Кейт Саммерскейл

Бесчестие миссис Робинсон

Памяти моих бабушек, Нелл и Дорис, и моей двоюродной бабушки Филлис

Жена сидела, листая задумчиво

Со школы оставшуюся тетрадь;

Слеза на нее упала горючая…

Вдруг — мужа шаги, быстрей — закрывать.

Он скоро ушел — пустяк был нужен —

Слова их спокойны давно уже.

Громко захлопнулась дверь за мужем —

Настежь страшная дверь в душе.

Любовь, встречавшаяся в романах,

Та, что верна, даже если грустит,

Воздвигла дворец из своих обманов,

В сказку этот мир превратив.

Унылая и безмерно горькая

Жизнь этой женщины перед ней.

Часами в душу свою она смотрит,

Там бездна отчаянья, буря страстей.

Упала, закрыв лицо, на колени;

Разверзлась туча и ливень льет:

О! Сколько в жизни путей неверных —

День бедного сердца кто воспоет?

Жена. А. Уильям Эллингем в журнале «Раз в неделю» от 7 января 1860 года

Список юристов, принимавших участие в бракоразводном процессе Робинсонов в Вестминстер-Холле

Судьи

Сэр Александр Кокберн, баронет, главный судья Суда общих тяжб

Сэр Крессуэлл Крессуэлл, председатель отделения Высокого суда по делам о наследствах, разводах и по морским делам

Сэр Уильям Уайтман

Барристеры

Со стороны Генри Робинсона

Монтегю Чемберс, королевский адвокат

Джесс Аддамс, королевский адвокат, доктор гражданского права

Джон Карслейк

Со стороны Изабеллы Робинсон

Роберт Филлимор, королевский адвокат, доктор гражданского права

Джон Дьюк Кольридж

Со стороны Эдварда Лейна

Уильям Форсит, королевский адвокат

Уильям Бовилл, королевский адвокат

Джеймс Дин, королевский адвокат, доктор гражданского права

Пролог

Летом 1858 года лондонский суд, действующий по нормам статутного и общего права, начал предоставлять разводы англичанам, принадлежащим к среднему классу. До сих пор брак можно было расторгнуть только по персональному акту парламента за непомерно высокую почти для всего населения цену. В новом Суде по бракоразводным и семейным делам разрыв брачных уз требовал гораздо меньше денег и времени. Выиграть бракоразводный процесс было по-прежнему сложно — мужчине требовалось доказать, что его жена совершила прелюбодеяние, а женщине — что ее муж дважды ей изменил, — но истцы приходили сотнями, со своими историями о предательстве и разногласиях, о жестоких мужчинах и в особенности о распутных женщинах.

Через месяц после рассмотрения первого дела о разводе, в понедельник 14 июня, судьям представили исключительный случай. Генри Оливер Робинсон, гражданский инженер, просил о расторжении брака на том основании, что его жена Изабелла совершила прелюбодеяние, и в качестве доказательства предъявил дневник, написанный ее рукой. За пять дней процесса в суде зачитали тысячи тайных слов Изабеллы Робинсон, а газеты почти все их напечатали. Дневник ее был подробным, чувственным, то тревожным, то восторженным, в современной английской литературе ничто не могло сравниться с ним в безбожности и страстности. По духу он напоминал роман «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера, опубликованный во Франции в 1857 году после нашумевшего процесса по обвинению в оскорблении морали, но до 1880 года считавшегося чересчур скандальным для перевода его на английский язык. Подобно роману Флобера, этот дневник изображал новую и волнующую фигуру: жену из семьи, принадлежащей к среднему классу, беспокойную, несчастную, жаждущую пробуждения. К изумлению читавших в прессе выдержки из этого дневника, миссис Робинсон, по-видимому, создала и любовно задокументировала свое собственное бесчестие.

Книга I

Этот тайный друг

Почему я вернулась к этому тайному другу самых горьких и самых трудных моих часов? Потому что никогда не была настолько лишена друзей, потому что никогда не была столь одинока, хотя мой муж что-то пишет в соседней комнате. Мое страдание — это страдание женщины, и оно заговорит с обратной стороной моей натуры — скорее здесь, в этой книжке, чем нигде, если не будет никого, кто бы меня выслушал.

Из романа Уилки Коллинза «Армадэль» (1866)

Глава первая

Здесь могу я грезить, созерцать

Эдинбург, 1850–1852 годы

Тихим пятничным вечером 15 ноября 1850 года Изабелла Робинсон отправилась на прием рядом со своим домом в Эдинбурге. Ее экипаж покатился, покачиваясь, по широким мощеным улицам георгианского Нового города и остановился на площади, в кругу больших домов из песчаника, освещенных уличными фонарями. Она вышла из экипажа и поднялась по ступенькам дома номер 8 на Ройал-серкус. Его огромная дверь блестела латунью и завершалась ярким прямоугольником стекла. Это была резиденция леди Дрисдейл, богатой вдовы, имевшей хорошие связи в высшем свете. Изабеллу и ее мужа представили ей прошлой осенью, когда они перебрались в Эдинбург.

Элизабет Дрисдейл считалась признанной хозяйкой салона, живой, щедрой и волевой, ее вечера привлекали творческих, передовых людей. У нее собирались писатели-романисты, такие как Чарлз Диккенс, посещавший приемы Дрисдейлов в 1841 году, врачи, например акушер и пионер анестезиологии Джеймс Янг Симпсон, издатели, как, скажем, Роберт Чемберс, основатель «Эдинбургского журнала Чемберса», и толпа художников, эссеистов, натуралистов, собирателей древностей и актрис. Хотя дни славы Эдинбурга как центра шотландского просвещения ушли в прошлое, он все еще мог похвастаться активной интеллектуальной и социальной жизнью.

Слуга впустил Изабеллу в здание. В передней горели газовые люстры, освещавшие каменный пол и отполированный металл и дерево перил, изгибом уходивших ввысь вдоль лестницы. Гости снимали верхнюю одежду — шляпки, муфты и накидки, шляпы и пальто — и поднимались по лестнице наверх. Платья дам сшиты из блестящего шелка и атласа, с глубокими вырезами, гладкие лифы туго обтягивают корсеты на подкладке из китового уса. Юбки приподняты нижними юбками, отделаны оборками, обшиты лентами, рюшами и тесьмой. Волосы женщин разделены на прямой пробор и спускаются на уши буклями, украшенными перьями или кружевами. На шеях и запястьях, на шелковых башмачках или атласных туфельках сверкают драгоценности. За дамами следуют джентльмены во фраках, жилетах, галстуках и сорочках с гофрированной манишкой, в узких брюках и сияющих туфлях[1].

Изабелла приехала на вечер, сгорая от желания оказаться в светском обществе. Ее муж Генри часто отсутствовал по делам, и даже когда находился дома, она чувствовала себя одинокой. Он был «чуждым по духу супругом, — написала в своем дневнике Изабелла 14 марта 1852 года, — необразованным, ограниченным, грубым в обращении, себялюбивым, гордым»[2]. Если она жаждала разговоров о литературе и политике, стремилась писать стихи, учить языки и читать новейшие научные и философские эссе, он оставался «человеком, жизнь которого сводилась к одной коммерции».

В просторных, с высокими потолками гостиных второго этажа Изабеллу представили леди Дрисдейл и молодой паре, жившей в одном с ней доме: ее дочери Мэри и зятю Эдварду Лейну. Двадцатисемилетний мистер Лейн был юристом, родился в Канаде, образование получил в Эдинбурге и теперь изучал новую для себя специальность — медицину. Он очаровал Изабеллу. Он был «красивым, живым и веселым», поведала она своему дневнику; он «восхищал». Позднее Изабелла жестоко раскритиковала себя, как не раз делала в прошлом, за свою падкость на мужские чары. Но желание овладело ею, и ей предстояло узнать, что от него трудно отказаться.

В том же месяце, когда она познакомилась с Эдвардом Лейном, Изабелла совершила путешествие на побережье Северного моря, где сидела на пляже, размышляя над своими многочисленными недостатками. Родовитая англичанка тридцати семи лет, она, по ее собственному мнению, не справилась ни с одной ролью, которую, как представлялось, должна была сыграть леди Викторианской эпохи. Она перечислила в своем дневнике эти недостатки: «Мои ошибки юности, недовольство братьями и сестрами, упрямство по отношению к гувернантке, непослушание и недостаточное почтение к родителям, нехватка твердых убеждений в жизни, поведение во время первого замужества и его характер, предвзятое и часто жестокое обращение со своими детьми, легкомысленный образ жизни во время вдовства, второй брак и все, что за ним последовало». Она, писала Изабелла, оказалась виновата в «отсутствии терпения при встрече с испытаниями, беспорядочности привязанностей, недостатке самоотверженности и решимости следовать по пути добродетели — как мать, дочь, сестра, жена, ученица, подруга, хозяйка».

Затем она процитировала строки Роберта Бёрнса:

Но — нет, не сделан я Тобой,

Как ангел во плоти,

И страсти голос колдовской

Сбивал меня с пути.

Часть слабостей Изабеллы, с беспощадностью ею перечисленных, можно соотнести с известными фактами ее жизни. Родилась она в лондонском районе Блумсбери 27 февраля 1813 года и в мае того же года была крещена в церкви Святого Панкратия, получив имя Изабелла Гамильтон Уокер. Ее отец — Чарлз, второй сын бывшего главного бухгалтера Георга III, ее мать — Бриджит, старшая дочь наследницы угольных шахт Кумбрии и члена парламента от партии вигов. Когда Изабелла была ребенком, ее отец купил имение в шропширской деревне Эшфорд-Карбонелл неподалеку от границы между Англией и Уэльсом. Именно там, в помещичьем доме из красного кирпича, стоявшем на реке Тим, она и выросла, сопротивляясь старшим и донимая своих братьев и сестер.

Позднее мать Изабеллы описала их дом, Эшфорд-корт, как идиллию для детей: там был «большой красивый парк», рассказывала она кому-то из внуков, «множество зеленых полей и чудесных тропинок и длинная река, а на ней лодка», а также «маленькие ягнята, коровы, овцы и большие лошади, и маленькие лошадки, собаки, кошки и котята». Стоял дом на двухстах тридцати акрах лугов, пастбищ, выгулов, полей хмеля и фруктовых садов. Лужайка спускалась под уклоном к берегу реки, с нее открывался вид на холмы, поросшие на вершинах деревьями. Отец Изабеллы, местный сквайр и мировой судья, владел всей землей в деревне и постепенно скупил и арендовал и более дальние участки, из которых обрабатывал сто акров, а остальное сдавал внаем[3].

