе, очень помог ей делом и советом. Невежливо не пригласить его. Разумеется, она справится со встречей. Рядом с ней будет Уильям. Все будет очень цивилизованно. И по-взрослому.

Она сунула приглашение в конверт, написала на лицевой стороне имя и адрес Джека и положила в стопку писем, предназначенных к отправке на почту. На следующее утро письмо будет лежать на коврике перед дверью в прихожей его квартиры. Кто-то поднимет почту и положит на столик в холле. Джек возьмет письмо. Приедет ли он?

Вечер вернисажа выдался ясный, холодный и морозный. Адель прикинула, что ожидается больше ста человек. Ее это не тревожило. Она была отличной хозяйкой и очень организованной. Что могло пойти не так?

Всю неделю они с миссис Моррис готовились к этому событию. В кухне постоянно стоял запах выпечки. Они сделали мясные пирожки, волованы с разными начинками, сырную соломку и сладкие пирожки с изюмом и миндалем. Адель смешала на основе бренди пунш. Уильям снял пробу и назвал его ракетным горючим.

— Если я напою гостей, — улыбнулась Адель, — они, возможно, опустошат свои кошельки.

Она начистила две серебряных чаши для пунша и одолжила дополнительные бокалы в местной гостинице. А потом принялась украшать галерею. Ей хотелось создать что-то запоминающееся, чтобы люди к ней вернулись. Она провела день в лесу вместе с сыновьями, собирая ветки остролиста и зелень.

Днем перед открытием она провела последний смотр.

Перила, камин и более крупные картины были украшены венками из остролиста, перевязанными красными лентами. Везде горели свечи. Серебряные подносы, уставленные бокалами, будут разносить две нанятые официантки. Рождественскую елку Адель поставила у камина, густо увешала стеклянными шарами, в которых отражался свет, а под нее положила груды подарков. Не настоящих подарков, а книг из дома, которые она завернула в бумагу веселых расцветок. Она приобрела долгоиграющую пластинку Джонни Мэтиса — рождественские песни, которые будут звучать достаточно громко, чтобы создавать праздничную атмосферу, но в то же время ненавязчиво.

Все было идеально. Адель купила облегающее черное платье с открытыми плечами и пуговицами со стразами. Волосы она уложила накануне — они немного отросли, и парикмахер сделал ей челку, а остальные пышно начесал, и Адель стала немного похожа на Джеки Онассис.

Уильям подошел, чтобы помочь застегнуть нитку жемчуга, которую Адель выбрала к платью. Когда это было сделано, она посмотрела на себя в зеркало. И осталась довольна своим видом. Уильям поцеловал ее в шею.

— Я очень горжусь тобой, — снова сказал он ей.

Прием имел оглушительный успех. Пришло, кажется, даже больше людей, чем она пригласила. К счастью, миссис Моррис настояла на том, чтобы приготовить все в двойном количестве. Мысль о том, что может кончиться еда, ужасала миссис Моррис. Несколько человек купили картины. Адель охватили радость и возбуждение. У нее все получится. Галерея будет пользоваться успехом.

А потом она увидела в другом конце помещения Джека. Ее сердце забилось чуть быстрее, но это был не тот мощный шквал чувств, который обычно вызывал у Адели вид Джека. Она была спокойна и готова с ним поговорить. Она будет учтива и безмятежна.

Затем она заметила, что он не один. С ним была Розамунда. Больше некому. Конечно, она была восхитительна. Темные, коротко подстриженные волосы, сливочная кожа и темно-синие глаза — необычное сочетание, выделявшее ее из толпы. На Розамунде было красное платье, очень ей шедшее, а в ушах — серьги с сапфирами.

Спокойствие Адели сменилось паникой. От пылавшего в галерее камина было слишком жарко, а она еще выпила два стакана пунша. Джек вел к ней Розамунду. Адель понятия не имела, что говорить и делать.

Джек, разумеется, был, как всегда, обходителен.

— Моя дорогая, веселого Рождества. И мои поздравления. Это триумф.

Адель с трудом пробормотала слова благодарности, и в этот момент Джек увлек вперед свою жену.

— Дорогая, — проговорил он. — Это Адель Расселл. Адель, это моя жена Розамунда.

Розамунда была сдержанна, безупречна, элегантна. Встретившись с Аделью взглядом, она на долю секунды дольше, чем необходимо, задержала руку Адели в своей, чтобы просто утвердить над ней свое превосходство. Рядом с ней Адель почувствовала себя великаншей-людоедкой. Черное платье для коктейлей, которое ранее казалось столь удачным, заставило ее почувствовать себя немолодой, толстой и немодной.

Подошел Уильям, и Адель поспешно его представила.

— Какая у вас умная жена, — произнес Джек. — Я не сомневаюсь, что эту галерею ждет огромный успех. У вашей жены верный глаз.

— Что ж, она трудилась не покладая рук, — ответил Уильям. — Она заслуживает достигнутого успеха.

Адель пришла в ярость. Они говорили о ней, как будто ее не было рядом. Розамунда улыбнулась ей. Адель не поняла, было ли это проявлением солидарности или насмешкой. Розамунда была чистой страницей. Красивой, чистой страницей.

— Прошу прощения, — вспомнила о вежливости Адель. — Я должна обойти присутствующих.

Адель на пять минут заперлась в туалете, чтобы собраться с силами. Как ей могло прийти в голову, что она справится с ситуацией, когда ее бывший любовник окажется в одной комнате с ее мужем? Было мучением слушать, как они, посмеиваясь, рассуждают о ее достижениях. И она ни за что не подумала бы, что он привезет с собой Розамунду. Но вот — привез. Сейчас Рождество. Время вечеринок. Почему бы не привезти? От волнения у Адели вспотели ладони. Какой она была идиоткой. Сама себе все это устроила, по глупости и беспечности послав приглашение.

Она вышла из туалета и глубоко вздохнула, готовая снова смешаться с гостями. Присутствующие не выказывали желания уйти. Уровень шума повысился еще на несколько децибелов. Стало еще жарче.

Когда Адель почувствовала прикосновение пальца к своему затылку, она едва не потеряла сознание.

— Я по тебе скучал.

Она ощутила аромат «Зизонии». Его палец двинулся по кругу, нежно массируя кожу. С каждым поворотом Адель слабела все больше.

— Прекрати, — сказала она. Ну конечно, она этого не хотела.

Джек стоял ровно позади нее. Адель почувствовала тепло его тела, когда он заговорил, наклонившись к ее уху.

— Я совершил ужасную ошибку, — сказал он. — Я не сознавал, как много ты для меня значишь. Ты нужна мне, Адель.

О Боже! Именно эти слова она так хотела услышать все то время, что они были вместе. Когда он предпочитал мучить ее.

— Мне больше никто не нужен, — продолжал он. — Я хочу тебя. Ты для меня все.

Сколько же раз она мечтала услышать, как он это говорит.

— Слишком поздно, Джек, — сказала Адель. — Все кончено. Вернуться я не могу. Я теперь счастлива.

— Нет, — возразил он. И был прав. Она могла прикинуться перед собой, что довольна, но никакие похвалы Уильяма не вызывали в ней такого трепета, как те слова, которые Джек шептал ей на ухо. Или ощущения, которые пробуждали лежавшие на ее талии руки Джека.

— Прошу, не надо, — взмолилась Адель, но ничего не сделала, чтобы освободиться из его рук.

— Поедем со мной в Венецию, — попросил он. — Весной. Мне нужно навестить нескольких клиентов, повидаться кое с кем из художников. Мы сможем побыть вместе. Только ты и я.

Адель закрыла глаза. Это было настоящей пыткой. Как могла она подумать, что Джек не станет ее искушать? Он был слишком эгоистичен, чтобы не попытаться заманить ее назад, просто чтобы доказать, что может это.

— Абсолютно исключено, — выдавила из себя Адель.

— Я еду в Париж. В начале апреля. У тебя вдоволь времени, чтобы сразиться со своей совестью и найти предлог.

Он провел пальцем по ее позвоночнику, остановившись у верхнего края платья. Затем ушел, вернулся в толчею вечеринки, оставив Адель едва стоявшей на ногах.

Через десять минут он и Розамунда вынырнули из толпы и подошли к ней попрощаться.

— Счастливого Рождества! — проговорила Розамунда, холодно целуя Адель в щеку.

— Пусть идет снег, пусть идет снег, пусть идет снег! — пел Джонни Мэтис.

Последние гости разошлись в начале первого. Адель и Уильям вышли из галереи и заперли ее. Адель договорилась с миссис Моррис, чтобы та прибралась там на следующий день. Домработница рада будет дополнительным деньгам на рождественские подарки внукам.

В спальне Уильям болтал об успехе вечера, обсуждал гостей и убранство галереи, но в итоге тоже умолк, почувствовав, что Адель не склонна к разговору.

— Дорогой, прости, пожалуйста, — обратилась к нему Адель. — Я вымотана до предела, да и пунш оказался чрезмерно крепким. Давай поговорим об этом утром. Я мечтаю только добраться до постели.

В ванной комнате Адель наконец дала волю слезам всего на несколько минут, иначе она просто умерла бы, сдерживая их. Умылась холодной водой и понадеялась, что Уильям ничего не заметит.

Джек сказал, что скучал по ней. Джек сказал, что она ему нужна. Джек сказал, что она значит для него больше, чем кто бы то ни было. Прежде эти слова стали бы сбывшейся мечтой. Теперь она лишь хотела забыть их. Она не могла вернуться к тревоге, мучению и безумию.

С чувством безысходности Адель свернулась в постели клубочком. Как следует отчитала себя. Сейчас Рождество. Рождество предназначено для семьи, для сыновей. Она не испортит его своей прежней глупостью. Ей нужно оставить свои ошибки в прошлом и смотреть вперед, в новый год. Нет необходимости принимать решение. Оно очевидно. «Раз и навсегда забудь о Джеке Моллое и никогда больше не поддавайся искушению встречи с ним».

Глава двадцать третья

Было пять часов, и вот-вот должен был наступить рассвет. Небо из темно-синего постепенно делалось дымчато-серым, пока «Восточный экспресс» плавно катил вдоль Цюрихского озера — огромного, спокойного водного пространства лунного цвета. Все хоть сколько-нибудь разумные обитатели домов на его берегах еще спали, как и большинство пассажиров поезда. За исключением очень немногих, кого мучила бессонница. Или кто привык рано вставать. Или кого одолевали какие-то мысли.

Бетт открыла дверь своего купе и тихонько вышла в коридор. Как ни пыталась, заснуть она не смогла. Койка у нее была очень удобная, но девушка не могла отвлечься от своих мыслей. Они снова и снова возникали у нее в голове. То она убеждала себя, что все будет хорошо, что ей не о чем беспокоиться. А в следующую минуту в панике просыпалась в холодном поту. Наконец Бетт решила встать.

Она посидела за столиком в конце коридора, откуда пассажиры могли любоваться пейзажами. Шторы были опущены, но Бетт осторожно подняла занавесь на последнем окне. Теперь небо приняло нежнейший жемчужный оттенок. Подперев голову рукой, Бетт смотрела в окно и гадала, не бодрствует ли кто-нибудь в том мире снаружи. Кто-то, кто, как и она, из-за чего-то беспокоится.

В субботу будет пять недель с того случая, подсчитала она. Бетт без конца прокручивала его в голове, жалея, что не остановилась в критический момент и не пошла на попятную. Где ей следовало остановиться? Когда она решила пойти в паб? Когда решила пойти домой к Коннору? Когда?..

Что на нее нашло? Она никогда не сочувствовала девчонкам, которые по-идиотски вели себя с парнями, а потом впадали в истерику. Бетт нравилось считать себя не такой, как все. Она не влюблялась до потери сознания, сохраняла голову на плечах и знала, что делает, даже в приличном подпитии. И собственно, почему бы и не выпить, когда хочется. Они с Джейми здорово в этом поднаторели. Что хорошо было при разводе родителей — они не заметили, что в баре осталось подозрительно мало бутылок.

Подруги Бетт уговорили ее пойти на выступление группы Джейми в пабе под названием «Борза́я». Поскольку Джейми был ее родным братом, Бетт и не думала идти туда — она могла бесплатно смотреть их выступления в домашнем гараже, если хотела. Но ее подруга Занна была просто без ума от солиста.

— Да они средненько играют, — сказала Занне Бетт. — Хотят походить на «Нирвану», но все время забывают, что они в Шефердс-Буше, а не в Сиэтле.

Однако вечер, подобно многим вечерам, от которых ничего не ждешь, получился замечательный. Кто-то решил, что кувшины с «Маргаритой» отлично способствуют общению. В конце Бетт разговорилась с новым басовиком группы. Коннора она раньше не встречала, и ее заворожили его серые глаза с темным ободком на радужке и лохматая длинная челка, которую он постоянно отбрасывал в сторону, и застенчивая, сексуальная улыбка, тревожившая ее.

А когда Бетт узнала, что все остальные, включая Занну и Джейми, идут куда-то продолжать вечеринку, то показалось совершенно естественным задержаться и пойти к Коннору домой.

— Я не люблю продолжения вечеринок, — сказал он ей.

— Я тоже, — согласилась Бетт. Хотя это было неправдой. Но выходило, что у них будет своя вечеринка, для двоих, поэтому можно было и подыграть.

Дома Коннор поставил альбом Ника Дрейка и бросил Бетт банку пива. Она свернулась калачиком на диване, весьма неопрятном, но при свечах это казалось неважным. Особенно когда Коннор сел рядом с Бетт. Затем начал ее целовать.

Он гладил Бетт, и она мурлыкала, словно кошка, и потягивалась, желая большего. Когда же он засунул руку в ее джинсы, Бетт не воспротивилась. Это было чудесно. Даже теперь при воспоминании об этом по коже побежали мурашки. Тогда это казалось так естественно.

Потом она уснула в его объятиях.

И три часа спустя проснулась с ощущением страха. Коннор крепко спал рядом с ней на диване. Немытые волосы, которые накануне вечером казались ей такими сексуальными, теперь выглядели слегка свалявшимися. Дрожащая от утреннего холода, Бетт шарила в полутьме, ища свою одежду, досадуя на свою беспечность. Обычно она занималась безопасным сексом. Но она так напилась. И была так возбуждена. И помнила, как сказала ему, что это не важно. Какого черта она повела себя так глупо?

Пять минут Бетт просидела на диване рядом с Коннором, собираясь с мужеством, чтобы его разбудить. Но он внезапно показался ей неприступным. Вся ее бравада и уверенность куда-то делись. Во рту пересохло от страха и стоял соленый привкус после «Маргариты».

Она пошла в ванную комнату. Наверняка она посещала ее прошлым вечером, но память об этом начисто стерлась из ее сознания, потому что если бы она увидела, что там находилось, то пулей вылетела бы из его квартиры. Бирюзовое кимоно, висевшее с обратной стороны двери. Флаконы с духами «Прада», тюбики губной помады, скраб для тела «Грязная девчонка» и розовая зубная щетка.

Бетт бросилась в комнату и ударила Коннора по спине.

Охнув, он возмущенно на нее посмотрел.

— У тебя есть подружка.

— Остынь. Она уехала до вторника. Какие-то курсы.

— Не в этом дело. Если бы я знала, что у тебя есть девушка, я бы никогда…

Он посмотрел на нее из-под своей челки. Улыбка, которая прошлым вечером казалась Бетт такой притягательной, теперь стала плотоядной.

— Захотела бы. Ты очень этого хотела.

Бетт, которая никогда за словом в карман не лезла, не знала, что сказать. Во рту появилась горечь из желудка — ужас, смешанный с текилой. Бетт расплакалась.

— О Господи! — простонал Коннор.

— Вызови мне такси! — прорыдала она.

— Вызови его сама, — сказал он ей и накрыл голову подушкой.

Мгновение Бетт стояла, открыв от возмущения рот. Никто никогда так с ней не обращался. Никто. Но Коннор не собирался о ней заботиться, поэтому она отыскала сумочку и пальто.

Пнула Коннора.

— Где ближайшая станция метро?

Он поднял голову, произнес неразборчиво: «Рейвенскорт-парк», — и снова уснул.

Не один день после этого она ждала, что Коннор с ней свяжется. Ничего, ничего, ничего. Ни эсэмэски, ни сообщения на «Фейсбуке». Брату Бетт ничего не сказала. Ей было стыдно, она чувствовала себя глупой и знала, что Джейми на нее разозлится. Обычно он зорко за ней следил: что она делает и с кем она. «Хотя в тот вечер был не столь наблюдателен», — уныло думала девушка. Сама виновата — она сказала брату, что идет к подруге, и он ей поверил. Если он узнает, что сделал Коннор, он даст ему в глаз. Дома они могут враждовать как кошка с собакой, но при других Джейми свирепо защищал сестру.

Каждый раз, когда Джейми уходил на концерт, Бетт гадала, придерживается ли Коннор того же ритуала? Цепляет ничего не подозревающую девушку, заставляет ее почувствовать себя первой в мире, затем бросает ее? Или снова живет с той, чьи вещи были в ванной комнате? Стала ли Бетт девушкой всего лишь на один раз, на одну ночь? Она чувствовала себя униженной, использованной, ей было стыдно. Ни с кем из подруг поговорить об этом она не могла, они сочли бы ее дурой. Некоторые из них спали со своими бойфрендами, но не ложились в постель с мужчинами, с которыми только что познакомились…

Тем временем другая гнетущая забота не отпускала Бетт. Девушка смотрела на озеро. Оно было огромным. Бетт подумала, как хорошо было бы войти в него и идти, идти и идти, пока вода не сомкнется у тебя над головой. Тогда она сможет уснуть навсегда, и все ее тревоги исчезнут.

Дверь соседнего с ней купе открылась, и вышла Стефани, закутанная в халат.

— Привет. — Стефани улыбнулась ей и прошептала: — У тебя все в порядке? Ты давно здесь? Ты, наверное, замерзла.

Она потерла плечи Бетт. Это была ласка. И девушке захотелось заплакать. Она посмотрела на Стефани.

— Мне кажется, я беременна, — сказала она.

О Боже! Зачем она это сказала?

Стефани заправила волосы за уши и встала на колени рядом с Бетт, которая теперь плакала, уткнувшись в ладони, поставив локти на маленький столик.

— Что ты имеешь в виду? Откуда ты знаешь?

— У меня уже двухнедельная задержка. У меня их никогда не было. Никогда.

Стефани переварила информацию.

— Ясно. Итак… Кто… Как… Когда?

Бетт не собиралась делиться интимными подробностями.

— Да зачем вам все это знать? — сказала она Стефани.

Попыталась вытереть слезы, но они не унимались.

— Ах, бедняжка. Иди сюда. — Стефани крепко ее обняла. — Значит, ты уверена? Тест проводила?

Бетт покачала головой:

— Я побоялась.

— Еще совсем маленький срок, да? Тебе нужно точно удостовериться: да или нет, а потом…

Бетт положила ладонь на свой еще плоский живот.

— Даже не говорите об аборте. Я не могу этого сделать.

На лице Стефани отразились сочувствие и боль.

— Никто не собирается заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

— Хотите поспорить? — с вызовом спросила Бетт.

— Конечно, никто не заставит. Тебе просто помогут принять наилучшее для тебя решение.

Бетт покачала головой:

— Вы не понимаете.

Она запаниковала. Говорила она все громче. Меньше всего им нужно было, чтобы из купе начали выглядывать пассажиры, чтобы узнать, что тут за шум. Шло самое начало шестого.

— Давай пойдем в бар, — предложила Стефани. — Поговорим там. А то мы всех здесь перебудим.

Усталая Бетт уступила, и они пошли по вагонам в шлепанцах. В баре, вполне естественно, было пусто, рояль молчал — тишина здесь казалась такой странной после вчерашнего веселья. Появился официант, ничуть не раздраженный, что им требуется внимание в столь ранний час, и предложил принести горячего шоколада.

— Прекрасно. — Стефани поблагодарила его улыбкой и повернулась к Бетт, которая с несчастным видом свернулась в кресле комочком. Стефани так хорошо помнила все несчастья подросткового возраста. Когда каждая проблема представлялась грандиозной и непреодолимой и все кажутся настроенными против тебя. Хотя с такой проблемой, как у Бетт, сама она не сталкивалась. Однако были у нее подруги, которые оказывались в подобном положении. В итоге все всегда заканчивалось хорошо.

— Эй! — мягко окликнула она девушку. — Все будет нормально.

Две слезы поползли по щекам Бетт. Она вытерла их рукавом.

— Я просто не знаю, что делать.

— Во-первых, нам нужно узнать, действительно ли ты беременна. — Стефани знала, что персонал поезда весьма услужлив, но вряд ли они раздобудут набор для определения беременности так рано утром. — Придется подождать до Венеции.

— Но я думаю, это точно, — простонала Бетт. — У меня никогда не бывает задержек. И я не…

Она зажмурилась, вспоминая.

— Не предохранялась? — закончила за нее Стефани.

— Да, — выдавила Бетт. — Это было с бас-гитаристом Джейми. После концерта. Теперь он и знать меня не хочет…

— Бас-гитарист Джейми? Где был Джейми, когда это случилось?

— Он ничего об этом не знал. Честно. Он не виноват. Не говорите ему. Он сойдет с ума. Убьет Коннора.

— Коннора? — Стефани мрачно произнесла это имя. — Это тот, который устроил им турне, правильно?

— Прошу вас. Не говорите никому. Ничего.

Стефани ощутила, как на ее плечи лег груз ответственности, давящий и сковывающий, как слишком тесный свитер. Что бы она теперь ни сказала и ни сделала, отразится на всем: на ее отношениях с Бетт, с Саймоном, на отношениях Саймона с Бетт… Семейная жизнь, начала осознавать она, оказывается, непростое дело. Ты должен отвечать за каждое свое действие, за каждое слово. И как сюда впишется Джейми? Наверняка известие об этом событии повлияет на его решение.

До сего момента жизнь Стефани была несложной. Эмоционально она всегда отвечала только за себя. Даже в прежних своих связях она всегда была способна принять решение, ни с кем не советуясь, благодаря тому, как организовала свою жизнь. Она была островом. Островом по имени Стефани. Не была ли она, по сути, эгоистичной? Не окажется ли хождение по этому минному полю слишком тяжелым для нее испытанием?

Она попробовала поставить себя на место Бетт. Чего бы она захотела в ее возрасте в таком же затруднительном положении? Крепкого объятия, решила Стефани, и безоговорочного заверения, что в любом случае все будет хорошо. Утешения, вот чего она захотела бы. И ощущения, что она в этой ситуации не одна.

Имеет ли она право давать Бетт такие заверения? Она не была ей матерью. Она вообще не совсем понимала, какую роль играет. Но она была взрослой, и именно ей Бетт доверяла настолько, что сделала свое признание. Стефани постаралась обуздать внутреннюю панику и, обняв девушку за плечи, привлекла к себе.

— Что бы ни случилось, я на твоей стороне, — сказала она Бетт. — Ты можешь мне доверять.

Голос прижавшейся к ней девушки прозвучал приглушенно:

— Вы должны пообещать, что не скажете папе.

Стефани почувствовала себя неловко.

— Не знаю, могу ли это пообещать, — ответила она. — У нас с твоим отцом нет секретов друг от друга. Мы договорились об этом с самого начала.

Бетт, пораженная, отпрянула.

— Вы не должны!

Ее голос, резкий, как кошачий вопль, эхом прокатился по бару. Стефани метнула взгляд в сторону официанта, но тот даже не поднял глаз. Без сомнения, его научили притворяться глухим.

— Он заставит меня от него избавиться. Я знаю, что заставит. А я не знаю, хочу ли этого. Я не смогла бы убить своего ребенка.

— Уверена, он не заставит тебя делать то, чего ты не захочешь. — Стефани думала, что это правда. Конечно, Саймон будет крайне огорчен происшествием с Бетт, как любой отец, но он позаботится о ней и поддержит ее. — И нет смысла что-то делать или принимать какие-то решения, пока мы точно не будем знать, что ты беременна.

— Я беременна. — Бетт пристально посмотрела на Стефани. — Я его чувствую. Я чувствую себя… — Она обвела руками свое тело и пожала плечами. — Наполненной. Кажется, будто я взорвусь.

Бетт потерла лицо. Волосы у нее торчали в разные стороны. Она выглядела такой юной.

— Послушай, — сказала Стефани, — тебе, пожалуй, лучше бы вернуться в постель и поспать. У тебя измученный вид. Ты явно пролежала всю ночь в тревоге, без сна. Еще даже нет шести. Ты сможешь поспать еще пару часов до завтрака. И наверное, тебе станет получше.

Она проводила девушку в купе, потом постояла, пока Бетт укладывалась, и как следует укрыла ее. Проверила, полностью ли опущена штора, и выключила свет.

Бетт села.

— Не уходите, — попросила она.

Стефани села на край ее кровати. Саймон, если проснется, будет волноваться, куда она пропала. Но ей было все равно. Она села рядом с постелью и гладила Бетт по голове, пока девушка не заснула. Убедившись, что она крепко спит, Стефани тихонько вернулась в свое купе.

Саймон спал как убитый. Стефани мгновение на него смотрела, размышляя о том, что сообщила ей Бетт. Стоит ли ему говорить? Нет, пока еще слишком рано. Это может быть ложная тревога.

Интересно, как он отреагирует в том и другом случае? Ей до сих пор было неловко от того, как Саймон отреагировал на новость Джейми, которая была далеко не столь спорной, как заявление Бетт о беременности. Стефани смотрела на спящего Саймона. Он все еще красив: тронутые сединой кудри коротко острижены, строгое лицо, прямой нос, гладкая кожа. По сторонам рта залегли морщинки, не разглаживающиеся даже во сне.

Интересно, о чем он думает? Что он видит во сне, чем занято его подсознание, какие там скрываются тайны? Ей хотелось проникнуть в его мозг и извлечь оттуда его мысли, затем пересмотреть их, чтобы узнать, кто он на самом деле.

Стефани поплотнее завернулась в халат. В купе было не холодно, но ее что-то зазнобило. Она решила вернуться в постель и попытаться еще поспать. Было слишком рано, чтобы встать, а ей понадобится ясная голова.

Она только ступила на нижнюю перекладину лестницы, когда Саймон ласково погладил ее по щиколотке.

— Эй, — прошептал он. — Ты где была?

— Еще очень рано. Я просто ходила в туалет. Засыпай.

— Иди ко мне.

Ей меньше всего хотелось этого. Хотелось побыть одной, чтобы собраться с мыслями. Но она не могла отказаться, не вызвав подозрений. Стефани скользнула под одеяло рядом с Саймоном. Он укрыл их обоих, тесно прижался к ее спине и уснул.

Стефани лежала, размышляя о человеке, в объятиях которого лежала, что делать с Джейми, что делать с Бетт, спрашивая себя, как ей-то во все это вписаться.

Глава двадцать четвертая

Эмми начала просыпаться. Шея у нее затекла, сама она замерзла. Одеяло, в которое она закуталась, упало на пол вместе с книгой. Эмми сообразила, что уснула и по-прежнему находится в купе Арчи. Он мирно и крепко спал.

Эмми подняла штору и ахнула. За окном ее взору предстал невероятный пейзаж. Изумрудно-зеленые горы, увенчанные легкими облачками, вырисовывались на фоне бледно-голубого утреннего неба. Шале с острыми крышами небольшими кучками лепились к горным склонам. Там же, на этих склонах, паслись коровы. Так и казалось, что сейчас оттуда сбежит вниз Хайди[23] — волосы развеваются на ветру, в руке подойник. Ничего подобного Эмми и представить не могла, а она обладала весьма живым воображением.

Она поглубже запахнула халат, тихонько вышла в коридор и направилась к купе проводника в конце вагона, где Роберт уже готовил подносы с завтраком для тех, кто вставал рано. Эмми встретил соблазнительный аромат свежего кофе, и девушка осознала, что, несмотря на вчерашний ужин, уже голодна.

— Я хотела спросить, — обратилась она к Роберту, — не найдется ли у вас какого-нибудь средства от похмелья? Думаю, мой спутник может проснуться с небольшой головной болью.

Роберт улыбнулся:

— Вы не первая об этом спрашиваете.

Через минуту он подал ей стакан с водой, в который бросил две таблетки «Берокки» и пару болеутоляющих.

— Затем я рекомендую как можно скорее позавтракать. Я принесу завтрак в ваше купе, как только разнесу эти. Несколько круассанов и чашка крепкого кофе — и он снова будет в норме.

Эмми осторожно отнесла лекарство в купе Арчи. Села рядом с ним на постель и пощекотала по щеке. Арчи начал просыпаться, отмахиваясь от руки Эмми.

— Что? — спросил он, садясь очень прямо.

Смущение Арчи при виде Эмми вызвало у нее смех.

— Похмелье? — спросила она.

— Нет, — бодро доложил он. — У меня его никогда не бывает.

Если учесть бледность его лица, что-то уж очень категорически он это отрицал. И все равно вручила ему стакан с «Бероккой» и болеутоляющими.

— Прими это, — сказала она. — Завтрак скоро будет. Я не хочу, чтобы ты потерял хоть один момент из нашего путешествия.

— Вполне согласен, — проговорил Арчи. — Но… что ты тут делаешь?

— Я уснула на стуле, — объяснила ему Эмми. — Не хотела оставлять тебя одного.

— Ты шутишь? — Он взлохматил волосы, торчавшие во все стороны. — Прости, пожалуйста. Так напиться, как последний идиот. Видишь, не удалось тебе получить нормального парня на свидании вслепую. Я тебе это как-нибудь возмещу.

— Ничего страшного не произошло, — сказала Эмми. — Я прекрасно провела вечер. Только в самом конце…

Арчи покопался в памяти, что бы это могло быть. Покачал головой. Он ничего не помнил.

— Когда ты пел в баре песню Вана Моррисона, — подсказала Эмми.

— О нет…

Он закрыл глаза, вспоминая.

— Я схожу к себе одеться, — сказала ему Эмми. — Я быстро. Потом мы позавтракаем.

Через секунду она ушла. Арчи упал на подушку.

— Отлично, Арчи, — сказал он себе. — Ну, ты и джентльмен.

Глава двадцать пятая

Джейми топтался около купе проводника, мысленно репетируя свою речь. Очень хотелось, чтобы Роберт появился побыстрее. Чем дольше он тут простоит, тем больше вероятность, что кто-нибудь из семьи его увидит. Осуществить свой план ему удастся только при наличии паспорта, а они отдали паспорта при посадке в поезд. Документы лежат в целости и сохранности и наготове для любой проверки на границах, если потребуется.

Слава Богу, Роберт шел по коридору. Увидел Джейми и улыбнулся:

— Могу я чем-то помочь?

Джейми решил говорить напрямую. Как бы не придавая делу большого значения.

— Ну да. Мне нужен мой паспорт.

Роберт нахмурился.

— Боюсь, все паспорта у начальника поезда. Вы получите их назад, когда мы прибудем в Венецию.

— Это будет слишком поздно. — Придется как-то объяснить. — Я сойду в Инсбруке. Мне нужно вернуться домой. Там небольшая проблема.

— О. Что ж, я вынужден буду обратиться к начальнику поезда. Нам приходится очень строго вести списки пассажиров.

— Ясно. Но если вы сможете получить его для меня, это будет здорово. — Джейми помолчал. — Но… Э… Если можно… Никому больше не говорите. Никому из моих родных.

Роберт посмотрел на него.

— Хорошо.

Джейми смущенно улыбнулся:

— Это из-за моей мамы. Она дома. Все так неожиданно. Она немного… — Жестами он изобразил нервозность. — Но я не хочу говорить папе и портить его путешествие. Я просто хочу потихоньку сойти с поезда. Поеду поддержать маму.

— Понятно. — Роберт видел, что паренек расстроен. Классический случай: он пытает разыгрывать спокойствие и небрежность, а внутри напряжен. Роберт прекрасно помнил такое состояние — неотъемлемую часть этого возраста. — Может, хотите о чем-то поговорить?

Джейми выставил перед собой ладони.

— Нет, спасибо. Все в полном порядке. Мне просто нужен мой паспорт.

— Хорошо. Приходите через полчаса и получите его.

— Отлично.

Джейми пошел по коридору. Роберт смотрел ему вслед. Разговор этот его смущал, что-то тут было не так.

Арчи и Эмми завтракали. Им принесли фруктовый салат, корзиночки с пирожными, сливочный йогурт, чай и кофе, стол сервировали белым фарфором. Шторы подняли, а пейзаж за окном стал еще более живописным — поезд шел по Швейцарии, и на поросших деревьями склонах гор проглядывали в отдалении церкви и замки.

— Я больше люблю на завтрак яичницу с беконом, — сказал Арчи, с подозрением разглядывая маленький хлебец с изюмом.

— А для меня это просто благодать, — призналась ему Эмми. — Хорошо, если у меня в холодильнике можно найти молоко.

— Значит, ты дома не готовишь? — Арчи намазал булочку толстым слоем сливочного масла.

— У меня нет времени. Почти каждый день с восьми до восьми я у себя в мастерской. По выходным торгую в палатке на рынке — мне приходится вставать на заре, чтобы добраться туда и разложить товар. Поэтому я почти не готовлю.

— Я тоже. Мама насильно меня кормит. Она чувствует себя счастливой, только когда натолкает тебя едой.

— Везет тебе.

— Да я бы уже в дверь не пролезал. Но работа на ферме помогает мне держаться в форме. И еще собаки.

— Ах да — бордер-терьеры? Это про них было что-то в твоей анкете?

— Не знаю. Понятия не имею, что там Джей написал.

Эмми улыбнулась:

— Он чудесно тебя описал.

— О Господи! — Арчи положил две ложки сахара в кофе. — Ты, наверное, очень разочарована.

Эмми несколько секунд молчала.

— Да нет, — наконец произнесла она и отвернулась к окну. — Смотри! Мы проезжаем Санкт-Мориц. Я всегда хотела сюда приехать. Звучит так роскошно. Кинозвезды, меха и санный спуск… Вряд ли я когда-нибудь здесь побываю.

Что-то она разболталась. Эмми это чувствовала. Поэтому принялась за круассан с абрикосами. По крайней мере с набитым ртом она больше никакой чепухи не наговорит.

Сильви сидела по-турецки на нижней полке в старой пижаме Райли и попивала черный кофе.

— Санкт-Мориц, — мечтательно произнесла она. — Ты помнишь то Рождество?

Райли посмотрел в окно. На этой высоте еще лежал снег, хотя и таял постепенно, уступая место сочной зеленой траве, которая скоро будет испещрена весенними цветами. Конечно, он помнил. Райли не слишком любил Рождество, но то, когда они с Сильви сняли шале в горах, было одним из его любимых. Они не всегда проводили Рождество вместе, но Райли всегда радовался, если это получалось. Поехали они с большой компанией друзей. Райли лыжи не жаловал — он слишком боялся сломать запястье и завалить свою работу, чтобы достаточно расслабиться для хорошего катания, но Сильви страха не знала. На лыжах она стояла с трех лет. Однако этим не хвалилась. Не то что один из их компании, Роджер Бардем, человек, который был специалистом во всем и любил, чтобы все это знали. Весь вечер он рассказывал о своем лыжном мастерстве. Никто толком не знал, кто его пригласил, а он совершенно не слышал себя со стороны, а значит, понятия не имел, что все шале желает ему сгинуть под лавиной.

Сильви это надоело.

— Завтра у нас гонки, Роджер, соревнуемся мы с тобой. Да? — Она посмотрела на него через стол. — Проигравший угощает всех ленчем.

Роджер с самодовольной уверенностью поднял бокал.

— Идет.

Райли волновался за Сильви, но теперь, когда вызов был брошен, остановить ее не представлялось возможным. Не было смысла и пытаться отговорить ее. В белом лыжном костюме, черных солнцезащитных очках от Куррежа и белой меховой шапочке Сильви с дерзкой уверенностью считала, что одолеет своего соперника. И она побила его, спустившись по горному склону по свежему снегу не только на большой скорости, но стильно и грациозно. Его бесстрашная Сильви. Райли знал, что она победит, но все равно мучился, представляя, как она мчится к ужасному концу, как из-за пари на еду ее увозит машина «скорой помощи».

За ленчем Сильви проследила, чтобы все заказали самые дорогие блюда. Она с наслаждением наблюдала, как Роджер внутренне съеживается, мысленно подсчитывая возрастающие расходы, и только гордость удерживает его от возражений. В самом конце обеда Сильви незаметно вышла из-за стола и оплатила счет. Заставить его помучиться, а не платить — вот от чего она получила удовольствие.

Это только увеличило восхищение ею Райли. Сейчас Сильви смеялась, вспоминая тот случай.

— Роджер Бардем. Помнишь? Его лицо, когда мы заказали шассань-монраше[24]?

— Ну и злодейка ты была, — сказал ей Райли.

— Он был такой зануда, — напомнила Сильви. — Дальше некуда. Он заслужил все, что получил.

Райли посмотрел на нее.

— Никогда не меняйся, — сказал он.

Она озадаченно на него взглянула, держа в руке круассан.

— А зачем мне меняться? — поинтересовалась Сильви. — Ты прекрасно знаешь, на что идешь.

— Да, конечно, знаю.

Роберт полчаса боролся со своей совестью, прежде чем решить, что вообще-то правильнее будет вмешаться. Он прикинул, что заработает больше неприятностей, сохранив втайне план Джейми.

Он пошел искать отца юноши. Тот со своей подругой был в баре, где они пили кофе и фотографировали пейзажи за окном. Поезд шел мимо старинного города-крепости Блуденц, и склоны становились все круче и круче.

— Мне очень неприятно вас отвлекать, — сказал Роберт, — и я не совсем уверен, что мне следует вмешиваться, но ваш сын планирует сойти с поезда в Инсбруке. Он попросил меня принести ему паспорт.

Стефани была потрясена.

— Вы имеете в виду Джейми?

— Да. Он попросил меня не говорить вам.

Лицо Стефани сделалось сосредоточенным. Саймон только нахмурился.

— Вы его ему отдали?

— Я не мог ответить ему отказом.

— Что ж, спасибо, что сообщили.

Саймон снова принялся возиться с настройками своей камеры.

Роберт ушел, не поняв, правильно ли поступил.

Стефани посмотрела на Саймона.

— Что мы будем делать?

Саймон пожал плечами:

— Мы ничего не можем сделать.

— Ты не собираешься его остановить?

— Я не могу его остановить. Ему восемнадцать лет. Он может делать что пожелает. — Он еще повозился с настройками. — Если я поставлю на один-двести пятьдесят…

— Ты не можешь позволить ему уехать! Неужели тебя это не волнует?

Саймон вздохнул.

— Конечно, волнует. Мне очень горько, что дошло до этого. Но мое вмешательство ничего не изменит. Более того, вероятно, только ухудшит ситуацию. Я не хочу устраивать сцену в «Восточном экспрессе», большое спасибо.

— Но ведь именно твое вмешательство привело к этому. Ты сказал ему, что он не может…

— Бросить университет, чтобы валять дурака со своими приятелями? — перебил ее Саймон. — Причем, должен заметить, ни у одного из них нет такой возможности.

— Так, значит? Ты даже не хочешь с ним попрощаться?

Саймон снова вздохнул.

— Насколько я понимаю, это для всех проигрышная ситуация. Что бы я ни сделал, это будет ошибкой. Я не могу остановить Джейми. Он хочет доказать свою точку зрения. И я не собираюсь манипулировать им, чтобы вынудить отказаться. Конец дебатов.

Стефани не находила слов от изумления. Как Саймон может быть таким жестокосердным? Бедный Джейми! Конечно, он ведет себя глупо, но, может, ему и нужно как раз, чтобы отец вмешался и сказал свое веское слово. Что может сделать она?

Совершенно измученная, она откинулась на спинку стула.

Путь становился настолько извилистым, что в окно видны были первые вагоны поезда.

— Потрясающе, — заметил Саймон и быстро сделал несколько снимков.

Во рту у Стефани пересохло. Как он может сидеть здесь и ничего не делать? Неужели он не видит, что играет как раз на руку Тане?

Эту опасную ситуацию создала женщина. Может, женщина и призвана ее разрешить? Более того, Саймон, по счастью, не подозревает, что Джейми — наименьшая из его проблем. Нужно, чтобы семья собралась вокруг него, а не распадалась.

Стефани встала.

— Если ты не пойдешь поговорить с ним, тогда пойду я.

Глава двадцать шестая

Джейми сидел в купе у Бетт. Он сложил свою сумку и получил паспорт. Проверил по телефону состояние банковского счета, денег там было предостаточно. Хорошо, что он откладывал половину того, что получал, работая барменом в течение года после школы, и теперь Джейми благодарил Бога, что не потратил все на оснащение группы.

Бетт с мрачным видом лежала на койке, но ничего нового в этом не было.

— Я еду домой, — сказал ей Джейми. — Выхожу в Инсбруке.

— Не будь идиотом, — отозвалась сестра.

— Я не идиот! Если отец не уважает мою способность принимать решения, тогда я не понимаю, чего мне здесь болтаться.

Бетт села.

— Значит, ты хочешь испортить всю поездку? А как же Стефани?

— Можно подумать, она переживает.

— Да. Думаю, она скорей всего переживает.

Джейми бросил на нее сердитый взгляд. Он ожидал от Бетт поддержки. Между прочим, он собирался предложить ей поехать с ним. Пусть взрослые мирно насладятся своим отдыхом.

— Он помешан на контроле.

— Джейми… Все отцы помешаны на контроле. Это входит в их обязанности.

— Ребятам никто из отцов не сказал, что это плохая идея. Всех остальных их родные поддерживают.

Бетт легла на бок и подперла голову рукой.

— Это потому, что они неудачники. Половина их будет учиться всего лишь на музыкальных техников в местном колледже. Не слишком большая жертва.

Джейми уставился на сестру.

— Тебе промыли мозги.

— Джейми, я буду откровенна. Вашу группу нельзя назвать даже хорошей.

От гнева у Джейми отвисла челюсть.

— Ты говорила, что они классные. Говорила, что они тебе нравятся.

— Я просто вас поддерживала. — Она жестом взяла последнее слова в кавычки. — Не хотела тебе раньше говорить, что это никуда не годится, но теперь, когда ты хочешь уехать и испортить себе жизнь, могу и сказать. Они неинтересные. Я все это уже не раз видела и слышала. Тоска.

— Стерва.

Бетт легла на спину.

— Не уезжай, Джейми.

— Я еду. И когда у меня будет контракт и лимузин и я буду играть в Гластонбери[25], не приходи ко мне клянчить дармовые билеты.

Развернувшись на пятках, он вылетел из купе. Встал в коридоре. Швейцария пролетала мимо во всем великолепии, у Джейми даже закружилась голова. Подступили слезы. Он не знал, что и думать. Юноша знал, что ведет себя по-идиотски, как сказала Бетт, но был зол.

Джейми увидел Стефани, с озабоченным лицом шедшую к нему по коридору. Она увидела сумку у него на плече.

— Джейми, — начала она.

— Не трудитесь, — грубо оборвал он ее. — С вами все в порядке. Если вы правильно разыграете свои карты, то, вероятно, к концу путешествия получите кольцо. Ведь вы ведете отца именно туда, куда хотите, не так ли?