За Изабеллой и семерыми ее братьями и сестрами присматривала няня, а затем гувернантка, на попечении которой осталось четыре сестры, а четверых братьев отослали в школу-интернат. Гувернантка, как это водилось, преподавала своим подопечным современные языки, арифметику и литературу, но главной ее задачей являлось воспитание культурных молодых леди, искусных в танцах, игре на фортепиано, пении и рисовании. Изабелле, старшей из девочек, было тесно в рамках этого обучения. С ранних лет, вспоминала позднее Изабелла, была она «независимым и неустанным мыслителем».

В августе 1837 года, через несколько недель после восшествия на престол королевы Виктории, Изабелла первой из девочек Уокер вышла замуж. Церемония состоялась в церкви Святой Марии, стоявшей на холме в полумиле от ее дома. Изабелле исполнилось двадцать четыре года, а ее жениху, Эдварду Коллинзу Дэнси, вдовцу и лейтенанту Королевского военно-морского флота, — сорок три. Пренебрежительное замечание Изабеллы о «характере» ее брака позволяет предположить, что она вышла замуж не по любви; позднее она сказала, что вышла замуж под влиянием порыва, движимая «упорной страстью». Тем не менее это был взаимовыгодный союз. Эдвард Дэнси происходил из старинной местной семьи, прежних хозяев тех владений, где отец Изабеллы купил свое имение. Вклад Дэнси в этот брак составил шесть тысяч фунтов стерлингов, Изабелла вложила почти столько же — пять тысяч фунтов, данных за ней отцом. Этот капитал приносил достаточный доход, составлявший примерно девятьсот фунтов в год.

После свадьбы супруги переехали в Ладлоу — соседний рыночный городок, где в феврале 1841 года Изабелла родила сына, Альфреда Гамильтона Дэнси. В начале XIX века в Ладлоу «давались балы в зале для приемов», сообщал Генри Джеймс в книге «Замки и аббатства» (1877). «Здесь играла в спектаклях миссис Сиддонс, пела Каталани. Здесь вполне могли впервые влюбиться героини мисс Берни и мисс Остин». Построенный в 1625 году, с фасадом, обновленным восемью венецианскими окнами в середине XVIII века, дом Дэнси стоял рядом с танцевальным залом на Брод-стрит, живописной улице, сбегавшей к реке Тим[4]. Изабелла и ее новая семья заняли место в самом центре шропширского общества.

Однако в декабре 1841 года Эдвард внезапно сошел с ума. Мать Изабеллы сообщала одному из родственников, что «бедный мистер Дэнси совершенно потерял рассудок» и «требовал постоянного лишения свободы и неусыпного надзора». Она писала, что восемнадцатилетний брат Изабеллы Фредерик поселился в доме Дэнси в Ладлоу, «чтобы ухаживать за бедным страдальцем и утешать сестру в этом мучительнейшем испытании». Пять месяцев спустя Дэнси умер от «болезни мозга» в возрасте сорока семи лет.

Эдвард Дэнси успел завещать деньги Альфреду, но все состояние покойного перешло после его смерти к сыну от первого брака Селестину, молодому лейтенанту Королевских бомбейских стрелков. Изабелла не унаследовала ничего. Вероятно, она вернулась вместе с ребенком в Эшфорд-корт.

После двух лет вдовства Изабеллу познакомили с Генри Оливером Робинсоном, ирландским протестантом на шесть лет старше нее. Пара могла встретиться через Сару, сестру Генри, муж которой был адвокатом и членом совета графства в Херефорде, в двадцати милях к югу от Ладлоу. Генри происходил из семьи «бродячих» и предприимчивых промышленников. В Лондондерри, своем родном городе, он, будучи еще молодым человеком, управлял пивоваренным и винокуренным заводами, производившими восемь тысяч галлонов спиртных напитков в год, а теперь вместе с братом подвизался в Лондоне на строительстве судов и сахарных заводов. С 1841 года Генри состоял ассоциированным членом Организации инженеров-строителей, учреждения, регулировавшего сравнительно новую, быстро развивающуюся профессию; к 1850 году в Британии насчитывалось около девятисот инженеров[5].

Изабелла дважды отказывала Генри, но когда он сделал предложение в третий раз, она его приняла. «Я пошла на то, чтобы мне помогли развеять мои сомнения и неприязнь, — объясняла она позднее в одном из писем, — и почти осознанно, как обреченная, надела на себя оковы ужасного супружества». Вдова тридцати одного года, с ребенком, Изабелла не могла позволить себе перебирать женихов. Этот брак хотя бы давал ей возможность выбраться за пределы той части страны, где она жила, увидеть новые места и познакомиться с новыми людьми.

После свадьбы, состоявшейся в Херефорде 29 февраля 1844 года, Генри и Изабелла уехали в Лондон, где практически год спустя в доме в Кэмден-тауне родился[6] их первый ребенок Чарлз Отуэй. Его назвали Чарлзом в честь отца Изабеллы, но имя Отуэй, судя по всему, никогда раньше не встречалось в семьях его родителей. Изабелла могла выбрать его в знак уважения к популярному драматургу времен английской Реставрации Томасу Отуэю, писавшему окрещенные «трагедиями о женщинах» пьесы о добродетельных и страдающих дамах. Этого своего второго и любимого сына она называла Душка и действительно души в нем не чаяла.

Вскоре после рождения Отуэя семья переехала в Блэкхит-парк, дорогое новое поселение в пригороде Лондона. Их дом был всего в двух милях южнее Гринвича, откуда регулярно ходил паром к железоделательным заводам Робинсонов на левом берегу Темзы. Генри и его брат Альберт проектировали и строили пароходы и сахарные заводы[7] в Миллуолле, среди невысоких кустарников и болот, идущих вдоль реки к востоку от города. На своих предприятиях они выпускали листовое железо, двигатели и детали и обеспечивали работой несколько сотен человек, на месте собиравших суда и строивших сахарные заводы. По одному из проектов, стоимостью сто тысяч фунтов стерлингов, Альберт спроектировал пять судов для Ганга, которые были построены и демонтированы в Миллуолле, перевезены в Калькутту (четырехмесячное путешествие) и собраны там под его руководством[8]. В 1848 году братья Робинсон купили железоделательный завод всего за двенадцать тысяч фунтов (более чем десятью годами ранее он был приобретен за пятьдесят тысяч фунтов)[9]. В дело вошел младший брат Ричард и новатор, морской архитектор и инженер Джон Скотт Рассел. В последующие три года компания, называемая теперь «Робинсоны и Рассел», выпустила дюжину морских судов, первый из них «Тамань» — металлический пакетбот, заказанный русским правительством для плавания по Черному морю между Одессой в Черкесией. В день спуска на воду «Тамани» в ноябре 1848 года собралась большая толпа, многие подплыли на паровых катерах и гребных лодках, чтобы посмотреть, как судно сходит со стапелей, сначала медленно, а затем с финальным, стремительным всплеском врезается в речную гладь.

Женитьба Генри на Изабелле обеспечила ему не только положение, но и деньги. Перед свадьбой отец Изабеллы выделил ей пять тысяч фунтов стерлингов «для единоличного и отдельного пользования», как сделал и при первом ее замужестве; это был обычный способ обойти закон, дававший мужу право на собственность жены. Доход с этого капитала — около четырехсот тридцати фунтов в год — переводился доверенными лицами (ее отцом и братом Фредериком) на счет, открытый на ее имя в банкирском доме «Гослинг и компания» на Флит-стрит в Лондоне. Однако почти сразу после свадьбы Генри предложил Изабелле подписать все свои чеки и передать ему, а уж он затем станет обналичивать их, как сочтет нужным, для оплаты их домашних и личных расходов. Изабелла согласилась. Генри обладал «очень властным характером», объясняла она позднее, и чтобы «как можно дальше отодвинуть возникновение каких бы то ни было разногласий» между ними, она с готовностью позволила ему действовать по своему усмотрению. Генри давал Изабелле деньги на оплату счетов от поставщиков и зарплату ее женской прислуге, а также на покупку вещей для дома и одежды для нее и детей. Он давал ей деньги и на карманные расходы и указывал, как вести счета[10]. Семья Робинсон тратила в год около тысячи фунтов, попадая тем самым в один процент самой богатой части населения и в высший слой верхнего среднего класса[11].

На этом захват собственности Генри не закончил. Когда в конце 1847 года умер отец Изабеллы и оставил своей старшей дочери дополнительную тысячу фунтов, Генри немедленно получил всю сумму по одному из подписанных Изабеллой банковских чеков и вложил эти деньги на свое имя в акции железнодорожной компании «Лондон энд Норт-уэстерн рейлуэй»[12]. Хотя Генри и позаботился, чтобы проценты переводились на счет Изабеллы — доступ к которому в любом случае имел только он один, — капитал он удерживал в своих руках. Изабелла заявляла, что Генри также пытался скрыть фамилию своего пасынка Альфреда Дэнси, чтобы унаследовать и его состояние, и присоединил две тысячи фунтов из выделенного мальчику имущества. По словам Изабеллы, она проявила перед лицом алчности Генри «нерешительность — раздраженная, но при этом пассивная». «Прекрасно сознавая, что мой супруг был неприятным и жадным, — писала она, — я никак не противостояла его посягательствам, но позволяла отнимать у меня одну вещь за другой».

В феврале 1849 года Изабелла родила третьего и последнего ребенка — Александра Стенли. Ко времени родов она находилась в ничем не примечательном доме на морском курорте Брайтон, в Суссексе, в двух часах езды от Лондона самым быстрым поездом. Вероятно, там она поселилась ради своего здоровья. В тот год Изабелла погрузилась в глубокую духовную депрессию, сопровождавшуюся жестокими головными болями и расстройством менструального цикла, и блэкхитский врач Джозеф Кидд приписал эти симптомы «заболеванию матки»[13]. В течение полугода в 1849 году Генри находился в отъезде по делам в Северной Америке. Изабелла начала вести дневник: друг в одиночестве и болезни, компаньон и доверенное лицо.

«Я совершенно не представляю, куда обратиться за помощью, — сообщала она своему дневнику, — и на душе лежит тяжкий груз уныния и невыразимой подавленности. Мне никто не сочувствует, никто меня не любит, потому что я этого не заслуживаю. Мои дорогие мальчики — единственный просвет покоя, которым я располагаю». Хотя иногда Изабелла плохо обращалась с сыновьями — била в гневе, отдавала предпочтение Душке, — любовь к ним спасала ее от самых мрачных настроений. Она говорила, что ее связывают с ними узы «не простой силы».

Подобно многим женщинам XIX века, Изабелла использовала дневник для признаний в личных слабостях, печалях и грехах. На его страницах она описывала свое поведение и мысли, боролась с ошибками и пыталась наметить путь к добродетели. Однако направляя свои сильные и непокорные чувства в эту тетрадь, Изабелла создавала также письменный документ и воспоминание об этих эмоциях. Она поймала себя на том, что рассказывает историю, разворачивающуюся по частям — каждый день, в которой она была страдающей и отчаявшейся героиней.