Он не хотел смотреть ей в лицо. Не мог поверить, что с его языка слетает вся эта гадость. Стефани ни в чем не виновата. Но он-то хотел только одного: чтобы здесь была мама. Снова вместе с отцом.

— У тебя есть деньги? — очень тихо и спокойно спросила Стефани.

— Да, — бросил он. — Этого в нашей семье хватает. Но поверьте, это не сделает вас счастливой. На тот случай, если вы так считаете.

Он отвернулся от нее. Слезы жгли глаза. Как он мог такое сказать? Стефани просто была добра к нему.

Поезд вошел в Арльбергский туннель. Джейми вдруг ощутил, как скалы сомкнулись вокруг него. Навалился панический страх замкнутого пространства, но деться было некуда. Ему захотелось бежать, но и бежать пока было некуда. К черту их всех. К черту Бетт. Ее слова звенели в ушах Джейми, и уверенность, которая прежде у него была, испарилась. Группа никуда не годилась.

— Джейми… — Стефани заговорила с ним, голос ее звучал мягко. Стиснув зубы, он повернулся к ней. — Послушай. Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но ты не знаешь, как тебе повезло. В твоем возрасте у меня не было никакого выбора будущего. У нас не было денег. Моим родителям даже в голову не приходило, что я могла бы поступить в университет. Мне пришлось поселиться отдельно и найти работу. Не карьеру делать… Просто работать. Мне понадобилось больше десяти лет, чтобы осознать, что я могу о чем-то мечтать. И теперь моя мечта осуществилась, но это было трудно. Очень трудно. Никто не встречал меня с распростертыми объятиями, потому что я ничем не могла доказать, что чего-то стою. У меня не было диплома. Не было ученой степени. Поэтому я знаю: ты считаешь это скучным, считаешь, что тебя заставляют подчиняться строгим требованиям, что это обыденно. Прошу тебя: не отворачивайся в гневе от возможности, которую тебе дали. Я бы с радостью пошла учиться в университет. Говорю это тебе как человек, который знает, как непросто без преимуществ, которые дает тебе образование…

Она умолкла. Джейми смотрел мимо нее, щека у него дергалась, кулаки сжались.

— Вы считаете меня избалованным, плохо воспитанным ребенком, — в конце концов сказал он.

Стефани помедлила с ответом.

— Да, — признала она. — Но тебе позволили быть таким. Тебе восемнадцать лет. В последнее время тебе было нелегко. А мы все совершали подчас одинаковые поступки, своего рода клише.

Джейми метнул на нее взгляд. Ему не понравилось, что его называют «клише».

— Итак… Ты можешь совершить предсказуемый поступок и сказать отцу, что ему придется смириться. Сойти в Инсбруке. Испортить себе жизнь.

Он наклонил голову набок.

— Или?

— Признать, что ты был не прав.

Джейми втянул щеку, обдумывая слова Стефани. Вопреки своему желанию он понимал, что она говорит дело. Джейми относился к ней с уважением. Он не хотел этого признавать, но, может быть, он ценил ее мнение больше маминого. Ведь во что превратила свою жизнь его мать?

— Эй! Иди сюда. — Стефани протянула руки, чтобы обнять его. — Знаешь, плохая новость состоит в том, что жизнь не будет легче. Тебе нужно прислушиваться к окружающим, людям опытным.

Поезд вышел из туннеля на открытые сельские просторы, и настроение Джейми чуточку улучшилось. Ярко-голубое небо и сияющее солнце ослепили его. Он поморгал, защищая глаза от света. Плакать он не собирался. Не над чем тут плакать.

Пройдя по вагонам, Джейми добрался до бара, где его отец менял линзы на камере. Тяжело опустился в кресло напротив.

— Я вел себя как кретин, — сказал он.

Саймон аккуратно убрал линзу в футляр. Затем протянул руку и коснулся плеча сына. Всего на секунду.

— Давай выпьем пива, — предложил он.

Стефани стояла в дверях, наблюдая за ними. «Один кризис предотвращен, — думала она, — по крайней мере на некоторое время».

Глава двадцать седьмая

В Инсбруке поезд остановился на полчаса, чтобы сменить локомотив. На небе не было ни облачка, воздух был свеж, и большинство пассажиров вышли прогуляться по платформе под олимпийским лыжным трамплином, который возвышался над ними.

Для прибытия в Венецию Эмми нарядилась в платье цвета морской волны, длиной до середины икры. Соломенная шляпа с широкими полями была отделана полосой шифона и брошью с кристаллами, что придавало девушке вид романтической представительницы богемы. Такие персонажи встречаются в фильмах, где события происходят в начале двадцатого века. С гордостью Арчи отметил, что на фоне Эмми у всех остальных был самый обыденный вид.

— О Боже! — проговорила Эмми. — Не смотри… Хотя бы не таращи глаза… но я клянусь, что это Сильви Шагалль.

Арчи увидел миниатюрную блондинку в ярком кашемировом свитере и табачного цвета замшевых брюках, она сидела на скамейке, подставив лицо солнцу.

Арчи покачал головой:

— Сильви Шагалль? Никогда о ней не слышал.

— Должен был.

— По части знаменитостей я абсолютно безнадежен. Джей всегда показывал мне людей, когда мы были в Лондоне. — Махнув ладонью над головой, Арчи показал, как все это его доставало. — Так кто она такая?

— Она французская кинозвезда. Идол. Ее именем даже назвали сумочку.

— А зачем нужно, чтобы твоим именем называли сумку? — с недоумением спросил Арчи.

— Понимаешь, как у «Гермес». Сумочка, посвященная Биркин или Алексе[26].

Арчи прокрутил в голове эту идею.

— Думаю, мне бы понравилось, если б в мою честь назвали пиво. Или, например, спортивный автомобиль.

Эмми не сводила с женщины глаз.

— Это точно она. О Боже, с каким удовольствием я бы с ней поговорила. Я люблю ее фильмы. Ты наверняка видел «Очарование»?

— Нет.

Эмми посмотрела на него с изумлением.

— Его снимали в Венеции. Там есть знаменитая сцена, когда она прыгает с моста в канал. — Она наставила на Арчи палец. — Я пришлю тебе подборку ее фильмов. Не выйдешь из дома, пока не посмотришь все до одного. — Эмми порылась в сумочке и достала листок бумаги. — Мне ужасно неловко, но я попрошу у нее автограф. Я знаю: это ужасно, но она один из моих кумиров. А как часто тебе предоставляется возможность встретить одного из своих кумиров?

Арчи смотрел, как Эмми идет по платформе и садится на скамейку рядом с женщиной. Он не мог представить, что просит у кого-то автограф, никогда в жизни. Но женщина засмеялась, и у них с Эмми завязалась оживленная беседа. Он невольно восхитился смелостью девушки. Он еще не встречал подобную ей — уверенную в себе, но не напористую. Во всем видящую хорошую сторону, но не раздражающую. Ей все, казалось, просто.

Через пять минут Эмми вернулась крайне возбужденная.

— Ты не поверишь!

— Чему?

— Она сказала, что ей понравилась моя шляпа. Я ответила, что сама ее сделала и что я модистка…

Она замолчала.

— И?

— Она хочет, чтобы я сделала ей шляпу к свадьбе. Она выходит замуж, Арчи. Она хочет, чтоб я сделала ей шляпу!

С сияющими глазами Эмми сцепила перед собой руки.

— Это может стать моим счастливым прорывом, Арчи. Это будет во всех журналах. Она — легенда. Легенда. И будет в моей шляпе.

— Это так удивительно.

Эмми обняла Арчи за шею, притянула к себе и зашептала на ухо:

— Она выходит за Райли. Фотографа. Они были любовниками больше пятидесяти лет, и наконец вчера вечером он сделал ей предложение, в вагоне-ресторане рядом с нашим. Никогда не слышала более романтичной истории.

После Инсбрука поезд покинул альпийское великолепие Швейцарии и пошел по Италии, мимо виноградников, поросших корявой и низкой лозой. Пышные зеленые пастбища сменились темно-красной землей. На склонах гор ютились розовые здания с красными крышами, над каждой деревней возвышалась квадратная башня колокольни.

Путешествие подходило к концу. Пассажиры испытывали смешанные чувства — сожаление о завершении путешествия и возбуждение от прибытия в Венецию. В вагонах-ресторанах царило обеденное оживление, стоял легкий гул разговоров, официанты разносили лещей, карпаччо из морских гребешков с картофельными блинами, легкими, как воздух, с цитрусовой икрой — крохотными шариками из мякоти австралийского лайма, которые взрывались во рту пикантным вкусом. Затем подали миндальное печенье с малиной и сычуаньским перечным мороженым — расплывающимся озерцом, приправленным маслянистым соусом.

Во второй половине дня, когда «Восточный экспресс» приближался к месту назначения, пассажиры находились в состоянии предвкушения чуда. Никому не хотелось покидать роскошный кокон, к которому они успели привыкнуть, однако же очарование Венеции притягивало. Вещи были уложены, распоряжения относительно дальнейшего путешествия сделаны. Бармен раздал последние счета. Роберт вручил всем паспорта и пожелал обитателям своего вагона всего наилучшего на следующем этапе их приключения. Он не любил прощаться: всегда было такое чувство, будто он обрел новых друзей.

Проводник вспомнил обо всем, что произошло в его вагоне за последние двадцать четыре часа. «Райли сделал предложение Сильви. Мужчина, приехавший, чтобы возвратить себе возлюбленную. Семья Стоунов примирилась. И эта девушка в красивых шляпах. Что будет с ней?» — размышлял Роберт. Вероятно, он никогда этого не узнает.

«Для продолжения историй у них еще есть Венеция», — подумалось ему. Венеция ускоряет события, заставляет людей проснуться и открыть глаза. Роберт уже чувствовал ее магию по мере продвижения по дамбе, пересекавшей лагуну — сине-стальную гладь воды, покрытую рябью в лучах вечернего солнца, манившую новичков, как сирена, сплетавшую сеть своего очарования. Венеция меняла людей. Заставляла увидеть будущее без прикрас.

Глава двадцать восьмая

«Поразительно, — думала Адель впоследствии, — как якобы преуспевающая и умная женщина, которой извлечь бы уроки из своих ошибок, могла счесть хорошим нечто, в сущности, дурное».

К февралю Адель убедила себя, что ей нужно поехать в Венецию, чтобы пополнить свои запасы — дела в галерее шли, на удивление, хорошо. Убеждать Уильяма не требовалось. Он бесконечно гордился своей женой.

— Делай все, что угодно, чтобы поддержать свой успех, — сказал он ей.

Адель уезжала на девять дней. Она договорилась, чтобы в ее отсутствие в галерее кто-то был: у Адели имелась небольшая группа людей, работавших на нее в таких случаях. Если кто-то хотел купить картину — цены были установлены, или человек мог подождать возвращения Адели.

О последствиях своего грядущего поступка она не думала. Думала она только о том, что получит Джека для себя в чужой стране на несколько ночей. Что он будет всецело занят ею. Встреча на Рождество, прикосновения, запах Джека снова пробудили в ней желание. Теперь Адель тосковала по нему до боли каждой своей клеточкой, разумом, телом и душой. Она не корила себя за то, что сводила на нет результаты тяжелой работы, которых она достигла, выживая без него все это время.

Они решили ехать в Венецию «Восточным экспрессом». Это само по себе превращало их путешествие в приключение. Прежде Адель никогда не ночевала в поезде, это казалось таким романтическим. Чтобы сесть в «Восточный экспресс», они встретились в Париже. Джек уже находился там, у него было назначено несколько встреч. Адель приехала самостоятельно поездом до побережья, затем через Ла-Манш на пароме, а потом снова поездом. До этого она никогда не путешествовала так далеко одна, никогда не была одна за границей. Возбуждение боролось в ней с тревогой, сказываясь на желудке, отчего он не смог принять ничего более существенного, чем чашка крепкого, очень сладкого кофе.

Встретиться они должны были на Восточном вокзале. В холодном воздухе стоял легкий туман. «Восточный экспресс» ждал у платформы с паровозом во главе состава, огромный, величественный и решительный. На вокзале царило оживление, слышался разноязыкий говор сновавших во все стороны мужчин и женщин, которые пересекали путь Адели, пока она искала Джека. Что она будет делать, если его здесь не окажется? Она находилась далеко от дома, и ей было страшновато. Если он решил ее бросить, она не знала, что предпримет. Все равно сядет в поезд? Вернется домой?

Постепенно поддаваясь панике, Адель спрашивала себя, какая дура могла договориться о встрече с мужчиной, который ей не муж, на железнодорожном вокзале в другой стране? Люди смотрели на нее, и Адель чувствовала свою уязвимость. Без сомнения, у нее был вид человека, не знающего, что он делает. Какая-нибудь банда окружит ее и увезет куда-нибудь, чтобы продать в рабство, это лишь вопрос времени…

Кто-то задел Адель, и она вздрогнула: нервы у нее были напряжены до предела. Она услышала знакомый смех, ее обняли и теплые губы коснулись уха. От голода и волнения голова у нее закружилась.

Не прошло и нескольких минут, как Джек нашел носильщика для багажа и повел ее в вагон. Адель словно превратилась в королевскую особу. Их с помпой проводили в предназначенное им купе. Адель была покорена его роскошью. Пока они ждали отправления поезда, она стояла у окна, а Джек обнимал ее крепко, как никогда раньше.

— Я тосковал по тебе, — сказал он, а она знала, что Джек не говорил такие слова просто так. Сердце у нее сжалось от любви и страстного желания.

Путешествие в поезде было незабываемым. Ощущение замерзшего в легких тумана, когда Адель высовывалась в окно, в сочетании с резким запахом горящего угля. Прерывистые свистки, которые подавал паровоз. Пролетающие мимо сельские пейзажи; в одно мгновение исчезало то, что Адель хотела бы рассмотреть: фермы, деревни, дети, озера, реки, скот. Бесконечные блюда и напитки, приносимые в купе обаятельнейшим проводником в белых перчатках, который не знал, чем еще им услужить.

Но больше всего Адель наслаждалась всецело принадлежавшим ей Джеком. Конечно, в поезде ехали и другие пассажиры, но они их не знали, поэтому обошлось без обычного светского водоворота, и люди не толпились вокруг Джека, добиваясь его внимания, и Джек, казалось, не стремился, как обычно, обзавестись новыми друзьями. Ему было достаточно Адели. Он был только ее, она полностью владела его вниманием, и это было чудесно. Только Джек и Адель в их крохотном купе в тесных объятиях друг друга. Они пили кальвадос прямо из бутылки, пронесенной Джеком в багаже, у Адели стал заплетаться язык, но ей понравился огонь, запылавший у нее внутри от этого напитка. Они писали любовные записочки на бумаге с эмблемой «Восточного экспресса». К ночи Адель засунула такую записку Джеку под подушку, и он смеялся, читая ее, потом послал ей ответ. Они сидели на скамье в конце вагона и смотрели на снеговые вершины Доломитовых Альп, голова Адели, разглядывавшей облачка, покоилась на груди Джека. Холодные пальцы на теплой коже, еще более теплые губы.

Любовью они занимались с таким пылом и неистовством, как никогда раньше. В это время они оставались единственными людьми на земле. Джек смотрел на Адель, и ей казалось, что она уносится на седьмое небо. И от этого она плакала, не владея собой. Она не представляла, что женщина может испытывать такое. Может, другие женщины и не испытывают? Может, только она? Адель просто не знала, как вернется потом в обычную жизнь.

Поезд прибыл в Венецию. Сначала Адели показалось, что этот город — галлюцинация, мираж, вызванный насыщенностью путешествия в поезде и ее эмоциональным состоянием, плод лихорадочного воображения. Как он может быть реальным, этот ошеломляющий город, плывущий по воде? Мягкие очертания каменных строений почти растворялись в море, бирюзовые, терракотовые и охристые пятна, увенчанные пеной белых облаков.

Частный катер, который они взяли на вокзале, доставил их в «Чиприани», который стоял на Джудекке, острове, откуда было написано столько классических видов Венеции. Опираясь на руку Джека, Адель ступила на лестницу, ведущую к рецепции отеля. Она чувствовала себя принцессой, богиней. Когда она стала подниматься по ступенькам, сквозь облака прорвалось солнце, одев отель коралловым сиянием.

Это был, поняла Адель, самый счастливый момент ее жизни. Ничто ни до ни после никогда с ним даже не сравнится.

Она провела несколько дней одна, пока Джек разбирался со своими делами, вместе с ним она плыла на катере, который отвозил гостей отеля к пристани у площади Сан-Марко, затем с помощью путеводителя знакомилась с городом, полностью им покоренная, убежденная, что попала в волшебную сказку. Адель без особого энтузиазма пыталась поискать что-нибудь для галереи для алиби, но была настолько ошеломлена городом и романтичностью ситуации, что не могла сосредоточиться. Ей казалось, что ее околдовали. Обычный деловой настрой исчез, и Адель до вечера бродила по улицам почти в состоянии шока, пока не наступало время встречи с Джеком, и они отправлялись в отель. Джек смеялся над ее увлечением, восторгом по отношению к этому небольшому городу.

— Ты попала под его очарование, — говорил он ей. — Но это неудивительно. Я никогда не встречал ни одного человека, который не влюбился бы в Венецию. Да и как в нее не влюбиться?

В последний день они провели утро в отеле. Им предстоял ленч с деловым знакомым Джека. Семья Фантини торговала мрамором и снабжала камнем многих скульпторов, некоторым из них протежировал Джек, поэтому многое нужно было обсудить.

Они сели у окна с видом на искрящуюся воду. Адель подняла взгляд и увидела стройную фигуру, двигающуюся по обеденному залу, руки раскинуты, на лице широкая улыбка. Джек вскочил, и его немедленно заключили в театрально горячее объятие.

— Адель, это Сабрина. Сабрина Фантини. Для переговоров со мной они отправили свое смертельное оружие. — Он широко улыбался.

Адель в жизни не видела такой красивой женщины.

На Сабрине было платье из черной шелковой тафты с широкой юбкой, подчеркивавшей тонкую талию. Темные волосы собраны узлом на макушке, туфли на высоких каблуках, однако она едва доставала Джеку до плеча.

Сабрина повернулась к Адели, здороваясь, так же тепло, как и с Джеком, обнимая крепко.

— Адель! Я столько о вас слышала. Джек постоянно говорит о вас. И вы такая красивая, как он и описывал.

Адель знала, что глупо сиять от радости, но ничего не могла с собой поделать. Обнаружить, что Джек с кем-то о ней говорил, значило очень много. Ее положение показалось ей как бы более законным, более прочным.

Во время ленча Сабрина развлекала их, весело пересказывая закулисные сплетни биеннале, известного фестиваля искусств, состоявшегося год назад, и новости своей обширной семьи. Внимание Адели было устремлено на эту женщину: все было так ново, так пленительно, так далеко отстояло от ее провинциальной жизни. Она не сводила с Сабрины взгляда. Глаза ее, жирно подведенные, со смешными ресницами, вспыхивали и сверкали, пока она тараторила на скверном английском, пересыпаемом итальянскими восклицаниями. Адель отказалась от попыток понять, что та говорит. Джек пил, слушал и периодически смеялся.

За кофе он ненадолго отлучился. Оставшись наедине с Сабриной, Адель смутилась, не зная, что сказать, о чем спросить или что сделать. Но Сабрина как будто только ждала этого момента. Она накрыла ладонью руку Адели. Таких длинных и изящных пальцев Адель никогда не видела, кончики ногтей покрывал кроваво-красный лак.

— Как вам это удалось? — Глаза Сабрины заинтригованно блестели. — Вы приручили знаменитого Джека Моллоя.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — с недоумением ответила Адель.

Сабрина рассмеялась.

— Не нужно притворяться. Четыре года назад я сидела в кресле, в котором сейчас сидите вы, надеясь, молясь… — Она воздела руки, выражая беспомощность, закатила глаза. — Дожидаясь, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрит на вас. Не думала, что он на это способен.

Она грустно умолкла. Адели стало нехорошо.

— Вы его любите? — в ужасе спросила она.

— Нет. Любила. Любила. — Сабрина погладила ее по руке. — Насчет меня не волнуйся, carissima[27]. Я не опасна. Я это понимаю. — Она криво усмехнулась. — Обычно в это время он приезжал, чтобы найти меня. Заманить к себе в постель в своей манере. Правда, не могу сказать, чтобы я возражала. Но в этот раз…

Она покачала головой.

Адель была поражена. Представить, что Джек ради нее пренебрег этим восхитительным существом? Если только Сабрина не блефует вдвойне. Но Адель так не думала. Женщина говорила вполне искренно. Вела себя просто. Она лишь честно и откровенно рассказала о своих чувствах, к чему Адель, с ее менталитетом жительницы маленького Шеллоуфорда, не привыкла.

Адель посмотрела Сабрине в глаза и увидела боль и тоску, которые были ей слишком хорошо знакомы. Она столько раз видела свой взгляд в зеркале. В сердце Адели закрался страх, хотя, по словам Сабрины, она выиграла сражение и пленила сердце Джека. Она перенеслась в прошлое, вспомнила предостережение девушки-ирландки у клуба Симоны в ту ночь, когда она стала любовницей Джека. Девушка сказал ей, что Джек чудовище, что никого не любит, но теперь Адель твердо знала, что он изменился. И что хорошего ей это принесло? Она больше не могла себя обманывать. Она предчувствовала неминуемую беду, потому, возможно, что знала: ее греза должна закончиться. Ей хотелось остаться здесь навсегда с ее любовником, но как она могла?

У нее были обязательства. Вряд ли она сумела бы бросить галерею теперь, когда дела шли так хорошо. Через неделю сыновья приедут домой на пасхальные каникулы. Адели было грустно, что в последний их приезд домой в середине семестра они, похоже, не слишком-то в ней нуждались. Они становились такими большими, такими независимыми. Но она по-прежнему была их матерью. Накануне Адель купила им шоколадных зайцев в магазине рядом с площадью Сан-Марко, но сейчас зайцы показались слишком детским подарком для мальчиков. От этого ей захотелось заплакать.

Она сделала глоток кофе. Он оказался черным и горьким, как чувство, обволакивавшее ее сердце.

Позднее в тот день солнце покинуло Венецию. Джек пошел повидаться с дилером в Дорсодуро, и Адель продолжила свои экскурсии, но город лишился тепла и цвета. Словно все краски стекли с камня в воду, которая стала мутной и темной, будто художник мыл свои кисти. Улочки казались мрачными и тесными, каналы зловещими, небо, серое и недоброе, давило.

Вдвоем с Джеком они тихо поужинали, зная, что на следующий день уезжают.

— Нам нужно поговорить, — сказала Адель.

— Нет, не нужно, — возразил Джек.

— Мы не можем всегда так жить.

— Почему нет?

Адель вздохнула. Опять для Джека все было очень просто.

— Потому что это нечестно. Потому что это ненастоящая жизнь. Мы воруем свое счастье у других людей.

Джек, хмурясь, глотнул бренди.

— Мне нравится так, как есть, — упрямо сказал он.

— Но как ты не понимаешь? Это было идеально. Лучше никогда не будет. Поэтому мы должны расстаться. Мы оба не можем развестись. Никто из нас этого не хочет.

Она знала, что это правда, что даже будь она любовью всей жизни Джека, он не бросил бы свою жену. Розамунда обеспечивала ему надежное положение. Именно ее деньги позволяли ему вести ту жизнь, к которой он привык. Розамунда своими деньгами покрывала любую рискованную сделку, на которую он шел. Она обеспечивала ему респектабельность, которой он жаждал. И семью. Детей.

И Адель не могла отрицать то же самое и в своем случае. Уильям создал ей надежный тыл. И дал чудесных сыновей. Ту жизнь, которой она наслаждалась девяносто девять процентов времени, за исключением украденных мгновений.

— Но я тебя люблю, — сказал Джек. — И ты мне нужна.

Когда-то за эти слова она отдала бы жизнь.

— Я знаю, что права, — прошептала она.

Джек слегка крутанул бренди в бокале, лицо его потемнело, брови сошлись на переносице. Джек не любил слышать правду. Он любил только свою картину мира.

— Это путешествие было волшебным, — настаивала Адель. — Ничего более чудесного никогда уже не будет. Никогда в нашей жизни. Мы оба должны найти в себе мужество расстаться и ценить память об этом.

Джек посмотрел в окно. Снаружи черное море бурлило и будто бы угрожало, небрежно швыряя волны.

— Ты всегда была гораздо отважнее меня, — сказал Джек.

Адель забрала у него бокал и поставила на стол. Затем взяла Джека за руку.

— Это наша последняя ночь вместе, — сказала она. — Я хочу запомнить ее навсегда.

Они пошли в постель, и слезы Адели падали на Джека, пока они занимались любовью. Когда он уснул, она всю ночь пролежала без сна, глядя на него. На рассвете в последний раз провела пальцами по его коже. Затем оделась быстро и тихо. Побросала вещи в чемодан. Затаила дыхание, когда щелкнули металлические замки, но Джек даже не шелохнулся.

Ей не хотелось наклоняться к нему или целовать на прощание. Не хотелось даже оглядываться. Она ненавидела прощания. Адель знала, что, если он посмотрит на нее, улыбнется ей, заговорит, она не выдержит. Она взяла чемодан и сумочку и открыла дверь. Выйдя в коридор, она зажмурилась и глубоко вздохнула. У Адели было такое чувство, будто ее вывернули наизнанку, сердце пульсировало, истекая кровью. Она не знала, хватит ли у нее сил удержаться на ногах. Ей хотелось снова упасть в объятия Джека, но она понимала, что должна уйти.

Адель сбежала вниз по лестнице, вышла на улицу, стремительно прошла через сад, жутковатый в предрассветном сумраке, и добралась до рецепции, где нашла ночного портье. Он без слов вызвал ей катер. Возможно, они привыкли к неурочному отъезду женщин с разбитым сердцем? Водитель катера погрузил ее чемодан и подал руку, помогая подняться на борт. Вода была серой и неспокойной, воздух — сырым. Адель порадовалась, что Венеция выглядит наихудшим образом. Она знала, что никогда не приедет сюда, покуда жива. Голубизна, коралл и серебро останутся для нее в воспоминаниях.

Пока катер рассекал воду, Адель гадала, проснулся ли уже Джек, хранит ли еще постель ее тепло, перекатится ли он на то место, где лежит ее призрак, и вдохнет ли оставшийся аромат. И что произойдет, когда Джек осознает, что она ушла?

Адель прибыла на железнодорожный вокзал. Подходящего поезда нужно было ждать несколько часов, и в конце концов она села в поезд до Парижа. На еду она смотреть не могла, даже на кофе. Тревожный сон не принес облегчения, только очень яркие кошмары, в которых она теряла все, не только Джека.

Через двое суток она твердым шагом вошла в дом в Шеллоуфорде. Уильям был рад ей, но внешний вид жены его расстроил. Она была бледной и осунувшейся, что легко можно было списать на несвежие устрицы.

— Бедная Адель, — суетился он, помогая ей снять пальто и ведя к камину. — Я прописываю чай с лепешками немедленно.

Она сидела в тепле у огня. Через пять минут Уильям вернулся с подносом, на котором стоял серебряный чайник, две фарфоровых чашки и тарелка с намазанными сливочным маслом лепешками. Адели казалось, что она никогда уже не сможет проглотить ни куска, что ее оцепенение навсегда лишило ее аппетита, но, начав есть, осознала, насколько проголодалась.

Приступая к третьей лепешке, Адель подняла глаза и увидела, что Уильям за ней наблюдает.

В ту долю секунды она поняла, что он все о ней знает. Однако во взгляде мужа не было вызова. Он не предлагал конфронтации. Его взгляд был добрым и озабоченным. Он чувствовал ее страдания и не хотел их усугублять.

Адель не представляла, что ему известно, есть ли у него доказательства ее измены или только его ведет инстинкт любящего человека. На мгновение ей стало нехорошо — чай, жар камина, съеденные лепешки. Возникло огромное желание броситься вон из комнаты. Однако она поняла, что это было бы равносильно признанию. Глубоким вздохом отогнав подступающий ужас, Адель огляделась вокруг и напомнила себе, что здесь она в безопасности. Она у себя дома, шторы задернуты, в камине полыхает огонь, собака дремлет у ее ног. Завтра она проснется и будет точно знать, где находится. Где ей и следует быть — рядом с Уильямом. Джек всегда будет там, в ее памяти. Она всегда будет помнить о Венеции. Но Уильям ее муж. Он хороший и добрый и позаботится о ней. Скоро снова приедут на каникулы мальчики, и семья воссоединится. Больше Адель ничего не желала. Этого ей будет достаточно.

Уильям встал, чтобы подложить полено в огонь. Проходя позади кресла Адели, он нежно погладил ее по голове. Это длилось всего мгновение, но покой, поддержка, понимание, словно обозначенные этим мимолетным жестом, заставили Адель осознать: все будет хорошо. В ее жизни без Джека все будет хорошо.

Венеция

Глава двадцать девятая

Выход из довольно прозаического здания вокзала «Санта-Лючия» в залитую солнцем Венецию можно было сравнить с тем, как в «Хрониках Нарнии» входили в платяной шкаф и попадали из него в волшебную страну, только с водой, а не со снегом. При виде расстилавшейся перед ней нефритово-зеленой, мерцающей водной глади, покрытых трещинами зданий, стоящих вдоль канала, и сотен судов, теснившихся в поисках выгодного места стоянки, Эмми от изумления захлопала глазами.

Она совершенно не представляла, что делать дальше, была в смятении.

— Мне кажется нам лучше сесть на вапоретто, а не в водное такси, — сказал ей Арчи. Во время ленча он прилежно изучал путеводитель. — Гораздо веселее действовать, как местные жители. Мы не хотим, чтобы с нас содрали втридорога.

— Хорошо, — согласилась Эмми, все же немного сбитая с толку. Да как тут можно передвигаться среди всего этого? Повсюду толпы людей: туристы, студенты, путешественники, все с багажом, картами, кино— и фотокамерами сгрудились у остановок вапоретто, дожидаясь следующего водного трамвайчика, который повезет их по Большому каналу и дальше в сказочный город.

Все казалось таким мягким. Не было резких цветов и линий, только цвет коралла, охры и бирюзы с оттенком серого. Стены, чудилось, рассыплются в прах от малейшего прикосновения. Вывески как-то ненадежно висели на стенах домов, готические арочные окна с каменными средниками[28] намекали на скрывающиеся за ними тайны.

Арчи схватился за путеводитель.

— Нам нужен первый номер. Он провезет нас как раз по Большому каналу. Давай я возьму.

Он забрал у Эмми шляпные коробки, ловко подхватив и свою сумку. Эмми взяла свой чемодан и пошла за ним к остановке. Вапоретто покачивался на воде у пристани, и молодые люди, невольно толкаясь, попали на борт вместе с остальными пассажирами. Трамвайчик отчаливал, вода шлепала по его бортам, нос разрезал стеклянную гладь канала, на которой плясали лучи вечернего солнца.

Эмми вертела головой во все стороны, пока они плыли. Она видела мосты, балконы и балюстрады, обветшалые деревянные жалюзи, фонари из кованого железа и арочные окна, средники и голые кирпичи. Неровные, осыпающиеся фундаменты, входы, почти скрывшиеся под водой. Горгульи и львиные головы злобно смотрели на Эмми со своих подпор; цветы свисали из ящиков на окнах; выцветшие надписи что-то обещали, но она не понимала что. Когда же Эмми увидела черную гондолу, беззаботно плывущую по каналу перед ними, она едва не упала в обморок.

— О Боже! — выдохнула она, обращаясь к Арчи. — Гондольер в полосатой рубашке и все остальное… Это выглядит таким настоящим…

Арчи улыбался во весь рот. Он был искренне взволнован. После напряжения последних нескольких недель было таким облегчением снова чему-то порадоваться. Он обнял Эмми за плечи.

— Просто потрясающе! — прокричал он, стараясь перекрыть шум.

Они миновали знакомые достопримечательности, хорошо известные по школьным учебникам и фильмам: мост Риальто, здание Академии, церковь Санта-Мария-делла-Салюте, Дворец дожей… Здания во всем великолепии стиля рококо, некоторые до изумления изысканные, были одно лучше другого.

Они высадились в конце Большого канала, у площади Сан-Марко, и их быстро увлекла вечерняя толпа, пока они пробирались мимо палаток с венецианскими масками, куклами Пиноккио и мороженым. В воздухе витало какое-то лихорадочное напряжение, которое вылилось бы в тревогу, если бы Арчи и Эмми не замедлили шаги, вспомнив, что знают, куда идут.

Агентство «Не теряй надежды» забронировало им номера на две ночи в гостиничке на узкой улице недалеко от площади. Как только они пошли между зданиями в стороне от основного потока пешеходов, их окутал милосердный покой. Гостиница была семейной, всего на несколько номеров и оказалась просто восхитительной. Задний дворик изобиловал зеленью в терракотовых горшках, в центре его высился осыпающийся фонтан, увенчанный обнаженным херувимчиком. Внутренняя обстановка сочетала в себе поблекшее великолепие и венецианское очарование: богато украшенные зеркала и картины в резных рамах соседствовали с пухлыми диванами, беломраморные полы и кованые железные балюстрады создавали ощущение роскоши.

Спальня Арчи была непомерно, до нелепости пышной. Кровать оказалась богатым сооружением под темно-розовым бархатом с позолоченным изголовьем, а над ней висела люстра. Непонятно было, как ее выдерживал потолок. Как только ушел портье, Арчи огляделся в легком замешательстве, но едва сдерживая смех при виде этой бесстыдной, на его взгляд, роскоши. Достал из сумки рубашку и джинсы и переоделся. В этом необыкновенном городе им предстояло провести лишь этот вечер и завтрашний день, и Арчи был полон решимости сделать ближайшие двадцать четыре часа настолько незабываемыми для Эмми, насколько это в его силах. У него сложилось впечатление, что жизнь девушки гораздо тяжелее, чем она утверждает. Что она с трудом сводит концы с концами, занимаясь любимым делом. Он ею восхищался и с немалой радостью придушил бы этого мошенника Чарли, если тому когда-нибудь не посчастливится с ним столкнуться.

С Эмми он встретился в фойе. Девушка надела черные брюки-капри, красную рубашку, завязанную узлом на талии, на голове под лихим углом сидел берет. В каждом своем наряде она казалась другим человеком. «Однако неизменно оставалась сама собой», — подумал Арчи. Он никогда не встречал девушки, столь твердо знающей, кто она такая.

Саймон заказал частное такси от вокзала. Их катер обошел все другие суда и решительно летел по широкой лагуне. Гребни волн были окрашены золотом в лучах вечернего солнца, и перед путешественниками расстилалась Венеция. Знаменитые здания рельефно выделялись на фоне темно-голубого неба, и город игриво мерцал, самодовольно зная, что в мире нет вида, подобного этому, что даже бывалые путешественники будут очарованы его куполами, башнями и колоннадами, выдержанными в желтовато-коричневых, янтарных и бронзовых тонах.

Приблизившись к лежавшему на другой стороне лагуны острову Джудекка, катер прошел мимо огромной мельницы «Молино Стаки», мимо длинного парадного строя домов, магазинов и ресторанов, затем, наконец, мимо классической, блиставшей белизной церкви Христа Спасителя, широкая каменная лестница которой приглашала верующих войти внутрь.

У причала, обозначенного черными с золотом шестами, перед путешественниками возник фирменно-розовый отель «Чиприани». Саймон взял Стефани за руку, когда они шагнули на твердую землю и попали в пышный сад со шпалерами лимонных деревьев и душистого жасмина. Семью встретил персонал в униформе, багаж моментально унесли, пока они шли по короткой дорожке к ресепшен. Там с ними тепло поздоровался управляющий, затем проводил Бетт и Джейми в их номера, в главной части отеля.

Стефани обняла девушку.

— Я приду проведать тебя попозже.

— Со мной все нормально, — сказала Бетт. — Я хочу принять ванну. Не волнуйтесь.

Она храбро улыбнулась, и у Стефани сжалось сердце. Бетт, наверное, сама не своя от тревоги. Стефани жалела, что ничем не может смягчить ее страданий, но пока они не будут знать точно о состоянии Бетт, толку от нее, Стефани, мало. Надо как можно скорее вывести девушку из этого положения.

Затем Стефани и Саймона провели по мраморным коридорам, по туннелю, выложенному терракотовой плиткой, и через сладко пахнувшие живые изгороди в палаццо «Вендрамин», примыкающий к отелю дворец. Когда им показали их номер-люкс, Стефани готова была ущипнуть себя. Она никогда не видела такого гостиничного номера. В одном его конце — обращенное в сад окно от пола до потолка в обрамлении шелковых штор с видом на лагуну. В другом — громадная кровать, застеленная хрустящим белым льном.

Стефани бродила по номеру, трогая все в изумлении: письменный стол в китайском стиле со всеми необходимыми письменными и канцелярскими принадлежностями, туалетный столик с зеркалом, маленький стол под девственно-чистой скатертью, на котором стояло изысканное блюдо с ананасами, манго, малиной и киви. Управляющий объяснил, что в любое время дня и ночи в их распоряжении два дворецких. Надо лишь вызвать их по телефону.

Стефани с трудом удержалась от смеха. Что они будут делать с двумя дворецкими? Она и близко не представляла.

А вот Саймон, похоже, воспринимал все это спокойно. Он привык к такого рода обслуживанию. Когда управляющий удалился, Стефани подошла к окну, и они с Саймоном смотрели на воду, менявшую цвет с золотого на темно-синий, на великолепный Дворец дожей.

— Это просто потрясающе, — прошептала она. — Лучше и быть не может.

Саймон повернулся к ней.

— Я хотел, чтобы это путешествие было особенным, — сказал он Стефани.

Она выдавила улыбку. Оно было более чем особенным, но неотложная проблема оставалась нерешенной. Стефани отвернулась.

— Мне нужно в аптеку, — как можно небрежнее бросила она через плечо.

— Уверен, в отеле найдется практически все, что тебе нужно. И если не дворецкий, то я могу тебе это принести. — Саймон улыбнулся.

— Нет. Мне нужно пойти самой.

— Зачем?

Стефани неприятно было разыгрывать кокетку, но это была единственно возможная тактика.

— Тебя это не касается. Не следует задавать леди такие вопросы.

— О! — Саймон немного смутился. — Понятно. Ну, тогда я пойду с тобой.

— Нет. Я бы лучше пошла одна, если ты не против. Я быстро.

Саймон мгновение колебался, потом кивнул:

— Ладно. Я пойду прогуляюсь по парку. Произведу, так сказать, рекогносцировку на местности.

— Отлично.

Стефани испытала облегчение. Отвлечь Саймона оказалось легче, чем она думала.

Она зашла в ванную комнату. С тоской посмотрела на огромную мраморную ванну, прекрасные гели для душа и лосьоны для тела, которые только и ждали, чтобы ими воспользовались, но времени не было. Стефани спустилась на ресепшен и спросила у консьержа, где ближайшая аптека. Снабженная картой Венеции, она вернулась на причал, откуда отправлялся в город предоставляемый отелем катер. Невероятно красивый водитель, учтивый, в темных очках, подал ей руку, помогая подняться на борт, и через пять минут они неслись по водам лагуны.

Стефани было не до окружающих красот. Вскоре показался причал, и через несколько минут Стефани помогли высадиться на набережную. Достав карту, она стала ее изучать. Вокруг под вечерним солнцем сновали сотни туристов, сбивая Стефани с толку. В конце концов ей все же удалось сориентироваться.

Она пошла по узким улочкам, выискивая на ветшающих стенах выцветшие черные буквы — названия улиц. Не было времени остановиться и поглазеть на витрины магазинов, хотя они выглядели очень заманчиво: краем глаза Стефани замечала дамские сумочки ярких цветов, шикарные льняные платья и элегантные туфли на высоких каблуках. Всему этому придется подождать. Она пробиралась сквозь толпу, все остальные как вкопанные радостно замирали у витрин. Неужели они не понимают, что она спешит?

Наконец она нашла аптеку и с облегчением увидела, что та открыта. Толкнув дверь, Стефани вошла. Запах был знакомым: универсальный слабый душок антисептика, но коробочки и баночки вокруг нее выглядели странно.

Как же по-итальянски будет «тест на определение беременности»? Если подумать, а существуют ли они вообще в Италии? Может, женщины здесь просто ходят к врачу, чтобы выяснить это? По-итальянски Стефани совсем не говорила. Знала названия всех разновидностей пасты, но и только. Вышла фармацевт, женщина средних лет в очках.

Стефани многозначительно посмотрела на «тест».

— Бамбино… — произнесла она, потом подняла большой палец вверх, затем опустила.

Фармацевт озадаченно на нее смотрела.

Стефани похлопала себя по животу.

— Бамбино? — снова сказала она с вопросительной интонацией, потом пожала плечами. Она чувствовала себя ужасно глупо, но рада была, что в аптеке никого больше нет.

На сей раз фармацевт просияла.

— А-а-а-а! Test di gravidanza?

Стефани кивнула, надеясь, что это именно то, что она имела в виду. Через несколько мгновений фармацевт протянула ей продолговатую коробочку. Посмотрев на упаковку, Стефани решила, что, судя по картинкам, она с задачей справилась.

— Грацие, — с благодарностью сказала она и отсчитала деньги.

Фармацевт улыбнулась, кладя коробочку в пакет.

— Buona fortuna.

«Она желала мне удачи, — сообразила Стефани, — видимо, думая, что тест предназначен для меня». Объяснять было слишком сложно, поэтому она только улыбнулась, взяла сдачу и покинула аптеку.

Солнце уже опускалось за горизонт, когда Стефани села на катер, возвращавшийся в отель. На месте она, не тратя времени, пошла в номер Бетт.

Девушка лежала на кровати в белом гостиничном халате.

Стефани протянула ей пакет.

— Давай разберемся с этим, — сказала она. — Тогда сможем решить, что делать.

Бетт молча взяла пакет и исчезла в ванной комнате. Это были три самые долгие минуты в жизни Стефани. Она сидела на кровати, втайне молясь, чтобы результат оказался отрицательным. О другом варианте и думать не хотелось. Он предполагал множество последствий. Стефани решила, что сделает все, чтобы поддержать Бетт и ее малыша, если до этого дойдет. Она считала, что Таня была не слишком хорошей матерью, не говоря уже о том, чтобы, так сказать, по своей воле неожиданно стать бабушкой.

Бетт вышла из ванной комнаты. В лице ее не было ни кровинки, взгляд потухший. Выглядела она ужасно юной.

— Положительный.

— О милая моя! — произнесла Стефани, сердце у нее упало. Насколько легче было бы, если б тест оказался отрицательным. Теперь же впереди не было ничего, кроме сердечной боли и трудных решений.

Бетт расплакалась.

— Что мне делать?

— Все будет хорошо, — пообещала ей Стефани. — Честно, Бетт. Это не конец света. Я понимаю, что так кажется.

— У меня будет ребенок, — сказала Бетт. — Я не знаю, как ухаживать за младенцем.

Стефани взяла ее за плечи.

— Послушай меня, — сказала она. — Какое бы решение ты ни приняла, я буду рядом с тобой. Полностью поддержу тебя. И говорю это не ради красного словца. Ты не одинока в этой ситуации, Бетт.