После возвращения Генри из Америки Робинсоны решили переехать в Эдинбург, потому что город славился своими либеральными и недорогими школами. Здесь их мальчики могли получить хорошее образование без отсылки в интернаты. Генри снял для своей семьи шестиэтажный гранитный дом — номер 11 на Морей-плейс — приблизительно за сто пятьдесят фунтов в год[14]. Район Морей-плейс был самой богатой застройкой в Новом городе — круг из двенадцати зданий, воздвигнутых на склоне холма; к северу, через парки, засаженные рододендронами и орешником, шел спуск к реке Уотер-оф-Лит. Тяжелое великолепие Морей-плейс нравилось не всем. «Возражали, — отмечал в 1851 году «Путеводитель Блэка по Эдинбургу», — что простота стиля и массивность, особенно отличающая эти здания, сообщает им оттенок торжественности и мрачности, несовместимой с характером жилой архитектуры». Робинсоны держали четверых слуг: лакея, кухарку, горничную и няню[15].

Внутри дома номер 11 на Морей-плейс широкая лестница вела в гостиные второго этажа и в спальни над ними. Из больших окон жилых комнат, просторных, обшитых панелями, открывался вид на круглый зеленый парк перед домом и на треугольный сад позади него. Вверху, над лестничной клеткой располагался световой купол, украшенный лепным фризом: часть херувимов этого фриза резвилась среди стилизованной листвы, другая — читала книги, чопорно усевшись на листьях.

Более узкая лестница уходила выше, в детские комнаты верхнего этажа, смотревшие на двор. Отсюда Изабелла видела крышу дома номер 8 по Ройял-серкус, а за ней башню церкви Святого Стефана, в которой тремя годами ранее Эдвард Лейн обвенчался с Мэри, дочерью леди Дрисдейл.

Изабелла стала частым посетителем Лейнов и Дрисдейлов. Их дом находился в четверти мили на северо-восток от ее собственного, несколько минут пешком или в карете. Изабеллу приглашали на семейные вечера — в один из дней в первый ее год в городе леди Дрисдейл устроила большой детский праздник, в другой — «клубничный праздник»[16]. Она познакомилась с другими членами этого круга: успешными писательницами, как, например, Сьюзен Стерлинг[17], и влиятельными мыслителями вроде френолога Джорджа Комба. Леди Дрисдейл была «большой покровительницей всего научного и литературного», как заметил Чарлз Пиацци Смит, королевский астроном Шотландии. Другая подруга, художественный критик Элизабет Ригби, охарактеризовала ее как человека, «уникального, по моему мнению, по способности распространять счастье… Я никогда не встречала столь сердечной и бескорыстной женщины». Леди Дрисдейл была пылким филантропом и любила брать под свое крыло лишившихся всего людей — итальянских революционеров, польских беженцев, а теперь и Изабеллу, изгнанницу из собственного брака[18].

Изабелла никогда не любила своего мужа; ко времени их переезда в Эдинбург она его презирала. Фотография Генри того периода подтверждает слова Изабеллы о нем как о человеке ограниченном и надменном: сидит он горделиво и прямо, видны пиджак, жилет, сорочка и галстук, в правой руке он сжимает трость с серебряным набалдашником; он худощав, затянут в талии, у него вид уверенного в себе человека с длинным носом на длинном лице. Изабелла говорила, что старалась не лезть в личную жизнь Генри, но теперь обнаружила, что у него есть любовница и две внебрачные дочери. Ей пришлось поверить, что он женился на ней исключительно ради денег.

Не прошло и нескольких месяцев, как Изабелла почти ежедневно стала бывать у Лейнов и Дрисдейлов[19]. Сама она часто приглашала старшего сына Лейнов, Артура, поиграть с ее сыновьями, особенно после рождения в 1851 году у Мэри Лейн второго ребенка — Уильяма. Изабелла беседовала с Эдвардом Лейном о поэзии и философии, обсуждала новые идеи и побуждала его писать эссе для опубликования. Генри, по контрасту, литературой не интересовался, жаловалась в письме к приятельнице Изабелла; он был совершенно не способен «разобрать и интерпретировать процитированную мной поэтическую строчку — собственную или кого-то другого!» Эдвард часто приглашал Изабеллу с сыновьями составить компанию ему и Артуру в их поездках на побережье — Атти рос болезненным ребенком, и Эдвард пытался укрепить его здоровье с помощью регулярных поездок на море в фаэтоне — быстром, открытом экипаже с рессорной кабиной и на четырех больших колесах. На пляже в Грентоне, в нескольких милях к северо-западу от Эдинбурга, Изабелла и Эдвард сидели, разговаривая о поэзии и наблюдая за детьми, игравшими на скалах и песке.

Серым воскресным днем 14 марта 1852 года Изабелла совершила пешую прогулку по Новому городу. Трехлетний Стенли, вероятно, остался дома с няней, ирландкой по имени Элиза Пауэр, но Отуэй и Альфред, семи и одиннадцати лет, сопровождали мать. От Морей-плейс компания поднялась на холм и, преодолев его вершину, стала спускаться к Принсес-стрит, широкой улице на юге Нового города. По одной стороне этой улицы шел ряд домов. Другую сторону ограничивал всего лишь железный парапет, за которым лежал глубокий обрыв и открывался вид вдаль, через ущелье, на чернеющие многоквартирные дома Старого города на следующем холме. «Смутно различимый город лежал перед нами, — написала Изабелла в своем дневнике, — шпили, памятники, улицы, порт на Лите, Фрит-оф-Форт, а на переднем плане маленькие душные жилища и здания высотой в десять этажей».

Из богатого района Изабелла смотрела через залив на бедные кварталы, с просторных, чистых улиц современного Эдинбурга — на кипевшие жизнью вертикали трущоб Старого города. Территория между Новым и Старым городом была осушена и выровнена в начале того века, и в 1842 году по ущелью проложили железную дорогу. Хотя на Принсес-стрит открылось несколько магазинов, тут царила роскошь уединенности по сравнению с оживленными улицами, по которым гуляла со своими сыновьями Изабелла. В воскресенье здесь было пустынно. Магазины не работали, жалюзи на окнах опущены. Изабелла сожалела, что не может пойти в запретный перенаселенный район за железной дорогой. «О, — думала я, — под каждой из этих крыш скрывается человеческая жизнь со всеми ее таинственными радостями и печалями. Без сомнения, у многих из временных обитателей этих жилищ есть своя личная история, увлекательная, волнующая, необыкновенная. Будь я с ними знакома, кто-нибудь из них помог бы мне почувствовать себя менее печальной, менее одинокой. Там могут оказаться сердца, столь же недовольные своей участью, как и мое; мало кто устал от жизни, как я».

«Я пошла домой с моими мальчиками, — продолжала она. — В душе я люблю их и горжусь ими, и если бы у меня не отняли моего дорогого Отуэя, я немедленно оставила бы мужа навсегда». Если бы они с Генри расстались, Изабелла сохранила бы опеку над Альфредом, ребенком от первого мужа, и, возможно, над Стенли — Закон об опеке над детьми от 1839 года впервые позволил разведенной женщине ходатайствовать об опеке над любыми ее детьми в возрасте до семи лет при условии хорошей репутации. Однако Душка наверняка остался бы с отцом.

Изабелла вернулась домой в половине шестого и попыталась утихомирить душевное волнение. «Играла псалмы, писала в дневнике, читала, курила сигару; мальчики были со мной до девяти. Печаль немного отступила». Чтение, игра на фортепиано и занятия с детьми были обычным времяпровождением для женщины-викторианки, принадлежавшей к среднему классу; а вот курение сигары являлось определенно бунтарским, неженственным поступком.

В субботу 27 марта 1852 года Изабелла организовала для себя и детей поездку за город. Она пригласила Эдварда сопровождать их и наняла экипаж и кучера, чтобы забрать обе семьи после ленча. Генри отсутствовал.

Утро было холодным и ясным. «Решила заранее подготовиться к поездке, — написала Изабелла, — которую я невольно предвкушаю с удовольствием, но к нему примешивается страх. Им обещанное себе наслаждение не омрачить, как это почти всегда со мной происходит». День не задался с самого утра: встала Изабелла поздно, а значит, пропустила назначенное время, к тому же бокал хереса перед ленчем вызвал «выбившую из колеи головную боль». Плохое поведение сыновей в саду вызвало у нее раздражение. «Я наспех пообедала, — сообщила она своему дневнику, — и немедленно вышла из дома, чтобы не потерять ясной погоды».

Приехав в дом номер 8 на Ройал-серкус, Изабелла обнаружила, что ее страх был оправдан. «После некоторой задержки и суеты, я узнала, что миссис Л. тоже едет, и поняла: все надежды на приятный тет-а-тет этим днем пошли прахом. Я едва сумела поздороваться с ней и Атти и держаться приветливо, не говоря уже о какой-то веселости». Изабелла привыкла иметь Эдварда для себя.

Две семьи отправились в карете: трое мальчиков снаружи, на козлах кучера, трое взрослых внутри. Они поехали на север, к морю, а затем — вдоль берега на запад, минуя новый порт в Грентоне. Внутри кареты «разговор поддерживался формальный и сбивчивый. Мистер Л. читал отрывки из Кольриджа и Теннисона». Они обсудили эссе Эдварда «об ошибке поспешного суждения, не основанного на знании», написанное по предложению Изабеллы и напечатанное утром того дня в номере «Эдинбургского журнала Чемберса». Проехав пять миль, карета остановилась рядом с полосой беленых коттеджей приморской деревушки Крэмонд, расположенной в устье реки Алмонд, где компания поднялась по крутой тропке в защищенный от ветра солнечный уголок берега. Там они разложили книги и расстелили пледы. К северу уходил каменистый луг Крэмонд-айленда, куда во время отлива могли прогуляться по песчаной отмели приехавшие отдохнуть на один день.

Мэри Лейн повела мальчиков рвать утесник, оставив Изабеллу и Эдварда вдвоем, но «мое сердце не ощутило подлинной радости», написала Изабелла. Они с Эдвардом разговаривали — «о жизни, о Кане, собственности, о богатых и о рождении… об унынии, образовании, бедности и т. д.», включая, вспомнила Изабелла, оду «Уныние» Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Стихотворение описывало настроение, напоминавшее ее собственное: «удушливая тяжесть», «Печаль без боли, с пустотой тоскливой, / Бесстрастная, сокрытая печаль».

«Мы собрались ехать, когда солнце опустилось низко, — писала Изабелла. — Сели в карету и продолжили беседу… без всякого интереса с моей стороны; прилежно восхищались видами, которые были великолепны».