— Нет смысла даже вести этот разговор. — Бетт с размаху села на кровать. — Папа не позволит его сохранить.

Стефани нахмурилась.

— Милая, это не его решение. Он не может заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. И в любом случае я уверена, что он не запретит.

— Вы его не знаете. — Бетт сидела с несчастным видом. — Вспомните, как он разозлился на Джейми. Он выгонит меня.

— Ты же сама не веришь тому, что говоришь. Ведь так?

Бетт пожала плечами:

— Джейми всего-то хотел еще год подождать с университетом. Это не сравнить с рождением ребенка, правда?

Стефани взяла ее руки в свои.

— Думаю, ты не понимаешь своего отца.

Бетт странно на нее посмотрела.

— Вы знаете, почему ушла моя мама?

Стефани почему-то подумала, что причина ей не понравится.

— Мне казалось, потому что она встретила Кита?

Бетт покачала головой:

— Нет. Это была не настоящая причина. Настоящей причиной было то, что папа заставил ее сделать аборт.

— Что?

— Да. Мама забеременела года два назад. Это произошло случайно. Папа заставил ее избавиться от ребенка. Поэтому она и ушла, а не из-за Кита. Она не могла пережить то, что он заставил ее сделать.

Стефани похолодела.

— Ты, должно быть, ошибаешься. Не мог он такого сделать.

Или мог? В конце концов, насколько хорошо она знала Саймона? Они встречаются всего три месяца.

— Мог. Он сказал, что ребенок — это последнее, что ему нужно в их браке, со стрессами и всем прочим, да они еще и не ладят, и несправедливо приводить его в этот мир. — Глаза Бетт наполнились слезами. — Так что он скажет мне?

Стефани нужно было подумать. Эта неожиданная новость была ужасна, но пока требовалось ободрить Бетт.

— Я не позволю ему заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь. Доверься мне. Решение будешь принимать ты. Я об этом позабочусь.

Она крепко обняла девушку. Бетт прильнула к ней.

— Скажите ему вместо меня! Вы скажете папе? Я просто очень боюсь.

— Конечно, скажу.

Бетт казалась огорченной.

— Но только после путешествия. Я не хочу его испортить. Вы ничего не должны говорить папе до конца поездки. Простите меня. Вы были так добры ко мне, а я вам все порчу…

— Ничего ты не портишь.

Стефани не представляла, что испытывает Бетт. Ей хотелось все для нее уладить. В ее душе поднялась волна симпатии к девушке. Бетт вела себя храбро, по-взрослому, неэгоистично. Видно было, что она искренне не хочет портить путешествие для Стефани.

— Послушай! Давай-ка оденься, а? Пойдем, пораньше поужинаем, и ты хорошо выспишься, а утром все может показаться лучше.

Стефани знала, что говорит банальности, но она немного могла сказать или сделать.

Бетт снова обняла ее за шею.

— Я так рада, что вы с папой, — сказала она.

Стефани не хотелось говорить, что в свете только что услышанного она начала сомневаться в крепости отношений с Саймоном.

Все вчетвером они поужинали в «Чипс». Решили, что хотят провести совсем спокойный вечер, поэтому выбрали этот, а не более строгий ресторан «Фортуни» в основном здании отеля. В расположенном у самой воды, с видом на лагуну «Чипсе» царила непринужденная, шумная атмосфера, какая бывает в дорогом яхт-клубе. Они сидели на улице, на обогреваемой террасе. Вода сделалась темно-синей, на небе светила луна. Заказали грибное ризотто со сливками и пино гриджо, и если Саймон и удивился, почему Бетт его не пьет, то ничего не сказал.

Стефани поймала себя на том, что почти не ощущает голода, хотя она никогда не пробовала ризотто вкуснее: густое, но не разварившееся и изумительно пряное. Были тому виной ее сомнения насчет Саймона или страхи за Бетт, но внезапно желудок свело спазмами. Все показалось таким хрупким.

А Саймон тем временем нисколько не подозревал ни о каких подводных течениях и болтал с официантами на не слишком хорошем, но оживленном итальянском. Весь вечер Стефани наблюдала за ним, размышляя. Неужели она лишь поверхностно узнала человека, которого, как считала, полюбила?

В постели Стефани в тревоге лежала без сна. Она как можно дальше отстранилась от Саймона, невыносимо было лежать рядом с ним. Кровать, по счастью, была огромная, поэтому их разделяли добрых три фута. Чтобы объяснить такое расстояние между ними, Стефани сделала вид, что из-за грибного ризотто у нее расстроился желудок. Она просто не могла принять то, что Бетт сказала ей о прерванной беременности. При одной мысли об этом ее бросало то в жар, то в холод. Неужели он действительно заставил Таню это сделать? Но ведь нельзя же заставить свою жену совершить что-то подобное? Или он просто дал ей понять, насколько осложнит ей жизнь, если она не согласится? Может, он решил оставить ее без денег? Деньги, кажется, были очень важны для Тани. Может, он от нее откупился?

Стефани встала и подошла к окну. На улице было тихо и темно, только светили фонари на бульваре и вырисовывался силуэт Венеции на той стороне лагуны, освещенной луной.

Она вздохнула. Это открытие полностью изменило ее мнение о Саймоне. Она знала, что он сильный и решительный человек и пусть немного склонен к излишнему контролю, исключительному праву родителей, но запугивание? Примириться с человеком, который прибегает к такой мере воздействия, она никогда не смогла бы. Впервые за все время знакомства с Саймоном она посочувствовала Тане. Неужели она жила в условиях террора и не смогла больше выносить этот ужас? Не поэтому ли она его бросила?

Возникли неразрешенные проблемы, бесчисленные сомнения. Стефани не совсем понимала, что делать, не такую жизнь она себе представляла. Она хотела стать частью этой семьи, чтобы все они вместе, как единое целое, потрудились и вернули в дом стабильность и счастье. Но теперь Стефани сомневалась, что верно поняла свою роль. Она хотела быть равной Саймону, его доверенным лицом, возлюбленной, а не человеком, который станет оспаривать его решения и бросаться на защиту его детей, когда он не одобрит их поступки.

— Стеф! — Раздавшийся голос заставил ее вздрогнуть. — Ты хорошо себя чувствуешь? Что ты делаешь?

Стефани вздохнула. Вполне можно поговорить и сейчас, не обязательно за завтраком.

— Прости, Саймон, но мне кажется, ничего не получится.

— О чем это ты?

— Я не могу продолжать наши отношения.

Саймон засмеялся, но смех был слегка неестественным.

— О чем ты говоришь?

Он выглядел таким убедительным, сидя в кровати с недоуменным видом. Не как человек, который приказал своей жене сделать…

— Ты не тот человек, за которого я тебя принимала. И мне жаль, потому что я тебя люблю и люблю твоих детей.

Саймон встал с кровати, подошел к лампе и включил ее. От внезапно вспыхнувшего света Стефани заморгала.

— Постой-ка минутку. Я что-то не пойму. Что вдруг изменилось? Что все это значит?

Он казался искренне расстроенным. Стефани подумала, что обязана хотя бы объяснить ему, дать шанс защититься. Это было только справедливо.

— Ты заставил Таню сделать аборт.

Даже от одних этих слов она вздрогнула. Саймон в ужасе посмотрел на нее.

— Кто тебе это сказал? — требовательно спросил он. — Она позвонила тебе и сказала? Или одна из ее услужливых подружек?

— Не важно, кто мне это сказал. Это правда?

Он пристально смотрел на нее.

— Не могу поверить, что ты так обо мне подумала даже на мгновение.

Стефани, возражая, выставила ладони.

— Почему нет? Ты был рад прогнать Джейми, потому что он собирался совершить поступок, который ты не одобрял…

— Это совершенно другое дело!

— Правда? Разве это не навязывание другому человеку своей воли? Без учета его желаний?

Саймон дернулся при этих словах, лицо его сморщилось. «Я подловила его, — подумала Стефани. — Конечно, ему это не понравилось».

Саймон подошел к окну и несколько минут смотрел на улицу. Когда он повернулся к Стефани, она увидела слезы у него на глазах. На мгновение она смягчилась. Она ожидала вспышки гнева.

— Когда Таня сказала мне, что беременна, я обрадовался. — Говорил он негромко, спокойно. — Был, разумеется, потрясен. И немного, знаешь, напуган перспективой пройти через все это снова. Но, странно, я подумал, что, возможно, ребенок хорошо на нее повлияет. На всех нас. Успокоит ее и даст возможность подумать о ком-то еще, а не только о себе. — Горечь послышалась в его голосе. — Это Таня решила избавиться от ребенка. Она сообразила, что он чересчур ограничит ее свободу. Она поставила меня перед свершившимся фактом. После посещения клиники. Она сказала, что женщина имеет право делать что хочет… и ей не нужно моего одобрения. Никогда не прощу ей, что она избавилась от нашего ребенка. Для меня это стало последней каплей. Именно это дало мне мужество наконец с ней развестись. Я не мог жить с женщиной, которая могла быть такой… Я даже не нахожу слов.

Тут голос Саймона дрогнул. Стефани шагнула вперед, но он остановил ее, подняв руку.

— Я полагаю, что теперь она чувствует вину за свой поступок. И в свойственной ей манере, вероятно, все перевернула, чтобы выставить себя невинной, а виноватым сделать меня. В этом ей нет равных. Она умеет быть очень убедительной. — Он посмотрел на Стефани. — Тебе, думаю, Бетт сказала?

Стефани кивнула.

— Стало быть, Таня пыталась настроить против меня даже мою собственную дочь. — Саймон посмотрел на Стефани в полном недоумении. — Я не заслуживаю этого, Стефани. Я только пытался сделать все возможное для своей семьи, для этого иногда приходится быть жестким. Дело в том, Стеф, что когда пытаешься защитить людей, ты иногда превращаешься в «плохого парня». Или кажешься таковым. Потому что дети совершают поступки или принимают решения, которые, как тебе известно, пойдут им во вред. Не знаю… Некоторые считают, что нужно позволить им учиться на собственных ошибках. Но мне просто становится страшно… — Он уткнулся в шею Стефани, поглаживая ее по волосам. — Поэтому я так и обрадовался, когда познакомился с тобой. Чтобы ты поддерживала меня на жизненном пути. Уравновешивала меня. Напоминала, что бескомпромиссная любовь не всегда хорошо.

Стефани крепко его обняла. «О Боже! — подумала она. — Что же он скажет о Бетт? Что скажет?» Она расскажет ему сейчас, до окончания путешествия, потому что нельзя выслушать такое признание и не раскрыть все свои карты. Он не простит ей, если она промолчит до возвращения. И вообще Бетт не должна ждать.

— Саймон, мне нужно кое-что тебе сказать.

Он резко поднял голову.

— У Бетт будет ребенок. Она беременна.

Он сделал шаг назад. В полумраке Стефани увидела выражение его лица — смесь ужаса и потрясения.

— У Бетт? — переспросил он. — Откуда ты знаешь? Когда она тебе сказала?

— Она сказала мне вчера. В поезде. — Стефани положила руки на плечи Саймона и посмотрела на него. — Этим вечером она сделала тест. Она не хотела, чтобы я рассказывала тебе до возвращения домой. Она не хотела портить поездку.

Саймон отошел в сторону.

— Мне нужно с ней поговорить.

Он направился к двери, но Стефани его остановила.

— Не буди ее сейчас. Она крепко спит. Дай ей отдохнуть.

Взяв Саймона за руку, Стефани развернула его лицом к себе. Мука в его глазах была почти нестерпимой.

— Она же сама еще ребенок, — проговорил он, и Стефани увидела слезы. Он сердито отвернулся. — Это все я виноват. Мы виноваты. Я и Таня. Конечно, что-то подобное должно было случиться…

— Нет! — резко возразила Стефани. — Ты не должен себя винить. Это была случайность. Из тех, что происходят постоянно.

Он поморщился при этих словах, но, кажется, принял их.

— Таня знает?

— Не думаю.

— Она не должна узнать, пока мы все не решим. Я не хочу, чтобы она вонзила свои когти в Бетт. Одному Богу известно, что она сделает. Использует это против меня…

Стефани видела, что он ударился в панику. Обняла его, успокаивая.

— Эй! — проговорила она. — Все будет в порядке. Мы с этим разберемся.

Саймон прерывисто вздохнул, лицо у него сморщилось.

— Моя девочка… — Голос его дрогнул. — Я должен убедиться, что с ней все в порядке.

— По-прежнему еще очень рано. Давай-ка поспим несколько часов. Затем попросим наших дворецких принести нам завтрак. — Она улыбнулась. — Мы все обговорим, потом сходим проведать Бетт. Когда у тебя будет возможность подумать об этом.

Саймон посмотрел на нее.

— Ты меня поражаешь, — сказал он, устало провел ладонью по лицу. — Догадываюсь, что она захочет сохранить ребенка. Я знаю мою Бетт. Именно это она захочет сделать. — Он выдавил улыбку. — По крайней мере я надеюсь, что именно это она захочет сделать.

Стефани казалось, что у нее сейчас растает сердце. Она услышала все, что хотела услышать. Слова любящего отца, который поддержит свою дочь, несмотря на всю свою боль, несмотря на неодобрение.

Глава тридцатая

В отличие от Сильви Райли не любил валяться в постели. Он проснулся в шесть и понял, что она встанет не раньше, чем через несколько часов. У Сильви всегда был чудовищный недосып после съемок, и Райли не хотел ее беспокоить. Он оставил ее уютно угнездившейся среди пуховых одеял и потихоньку ушел к Риальто, чтобы запастись едой на несколько следующих дней.

Он прошел по мосту Академии, преодолел лабиринт каналов, которые вели к знаменитым рынкам. Маршрут он знал как свои пять пальцев. Они с Сильви всегда останавливались в одних и тех же апартаментах на Большом канале: несколько смежных комнат, из которых открывались прекрасные виды, на первом этаже палаццо пятнадцатого века.

На ходу Райли примечал сцены из повседневной жизни, разыгрывающиеся, так сказать, за кулисами: два юных паренька с футбольным мячом на тихой площади, женщина развешивает белье, два старика остановились покурить и поболтать, прежде чем разойтись в разные стороны. Актеры этих крохотных эпизодов, происходивших на фоне изысканнейшего задника, нисколько не обращали внимания на декорации. Эту-то Венецию и любил Райли: тайные житейские стороны жизни, тогда как Сильви предпочитала внешнюю, выставляемую напоказ эффектность Венеции.

На рынке он, передвигаясь в толпе венецианцев, как местный житель, выбирал лучшие дары земли, переговариваясь по-итальянски с владельцами прилавков, некоторые знали его если не по профессии, то в лицо. Они были слишком заняты, чтобы почитать знаменитость, хотя за годы Райли перефотографировал большинство из них. Он купил цуккини с сохранившимися ярко-желтыми цветочками и темно-красные томаты, такие же бугристые и бесформенные, как женщины средних лет в чересчур тесных юбках. Свежую связку спаржи. Горох — зеленые стручки и пурпурные, и черные, и белые. Крохотных крабов-пауков. Блестящие ягоды, малиновые, цвета бургундского вина и алые, налитые соком, идеально подходящие для завтрака Сильви, когда она наконец встанет.

Райли не спеша возвращался в палаццо, нагруженный покупками, радуясь солнцу, согнавшему утренние облачка в сторону и волшебно преображавшему город. Он начал строить планы, а потом решил: ничего они не станут делать. Для них обоих будет чудом не придерживаться никакого расписания, куда им идти, что делать, когда есть, когда дышать. А удивительное свойство этих апартаментов заключалось в том, что они куда-то далеко отодвигали реальность, и поэтому Райли и Сильви расслабились сразу же, без переходного периода, что часто бывает так трудно сделать на отдыхе. Разумеется, этому поспособствовало и путешествие в поезде. «Восточный экспресс» всегда отвлекал от забот, переносил тебя в лучшее место, все равно куда.

Вернувшись, Райли с удивлением увидел, что Сильви встала, оделась в потертые джинсы и белую рубашку с длинными рукавами. Она открыла окна, чтобы впустить бодрящий весенний воздух и полупрозрачный свет, примостилась на подоконнике, сидя боком, подтянув к груди колени, и смотрела на канал, где от берега к берегу по ломаным траекториям перемещались в затейливо поставленном танце речные трамвайчики-вапоретто, моторные лодки и гондолы.

— Привет. Доброе утро.

Она взглянула на него и улыбнулась.

— Я проснулась, а тебя нет.

— Ты же знаешь, я не могу долго спать. Я принес нам еды.

Райли сложил пакеты в маленькой кухонной зоне. В Венеции это встречалось часто: основные комнаты большие и впечатляющие, а кухонные помещения ничтожно малы. Райли полагал, что люди здесь предпочитали есть вне дома. Он прошел назад по мраморному полу мимо до неприличия огромных, подковообразных итальянских диванов, на фоне которых прекрасно смотрелись расписанные фресками стены и грандиозные люстры. Док-станция была спрятана в резном шкафчике. Райли подключил свой айпод.

Перед путешествием он составил подборку песен, которые что-то значили для них с Сильви в минувшие годы. Ему потребовался не один час, чтобы найти и загрузить их. Некоторые давно забылись, упрятанные в дальние уголки памяти, но по мере того, как он оглядывался назад, освежая память с помощью фотографий, они вернулись к нему. Восстановление их приносило радость с оттенком горечи — воспоминания о давних временах, но все равно воспоминания. Никто не может отнять это у них. Пока не может.

Райли включил «Воспроизведение». Музыка полилась из скрытых динамиков, наполняя комнату, но не поглощая пространство, как это умеют лучшие акустические системы.

Услышав музыку, Сильви с улыбкой повернулась.

— Марианна Фейтфулл. «Когда льются слезы», — сказала она. — Я устроила ту дурацкую вечеринку, помнишь? «Приходите в своем истинном облике».

Райли улыбнулся.

— Ты оделась наполовину ангелом, наполовину чертенком.

Он так ясно это помнил. Сильви нарядилась в красное, с рожками и хвостом и с крыльями. Он был в черном и белом — фотограф.

— Мы крутили ее всю ночь. Снова и снова.

Райли взял Сильви за руку и помог спуститься с подоконника. Сильви с улыбкой устроилась в его объятиях. Одной рукой он обнял ее за талию, обхватил палец Сильви с кольцом. Она подняла палец, и кольцо засияло, заискрилось в солнечном свете. Они закружились под музыку. Каждая нота, каждый ритмический акцент, каждое слово были запечатлены в их памяти. В песне ничего не изменилось, как ничего не изменилось и в них самих, не слишком. Внешне они стали другими, но их души, их суть остались прежними.

Не совершил ли он ошибку, думал Райли. Не следовало ли ему попросить Сильви выйти за него в ту ночь горячей страсти, его тогда так и подмывало сделать предложение. Что-то внутри подсказало ему, что момент неподходящий, но теперь он гадал о возможном развитии событий. Были бы у них дети? Он не позволял себе воображать, какими они могли быть, их маленькие Райли-Сильви. Или как изменились бы их жизни. Возможно, напряжение их творческой жизни и неизбежные искушения полностью разрушили бы их отношения. Очень немногие из их поженившихся знакомых до сих пор оставались вместе. А это стало бы трагедией. Вполне вероятно, что сейчас он не держал бы Сильви в объятиях.

«Нет», — подумал Райли. Он правильно поступил, что ждал. Когда умолкли последние аккорды песни, которая принадлежала им в то лето, он пришел к выводу, что, может, он и ждал почти всю жизнь, но их брак станет идеальным.

Глава тридцать первая

Саймон и Стефани решили, что она первая переговорит с Бетт и объяснит: Саймон знает про ребенка. Не важно, как они себя поведут, накал эмоций будет велик. Стефани подумала, что Бетт испугается, если Саймон, даже при всем своем сочувствии дочери, встретится с ней прямо сейчас.

Бетт у себя в номере измучилась, проплакав всю ночь.

— Я не спала, — сказала она Стефани. — Не могу поверить, что я так сглупила. Я всегда думала, что девчонки, которые залетают, просто тупицы. А после того, что случилось с мамой…

Стефани села на незастланную кровать. Требовалось тщательно подобрать слова. Девушка должна знать правду, но незачем излишне чернить Таню.

— Тебе нужно кое-что узнать, Бетт. Твой папа не заставлял твою маму делать аборт, — начала Стефани. — Думаю, может, твоя мама немножко переиначила историю. Вероятно, она была расстроена тем, что произошло.

Она старалась быть как можно тактичнее.

— Как она могла так поступить?! — воскликнула Бетт. — Это же дурно.

— Может, она жалела о своем решении? — Стефани не представляла, как Таня может так манипулировать людьми, но не хотела портить отношения Бетт с матерью. Девушка, вне всякого сомнения, будет нуждаться в ней в течение ближайших нескольких месяцев. Стефани надеялась, что Таня сумеет для разнообразия подумать о ком-то другом, а не только о себе. — От огорчения и в состоянии стресса люди иногда совершают странные поступки.

Бетт кивнула:

— Наверное…

— И послушай… Я сказала твоему папе сегодня утром. О ребенке. У меня не может быть от него секретов. Надеюсь, ты не сердишься, я подумала, что так будет лучше. И, во всяком случае, он хочет, чтобы ты знала: он поддержит любое твое решение.

Бетт сглотнула.

— Где он?

— Ждет в коридоре. Он очень тебя любит, Бетт. — Стефани погладила девушку по щеке. — Ты хочешь с ним увидеться?

Бетт кивнула, говорить она не могла. Стефани подошла к двери и открыла ее. Там в тревоге стоял Саймон. Стефани посторонилась, пропуская его.

Отец и дочь без слов обнялись. Наблюдая за ними, Стефани ощутила комок в горле. Она понятия не имела, о чем думает Саймон, обнимая Бетт. Должно быть, вспоминает прошедшие годы, связанные с дочерью надежды. Может, сожалеет, что все сложилось так, а не иначе, или винит себя.

Дверь распахнулась и на пороге появился возбужденно улыбающийся Джейми.

— Эй, народ! Что тут происходит? Мы идем завтракать или как?

Он обвел взглядом их лица. Никто ничего не сказал.

— Что такое?

Бетт криво улыбнулась.

— Я залетела.

Джейми уставился на сестру.

— Когда? — спросил он. И тут же: — От кого?

Бетт колебалась. Смысла лгать или покрывать его не было.

— От Коннора…

— От Коннора? — Сжав кулаки, Джейми шагнул вперед. — Я его убью, — сказал он.

— Не надо, — попросила Бетт. — Все не так. Не вини Коннора. Это я совершила дурацкую ошибку.

— Он знает?

— Нет…

Боль и недоумение отразились на лице Джейми. Он подошел к сестре и обнял ее.

— Все будет хорошо, Бетти, — пообещал он ей. — Правда, папа?

Саймон кивнул, давясь слезами, и обнял своих детей.

«Семьи, — подумалось Стефани, — это не сплоченный коллектив, который движется по одному пути. В семьях случаются спады и подъемы. У каждого члена семьи свои проблемы, нерешенные дела и тайные планы. Иногда они совпадают, а иногда вступают в противоречие. В рамках семьи бывают единодушие, вражда и разногласия, которые постоянно претерпевают изменения. Но это не означает, что в основе своей семьи не являются единым целым. Вот так они и функционируют. У каждого своя роль, но случается, что в зависимости от обстоятельств роли меняются, в том числе на противоположные, переходят к другому человеку».

И Стефани осознала, какова ее роль в этой семье. Она будет тем человеком, который будет поддерживать их на жизненном пути. Им столько пришлось пережить, и каждый из них настрадался по-своему. В голове зазвучали слова песни Стиви Уандера. Что-то про то, что нужно оставаться сильным и двигаться в правильном направлении. Это она могла для них сделать. Она может быть «гласом умиротворения», «объективным взглядом».

Она шагнула к ним. Погладила Бетт по голове, сжала костлявые плечи Джейми, затем обняла за талию Саймона.

Они приняли ее в свой круг, все трое. И теперь их стало четверо. В этот момент Стефани стала членом этой семьи.

Глава тридцать вторая

— У нас есть только один день, — сказала на следующее утро за завтраком Эмми. — Поэтому нам нужно использовать его по максимуму.

— Что ж, — с готовностью откликнулся Арчи, — ты выбирай, куда хочешь пойти. По части культуры я дикарь.

— Думаю, нам надо пойти в Скуолу[29] ди Сан-Рокко. Посмотреть Тинторетто. Потом, может, в музей Пегги Гуггенхайм? Но я не знаю. Ты предпочитаешь классическое или современное искусство?

— Э… Пас. Ни на том, ни на другом не специализировался. Пойду, куда поведут.

Арчи сам признался, что в культуре он полный профан, но с радостью подчинился руководству Эмми. Во время их прогулки его больше всего умиляли восхищение Эмми и удовольствие, которые девушка получала от мелочей. Художественная лавка, витрина, заваленная красками в порошках, живостью цвета готовых поспорить с радугой, яркими, насыщенными и мощными. Выставка люстр из муранского стекла, вычурных до нелепости и даже до крайности: молочно-белые жгуты из стекла были украшены на концах рубиново-красными и изумрудно-зелеными вставками. На кампо Сан-Барбара, перед витриной крохотной лавочки у маленького каменного моста, Эмми ахнула при виде оригинальных вещей: чучел кроликов, мраморных черепов, старинных кукол, серебряных фигурок лосося.

— Я хочу все это привезти домой и расставить в своей студии!

Арчи решительно не понимал, зачем кому-то тащить такое в дом, но был очарован энтузиазмом Эмми.

Он, однако, с благодарностью познакомился с ошеломившими его творениями Тинторетто. Он не ожидал, что их величие повергнет его в такой трепет — все стены в Скуоле были расписаны с энергией и чувственностью, от которых ему захотелось заплакать. Никогда ничто не вызывало в нем таких чувств. У Арчи в голове не укладывалось, как человек может достичь такого совершенства. Сцены из Ветхого и Нового заветов глубоко его тронули, хотя он был совершенно уверен, что в Бога не верит. Арчи разглядывал потолки и упивался фресками, щедро сдобренными золотом.

— Это можно сравнить с религиозным переживанием, — заметил он. — Я не привык к такого рода вещам.

— Думаю, в этом суть великого искусства, — сказала Эмми, довольная его неожиданной реакцией. Она думала, что Арчи наскучит это через пять минут и он захочет двинуться дальше, но на самом деле именно она торопилась уйти. — Мы не можем оставаться здесь весь день, нам еще столько нужно обойти, подняться на столько мостов.

— Так куда теперь? — спросил Арчи, скромно сжимая бумажный пакет с открытками. Ведь он даже не удосужился покрасить стену дома за туалетом, когда ему сменили бак для воды.

Музей Гуггенхайм его смутил. Ему понравилась простота здания в стиле ар-деко, с широкими лестницами, ведущими к Большому каналу, но он совершенно не понял ничего из этого искусства, и привлекательным оно ему не показалось. Он долго вглядывался в работу Виллема де Кунинга «Женщина на пляже». Смутно различил ногу и голову, но если не считать их, создавалось впечатление, будто кто-то швырнул на холст кучу краски.

— Уверен, все это говорят, — сказал он Эмми. — Но и я так могу.

Она только засмеялась.

— И мне нравятся вещи, которые похожи на себя, — проворчал он. — На Тинторетто я готов смотреть хоть каждый день.

Потом они сидели в кафе и пили словно светящийся изнутри оранжевый апероль-шприц[30].

Эмми достала из сумочки блокнот и цветные карандаши. Начала рисовать.

— Это станет моей венецианской коллекцией, — пояснила она. — Для следующей зимы.

Она быстро набросала отделанный перьями тюрбан из плиссированной ткани в стиле Фортуни и цилиндр, черный с красным того оттенка, каким изнутри красят гондолы. Арчи сидел под дневным солнцем и смотрел, как она рисует. Отдаваясь мечтательному покою, он чувствовал солнечное тепло на своей коже, а насыщенные алкоголем пузырьки творили свое волшебство. Впервые за несколько недель Арчи ничего не делал, абсолютно ничего, только отдыхал. Мысли его побежали. Несколько недель назад ему бы и в голову не пришло, что он будет сидеть на залитой солнцем площади с такой девушкой, как Эмми, девушкой, которую иначе никогда не нашел бы…

— Просто интересно, — проговорил он, — а что Джей написал обо мне в той анкете?

Припоминая, Эмми отделывала большой бант на боку шляпы.

— Он написал, что ты неряха, — наконец выдала она. — Но тщательно моешь руки.

— Вот негодяй!

— Что ты довольно застенчивый, но вообще-то любишь вечеринки. Если на них ходишь.

— Правда…

Эмми наклонила голову набок, вспоминая остальное.

— И что превыше всего ты ценишь верность.

Арчи отвел взгляд. Говорить он не мог. Эти последние несколько слов с такой остротой напомнили ему о дружбе, которая у него была. И которую он утратил. Лежавшая на столе рука Арчи сжалась в кулак. Он не сорвется. Не здесь, не с Эмми после такого чудесного дня. Потом он почувствовал, как пальцы Эмми накрыли его руку и нежно сжали. Девушка ничего не сказала. Даже не посмотрела на него, просто продолжала рисовать свободной рукой. Но на этот раз Арчи ладонь не убрал.

Глава тридцать третья

Имоджен проснулась от колокольного звона и крика чаек. На мгновение ей показалось, что она грезит наяву. Она находилась в «Чиприани» в объятиях Дэнни Маквея. Лучше и быть не может, честное слово. Она как можно осторожнее выбралась из этих объятий, натянула футболку и взяла телефон, чтобы, пока будет чистить зубы в ванной комнате, проверить почту.

От Сейбол и Остермейер пришли три сообщения. Все с прикрепленными подробностями о потенциальной квартире. Имоджен нажала клавишу, потом со вздохом отключила телефон. Она не хотела смотреть. Действительность начала постепенно возвращаться, вторгаться в фантазию. Имоджен охватило смятение. Внезапно возбуждение от романтического поступка Дэнни и эйфория от воссоединения с ним сменились тревогой, от которой она не могла отделаться. Сообщения в почте напомнили ей о принятых на себя обязательствах; обязательствах, от которых она вряд ли сможет отказаться, если хочет, чтобы к ней относились серьезно. Нельзя согласиться на работу, а через пять минут от нее отказаться, потому что «школьная влюбленность» переполняет тебя восторгом.

Или можно?

В беспокойстве она позвонила обслуге и попросила принести завтрак. Не избежать серьезного разговора с Дэнни об их будущем. Как он его видит? Они вообще не касались этой темы в поезде и вчера за ужином в отеле. Реальный мир почему-то кажется несущественным, когда ты в «Восточном экспрессе» или попадаешь под чары Венеции.

Когда завтрак доставили, Имоджен принесла поднос в кровать и разбудила Дэнни.

— Привет, девушка моей мечты, — улыбнулся он.

— Нам нужно поговорить, — ответила Имоджен.

— По моему опыту, — сказал Дэнни, — это всегда плохой знак.

Имоджен дала ему ломтик манго.

— Я по-прежнему собираюсь ехать в Нью-Йорк, — начала она, большим пальцем вытирая сок с его губ. — Там ждут, что я приеду хотя бы обсудить положение дел.

— Что ж. Стало быть, ничего не изменилось. Со времени твоего письма.

Слова эти были произнесены спокойным тоном, но Имоджен почувствовала, что Дэнни злится.

— Еще не знаю, — призналась она. — Но ты должен понять: это моя карьера.

— Ну, меня немного не так воспитывали. Прости, если я не понимаю.

— С закрытием галереи мне приходится думать о том, как создать себе имя. Чтобы у меня был выбор. И деньги.

— Деньги есть у меня, — сказал он. — Если тебе нужны деньги, я зарабатываю очень много. Я могу дать тебе все, что ты хочешь.

Он не понимал. Совершенно.

— Давай поговорим об этом, когда я вернусь с этой встречи, — предложила Имоджен. — Не хочу, чтобы мы из-за этого поссорились.

Дэнни не ответил.

— Я тебя расстроила? — спросила она.

— Нет, — отозвался он. — Просто поставила меня на место. Сначала — карьера, потом — я.

— Нет. Я хочу и то и другое.

— Я хочу только тебя.

Он откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Легко сказать, — возразила Имоджен. — Но это не очень практично. — Она почувствовала, как в ней закипает возмущение. — Я же не жду, что ты оставишь свой бизнес.

Он снова сел в кровати.

— Я бы завтра от него отказался. Ради тебя.

— И что бы ты тогда делал целыми днями? И как зарабатывал бы на жизнь? Вернулся к старым способам?

Едва услышав свои слова, Имоджен пришла в ужас, но Дэнни так упрямился.

— Прости, — сказала она. — Я не должна была этого говорить.

— Да. — Он откинул одеяло и выбрался из постели. Имоджен опустила глаза. Ей не хотелось на него смотреть. — Не дай Бог, я забуду, что я всего лишь Маквей.

— Дэнни, я совсем так не думаю. Я считаю тебя удивительным. Ты… — «О Боже, какие подобрать слова, чтобы это не показалось покровительственным? Несмотря ни на что, ты самостоятельно добился прекрасных успехов?» — Я тебя люблю, — в итоге произнесла она.

Дэнни захлопнул дверь в ванную комнату.

Имоджен схватилась за голову. Неужели разница между ними всегда будет? Хотя особой разницы теперь уже и нет. Он успешен, она знала, хотя об этом и не трубил. По вещам, которые он покупал, по тому, к чему стремился, как разговаривал по телефону, было заметно, чувствовалось, что Денни переродился. Почему она не воздает ему должное за это вместо того, чтобы тыкать носом в прошлое?

Потому что он тоже играл нечестно. Дулся из-за ее амбиций, считал их угрозой для себя. Что ж, карьера является неотъемлемой частью жизни Имоджен, и если ему это не нравится…

Имоджен подошла к шкафу и стала выбирать одежду. Она пойдет на встречу с Джеком Моллоем. К тому времени, когда она вернется, Дэнни остынет, она была в этом уверена.

Остров Джудекка был маленьким, и, быстро взглянув на карту, Имоджен сообразила, что апартаменты, в которых жил Джек Моллой, находились в одном из домов, выстроившихся вдоль набережной и смотревших поверх воды на Дзаттере. Если вы любили искусство, то где еще вы купили бы дом? Ни один пейзаж в мире не писали так часто, как этот.

На встречу Имоджен надела кремовое полотняное платье-рубашку с широким поясом. Ей хотелось выглядеть деловито, но не слишком строго. Отель она покинула через боковой вход, через ресторан «Чипс». Люди уже начали собираться на террасе, чтобы выпить. Они наслаждались коктейлями или вином, сидя на солнце и любуясь великолепным видом, обогреватели смягчали весенний холодок.

Имоджен свернула налево и пошла по широкому бульвару вдоль воды. Полуденное солнце играло в лужах, оставшихся от прошедшего ранее дождичка. С лагуны задувал нежный бриз. Бульвар был хорошо вымощен, с фонарями из кованого железа, в их розовых плафонах отражался красный камень зданий.

Оставив позади несколько мостов, Имоджен обратила внимание, что каналы на Джудекке шире каналов Венеции. Остров казался не таким тесным, и свет был каким-то особенным. Она миновала несколько ресторанов со столиками на улице, один заманчивее другого, прежде чем наконец не остановилась перед зданием, в котором жил Джек Моллой. Оно притулилось у канала с деревянным мостом. Строение было приятно симметричным и внушительным, со ставнями на окнах и коваными железными балконами, однако поблекшим в своем величии, терракотовая штукатурка в некоторых местах отвалилась, обнажая скрытый под ней более бледный камень.

Рядом с тяжелой аркой входной двери, выкрашенной в темно-зеленый цвет, было множество круглых медных звонков, под каждым выгравировано имя владельца. В середине Имоджен увидела: Джек Моллой. Его имя казалось решительно английским среди причудливых итальянских, хотя она вспомнила, что на самом деле он был американцем ирландского происхождения.

Она позвонила. Прошло минуты две, никто не ответил. Имоджен почувствовала укол разочарования.

А затем дверь отворилась. Перед Имоджен стояла девушка лет двадцати трех в платье-футболке и шлепанцах, темные волосы собраны в хвост на макушке.

— О, простите, — сказала Имоджен. — То есть… scusi[31]…

Она не могла придумать, что сказать. Девушка тепло ей улыбнулась:

— Все нормально. Вы, должно быть, Имоджен. Джек попросил меня спуститься за вами. Боюсь, в последнее время ему трудновато ходить по лестнице. — Девушка посторонилась. — Кстати, я Петра. Его домработница.

Имоджен последовала за девушкой через мрачный холл. Аромат лилий в большой вазе на столе едва заглушал сильный запах от расположенного рядом канала. В здании стояла мертвая тишина, словно здесь вообще никто не жил. Двумя лестничными пролетами выше была открыта дверь квартиры Джека.

— Входите, — сказала Петра, и Имоджен ступила внутрь.

Окна от пола до потолка смотрели на канал, и зеленоватая голубизна воды перекликалась со стенами, выкрашенными в будто бы запыленные, мягкие цвета. Тяжелые льняные шторы были подхвачены толстыми веревками. Два кремовых дивана стояли друг против друга в центре комнаты, и на одном из них полулежал Джек Моллой. Его редеющие волосы были зачесаны назад, в правой руке дымилась сигарета. Одежда его была поношенной и потертой, но, очевидно, дорогой, так как сохранила свой цвет и форму: темно-синяя рубашка и белые брюки. Глаза Джека Моллоя скрывались под нависающими веками, в них светился интерес к происходящему.

— Джек Моллой. Простите, что не встаю. — Он протянул руку и не объяснил, почему не может встать. Может, у него и нет объяснения? Может, в его возрасте он просто не хочет вставать с очень удобного по виду дивана?

Имоджен пожала протянутую руку, она была прохладной и сухой, и пожатие оказалось твердым.

— Здравствуйте, — сказала Имоджен. — Я Имоджен.

— Значит… Один из близнецов ваш отец?

— Верно. Тим.

Он посмотрел на нее.

— Вы не совсем похожи на Адель.

Имоджен невольно подумала, что разочаровала его, как будто он ожидал двойника.

— Ну да. Я ниже ростом. И полнее. И волосы у меня не такие темные. Я не так элегантна…

— Вы кажетесь мне исключительно прелестной. Я просто рассматривал вас. Я очень давно ее не видел. Хотя думаю, возможно… Цвет ваших глаз?

Имоджен испытывала неловкость от его пристального взгляда, такого пронизывающего.

— Значит… Вы знали мою бабушку, когда она была моложе?

Джек несколько секунд молчал.

— Да. Да, я знал ее, когда она только открыла свою галерею. Мне нравится думать, что я в некотором роде вдохновил ее. Хотя она была очень целеустремленной. Конечно, она во мне не нуждалась.

— Галерея пользовалась огромным успехом. Но знаете, мы ее продаем. Бабушке уже не по силам эта работа.

— А вы не хотите и дальше заниматься ею.

В его тоне прозвучал упрек. Имоджен подумала, уж не отправила ли ее сюда Адель для того, чтобы Джек Моллой убедил ее остаться в галерее. Правда, бабушка ничего так не желала, как выпихнуть внучку из гнезда.

— Полагаю, мне нужно новое занятие, — сказала Имоджен. — Мир не ограничивается Шеллоуфордом.

— Уверен, вы добьетесь успеха в любом деле.

— Я, конечно, приложу все усилия. — Имоджен оглядывала гостиную. На стенах висело несколько впечатляющих картин. «Превосходящих своей стоимостью само здание», — предположила она. — У вас тут великолепные работы.

— Да. Но вы еще увидите лучшую. Подарок к вашему дню рождения, насколько я понимаю.

Имоджен пожала плечами:

— Я понятия не имею, что это. Адель мне не сказала. Только название. Я ничего о ней не знаю. — Она помолчала. — И того, почему она у вас.

— Я был ее хранителем со дня написания.

— Почему? Почему бабушка не могла держать ее у себя?

— Это было… Сложно.

Джек посмотрел на нее с вызовом.

Имоджен приподняла брови.

— Сложно — в каком смысле?

На мгновение Имоджен подумала, не была ли картина украдена. Она была уверена, что Адель ни за что не стала бы иметь дела с ворованным произведением искусства, но некая тайна существовала.

Джек улыбнулся:

— Я заказал ее ко дню рождения Адели.

Он протянул руку, чтобы Имоджен помогла ему подняться. Джек Моллой был почти невесомым, и Имоджен поняла, насколько он слаб. Внешность его была обманчива.

Джек поманил ее за собой.

— Она в столовой, — сказал он.

Открыл тяжелую деревянную дверь. Стены следующего помещения были выкрашены в кроваво-красный цвет. Большую часть комнаты занимал стол на двенадцать человек в окружении дюжины резных стульев, похожих на миниатюрные троны. В дальнем конце помещался камин высотой до плеча. Над ним висела картина.

Едва увидев ее, Имоджен ахнула.

На темно-зеленом бархате кушетки распростерлась женщина, белизна ее кожи резко выделялась на этом фоне. Волосы полураспущены, одна рука лежит на шее, другая покоится на бедре. Во взгляде сквозит бесконечное удовлетворение. Не могло быть сомнения: она только что насладилась близостью с любовником; об этом говорила игривая полуулыбка на ее губах. Модель являла собой воплощение женственности; слово «эротичная» прозвучало бы приземленно.

Внизу к раме была прикручена позолоченная табличка с выгравированными на ней тремя словами. «Возлюбленная». Ребен Зил.

Имоджен прижала руку к груди. У нее перехватило дыхание. Никогда в жизни она не видела столь великолепной работы. Это был классический, необузданный Ребен Зил — блистательный образец всего того, за что его восхваляли. Женщина словно бы находилась в этой комнате рядом с Имоджен. Ей чудилось, будто она касается ее кожи, ощущает ее тепло, казалось, заговори она, и женщина ей ответит.

Но не это потрясало больше всего.

Она лишилась дара речи, потому что женщина на картине была Адель.

Имоджен повернулась к Джеку за подтверждением.

Он пристально смотрел на картину, опираясь на трость. Взгляд его был мечтательным. Имоджен не совсем его разгадала. Сожаление? Восхищение? Тоска. Это была тоска.

Что-то щелкнуло у нее в мозгу. Недостающие части головоломки встали на место.

— Вы были любовниками, — прошептала она.

Мгновение он не отвечал.

— Я по-прежнему по ней скучаю, — сказал Джек. — Я был дураком. Мне не следовало ничего начинать, но я был слишком тщеславен, чтобы сопротивляться вызову. Я ее обожал, но никогда не выдавал этого, до самого конца. У меня были собственные правила, которые, как мне казалось, делали меня непобедимым и неприкосновенным. — Он помолчал. Как-то ссутулился. — Все это значит, что в итоге я потерял женщину, которую очень любил.

— Что случилось? — спросила она у Джека.

— О, у вашей бабушки достало здравого смысла, чтобы понять мою никчемность. А ваш дедушка был в десять раз лучше меня.

Имоджен подумала о своих дедушке и бабушке. Они всегда были так близки. Она не могла представить, что у Адели был роман. Судя по картине, она была довольно молода. Ненамного старше теперешней Имоджен.

— Она понимала, — продолжал Джек, — что я никогда не сделаю ее счастливой. Она знала, когда поставить точку. В тот момент, когда все было идеально. Это был единственный выход. Она очень умная женщина, Адель.