В городе Лейны вышли из кареты на Ройал-серкус, где «проголодавшиеся мальчики» Изабеллы пересели с наружной скамьи внутрь. На Морей-плейс они вернулись в половине седьмого, Изабелла чувствовала себя «раздосадованной, подавленной, разочарованной и поверженной в уныние, как никогда в жизни».

Изабелла упрекнула себя за то, что произвела на Лейнов плохое впечатление. «Несколько раз миссис Лейн выглядела неприветливой и озадаченной, — написала она. — Он держался натянуто; ребенок устал, никто не испытывал ни благодарности, ни удовольствия». Обычно Изабелла не выказывала своих чувств в присутствии друзей и облегчала душу в дневнике, но в этот день ее недовольство вырвалось наружу. «Я потратила восемь шиллингов хуже чем впустую, — написала она, разрываясь между жалостью к себе и презрением. — Боже милосердный! Ну почему все, что я затеваю или чего хочу, оборачивается такой горечью? Уверена, это, должно быть, только моя вина. Я жажду вещей, к которым мне не следовало бы стремиться. Я нахожу невозможным любить то, что должно, или воздерживаться от неуместной любви».

«Мой разум являет собой хаос, — признавалась она, — беспорядочную смесь добра и зла. Я устала от самой себя, однако не могу умереть».

Затем Изабелла получила записку — «холодную строчку» — от Эдварда. На следующее утро она намеревалась присоединиться к его семье, чтобы послушать проповедь его преподобия доктора Томаса Гатри, одного из лидеров Свободной церкви Шотландии; но Эдвард сообщил ей, что службу отменили. Изабелла легла спать в полночь «в печальную и одинокую постель, удрученная и, по сути, павшая духом». Но хотя бы дневник принес ей утешение, сохранив что-то от потерпевшей крах вылазки на природу: «С грустным облегчением описывала историю напрасно прожитого дня». Облекая свое неудовольствие в слова, Изабелла почувствовала душевный подъем. Героиня романа Энн Бронте «Хозяйка Уилфелл-Холла», ведущая дневник, отмечает тот же эффект: «Я получила облегчение, описывая обстоятельства, разрушившие мой мир».

Через две недели после поездки в Крэмонд Изабелла снова мучилась своими чувствами к Эдварду Лейну. «Очень теплый, ясный, приятный день, — записала она в среду 7 апреля. — Сильная и необыкновенная подавленность».

Встала Изабелла поздно. Генри был в плохом настроении и грубил, и она написала матери письмо, жалуясь на него. Затем она навестила Мэри Лейн на Ройал-серкус. «Миссис Л. очень добрая, она милый, дружелюбный человек, блистающий, когда нужно утишить чью-то печаль». Однако когда к ним присоединились остальные члены семьи, Изабелла была задета кажущимся равнодушием Эдварда. Он «болтал со всеми в комнате и был более весел и разговорчив, чем обычно», но «небрежен в обращении и едва на меня взглянул». Лейны проводили ее домой в пролетке. «Я была в ужасном состоянии, и когда вышла у своего дома из пролетки и пожала им руки холодной, как мрамор, рукой, то почувствовала, что я — чужая в их обществе». Она потихоньку вошла в дом и поднялась в свою комнату, избежав встречи с Генри. Как у многих пар, принадлежавших к верхнему слою среднего класса, у них были разные спальни. От няни Элизы Изабелла узнала, что мальчики чувствуют себя хорошо, и затем «легла спать совершенно подавленной».

После такого разочарования Изабеллу лишь сильнее будоражила мысль о возвращении внимания Эдварда Лейна. Во вторник 13 апреля она проснулась в одиннадцать, стояло прекрасное, теплое утро, и женщина села в саду с книгой одного из братьев Шлегелей, основоположников немецкого романтизма и сторонников любви и свободы. Альфред был в школе, но Отуэю нездоровилось, и он остался дома вместе со Стенли. В четыре часа Изабелла пошла за покупками и в пять забрала на Ройал-серкус Атти и привела к себе домой. «Дети играли в саду, — написала она. — Ст. постоянно затевает ссоры, у него возбудимый и страстный характер». К восьми вечера она вернула Атти леди Дрисдейл, а затем вместе с Эдвардом, Мэри и «мисс Р.», еще одной подругой, отправилась на лекцию о Гомере. Тем апрелем в Философском институте на Куин-стрит читал серию лекций Джон Стюарт Блэки, новый профессор греческого языка и литературы Эдинбургского университета. По его собственному мнению, профессор Блэки был оратором, умевшим «подстраиваться и излучать энергию»[20], приводя свою аудиторию в «состояние не просто восхищенного внимания, но возбуждения и ликования». В лекционном зале Изабелла сидела между Эдвардом и Мэри. Выступление профессора было «забавным и оригинальным», написала Изабелла. До лекции и после нее они с Эдвардом беседовали. «Мы говорили о прозвищах и тяжелых характерах, и я веселилась, возбужденная его присутствием. Мы много смеялись».

Продолжили они беседовать и в течение десятиминутной прогулки по пути домой. «Миссис Л. и мисс Р. шли впереди, не слыша нас. Мы говорили о погоде, цитировали поэзию по этому поводу, обсуждали Гомера, Шекспира, талант и т. д.». Изабелла пришла домой в состоянии сильной радости и возбуждения. «Эти прогулки в темноте очень волнуют, — записала она, — и, улегшись в свою одинокую постель, я была слишком взволнована, чтобы заснуть, и не один час ворочалась с боку на бок».

На вечере на Ройал-серкус 15 ноября 1850 года Изабелла познакомилась также с издателем и литератором Робертом Чемберсом, похожим на медведя мужчиной с вьющимися волосами. Они были соседями: задние окна дома Робинсонов смотрели на задние окна дома Роберта и Энн Чемберс по Дун-террас. Роберт был одним из ведущих литераторов города; совместно с братом Уильямом он издавал популярный прогрессивный журнал «Эдинбургский журнал Чемберса», недельный тираж которого составлял более восьмидесяти тысяч экземпляров. Не прошло и двух месяцев со дня знакомства с Робинсонами, а Чемберсы уже дважды ужинали у них на Морей-плейс, и Робинсоны два раза посещали вечера на Дун-террас. В мае следующего года, пока Генри был в отъезде, Изабеллу пригласили на званый ужин к Чемберсам в числе таких гостей, как автор бестселлеров Кэтрин Кроу, еще одна близкая соседка, и молодая актриса Изабелла Глин. Примерно в это время Изабелла Робинсон начала предлагать стихи «Эдинбургскому журналу Чемберса».

Единственное опубликованное стихотворение, которое можно отнести к ней — «Строки одной дамы, обращенные к миниатюре», — появилось под инициалами «ИГР» в номере от 2 августа 1851 года. Стихотворение описывает тайную страсть женщины к мужчине, принадлежащему другой. Не имея возможности открыто смотреть на самого мужчину, она разглядывает его миниатюрный портрет. Не имея возможности открыть свои чувства мужчине, она делает признание перед его изображением. Она говорит картине: «Напрасно полюбила я того, / Кого столь верно ты передаешь». Романтический накал стихотворения безошибочно указывает на физическую страсть рассказчицы к этому мужчине: «Как сладостно изгиб сомкнутых губ / Соединяет твердость и любовь! / Твой вид о мужестве и силе говорит, / Энергией природной полон взгляд». Ее любимый, как и прототип в миниатюре, не подозревает о ее вожделении к нему — «он равнодушен и невозмутим», — а она сгорает от ревности к женщине, которую он предпочел ей. «Разбито сердце, — пишет страдающая от любви дама, — огнь души угас».

Дневник Изабеллы был равнозначен миниатюре, являлся напоминанием о человеке, которого она любила, местом, где она говорила только для себя, чтобы на людях хранить молчание. Дама в стихотворении клянется скрывать свои чувства — «молиться и молчать — одно осталось мне», — хотя, облекая свои мысли в слова, она уже наполовину нарушила свой обет. Как и стихотворение, этот дневник в равной мере обнажал и скрывал тайны Изабеллы. Но она настаивала на секретности: «Без страха здесь могу я грезить, созерцать, — говорится в ее стихотворении. — Любить никем не зримая — одна».

Глава вторая

Бедный дорогой Додди

Эдинбург, 1840–1852 годы

Эдвард Уикстед Лейн, предмет любви Изабеллы, родился в 1823 году в пресвитерианской семье на франкоязычном острове Тербон, в канадской провинции Квебек. Вскоре после его рождения семья переехала в соседний город Монреаль, где отец Эдварда, Элиша, нашел работу клерка у оптового торговца-шотландца. Когда Эдварду было девять лет[21], его мать умерла, оставив Эдварда и его четырехлетнего брата Артура на попечение отца. Элиша Лейн и его бывший хозяин создали компанию по импорту в Монреаль алкоголя, мяса и зерна, и к концу 1830-х Элиша достаточно разбогател, чтобы послать своих сыновей учиться в Эдинбург. В течение десятилетия капитал его компании «Джибб и Лейн» оценивался в семьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Мальчики Лейн[22] жили в семье в Новом городе и учились в знаменитой Эдинбургской академии, где Эдвард близко подружился с сыном Элизабет Дрисдейл Джорджем. Эдвард был общительным мальчиком, а Джордж Дрисдейл — впечатлительным и застенчивым. Оба были выдающимися учениками. В 1840 году Эдварда назвали «Первым учеником академии» — наивысшее почетное отличие в этой школе, — а на следующий год этот титул перешел к Джорджу. Эдвард завоевал призы за свои достижения во французском и английском языках, как за письменные, так и за устные работы, а Джордж — за латынь, английский, французский, математику и арифметику. Затем Джордж изучал классические языки в Глазго, где за первый же год получил шесть призов. Эдвард штудировал право в Эдинбургском университете[23], где его также отмечали за красноречие и в 1842 году избрали в известный дискуссионный клуб «Теоретическое общество». Будучи студентом, Эдвард снимал жилье в доме номер 30 на Ройал-серкус, через несколько домов от особняка, который Дрисдейлы занимали с тех пор, как он был построен в начале 1820-х. Он стал близким другом нескольких членов семьи: родителей Джорджа — сэра Уильяма[24] и леди Дрисдейл, его младшего брата Чарлза и в особенности его старшей сестры Мэри.

Мэри была маленькой, чувствительной молодой женщиной, умной, нежной и доверчивой. Она часто фигурирует в дневнике Изабеллы Робинсон как чистая личность, по всей видимости, не подозревающая о страстном интересе подруги к ее мужу. Но Мэри и Эдварда связывали общие страдания, сведения о которых могли пройти мимо сознания Изабеллы с ее тревожной поглощенностью собой. Касалось это Джорджа[25], любимого брата Мэри и лучшего друга Эдварда, а началось в 1843 году, когда тому было девятнадцать лет.

Джордж учился в университете Глазго, когда его отец сэр Уильям умер от холеры в июне 1843 года; две недели спустя старший брат Джорджа по отцу, Уильям Дрисдейл, скончался от того же заболевания в Индии. У Джорджа случился нервный срыв, он бросил занятия и вернулся в дом матери на Ройал-серкус.

Родные и друзья пришли ему на помощь. Чтобы поспособствовать восстановлению физических и духовных сил Джорджа, его брат Чарлз и друг Эдвард, только что получивший юридическую степень, отправились вместе с ним в 1844 году в пешее путешествие по Европе. Но во время их пребывания в Вене Джордж исчез. В результате отчаянных поисков Чарлз и Эдвард нашли на берегу Дуная лишь одежду Джорджа. Тело его не обнаружили, и спутники молодого человека вернулись в Шотландию с новостью о его смерти. «Мать покойного и друзья находились в глубочайшем горе», сообщал лорд Генри Томас Кокберн, видный эдинбургский судья, живший на Ройал-серкус; по его словам, Джордж был «способнейший и приятнейший юноша, какого мне доводилось знать»[26]. Газеты объявили, что Джордж утонул, купаясь в Дунае, и его трагический конец стал темой студенческих стихотворений, получивших в том году призы Эдинбургской академии.

Года через два, в марте 1846 года, Джордж объявился. Он умолял семью о прощении. Признался, что инсценировал свою смерть, чтобы не сводить счеты с жизнью. Лорд Кокберн писал в письме к другу, что Джордж находился «в состоянии скорбного отчаяния из-за невозможности оправдать порожденные им доброжелательные ожидания и счел, что смерть его, в отличие от провала, меньше опечалит друзей, и таким образом он и придумал это, сделав вид, будто утонул, дабы избегнуть самоубийства». Написанный в конце XVIII века роман Иоганна Вольфганга Гете «Страдания юного Вертера» вызвал, по общему мнению, волну самоубийств у молодых людей, стремившихся подражать его герою, и Кокберн предполагал, что Джордж был поражен «внезапной германизацией мозгов». Но он недоумевал, как столь любимый человек мог вести себя до такой степени неразумно и жестоко: «Бессердечность его поведения составляет необъяснимую часть этого». «Ужас Дрисдейлов от его воскресения, — утверждал Кокберн, — вероятно, превышал их скорбь о его смерти».

Джордж попытался достичь странного рода уничтожения, при котором вместо того, чтобы оборвать свою жизнь, избавился от собственной личности и прошлого. Посреди радости, вызванной его возвращением, мать, брат и сестра испытывали, должно быть, какую-то растерянность и обиду, которые приписывал им Кокберн. Но Мэри в письме подруге, живущей на Тасмании, выражала лишь сочувствие по отношению к своему пропавшему младшему брату: «Наш дражайший, наш обожаемый мальчик не погиб в Дунае, но жив и здоров и в настоящее время находится с нами, появившись у нас только в прошлый четверг… Бедный, бедный дорогой Додди, он много страдал с тех пор, как мы расстались душой и телом, но теперь, милостью Всемогущего Отца, благополучно возвращен в свою счастливую семью». Хотя он еще не вполне оправился, писала она, ему уже много лучше, и его разум «очистился, смирился и тем не менее укрепился благодаря испытаниям, которые он претерпел».

Увидеться с Джорджем приехал из Ливерпуля Джон Джеймс Дрисдейл, сын сэра Уильяма от предыдущего брака. В свои сорок лет Джон был одним из ведущих гомеопатов Британии, редактором руководства по гомеопатии «Материа медика» и «Британского гомеопатического журнала». Теория избранной им ветви медицины — считавшейся спорной даже среди либеральных врачей, — состояла в том, что растворы лекарственных средств, разведенные до почти неопределяемой концентрации, вызывают исцеление. Обследовав своего единокровного брата, Джон Дрисдейл диагностировал нервное истощение, вызванное переутомлением, и велел родным не давать Джорджу книг.

Мэри сообщила своей подруге, что предыдущие два года Джордж «страдал от временного умственного перенапряжения, вызванного чрезмерными занятиями, и это сделало невозможным для него любое размышление над совершаемым им шагом, и движимый лишь своей болью, он перебрался в Венгрию, где с тех пор и живет, преподавая английский язык единственному сыну тамошнего дворянина, и где семья обращается с ним с огромной добротой, не говоря уж о симпатии и доверии». Со временем умственное напряжение Джорджа снизилось, «и тогда он почувствовал, что не успокоится, пока снова не увидит всех нас».

Родные были приятно поражены, вновь увидев Джорджа. «Мы не можем ни насмотреться на него, ни наслушаться, — писала Мэри. — Прошлое кажется ему и нам страшным сном, от которого мы только что очнулись, узнав наконец настоящее счастье и благодарность». Она нашла его более мягким, добрым, более сердечным, чем когда бы то ни было. «С тех пор как наш горячо любимый брат вернулся, наша дорогая мама помолодела от счастья на много лет, а печальное лицо милого Чарлза прояснилось, и мы все чувствуем себя настолько счастливыми, что не поменялись бы местами ни с одним человеческим существом». От своего брата-гомеопата Джона они получили заверения, что здоровье Джорджа поправится и когда-нибудь он даже сможет работать. А пока они должны «как следует оберегать его от любого искушения заниматься».

Семья Дрисдейл и Эдвард Лейн должны были знать хотя бы часть правды. Состояние Джорджа коренилось не столько в умственном напряжении, сколько в том, что он называл своим «тайным стыдом»: сексуальном неврозе. В анонимной работе, которую он позже опубликовал, Джордж описал себя как молодого человека «деятельного, трудолюбивого и чувственного, но почти по-женски застенчивого». «В Шотландии, — объяснял он, — где сексуальные правила строже, чем, вероятно, в любой другой стране, и где похоть плоти, как ее называют, клеймится позором и насколько это возможно контролируется, сексуальная робость и стыдливость составляют огромное национальное бедствие и вызывают больше несчастья среди молодых людей, чем можно себе представить». В пятнадцать лет он случайно открыл для себя мастурбацию и обнаружил, что эта практика предлагает «легкий способ удовлетворения страстей, которые уже давно были источником беспокойства и пытки для его живого воображения». Примерно в течение года Джордж мастурбировал два или три раза в день. Во время учебы в университете Глазго, в возрасте семнадцати лет, у него начались непроизвольные ночные семяизвержения: он испугался, что оказался во власти своего наваждения, которое высосет из него все силы и подтолкнет к безумию. Именно в тот момент умерли его отец и единокровный брат, и он в горе вернулся домой.

Путешествуя по Европе с Эдвардом и Чарлзом в 1844 году, Джордж убедился, что по-прежнему является рабом своего порока. Это настолько его огорчило, что он решил инсценировать свою смерть. Впоследствии, живя в Венгрии, он перенес серию операций по прижиганию пениса, имевших целью умертвить или разрушить его нервные окончания путем введения в мочеиспускательный канал тонкого металлического стержня, покрытого едким веществом. Он подверг себя данной процедуре семь или восемь раз.

Даже в 1846 году, вернувшись к своей семье в Шотландию, Джордж продолжал искать лекарство. В мае он отправился на континент в поисках лечения. В то лето Мэри написала письмо издателю Джону Мюррею, знавшему их семью, умоляя помочь Джорджу; ее брат находился в Париже один, объясняла она, дожидаясь консультации французского врача Клода Франсуа Лаллемана. Она не упомянула, что Лаллеман недавно опубликовал работу, в которой считал навязчивое стремление к мастурбации признаком серьезного заболевания. В своем исследовании непроизвольных эякуляций, вышедшем во Франции в 1842 году, а в Англии — в 1847-м, врач утверждал, что избыточный сброс семени разлагает и тело, и разум. Работа Лаллемана[27] и других французских исследователей вызвала нравственную и медицинскую панику по поводу онанизма, длившуюся на протяжении столетия. Мастурбация была мрачным следствием индивидуализма[28], столь ценимого в викторианском обществе, воплощением опасностей частной жизни и опоры на собственные силы: такой человек, как Джордж Дрисдейл, мог уйти в книги и мечты, затворяясь в распутном воображаемом царстве.

Мэри объяснила Мюррею, что с Джорджем во Францию поехал Эдвард Лейн, но он «вынужден был поспешить домой». Она просила, чтобы Мюррей направил парижского друга навестить Джорджа в отеле и подобным образом «не дать ему почувствовать себя таким одиноким, каким он чувствует себя сейчас, бедняжка». Она и ее родные страшились, что «дурные последствия длительного одиночества могут сказаться на состоянии духа и здоровье Джорджа». Ее ссылка на «дурные последствия» одиночества могла быть намеком на суицидальные наклонности Джорджа. А возможно, Мюррей был в курсе навязчивых сексуальных идей молодого человека. Мэри добавила постскриптум, в котором просила издателя о деликатности: «Пожалуйста, не сообщайте своему другу никаких обстоятельств, связанных с его прошлым, поскольку мы озабочены тем, чтобы он, бедняжка, забыл о них».

Внезапный отъезд Эдварда Лейна из Парижа в то лето был, вероятно, вызван трагедией в его собственной семье. Его младший брат Артур окончил Эдинбургскую академию в 1845 году и вернулся в отцовский дом в Канаде. 26 июня 1846 года он пошел в Квебекский королевский театр посмотреть химическую диораму — представление, во время которого разные сцены, нарисованные на огромных полотнищах ткани, подсвечивались и накладывались друг на друга таким образом, что создавалось впечатление их волшебного изменения или исчезновения. Опустившийся в конце представления занавес задел пламя опрокинувшейся камфарной лампы и почти мгновенно сцена, а за ней и зрительный зал были охвачены огнем. Зрители бросились к выходу, но проход был узок, а пламя распространялось слишком быстро: в течение нескольких минут погибли сорок шесть мужчин, женщин и детей. Свидетель происшедшего видел восемнадцатилетнего Артура в его последние минуты «полулежавшего навзничь, обе его ноги увязли в массе копошившихся под ним людей». Он «вырывался изо всех сил, вскоре окружающее пламя скрыло его»[29].

Через год после смерти Артура Лейна и воскресения Джорджа Дрисдейла Эдвард Лейн и Мэри Дрисдейл поженились. Церемония состоялась в июне 1847 года, когда и невесте, и жениху исполнилось двадцать четыре года. Джордж приехал в Эдинбург на свадьбу, но затем снова вернулся в Европу, а Эдвард и Мэри встречались с ним во время своего медового месяца в Страсбурге. Мэри сказала, что никогда не видела брата в таком хорошем состоянии. «Он был в прекрасном настроении», «очень обрадовался», увидев ее, «поскольку к тому времени весьма устал от одиночества». В книге, которую он позже издал, Джордж объяснил, что последовал совету Лаллемана испробовать совокупление, что дало потрясающий результат. Как он обнаружил, половые отношения с проститутками совершенно излечили его от мастурбации.