Джек поднял трость и, упираясь ею в раму, выровнял картину. Имоджен снова на нее посмотрела.

— Это действительно Ребен Зил? — спросила она, но подтверждения не требовалось. Она видела это по уверенным мазкам, по самому качеству, энергии живописи.

Джек кивнул.

— Одна из самых ранних его работ, — сообщил он. — Но, думаю, она будет для вас очень ценной.

— Да что же мне с ней делать? — Имоджен внезапно ощутила великую ответственность, чуть ли не благоговейный страх.

Глаза-бусинки Джека уставились на нее.

— Вы можете использовать ее наилучшим для себя способом, — сказал он.

Имоджен даже вообразить не могла, какое впечатление произведет это открытие.

— Неизвестный Ребен Зил, — проговорила она. — СМИ с ума сойдут.

— И от вас зависит, моя дорогая, правильно использовать их. — Теперь его глаза искрились. — По своему усмотрению.

— Они захотят узнать, кто изображен на картине. Все захотят. Не могу представить, чтобы Адель решила открыть правду.

— Об этом вы должны поговорить с ней. Но никому и не нужна правда. По-моему, лучше всего, вероятно, продолжать защищать тех, кто может больше всего пострадать.

Ее дед, подумала Имоджен. Знал ли он? А жена Джека? Оба они умерли, но это не означает, что теперь можно обнародовать эту историю. Это будет неуважением к их памяти.

Совершенно ошеломленная, Имоджен прикрыла ладонью рот. Картина опьяняла и заслуживала того, чтобы о ней узнал весь мир, но насколько же глубоко личной она была.

— Что же с ней делать? — произнесла Имоджен. — Не уверена, что совладаю со столь ответственной задачей. Это важно.

— Если я знаю Адель, — промолвил Джек, — она хочет, чтобы вы воспользовались полотном как инструментом. Чтобы помочь себе.

— Я не могу ее продать! — воскликнула Имоджен. — Я никогда ее не продам!

— Нет, нет, — успокоил ее Джек. — И будьте уверены, если вы захотите ее продать, я ее у вас выкуплю. И расстанусь со всеми до единой своими картинами, чтобы сохранить «Возлюбленную» в надежных руках.

Он сердито посмотрел на нее. Имоджен не усомнилась, что именно так он и поступит.

— Она в надежных руках, — заверила она Джека. — Могу вам это пообещать.

— Хорошо, — сказал он. — И я доверяю суждению Адели. В этом ей не было равных.

Внезапно он отвернулся. У Имоджен сжалось сердце от жалости к Джеку. Она чувствовала, как сильно он страдает, его терзания, всю жизнь не имевшие выхода. Девушка не знала, как поступить: утешить или оставить хозяина в покое. Ей захотелось обнять его, но они только что познакомились. Имоджен прочистила горло, и не успела она заговорить, как Джек повернулся к ней.

— Пообедайте со мной, — пригласил он. — Готовить будет Петра. Мы поедим здесь. Я хочу насладиться картиной в последний раз.

Он развернулся и вышел из столовой. Имоджен осталась одна. Наступила глубокая тишина. В комнате было холодно, и Имоджен поежилась.

«Возлюбленная». Женщина, которую кто-то любит.

Она подумала об истории Адели и Джека и об их тайне. Глядя на картину, она понимала, как много эта история значила для Адели. А тот, благодаря кому она была так изображена, должен был питать к ней глубокую и долгую страсть. Ту страсть, какой большинство людей не испытывают и за всю жизнь. Ту страсть, в которой черпают вдохновение литература, музыка, поэзия — искусство. Зил запечатлел ее на холсте с обескураживающей точностью. Имоджен подумала о реакции, которую вызовет картина, если когда-нибудь явится миру. И почувствовала себя польщенной желанием бабушки передать картину ей. Она, Имоджен, сделает все, чтобы это полотно получило заслуженные признание и славу, каким бы образом это ни произошло.

Уходя из столовой, Имоджен еще раз посмотрела на «Возлюбленную». Что-то еще в ней показалось Имоджен знакомым. Помимо того, что это ее бабушка. Не столько черты лица, сколько чувства, которые пробуждала в Имоджен картина. Она полностью сопереживала женщине, изображенной на полотне, но не понимала почему.

А потом вдруг все стало ясно. Она видела это выражение в своих глазах. В зеркале. После близости с Дэнни.

* * *

За ленчем Джек приободрился, как будто стряпня Петры укрепила его и придала сил. Девушка принесла огромное белое блюдо, заполненное пучками проростков спаржи, перевязанных вместе с ломтиками сырокопченой грудинки, кростини с куриной печенкой, а также сандвичами с начинкой из инжира, фенхеля и салями.

— Не знаю, что буду делать, когда Петра уедет, — сказал Джек, обращаясь к Имоджен. — Она изучает искусство, и в ее распоряжении очень милая комната в обмен на готовку для меня. Но этим летом она заканчивает учиться.

— В колледже найдется множество таких же девушек, как я. Я повешу объявление, — сказала Петра. — И оставлю свои рецепты.

— Они будут не такими, как ты, — настаивал Джек.

— Вы влюбитесь в следующую точно так же, как влюбились в меня через две минуты после ухода Абигайль.

Петра явно знала истинную цену Джеку, но, очевидно, он ей очень нравился.

В качестве основного блюда она подала свиную грудинку с фенхелем, свиная шкурка хрустела, мясо таяло во рту. Пока они ели, Имоджен рассказывала Джеку о своих планах стать консультантом. Он предложил много интересных идей, и Имоджен поняла, насколько он был полезен Адели, когда та начинала. Он щедро делился своими знаниями, не многие на это способны.

— Так чем займется Адель?

— Полностью на покой она не уйдет. Я знаю, что не уйдет. Бабушка всегда будет рядом, если понадобится ее совет. Она слишком любит свою профессию. Да и вообще, на что она станет тратить время, если совсем отойдет от дел?

Имоджен была уверена, что это правда.

Она взглянула на Джека, который смотрел в пространство, неожиданно притихший. Осознав, что за ним наблюдают, он резко повернул голову к Имоджен.

— Знаете, я ее обожал. Она заслуживала гораздо лучшего человека, чем я. Я никогда, никогда не сделал бы ее счастливой. Я слишком поверхностный и тщеславный.

— Не печальтесь, — сказала Имоджен. — Дедушка сделал ее счастливой. Очень счастливой.

Мгновение ей казалось, что она слишком резко ответила этому старому человеку. Его слова, казалось, обожгли ее.

— По-другому, — мягко добавила она. — Уверена, что для нее вы были особенным.

Имоджен не одобряла их поступок, но понимала: страсти не прикажешь. Она сама очень хорошо это знала.

Закончили они сгроппино: каждый получил по бокалу лимонного сорбе с просекко, и после этого Джек очень быстро ослабел. Уснул прямо за столом, голова его стала клониться на грудь.

— Это нормально, — сказала Петра. — Через минуту он встанет и пойдет в постель. — Она забрала у него бокал и мягко потрясла за плечо. — Джек, по-моему, Имоджен собирается уходить.

Он проснулся и поднял на нее взгляд.

— Если вы когда-нибудь полюбите, — сказал он, и глаза его стали яркими, — если вы когда-нибудь полюбите по-настоящему, не уходите. Все, что угодно, только не уходите.

Он встал и вышел из комнаты, не оборачиваясь. Петра принялась убирать со стола.

— Он делается таким, когда устает, — сказала она, сострадательно улыбнувшись. — Позднее он снова приободрится.

Сначала Имоджен не ответила. Слова Джека пронзили ее в самое сердце. Внезапно все обрело смысл и встало на свои места.

— Я должна идти, — только и проговорила она, беря сумочку. — Спасибо за прекрасный ленч.

Она только надеялась, что еще не слишком поздно.

Из окна гостиной Джек смотрел на Имоджен, пока она шла по бульвару к «Чиприани». Он почувствовал в ней внутреннюю силу, равно как и ранимость, и это перенесло его в прошлое. Это было больше пятидесяти лет назад, но осознание того, что он потерял свою истинную любовь, поразило его так же, как в то утро в «Чиприани», когда он проснулся и увидел, что Адель ушла.

Он получил самый жестокий урок за всю свою жизнь. Больше романов у него не было. Моллой оставался верен Розамунде, зная, что как бы старательно он ни искал любовь, он не заполнит пустоту, оставшуюся после потери Адели. И постепенно ему стало достаточно Розамунды, и он научился ценить то, что действительно было важно в жизни: например, их чудесных дочерей, роскошный дом и друзей. Джек стал счастливее, когда избавился от добровольного напряжения, связанного с достижением бессмысленных побед. Пришлось одержать много значившую для него победу, чтобы понять, какая все это тщета.

Джек прошел в комнату, служившую ему кабинетом. Из нее открывался вид на канал позади дома, и если выглянуть из окна, можно было увидеть край острова и чуть дальше — голубую воду лагуны. Вдоль стен шли книжные полки — сотни и сотни книг по искусству: ценная коллекция, многие из томов давно стали раритетами. Здесь он написал свои рецензии, доклады и несколько собственных книг, ни одна из которых не принесла ему больших доходов, но доставила огромное наслаждение.

И сотни писем. Писем, которые он написал, но так никогда и не набрался смелости отослать, все — к одному человеку. Тем не менее он их хранил, потому что они были свидетельством его чувств, напоминанием о каждом охватывавшем его переживании — от надежды и восторга к отчаянию — за те годы, что минули с тех пор, как он и Адель провели свои последние дни вместе на этом острове. Он потому и вернулся на Джудекку после смерти Розамунды, что здесь чувствовал себя ближе к Адели, чем где бы то ни было.

Он услышал громкий перезвон на церкви Святой Марии. Два часа.

Джек вынул из блокнота лист бумаги, взял ручку и начал писать, его прекрасный наклонный почерк четко выделялся на странице. Начал он точно так же, как начинал все другие письма, те, что так и не отослал.

Моя дражайшая, милая Адель!

С каким удовольствием я принял у себя твою чудесную внучку! Не в последнюю очередь потому, что словно бы часть тебя находилась со мной в комнате. У нее твой характер, твоя грация и твои изумительные глаза, глаза, которые я никогда не забывал. Мое последнее воспоминание о тебе — слезы в твоих глазах, когда ты целовала меня ночью перед уходом. Я ничего так не хочу, как еще раз посмотреть в них, чтобы раз и навсегда стереть следы тех слез. Если ты решишься на встречу со мной, это будет иметь для меня огромное значение.

По-моему, не найти лучшего хранителя для «Возлюбленной», чем Имоджен. И Ребен, знаю, был бы доволен, что она в надежных руках. Эта работа всегда была его любимой.

Твой навсегда и всегда Джек.

Он положил ручку и посмотрел на письмо. Джек чувствовал себя опустошенным. Не сумел удержаться от мольбы. В конце концов он хотел, чтобы Адель приехала по собственной воле, а не из чувства долга. Джек аккуратно промокнул написанное, сложил листок и сунул в конверт, затем написал адрес. С этим письмом он пошел гораздо дальше, чем с остальными. Они так и лежали стопкой в нижнем левом ящике его стола. Джек полагал, что это ритуальное излияние чувств, которое он себе позволял, дешевле психоаналитика.

Со вздохом он повернулся на вращающемся стуле, чтобы посмотреть в другой конец комнаты, где стоял мольберт. На нем стояла картина.

Петра, подумалось Джеку, талантливая девочка. Одна из лучших студенток, которых он выпестовал за многие годы. Когда он попросил ее сделать копию «Возлюбленной», она не испугалась и блестяще справилась с задачей. Только самые опытные эксперты, самые придирчивые критики заметили бы недостаточную уверенность в мазках, едва уловимую нерешительность. Может, в работе и нет контролируемой импульсивности подлинного Зила, но девяносто девять процентов зрителей этого не поймут. Однако дух картины, по мнению Джека, передать не удалось. Перед художником не было источника вдохновения. Он помнил слова Ребена, когда тот передавал ему законченную работу. «У меня такое чувство, будто я написал настоящую любовь», — сказал он Джеку. В то время Джек не совсем понял, что имел в виду Ребен. Когда же осознал, Адель ушла и ему осталась лишь эта картина.

И поэтому в течение всех этих лет «Возлюбленная» приносила ему утешение и боль. Напоминала о том, что у него было и чего он лишился. Даже сейчас Адель смотрела на него, ее глаза сияли обожанием и желанием, которые он не ценил, пока не стало слишком поздно.

Раздался стук в дверь, затем вошла Петра с дневной чашкой чая.

— Все в порядке? — спросила она, уловив его настроение. Она привыкла к его капризам, знала, что он может в мгновение ока перейти от общительности к мрачности.

— Я… Мне кажется, я просто устал, — сказал ей Джек. Выдавил усталую улыбку. — Возможно, за обедом я переусердствовал с вином.

Петра поставила на письменный стол перед ним чашку. Увидела письмо и протянула руку.

— Хотите, я его отправлю?

Джек уставился на письмо. Куда проще будет убрать его в ящик к остальным. Таким образом, он будет избавлен от сомнений. Таким образом, он будет сам в ответе за свою судьбу. Если отправит, то будет мучиться, дожидаясь ответа.

— Да, — ответил он. — Да, пожалуйста. Это было бы очень любезно с твоей стороны.

Имоджен покинула квартиру Джека как в тумане. Снаружи в глаза ей ударило яркое солнце, а белый Дзаттере напротив вырос перед ней, как мираж. Очертания неба, воды и зданий были четкими, соответствуя ясности ее мыслей. Мимо проплыла флотилия гондол, скользя по воде спокойно, но целиком сосредоточившись на своей цели. Именно так, поняла Имоджен, чувствовала себя и она. Спокойной, но сосредоточенной. Внезапно все обрело смысл и будущее стало ясным.

Ей стало интересно, до какой степени Адель знала, что она, Имоджен, нуждалась именно в этом, и не послала ли ее к Джеку Моллою для того, чтобы научить при встрече с любовью распознавать ее? Адель обладала мудростью и интуицией. Она вполне могла легко догадаться о переживаниях своей внучки. Она поняла бы, что простой беседы недостаточно. Что Имоджен должна до всего дойти сама.

В любом случае ей было все равно. Она знала, что должна сделать. Дэнни лучше ее знал, что они созданы друг для друга, и не боялся это признать, однако Имоджен пошла на попятную. Чего она боялась? Любовь, когда она чиста, правильна, реальна, не нуждается ни в оправдании, ни в анализе. При покупке картин Имоджен всегда руководствовалась внутренним чутьем, тогда почему она оказалась не способна правильно определить возникшие между ними отношения?

Не помешал ли ей глубоко укоренившийся страх, что у плохого парня и хорошей девушки не может быть сказочного будущего? Только потому, что весь остальной Шеллоуфорд отнесется к этому скептически? Если она боялась именно этого, тогда почему не поступила, как Ники, и не вышла замуж за кого-нибудь предсказуемо безопасного и скучного?

Она торопливо шагала по булыжной мостовой к отелю и гадала, что делал Дэнни, пока ее не было. Ей ужасно хотелось прикоснуться к нему, поцеловать и сказать то, что он уже давно и так знал. То, о чем ему уже хватило мужества объявить, потому что он был лучше ее. Она ворвалась в номер, широко улыбаясь, с сияющими от радостного предвкушения глазами.

В номере было пусто. Спокойно и тихо. Как будто здесь никого никогда не было. Постель идеально заправлена, смятые простыни безукоризненно разглажены и накрыты покрывалом. Все лежало на своих местах, словно номер готов к следующему приему гостей. Не было следа ни Дэнни, ни его вещей. Его одежда, сумка — все исчезло.

Имоджен села на край кровати, вся ее энергия и надежды испарились. Она пришла слишком поздно. Довела его своим жизненным планом, одержимостью карьерой, присущей среднему классу, в ее судьбе не было места непосредственности, переменам или компромиссу.

«Неудивительно, что он смылся. И еще, наверное, думает, что легко отделался. Сидит себе сейчас, вероятно, в каком-нибудь бакаро[32] на глухой улочке и заигрывает с молодой знойной итальянкой с огненным взором и страстной душой, которая не притворяется лучше, чем она есть…»

Имоджен негромко вскрикнула, когда из-за штор в комнату шагнул с балкона человек. Она вскочила с колотящимся сердцем и поняла, что это Дэнни. Он остановился там, в джинсах и обтягивающей футболке, босой, с чашкой в руке.

— Ты меня до смерти напугал!

— Прости. Я пил на балконе кофе.

— Я думала, ты уехал.

— Конечно, нет. — Он нахмурился.

— А где твои вещи?

Дэнни засмеялся.

— Пришел дворецкий и все распаковал. Повесил все в шкаф. Куртку он унес в чистку.

Имоджен не знала, то ли смеяться, то ли плакать. Она закрыла лицо ладонями.

— Что случилось? — Он подошел и сел рядом, обнял. Имоджен прижалась к нему. — Встреча прошла плохо?

Имоджен с трудом покачала головой.

— Нет, все отлично. Это было… очень интересно.

Она толком не знала, с чего начать. Ее мозг все еще переваривал полученную информацию: роман ее бабушки и тот факт, что скоро она, Имоджен, станет обладательницей картины, которая взбудоражит весь художественный мир. Это меняло все.

— Дэнни…

— Да?

— Я не еду в Нью-Йорк.

Ни один мускул в его лице не дрогнул.

— А как же… твоя карьера?

— Я по-прежнему могу заниматься делами. Могу работать с Остермейер и Сейбол как консультант. Я все обдумала. Я полезнее им по эту сторону Атлантики. У меня будет офис в Лондоне. Когда надо, буду летать в Нью-Йорк. Получу новых клиентов.

Он кивал, следя за ее словами.

— Что ж, — наконец проговорил он. — Молодец.

Голос его звучал ровно. Имоджен сделала глубокий вдох.

— Я собираюсь по-прежнему жить в Шеллоуфорде. — Она повернулась, чтобы посмотреть Дэнни прямо в глаза. — С тобой?..

Она не могла оценить его реакцию. Дэнни был мастер делать непроницаемое лицо: черты его ничего не выражают, глаза ничего не выдают.

Мгновение он пристально смотрел на Имоджен.

— Насчет этого не знаю. Мне нужно все обдумать.

У Имоджен упало сердце, надежда увяла. Она чувствовала себя сдувшимся шариком. Что ж, ничего другого она и не заслуживает. Нельзя же было ожидать, что он все бросит и встретит ее с распростертыми объятиями. Затем она увидела, что уголок губ Дэнни подергивается. Он, догадалась Имоджен, с трудом сдерживает смех. Смотрел Дэнни в потолок, но глаза его сияли, когда он наконец заговорил:

— Я думаю, что Топ Кэт будет возражать против твоих посягательств на мое внимание. Он, знаешь ли, очень ревнив. Не любит делиться. Жизнь с ним будет сплошным кошмаром…

Речь Дэнни оборвалась, когда Имоджен с возмущенным возгласом толкнула его на кровать. Села на Дэнни верхом и прижала его руки к кровати с озорной улыбкой. Она смотрела на него и видела, что он рад.

— Что ж, разумеется, — сказала она, — если ты хочешь, чтобы твоей жизнью руководил этот рыжий паршивец, дело твое.

Скользнув ладонями по бедрам Имоджен, Дэнни забрался к ней под платье.

— Фурия в аду ничто по сравнению с брошенным котенком.

Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Потом Имоджен почувствовала, как его пальцы забрались под кружево ее трусиков, касаясь обнаженной кожи. Она не могла дольше притворяться. И растворилась в нем.

Дэнни Маквей, Дэнни Маквей, Дэнни Маквей. Она будет жить с ним, в его сказочном коттедже. Они будут гулять по Шеллоуфорду, держась за руки, гордясь тем, что вместе. И если однажды она найдет помощницу, которую сумеет обучить и доверить ей вести дела хотя бы на несколько месяцев, тогда, может быть… Просто может быть…

Она закрыла глаза, и перед ее мысленным взором встала школьная тетрадка в потрепанной красной обложке. И на последней странице в кляксах было написано снова и снова: Имоджен Маквей. Имоджен Маквей. Имоджен Маквей.

Глава тридцать четвертая

К началу вечера Эмми и Арчи совсем выбились из сил. Ловкий гондольер подловил молодых людей в тот момент, когда они вовсе не могли сопротивляться. Через несколько минут наши герои уже полулежали на груде подушек в богатых наволочках и скользили по тайным маленьким каналам в стороне от орд туристов, с которыми сталкивались ранее.

— Спеть для вас? — с воодушевлением спросил гондольер. — Серенада для вас, да? Счастливая пара?

— О нет! — поспешно ответил Арчи. — Думаю, вы взялись за палку не с того конца. Ха-ха!

Гондольер нахмурился. Эмми улыбалась, опустив глаза.

— Это бесплатно, — сказал гондольер. — Без денег.

— Но мы не пара, — стал объяснять Арчи, указывая на себя и Эмми. — Мы не муж и жена. Просто друзья. Амигос? — Он наморщил лоб — Нет, это по-испански. Как по-итальянски «друзья»?

— Не знаю, — сказала Эмми.

— Друзья? — переспросил гондольер и покачал головой. Арчи нисколько его не убедил. — Не друзья, нет. — Он указал на Арчи, потом на Эмми. — Я могу сказать.

Арчи взглянул на Эмми.

— Он не успокоится, пока мы не разрешим ему спеть.

Она пожала плечами:

— Раз уж мы в Венеции…

Арчи повернулся к гондольеру и показал большие пальцы рук.

— Давай, приятель. Спой от всего сердца. Как никогда в жизни…

Гондольер просиял и разразился ликующей песней. Эмми закрыла лицо руками, смеясь от смущения. Арчи грыз ноготь, подняв брови, но тоже невольно улыбался. Молодые люди обменивались взглядами, оба в равной мере испытывая неловкость, но и развлекаясь тоже.