Внешне Джордж оставался неловким и замкнутым. Позднее одна молодая женщина, знакомая Джорджа, вспоминала его как «доброго, но стеснительного, мягкого, но подавленного, у него было суровое шотландское лицо, он был молчалив, мрачен, серьезен, учен, нравственно и умственно недосягаем, как огромная гора или гранитная стена»[30]. После кризиса семья сплотилась вокруг него. Хотя Эдвард окончил курс по изучению права и в 1847 году был принят в престижную коллегию адвокатов, он и семья Дрисдейл переехали в том году в Дублин, где Джордж решил изучать медицину. Чарлз Дрисдейл, посвятив год математике в Эдинбурге (где был первым в своем классе) и еще год в Кембридже, поступил в Тринити-колледж в Дублине, чтобы получить специальность инженера. Странное было время для переезда в этот город: Ирландия переживала страшный голод, вызванный гибелью урожая картофеля, и сотни тысяч ирландцев умирали от голода и болезней или бежали из страны.

В Дублине Мэри забеременела, и леди Дрисдейл попросила своего эдинбургского друга Джеймса Янга Симпсона порекомендовать местного врача, который мог бы дать ее дочери хлороформ во время родов[31]. В тот год Симпсон открыл анестезирующие свойства этого газа во время эксперимента, проведенного в его доме в Новом городе. В 1848 году Мэри Лейн родила в Дублине мальчика. Они с Эдвардом назвали его Артуром Джорджем, отдавая дань своим братьям.

Семья вернулась в Эдинбург в 1849 году. Эдвард, в девять лет лишившийся матери, с радостью подчинился мягкому влиянию леди Дрисдейл в доме номер 8 на Ройал-серкус. Он решил оставить профессию, на изучение которой потратил предыдущие семь лет, и последовал за Джорджем в медицину. Вероятно, страдания шурина, равно как и интерес к новым наукам, подвигли его заняться медициной. В то время медицинская степень была единственным научным образованием, имевшимся в Британии, а эдинбургский курс славился полноценной практической и научной подготовкой. Оба молодых человека поступили в университет осенью 1849 года.

Будучи студентом-медиком, Эдвард работал в Эдинбургском королевском лазарете, основными пациентами которого были представители рабочего класса. Увиденное в палатах ужаснуло его и убедило в том, что обычные медицинские средства — пиявки и клизмы, слабительные и ртуть — не приносили, как правило, никакой пользы, а иногда серьезно вредили здоровью. Королевский лазарет, как указал он в своей выпускной работе, даже подвергал больного опасности инфекционного заражения, помещая заразных больных в общие палаты. Он сказал, что видел двух человек, умерших в результате такой практики. Он не дал подробного описания неэффективных и болезненных методов лечения, практикуемых врачами лазарета, однако многому стал свидетелем. В 1849 году один пациент — моряк тридцати с чем-то лет — был принят с абдоминальной аневризмой, и на протяжении следующих четырех лет ему пускали кровь, ставили банки и пиявки (до четырнадцати за один раз), пока он в конце концов не прекратил свои страдания, приняв большую дозу яда[32].

Эдвард отметил «совершенную нехватку любых книг» в палатах Королевского лазарета и сетовал по поводу обусловленной этим «полной умственной пустотой» у пациентов: «Ясно, что худшего воздействия на моральный дух нельзя и представить… а подавленность духа сказывается и на здоровье». Для борьбы с этим злом он попросил Чарлза Диккенса обеспечить больницу бесплатными экземплярами его еженедельного журнала «Хаусхолд уордс», а Роберта Чемберса — «Эдинбургским журналом Чемберса». Оба согласились. Новый бестселлер — «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу также пользовался у пациентов популярностью.

Во время своей практики в лазарете Эдвард размышлял о более гуманных и естественных способах лечения болезней, методах исцеления одновременно разума и тела. Он пришел к убеждению, что окружающая обстановка может изменить перспективы выздоровления пациента. Больные с гораздо большей вероятностью поправятся, утверждал он в своей работе, если будут лечиться в больницах, расположенных в пригородах или в сельской местности, где смогут необременительными упражнениями укреплять здоровье при дневном свете и на чистом воздухе, окруженные видами, звуками и запахами природы. Пациенты Королевского лазарета имели доступ лишь к «тюремному мраку сырого заднего двора, со всех сторон заросшего травой и заслоненного от грохота оживленной улицы грязной стеной». Он просил своих собратьев-врачей признать «громадные ресурсы, которыми обладает и действует для самоисцеления природа, по сравнению с ничтожными, робкими и слишком часто всего лишь случайными средствами, которые может предоставить самое лучшее человеческое умение»[33].

Шурины Эдварда были настроены так же скептически по отношению к традиционной медицине. Джон, гомеопат, был исключен из Ливерпульского медицинского института в 1849 году из-за упорства, с которым давал гомеопатические лекарства больным холерой — с большим успехом, как он заявлял. Джордж на себе испытал, что медицинское вмешательство не помогло ему справиться с онанизмом, его спасло только естественное лечение половыми актами. Он снова бросил университет в 1851 году, на сей раз для того, чтобы начать работу над тайным проектом — книге о сексе.

Подобно Джорджу Дрисдейлу, Изабелла Робинсон легко впадала в возбуждение и в угнетенное состояние, отличалась честолюбием и подверженностью тревогам. Она считала, что ее вожделение подтолкнуло ее к двум поспешным бракам, а теперь завлекало в страсть к Эдварду Лейну. Он был не единственным объектом ее симпатий: другой — неустановленный — женатый джентльмен из их круга заявлял, что Изабелла осаждала его письмами в попытке соблазнить и в итоге он выпутался из этой ситуации, умоляя жену никогда больше не пускать Изабеллу в их дом. В Эдинбурге мысли Изабеллы о ее эротических желаниях получили по крайней мере новое направление. Учителем ее стал Джордж Комб, светило дрисдейловского кружка и пионер в области френологии в Британии. Шестидесятидвухлетний мистер Комб был худым, высоким, с широким ртом, подчеркнутыми скулами и огромным высоким лбом. Он жил в Новом городе с женой Сесилией[34], дочерью актрисы Сары Сиддонс.

Познакомившись в 1850 году с Комбом, Изабелла восприняла его как отца — ее отношение к нему, писала она, было «вполне дочерним по своему характеру». Она считала его «представителем более ясного и более духовного мировоззрения, чем любое доселе проповеданное человеку». Кузина миссис Комб, Фанни Кембл, соглашалась, что он был «человеком исключительной прямоты, честности, чистоты ума и поведения и огромной справедливости и беспристрастности суждения, он был необыкновенно благожелательным и человечным и одним из наиболее разумных человеческих существ, кого я когда-либо знала»[35]. Мэриан Эванс, позднее прославившаяся как романистка под псевдонимом Джордж Элиот, также была его другом и почитательницей: «Я часто думаю о вас, — писала она, — когда мне нужен кто-то, кому я могла бы поведать о своих трудностях и борьбе с собственной натурой».

Книга Комба «Характер человека относительно внешних объектов» (1828) разошлась в 1851 году в количестве девяноста тысяч экземпляров, большую часть их составил тираж, выпущенный Робертом Чемберсом[36]. Эта в высшей степени противоречивая работа предлагала человеку подчиниться законам природы, по ее предположению, тайны здоровья и счастья крылись в науке, а не в религии. В «Системе френологии» (1843) Комб, в частности, утверждает, что чувства людей помещаются в их головах, а их характеры можно определить по очертаниям черепов. Этот аспект френологии — чтения по бугоркам — часто высмеивался, но принципы новой науки были радикальными и важными: Комб настаивал, что ум находится в мозгу, что разум и тело неотделимы друг от друга, разные участки мозга имеют разные функции и основой человеческой природы служит скорее материя, а не дух. Отличительный образ теории — мозг, поделенный на пронумерованные участки, — являлся моделью новой науки о разуме.

Вскоре после их знакомства в Эдинбурге Комб осмотрел череп Изабеллы и сообщил, что у нее необычно большой мозжечок, орган, располагающийся над затылочной впадиной. Мозжечок, по разъяснению Комба, являлся местонахождением афродизии, или сексуальной любви, — обычно мозжечок крупнее у мужчин, нежели у женщин, прощупываемый в их более толстых шеях[37]. Точно так же обладающие высокой сексуальностью животные и птицы, например бараны, быки и голуби, имеют более толстые шеи, чем иные существа. Подобной формой черепа обладал другой подопечный Комба, девятилетний принц Уэльский: когда королева Виктория и принц Альберт консультировались с этим френологом по поводу воспитания своих детей, он обратил внимание, что у молодого принца «большая афродизия, и я подозреваю, что скоро она станет причиной беспокойств»[38]. Собственная область эротизма была у Комба, как он сказал, маленькой — он никогда не знал «безумной свежести утра»[39], даже в юности.

Франц Йозеф Галль, венский врач, создавший френологию около 1800 года, заявил, что идентифицировал область, отвечающую за эротизм, леча вдову, страдавшую нимфоманией. «Во время сильного приступа, — писал Джордж Комб в “Системе френологии”, — он поддерживал ее голову и был поражен высокой температурой и размером ее шеи». Комб не стал вдаваться в дальнейшие подробности на эту тему в своей книге, написанной для широкого круга читателей, но «студентов-медиков» отослал к переведенному им труду Галля «О функциях мозжечка» (1838), в котором тот тщательно описывал историю бьющейся в судорогах вдовы: «Она упала на землю в состоянии такой ригидности, что выгнулась дугой. Приступ в конце концов миновал, закончившись эвакуацией [оргазмом], сопровождавшейся сладострастными конвульсиями и видимым экстазом». С тех пор мозжечок стал самым признанным даром френологии. В работе «Уход за младенцами и детьми и их болезни» (1853), общепринятом медицинском руководстве, Томас Джон Грэм утверждал: «Любовный аппетит сосредоточен в мозжечке, в основании мозга; и, возбужденный по любой причине, он при определенных условиях, не будучи удовлетворен, становится больше и больше, пока не вызывает расстройство различных функций, а следовательно, ипохондрию, судороги, истерию и даже может привести к безумию».

Комб указал, что большая афродизия Изабеллы еще более опасна из-за малой величины осмотрительности и скрытности, расположенных над ушами по сторонам черепа; это наводило на мысль, что Изабелла склонна к импульсивности и нескромности. Возможно, больше всего вызывала тревогу малая величина органа благоговения: макушка у Изабеллы была приплюснута, из чего вытекал недостаток почтения к земным и небесным властям. То есть Изабелла была не только сексуально озабочена, но также безразлична к закону, религии и морали.

Однако Комб определил два участка на голове Изабеллы, указывавшие на сильную жажду хорошего мнения других: любовь к похвале и привязчивость были у нее больше обычного размера. Любовь к похвале виднелась в полных, широких неровностях на затылке в верхней части черепа. Комб заявил, что эта склонность часто больше развита у женщин и французов, равно как и у собак, мулов и обезьян. Изабелла предположительно стремилась доставить удовольствие и нуждалась в защите от тщеславия, честолюбия, жадности до похвал. Ее хорошо развитая привязчивость — чуть ниже любви к похвале и также типично крупнее у женщин, чем у мужчин — указывала на стремление Изабеллы к установлению прочной привязанности, иногда к неподходящим предметам или людям. Для иллюстрации качеств этой части мозга Комб процитировал четверостишие Томаса Мора:

Привычка у сердца опору искать,

Пусть растет, где растет, но одно не цветет;

Долго будет опору оно выбирать,

Обовьется вокруг, а потом прирастет.

Френология научила Изабеллу, что за неистовство характера — приступы желания и отчаяния — отвечают конфликтующие отделы ее мозга. Она предложила Изабелле научное обоснование ее эмоциональных затруднений и план самоисправления. Йозеф Галль обещал, что его новая наука «объяснит двойственного человека, существующего внутри вас, и причину, по которой ваша предрасположенность и ваш интеллект… так часто противятся друг другу». Расшифровывая свой нрав, Изабелла надеялась исправить его, призывая более высокие способности — умственные и нравственные чувства — обуздывать и контролировать неуправляемые части ее мозга. Она преисполнилась решимости освободиться от «любви к себе», привитой ей в юности, и сделаться «разумной, избегать крайностей, владеть собой».

«Я могу только желать и стремиться к совершенствованию», написала Изабелла в своем дневнике в феврале 1852 года, хотя и признавала, что, «имея пылкие чувства, повышенную любовь к похвале, негармонично развитый ум и несчастье изначально плохого образования», находила это «необычайно трудным». Френология предполагала, что люди, с одной стороны, обладают способностью управлять заблудшей частью своей натуры, а с другой — являются беспомощными животными организмами, отданными на милость собственной физиологии. Изабелла часто попадала в рабство к своему деформированному мозгу. «Я понятия не имею, как измениться хоть каким-то образом, — написала она. — Мое сердце цепляется за тех, кто не может мне помочь, и отвергает тех, кого мне следовало бы любить. Помоги мне, Боже! Какую бесполезную и несчастную жизнь я веду, как сильно недовольна собой и однако же упорствую во зле».

Писательницы Энн и Шарлотта Бронте разделяли веру Изабеллы во френологию. Героиня романа Энн «Хозяйка Уилфелл-Холла» замечает впадину на макушке у своего неразборчивого алкоголика-мужа, там, где должен находиться орган благоговения: «Голова выглядела достаточно правильной, но когда он положил мою ладонь себе на макушку, я почувствовала впадинку среди кудрей, тревожно глубокую, особенно в центре». Героиня принадлежащей перу Шарлотты книги «Джейн Эйр. Автобиография» (1848) убеждает, что всем человеческим существам «нужно развивать свои способности». Подобно Изабелле, Джейн движима страстями. «Кто будет порицать меня? Без сомнения, многие. Меня назовут слишком требовательной. Но что я могла поделать? По натуре я человек беспокойный, неугомонность у меня в характере, и я не однажды страдала из-за нее»[40].

Френологи, в отличие от других мыслителей-ученых, считали, что чувства и принуждения у мужчин и женщин по сути похожи. «Предполагается, что женщине присуще спокойствие, — говорит Джейн Эйр, — но женщины испытывают то же, что и мужчины»[41].

Джордж Дрисдейл и Эдвард Лейн оставались близкими друзьями, пока Изабелла жила в Эдинбурге. Они совершали прогулки по городу или к морю, вдвоем или в компании их друга Роберта Чемберса. Летом 1851 года все трое отплыли из Гулля в Швецию, в жестокий шторм, чтобы увидеть полное солнечное затмение. «Зрелище было жуткое», описывал один из компании, «черное солнце, окруженное бледным ореолом и подвешенное в небе мрачного свинцового оттенка». Эдвард Лейн измерил точную продолжительность затмения с помощью переносного хронометра, темнота была настолько полной, что ему пришлось зажечь свечу, чтобы снять показания времени.

Друзей объединял глубокий интерес к научным феноменам. Роберт Чемберс был не только преуспевающим издателем и журналистом, но еще и анонимным автором бестселлера «Следы естественной истории творения», предшественника теории эволюции, вызывающе материалистического мнения о формировании Земли. Многие осудили «Следы»: их автор, бушевало «Эдинбургское обозрение», «верит… будто разум и душа… всего лишь греза — что материальные органы есть все во всем — и он может взвесить разум, как мясник — кусок мяса… Он считает, что человеческая семья может состоять… из многих видов и все они произошли от обезьян»[42].

Авторство «Следов» было предметом догадок с момента своего выхода в 1844 году. В написании книги заподозрили Джорджа Комба, как самого знаменитого из их группы, а также Кэтрин Кроу, которая в своей работе «Ночная сторона природы» (1848 год) предприняла попытку найти физические объяснения несомненно сверхъестественным явлениям. Миссис Кроу была известна участием в шокирующих научных экспериментах, исследовавших связи между разумом и телом, видимыми и невидимыми силами. В 1847 году Ханс Кристиан Андерсен видел, как она вдыхала эфир в доме доктора Симпсона. «Мисс [sic] Кроу и еще одна поэтесса выпили эфир, у меня было чувство, будто рядом со мной находятся два безумных существа — они улыбались с открытыми мертвыми глазами».

Френология Джорджа Комба, медицинская теория Эдварда Лейна, геология Роберта Чемберса, физические исследования Кэтрин Кроу и сексуальная философия Джорджа Дрисдейла росли из одного корня. Они приняли идею, что мир и его обитатели не неизменны, но динамичны и ими управляют естественные, а не сверхъестественные законы и со временем они изменяются.

В своем дневнике за 1839 год Комб описал, как положил ладонь на пульсирующий мозг восьмилетней девочки в Новом городе, жертвы несчастного случая, у которой за четыре года до этого случился открытый перелом свода черепа, обнажив его содержимое. Вызывая у ребенка разные эмоции — робость, гордость, удовольствие, — Комб чувствовал, как под его ладонью набухают различные участки мозга, создавая такое «ощущение, когда рукой, положенной на оболочку, точно через шелковый платок чувствуешь движения скрытой пиявки». Он будто бы касался мыслей ребенка, ощущал ее чувства, ее мысленный мир словно стал плотским.

Попытки Комба ощупать череп, чтобы найти ключи к содержавшейся в нем жизни, были сродни попыткам Изабеллы понять свою жизнь, записывая переживания в дневник. Подобно экономисту и философу Герберту Спенсеру, который называл свои мемуары «собственной естественной историей», Изабелла вычерчивала личную линию эволюции. Делая записи в дневнике и читая их, Изабелла надеялась с помощью взгляда внутрь себя понять свою отчужденную, конфликтующую суть, забраться в свою голову и под кожу.

Глава третья

Молчаливый паук

Беркшир, 1852–1854 годы

Кризис в делах Генри Робинсона вынудил семью покинуть Эдинбург весной 1852 года и увезти Изабеллу далеко от друзей, которые ее поддерживали. Альберт и Ричард Робинсоны прекратили свое долевое участие в лондонском железоделательном заводе, и Генри пришлось взять в счет части своих акций машинное оборудование и отказаться от остальных. Сверх того, на его долю выпало выплатить их отцу три тысячи фунтов, которые тот вложил в дело. Для восполнения своих потерь Генри обосновался в конторе на Мургейт-стрит в лондонском Сити, занимаясь продажей сахарных заводов.

Отец Генри, Джеймс, запатентовал свой первый завод в 1840 году. Рекламный проспект обещал владельцам плантаций, что заводы измельчат и сварят сахарный тростник эффективнее, чем «небрежные черные работники», которые суют «пучки» в емкости «с остановками и нерасслоенные, то слишком маленькие, то слишком большие». После отмены рабства в Британской империи в 1830-х плантаторы усиленно искали альтернативу платному труду. Заводы Робинсонов экспортировались на Яву, Кубу, Маврикий, в графство Бурбон в американском штате Кентукки, на Барбадос, Бермуды и в Наталь. В Тирхуте, Индия, рабочие прозвали три громадных агрегата Колымага, Хвастун и Гефский Голиаф. Генри усовершенствовал устройство своего отца. В 1844 году, в год женитьбы на Изабелле, Генри выправил патент на закрепление частей мельницы на металлической опорной плите, увеличение числа валов для выжимания сока из измельченного сахарного тростника и затягивания запора на вакуумном чане, в котором сок превращался в сироп.

В течение трех месяцев в 1852 году, пока Генри работал над созданием независимого дела в Лондоне, Изабелла с сыновьями кочевала с места на место. Они проехали по северо-западу Шотландии и какое-то время жили в гостинице в Скарборо, фешенебельном курорте на Йоркширском побережье. Изабелле нравилось жить у моря или реки. «Глубоким и красивым» долинам Южного Уэльса она предпочитала шотландский северо-запад из-за «отсутствия в целом воды в уэльских ландшафтах», призналась она в письме Комбу.

Изабелла и мальчики навестили ее родительский дом в Шропшире, который она указала своим шотландским друзьям в качестве адреса для пересылки корреспонденции. В апреле в Эшфорд-Баудлере, менее чем в миле от Эшфорд-Карбонелл, открылась железнодорожная станция[43], что облегчило семье и ее гостям приезд и отъезд. Хозяйство Эшфорд-Корта было сильно истощено. Двое из младших братьев и сестер Изабеллы — Кэролайн и Генри — умерли в 1830-х, старший брат Джон эмигрировал в Тасманию в начале 1840-х, а сестра Джулия уехала в Лондон, выйдя в 1849 году замуж за младшего брата Генри Робинсона — Альберта. Овдовевшая шестидесятитрехлетняя Бриджит жила теперь в шропширском доме с двумя сыновьями — Кристианом и Фредериком, двадцати и двадцати девяти лет. В ноябре 1847 года Фредерик получил звание барристера, но когда спустя месяц умер его отец, вынужден был — как оставшийся в Англии старший сын — взять на себя управление имением.

В начале лета Изабелла описала в дневнике день, когда Лейны гостили в ее сельском доме. Этим домом мог быть Эшфорд-Корт, поскольку Изабелла с гордостью владелицы показывала своим гостям поместье и окружающие земли. Но в данной дневниковой записи не упоминаются ее мать и братья, поэтому, возможно, Лейны навещали ее в каком-то другом месте, в арендуемом доме. Генри, как обычно, отсутствовал.