— Нас провели, — сказал Арчи. — Теперь мне придется дать ему громадные чаевые. Он взял не так, так этак.

В тот вечер Арчи и Эмми долго не могли выбрать место для ужина, которое устроило бы обоих. Наконец они нашли одно заведение напротив мастерской, где ремонтировали гондолы, достойный, настоящий венецианский бар-бакаро, там подавали чикетти, итальянский вариант испанских закусок тапас. Молодые люди просидели не один час, заказав для начала брускетту и боккончино, а также фритто-мисто[33], затем последовала здоровенная миска ризи-э-бизи, фирменного блюда этой харчевни. Название его переводилось как «рис с горошком», но казалось слишком прозаичным для густого, насыщенного сливками и таявшего во рту кушанья. В конце ужина они заказали по порции панна-котты[34] с черной смородиной, и владелец поставил на их стол бутылку граппы.

— Невежливо будет не попробовать, — заявил Арчи и налил по стаканчику огненного напитка.

К тому времени, когда они вышли на улицу, солнце давно уже село. Эмми взяла Арчи под руку, и они неторопливо пошли вдоль канала, разомлевшие от обильной трапезы, а через двадцать минут безнадежно заблудились.

— Я уверена, что вот тот мост ведет к площади, которая ведет к другой площади, которая ведет к мосту рядом с нашей гостиницей, — неопределенно указала Эмми.

— По мне, этот мост ничем не отличается от других.

Упало несколько очень крупных дождевых капель.

— Будет дождь.

— Надо бежать.

— Мы не знаем, куда бежать.

Небеса разверзлись, и словно все содержимое лагуны обрушилось на их головы. Арчи и Эмми оказались в окружении серой бесконечности, здания смыкались вокруг них, канал рядом был черным, как чернила. Поблизости никого не было видно. Все благоразумно нашли себе укрытие. Арчи и Эмми развернули карту, но через несколько секунд она промокли и сделалась абсолютно нечитаемой. Арчи снял джемпер и, накинув его на голову Эмми, потащил девушку к ближайшему дверному проему. Под портиком оказалось достаточно места, чтобы укрыться. Стоя рядом с ним, Эмми дрожала от холода. Арчи посмотрел на нее: волосы у девушки прилипли к голове, тушь стекала по щекам. Им овладел порыв, какого никто у него никогда прежде не вызывал. Не такого рода.

Больше всего на свете ему хотелось поцеловать Эмми.

Она подняла на него глаза.

— Никогда не видела такого ливня.

Арчи не мог оторвать взгляда от ее глаз. Встревожившись, Эмми немного отстранилась.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

Нет. Нет, совсем нет. Его словно громом поразило, и он сейчас натворит страшных глупостей, если не поостережется. Он отвернулся.

— Арчи!

— Можем с таким же успехом и побежать, — сказал он. — Мы все равно промокли до нитки.

Он шагнул из укрытия под поток. Вода потекла за воротник по спине. Он замерзал. Замерзал снаружи — и изнутри. Сердце казалось холодным, как гранит.

Взволнованная Эмми трусила рядом с ним, стараясь не отставать, потом ее лицо осветилось.

— Сюда! — воскликнула она, указывая на ближайший переулок. — Это здесь. Точно. Я помню этот фонтан. Мы все же не так далеко от гостиницы.

Арчи не ответил. Она схватила его за руку и потащила за собой.

— Идем же! — подгоняла она его. — Ты подхватишь смертельную простуду!

«Может, — подумалось Арчи, — это был бы выход». Быстротекущая двусторонняя пневмония, которая унесет его и избавит от страданий. Смерть в Венеции. Как уместно[35].

Но он тем не менее поспешил за Эмми, вежливость пересилила отчаяние. Эмми нужно было как можно скорее попасть в гостиницу, где тепло и сухо.

Когда они добрались до гостиницы, Арчи прямиком отправился к себе в номер.

— Увидимся утром, — промямлил он. — Я что-то не очень себя чувствую, если честно.

Не глядя на девушку, Арчи закрыл дверь. Сел на кровать, оставляя на пуховом стеганом одеяле мокрые следы. Его била дрожь. Чем скорее они вернутся в Англию, тем лучше, думал он. Пока он не выставил себя дураком.

Завтрак на следующее утро был пыткой. Арчи свалил свою молчаливость на граппу.

— От этой водки у меня болит голова, — сказал он, но с головой у него все было в порядке. Это сердце его болело.

Он съел, сколько мог, сладких рогаликов с клубничным джемом, лишь бы чем-то себя занять. Эмми развернула свой рогалик и бросала крошки на землю, где их клевали маленькие птички. Молодые люди почти не разговаривали. Эмми явно была озадачена его настроением, но Арчи не знал, как оправдать свою мрачность.

Подходило время отъезда, а мысль о возвращении домой была ему невыносима. От одного воспоминания о жалком коттедже и дожидающейся работе мурашки ползли по телу. Арчи не хотелось думать ни о ферме, ни о своем бизнесе. Ни о жизни без Джея, который звонил и вытаскивал его в паб или в Твикенхем на матч по регби. Но выбора у него не было. Они с Эмми отправятся в аэропорт сразу же после завтрака. В Хитроу они, неестественно оживленные, без сомнения, попрощаются и дадут друг другу обещание встретиться за ленчем, которое не сдержат. И она ускользнет у него сквозь пальцы, и он никогда больше ее не увидит, а сам он исчезнет у себя на ферме и превратится в отшельника, как Джей и предсказывал, потому что без Джея, не дававшего ему покоя, его светская жизнь сойдет на нет. И с каждым днем он будет становиться все более скучным, все меньше походить на человека, которым хотел быть, и больше никогда не почувствует того дуновения тепла, которое принесла в его жизнь Эмми, проблеска оптимизма, ощущения, что в мире есть еще что-то.

В аэропорту была жуткая толчея — множество людей, не слишком хотевших расстаться с великолепием самого восхитительного города мира и вернуться к обыденной жизни: к дорогам и потокам транспорта, обыкновенным кирпичам, скрепленным известковым раствором, в города, где солнце не пляшет на воде, окрашивая дома в золотой цвет. Чары рассеются, как только они войдут в здание аэропорта и начнут искать в расписании номер стойки регистрации на свой рейс. Эмми была подавлена и сильно нервничала, без конца проверяла свой билет и паспорт и рылась в сумочке. Стоя в очереди к стойке регистрации, она то и дело сплетала и расплетала пальцы.

Посмотрела на Арчи. Глаза у нее были широко раскрыты.

— Я не хочу домой, — вдруг сказала Эмми. Затем покраснела и отвернулась.

У Арчи комок встал в горле. В голове не было ни одной мысли. Все так перепуталось. А потом ему послышался голос, тот сухой, насмешливый тон:

— Бога ради, Харбинсон, разберись же с этим делом.

Сердце Арчи ускорило свой ритм.

— Что? — прошептал он.

На сей раз он определенно услышал ответ:

— Смелее. Ты здесь только один раз. Положись в этом на меня.

Арчи выпустил из рук сумку и повернулся к Эмми.

— Я тоже не хочу возвращаться. — Очередные пассажиры зарегистрировались, и их багаж исчез в черном отверстии, очередь продвинулась вперед. — Так давай останемся.

Эмми засмеялась.

— Как это было бы чудесно. В наших мечтах.

— Это не обязательно должно быть в мечтах, ведь так? Мы можем сделать это реальностью.

Пока Эмми, растерявшись, смотрела на него, они оказались у стойки. Девушка положила на ленту транспортера шляпные коробки. Сотрудница компании улыбнулась молодым людям.

— Ваши паспорта, пожалуйста.

— Подожди. — Арчи удержал ее руку с паспортом. Эмми нахмурилась. Он накрыл ее руку ладонью. — Давай вернемся. Вернемся в гостиницу, Эмми.

— Я не могу. Я должна лететь в Лондон.

— Зачем?

— Мне нужно делать шляпы. У меня встречи. Столько дел…

— Ты хочешь сказать, что еще одна неделя отдыха так уж подорвет твои дела? — требовательно спросил Арчи. — Не хочу показаться грубым, Эм, но это всего лишь шляпки. Наверняка твои клиентки не обидятся. Давай же. Ты живешь только раз. Если последние несколько недель чему-то меня научили, так этому. Лови момент, и все такое.

Прикусив губу, Эмми отвела взгляд. Щеки у нее порозовели.

— У меня нет таких денег, Арчи. Ты же знаешь. Я не могу позволить себе остаться здесь.

— У меня есть деньги. — Он понятия не имел, в какую сумму это может вылиться, но он раздобудет эти деньги любой ценой. — Мы поселимся в пентхаусе, если он свободен.

Люди в очереди начали проявлять нетерпение. Девушка за стойкой раздраженно спросила:

— Простите, так вы хотите лететь этим рейсом или нет?

— Нет, не хотим, — ответил ей Арчи. Он снял с ленты транспортера их сумки и шляпные коробки Эмми. — Идем.

Эмми смотрела на него, разинув рот.

— Мы же не можем просто… не поехать домой. Мы не можем…

— Почему нет? — Арчи чувствовал прилив смелости и решимости. Он ощущал, как Джей подбадривает его сверху. У него голова шла кругом от безрассудства и собственной спонтанности. И от чего-то еще. От большого пылающего шара внутри, который побуждал его к действию.

— Ты сошел с ума. — Она недоверчиво смотрела на него.

— Я не сумасшедший, — отрезал Арчи. — Это самая лучшая моя идея за всю жизнь.

— У меня недостаточно одежды! — запротестовала Эмми.

— Мы можем купить одежду. — Арчи шагал к выходу, Эмми почти бежала за ним.

— Я записана к стоматологу на вторник, — убеждала она. — И мне нужно заплатить за телеантенну. И налог на машину…

— Это не важно. Все это не имеет значения. Это никуда от тебя не убежит. Важно — жить одним днем. Пока что. — Он повернулся к ней, обвешанный багажом. — Я не хочу возвращаться на ферму и разбираться с кучей документов. Я хочу приключений. Хочу чувствовать. Я хочу…

Он посмотрел на Эмми и не смог определить выражение ее лица. Но понял, что сейчас самый подходящий момент.

— Я хочу тебя, — сказал он ей.

Эмми застыла. Арчи посмотрел в пол. Он никогда не совершал столь импульсивного поступка. Никогда так не рисковал. Шум окружающей толпы ревом отдавался у него в ушах. Объявления о вылете и приземлении самолетов неразборчиво гремели где-то на заднем плане. Арчи зажмурился. Он жалел, что не может улетучиться отсюда. «Проклятый Джей, — подумал он, — ну и втравил же ты меня».

— Тогда ладно.

Эмми ответила так тихо и спокойно, что Арчи едва услышал. Открыл глаза.

— Что? — переспросил он.

Она кивнула:

— Давай так и поступим.

Шагнула к нему. Арчи бросил сумки и шляпные коробки. Эмми обняла его за шею.

— Никогда не слышала ничего более безумного, — сообщила она Арчи.

— Какая разница? — спросил он.

Пассажиры вокруг посмотрели на них с подозрением, когда Арчи подхватил Эмми на руки и закружил. В конце концов он поставил ее на пол и снова подхватил их багаж. Эмми пришлось бежать, чтобы, не отставая от Арчи, выйти из дверей, в которые они совсем недавно вошли. Пять минут спустя они, держась за руки, уже ждали речной трамвай, идущий в город.

— Слушай, — улыбнулась Эмми. — Нам нужно отправить и-мейл Патрисии.

— Боже, только не это, она захочет фотографий, — простонал Арчи.

— Но это же только справедливо, — настаивала Эмми. — В итоге если бы не агентство «Не теряй надежду»…

Она положила голову ему на плечо.

Арчи не ответил. К «Не теряй надежды» это не имело никакого отношения. Агентство было лишь посредником. Он привлек Эмми, защищая ее собой от ветерка, дувшего с воды.

— Спасибо, дружище, — прошептал он и представил Джея там, наверху, сидящего на облаке купидона двадцать первого века. Он был доволен, подмигнул и поднял за них бокал.

Позднее в тот день Райли вел моторную лодку — ее предоставлял отель, — возвращаясь с Бурано, где они с Сильви обедали в их любимом рыбном ресторане. Еще она купила моток кружев, которыми славился остров, и проявила при этом нехарактерную для нее скрытность, засунув их на дно сумки.

— Ни о чем не спрашивай, — предупредила она, грозя Райли пальцем, и Райли ухмыльнулся.

Перед самым причалом, куда должна была прибыть их лодка, они проехали под крохотным мостиком. На мосту стояла пара, обнявшись и целуясь так, словно они никогда не остановятся, совершенно не обращая внимания на окружающее. У Райли дрогнуло сердце, когда он узнал их. Это была пара из салона ожидания. Те, которых подвергли той жуткой фотосъемке. Те, которые желали оказаться за миллион миль друг от друга.

— Девушка со шляпами, — проговорила Сильви и улыбнулась, принимая на хранение еще одну тайну еще одного дня.

Райли заглушил мотор и быстро достал из сумки камеру. Он был профессионалом. Подготовился за несколько секунд. Идеально выстроил кадр: заходящее солнце вспыхнуло огненным шаром, заливая пару сиянием.

— Вот, — сказал он Сильви и щелкнул затвором фотокамеры, — классный снимок.

После путешествия

Адель без устали работала всю неделю, откладывая вещи, которые возьмет из Бридж-Хауса, когда наконец покинет его.

Ники привезла из Лондона пару посмотреть дом до официального выставления его на продажу. Они совершенно влюбились в Бридж-Хаус и сделали более чем щедрое предложение. Учитывая, что на поиски жилья для себя они дали Адели столько времени, сколько она пожелает, ей ничего не оставалось, как согласиться. Люди эти были очаровательны: энергичная молодая семья с тремя детьми-подростками от первого брака мужчины, поэтому они планировали использовать каретный сарай в качестве отдельной комнаты, когда переберутся сюда. Адель чувствовала, что оставляет свой дом в хороших руках, и хотя ей было тоскливо, конечно, тоскливо, она всегда была сторонницей того, что нужно вовремя двигаться дальше.

Правда, теперь, когда она знала, что у Имоджен все складывается хорошо, это не имело для нее значения. Внучка вернулась из Венеции светящейся изнутри. Адель была слегка шокирована ее сообщением о помолвке, но более близкое знакомство с Дэнни развеяло ее страхи. Адель как никто другой умела распознать настоящую любовь. Могла отличить ее от влюбленности. Они были единым целым, рассказывая ей о своих планах, переполненные возбуждением и энтузиазмом, перебивая друг друга. Имоджен собиралась переехать в коттедж «Жимолость», затем — открыть в Лондоне консультационную фирму с маленькой галереей при офисе. Еще они хотели наладить, привлекая свои знания и связи, оказание консультационных услуг по установке охранных систем для произведений искусства.

И они собирались устроить грандиозный прием по случаю показа миру «Возлюбленной»: ее торжественное явление станет идеальным поводом разрекламировать их новое дело. Картина останется драгоценностью в короне галереи, никогда не будет продана, побуждая клиентов, равно как и любопытствующих, прийти и увидеть потерянный шедевр Ребена Зила. Мир искусства будет взбудоражен домыслами и интригами.

Имоджен убедилась, что ее бабушка не против быть на виду у всего мира в таком виде, Адель и не возражала. В конце концов, в живых не осталось никого, кто мог бы узнать модель, позировавшую для «Возлюбленной». Она была уверена, что большинство посетителей бара Симоны, знавших о ее романе с Джеком, уже перешли в мир иной. И даже если один из них до сих пор жив и узнает Адель, что с того? Это ничего не доказывало. Прославить это произведение искусства было важнее, чем оградить личную жизнь. Адель была в этом уверена. Роман закончился сто лет назад.

Когда она шла по коридору со стопкой книг в мягких обложках, предназначенных для благотворительного магазина, на коврик у двери посыпалась почта. Поверх обычных счетов и каталогов лег белый конверт, надписанный черными чернилами острым почерком, с иностранным штемпелем. Мгновение Адель стояла, уставившись на него. Она не забыла письмо, пришедшее много-много лет назад, письмо, написанное бледно-бирюзовыми чернилами, которое перевернуло всю ее жизнь.

Она слышала только тиканье больших напольных часов в унисон с биением своего сердца. Наконец Адель поставила коробку и взяла конверт. Он вдруг никак не захотел вскрываться в руках жаждущей прочитать послание Адели.

Письмо оказалось коротким. Адель, обычно такая сдержанная, почувствовала, что задыхается, к глазам подступили жгучие слезы. Она перечитала письмо три раза подряд, но искать в нем скрытого смысла нужды не было. Он лежал на поверхности — его сердце на этой самой странице. Никакой игры, никакого притворства.

Адель прошла в малую гостиную. То, что она собиралась сделать, не было ни авантюрой, ни безрассудством. Выбора у нее не было. Она не может лечь в могилу, не повидавшись с ним еще раз. Не услышав его голоса и не почувствовав его прикосновения. Это не было предательством. Они с Уильямом прожили чудесную жизнь вместе. Их любовь была прочной и подлинной. Покинув Венецию, она ни одной минуты не позволила своему роману с Джеком портить ее брак. Уильям умер, зная, что Адель любила его крепко и искренне. Этого ее решение не изменит.

Она сняла телефонную трубку и, почти не раздумывая, набрала номер. На самом деле важно было, чтобы она не задумалась. Если бы она начала вспоминать о встречах, обязательствах, подробностях, она никогда бы этого не сделала. Всегда найдется причина не делать.

Ей ответили практически немедленно:

— «Восточный экспресс» — Венеция — Симплон…

— Здравствуйте, — сказала Адель. — Я бы хотела заказать билет. Билет до Венеции на ближайший поезд.

Сноски

1

Песня в исполнении «Баха мен», музыкальной группы из Нассау, столицы Багамских островов. — Здесь и далее примеч. пер.

2

«Морган» — марка спортивного автомобиля одноименной фирмы.

3

Название «Бридж-Хаус» можно перевести как «Дом у моста».

4

Дорсодуро — один из шести исторических районов Венеции.

5

Риад — традиционный марокканский дом или дворец.

6

«Летрасет» — фирменное название листов с буквами, цифрами и знаками, которые можно перевести на любую поверхность; выпускаются одноименной компанией.

7

«Каунтинг кроуз» — американская рок-группа из Беркли, штат Калифорния.

8

«Гави ди Гави» — известное итальянское белое вино, производимое в регионе Пьемонт.

9

Большое Яблоко — прозвище города Нью-Йорка.

10

Блэкпул — популярный парк в графстве Стаффордшир: аттракцион «американские горки», канатная дорога, детская железная дорога и т. п. — и город-курорт в Англии, в графстве Ланкашир соответственно.

11

Один стоун равен 6,34 кг.

12

Сад Англии — графство Кент, славится своими фруктовыми садами.

13

Биполярное расстройство — новое, с 1993 года, название маниакально-депрессивного психоза.

14

«Короткая встреча» — фильм английского режиссера Дэвида Лина (1945), история платонической любви домохозяйки Лоры и доктора Алека.

15

Венецианское окно — большое окно, обычно из цельного стекла.

16

Пуйи-фюме — белое французское вино.

17

Жевре-шамбертен — известное французское красное сухое вино.

18

Свенгали — сильный человек, подчиняющий своей воле другого и открывающий в нем скрытые таланты, по имени зловещего гипнотизера, героя романа «Трильби» Джорджа Дюморье (1894).

19

Брэнсон, Ричард — британский миллиардер (р. 1950), успешно занимавшийся в том числе звукозаписывающим бизнесом.

20

Макарон — французское миндальное печенье.

21

Бьюкенен, Дейзи — персонаж романа Ф. С. Фицджералда «Великий Гэтсби» (1925).

22

Динь-Динь — фея из сказки Джеймса Барри «Питер Пэн» (1904).

23

Хайди — маленькая героиня фильма «Альпийская сказка», режиссер Пол Маркус (2005).

24

Шассань-монраше — одно из величайших французских белых вин.

25

Гластонберийский фестиваль современного исполнительского искусства, проводящийся с 1970 года неподалеку от города Гластонбери в Великобритании.

26

Биркин, Джейн (р. 1946) — англо-французская актриса кино и театра, популярная певица; Чанг, Алекса (р. 1983) — британская телеведущая, модель и редактор британского журнала «Вог».

27

Дражайшая (ит.).

28

Средник — средний поперечный брусок в оконных рамах или филенчатых дверях.

29

Скуола — в архитектуре венецианской школы тип общественного здания (известен с XIII в.), принадлежащего церковной или этнической общине, сообществу граждан, ремесленному цеху или торговой корпорации.

30

Апероль-шприц — известный итальянский аперитив.

31

Извините (ит.).

32

Венецианские винные бары. Свое название они получили по наименованию вина из Апулии, которое пользовалось популярностью в конце XVIII столетия.

33

Брускетта — поджаренный хлеб с оливковым маслом, солью, перцем и чесноком; боккончино — жареный шарик из творожного теста; фритто-мисто — жаркое из овощей или из морепродуктов с овощами.

34

Панна-котта — северо-итальянский десерт из сливок, сахара и ванили.

35

Видимо, плохой кинозритель и читатель Арчи все же слышал о фильме «Смерть в Венеции» итальянского режиссера Лукино Висконти (1971), экранизации одноименной новеллы Томаса Манна (1912).

Content

Вероника Генри
Ночь в «Восточном экспрессе»

Перед путешествием

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Пульмановский состав от вокзала «Виктория» до Кале

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

«Восточный экспресс» от Кале до Венеции

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Венеция

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

После путешествия

Сноски