В одиннадцать утра 30 мая — в день Троицы — Мэри с детьми пришла в комнату Изабеллы. Миссис Лейн была «очень мила, — написала Изабелла, — и когда маленькая компания (к которой примкнул ее спаниель) посетила мою спальню, я со всей силой почувствовала очарование их счастливого, нежного настроения, и мне страстно захотелось любить и наслаждаться жизнью, как они». В тот день Лейны решили не ходить в церковь. Эдвард остался в своей комнате, делая записи, но позднее тем утром он с семьей отправился на прогулку. Изабелла встала в полдень и присоединилась к ним в саду, где «отвечала на их шутливое сочувствие моему недомоганию». Она, похоже, страдала от похмелья, учитывая беззлобное поддразнивание друзей и последующую беседу: мы «болтали о себялюбии, потворстве своим желаниям и о привычках».

Пока мальчики играли, Изабелла повела Эдварда и Мэри посмотреть «цветочный холм» в саду, который привел их в восхищение. Затем они сидели и разговаривали о «великих людях», например о Сэмюэле Тейлоре Кольридже и Джордже Комбе. Они обсудили вопросы, которые Эдвард поднял в своей статье в «Эдинбургском журнале Чемберса» прошедшим мартом: «гибкость характера, твердые мнения, законное поручительство, мысленные оговорки и обе стороны любой проблемы». В своем эссе Эдвард побуждал читателей внимательно выслушивать все версии истории. «Столько предвзятости проистекает из самолюбия, — писал он, — столько небрежности в отношении правды в целом и столько искреннего искажения повествования, что частичному изложению чего-либо доверять нельзя». Люди могут обманывать даже самих себя, указывал он, они способны непритворно заблуждаться.

«Накануне мистер Л. держался не столь бодро, — заметила Изабелла, — но был очень мил и обаятелен. Мы прошли круг по дороге после небольшого подъема и круг по лугу на крутогорье над ним. Здесь мы постояли, любуясь прекрасным видом».

Они вскоре вернулись в дом, где Эдвард прочел Изабелле отрывок из эссе о воображении Перси Биши Шелли — в тот год вышло в свет новое издание прозы поэта. Доводы эссе Изабеллу не убедили: «Как у последовательницы френологии», сообщила она своему дневнику, у нее был иной взгляд на человеческую психологию. Когда пришла Мэри с мальчиками, все собрались на обед. К тому времени многие семьи, принадлежавшие к верхнему слою среднего класса, накрывали второй завтрак в полдень, днем пили чай и вечером обедали[44], но Робинсоны придерживались прежних традиций — плотная трапеза днем и чай вечером. Воскресный обед был особенно обильным, и Изабелла осталась довольна блюдами, приготовленными ее прислугой, — говядина, пирог с голубями (потрошеные голуби выкладывались на бифштекс и запекались в слоеном тесте), клецки (вареные шарики из почечного сала с мукой) и овощи. Закончили они кофе с коньяком, чистым фруктовым бренди. «Единственным недостатком, — написала Изабелла, — стало плохое поведение Атти, и он изводил нас целый день. Наконец мы все вышли на улицу».

Изабелла и Эдвард гуляли вместе по лужайкам и полям вокруг дома в «отличную, прохладную, немного облачную погоду». Молодая женщина без колебаний, с надеждой приписала ему невысказанное желание, которое испытывала сама. Они «надолго» задержались у качелей в саду. «Я продолжительное время качалась, и мистер Л. сильно меня раскачал, миссис Л. наблюдала со стороны». Няня привела одного из мальчиков Лейнов, и «папа» покачал его на качелях.

Эдвард и Изабелла продолжили прогулку вдвоем. Они сделали остановку, молча посидев рядом в укрытии на крутом берегу реки. «Ф., спаниель, забрался ко мне на колени, мистер Л. сидел рядом со мной. Это была та самая сцена, которой я часто желала и рисовала для себя, но теперь она воплотилась». Они пробыли там час, наблюдая за стайкой голоногих ребятишек, игравших неподалеку. В конце концов они поднялись и повернули назад к дому, выбрав дорожку через рощу. «Я шла рядом с мистером Л., но не опиралась на его руку, — написала Изабелла, — и в его настроение закралась, кажется, легкая горечь». Они остановились рядом с домом. «Я села отдохнуть на своем лугу, — написала она, — а он прислонился к ограде».

Их одиночество было нарушено приходом Мэри Лейн с детьми, и все вместе они вернулись в дом к раннему вечернему чаю. Изабелла сама заварила и разлила чай и «с удовольствием его выпила», отметила она в дневнике. Возможно, в Эдинбурге этим занималась служанка, в деревне же обычаи были проще, и за столом хозяева часто ухаживали за гостями. «За чаем мистер Л. сидел рядом со мной, — писала Изабелла, — и в течение часа мы говорили о политике, наследственности, финансовых средствах, бедняках, эмиграции и т. п.». Еженедельные газеты оживленно обсуждали, следует ли церковным приходам финансировать эмиграцию бедноты в Австралию, где наблюдалась нехватка рабочих рук после открытия в Виктории золотых месторождений в 1851 году.

«Потом, в девять часов, отправив всех мальчиков в постель, поскольку было воскресенье, мы сели в саду, — писала Изабелла. — Миссис Л. замерзла и в десять ушла в дом». Пока Мэри грелась у огня в доме, Изабелла и Эдвард, теперь одни, «беседовали о лорде Байроне, верховой езде, мужестве, воздушных шарах и холодности». Разговор о воздушных шарах был, возможно, вызван многочисленными анонсами в воскресных газетах о полетах на воздушных шарах на лондонских ипподромах и в парках в выходной день в связи с праздником Троицы. Эдвард «курил и болтал, — писала Изабелла, — а я много смеялась».

Когда наступила ночь, их добродушное подтрунивание друг над другом сменилось более серьезной беседой. Они заговорили о «душе человека, его жизни, могиле, бессмертии, Боге, Вселенной, разуме человека и его короткой, быстротечной природе». Изабелла призналась Эдварду, что утратила веру и осталась одна среди своих друзей, не верящая во «все иллюзии христианства». Она заявила, что примирилась со своим новым пониманием.

«Я выразила свое постепенно приобретаемое спокойствие ума, — написала она. — Я сказала, что величие истины возместило мне потерянные надежды». Эдвард рассказал ей о своем недавно умершем греческом друге, студенте-медике. «Он говорил печально», с «глубоким чувством», написала Изабелла. Эдвард, в свою очередь, признался ей в религиозных сомнениях. «Он испытывал потребность молиться, страстно желал верить».

Вместе они наблюдали восход луны и слушали грубый треск коростеля. Эдвард, «казалось, был очарован красотой сцены», темнеющий сад словно околдовал его, и он сказал Изабелле, что хотел бы не ложиться всю ночь. Эта минута вдохновила ее процитировать в дневнике несколько строчек из эпической поэмы «Эванджелина» Генри Лонгфелло, впервые опубликованной в 1847 году и ставшей к началу 1850-х бестселлером.

Наконец Изабелла решила утешить Мэри Лейн. «Вскоре после одиннадцати я подумала, что миссис Л. посчитает нас жестокими за то, что мы ее бросили, — написала она, — и мы пошли к камину. Настроение у нее по-прежнему было неважное, и я постаралась ее ободрить».

В дневнике Изабелла мысленно восстанавливала события дня, как наблюдатель, чтобы лучше насладиться ощущением, что тебе завидуют, тебя желают. Она так долго находилась вне брака Лейнов, с завистью заглядывая туда, что, став причиной уныния Мэри, втайне получала теперь от этого удовольствие. Дневник волшебным образом восстанавливал прошедшие сцены, более не анализируя ее стремления, а позволяя им проникать в воспоминания. Никому не подконтрольный, не подпитываемый никакими внешними источниками, не сверяемый ни по какой иной перспективе, дневник мог создать желаемый мир, в котором воспоминания расцвечивались желанием. Эта запись принадлежала к тем отрывкам, которые можно было перечитывать для души.

В конце лета 1852 года Генри нашел для семьи виллу рядом с Редингом в Беркшире, откуда мог доезжать до Лондона на поезде, покрывая сорок миль немногим более чем за час. Рединг лежал в плодородной долине, образованной Темзой; богатая продукция Беркшира — зерно, фасоль, вишня, лук, кирпичная глина, свиньи, шерсть, ручки для метел и сливочное масло — доставлялась из города в Лондон по каналу и железной дороге. Одна американская писательница, посетившая тем летом Рединг, отметила, что вдоль железнодорожного полотна рос дикий мак — за окном скорого поезда алые цветы лились «кровавой рекой»[45].

Изабелла с детьми переехала в Рипон-лодж, особняк на холме, поднимавшемся к западу от Рединга, и начала принимать доставляемую мебель, которая до того хранилась в Лондоне. Генри ездил в столицу три раза в неделю.

Мальчики не были записаны в школу, и Изабелла обратилась к Комбу за советом касательно их образования. Хотя ее старший сын Альберт был «добродушным и общительным», писала она, семилетний Отуэй отличался «не таким приятным и более своеобразным нравом». Как и его младший брат, трехлетний Стенли, Душка был «вспыльчив и немного упрям». Генри планировал открыть в Беркшире школу для мальчиков из семей среднего класса; за образец он брал «светскую школу», которую основал в Эдинбурге Комб и где вместо богословия учили наукам. Но Изабелла не была уверена, что дневная школа подойдет ее среднему сыну. Она размышляла, не понадобится ли ему дисциплина школы-интерната.

Беспокойство Изабеллы за младших детей перекликалось с тревогой по поводу собственной страсти и неудовлетворенности. Хотя прежде семья переехала в Эдинбург, чтобы Изабелла могла держать мальчиков при себе, теперь она начала воспринимать семейный дом как место, откуда им, возможно, придется бежать.

В какой-то мере Изабелла винила в подавленности сыновей Генри. «Дети так грустны и подавлены, когда он с ними, — записала она в своем дневнике, — не выходит ничего, кроме недовольства, угрюмости, молчания и выискивания ошибок». 26 августа Генри возмутился, вернувшись домой из Лондона и застав жену за распаковкой вещей в отсутствие няни, Элизы, ушедшей с поручением. «Генри приехал в 12, сильно расстроился, захватив нас врасплох. Э. не было, поторопилась с обедом. Он рассердился из-за картофеля». В половине четвертого он в одиночку отправился в Пэнгбурн, деревню в пяти милях от Рединга, чтобы поискать место, где можно было бы построить новый дом. Изабелла взяла Стенли и в легком экипаже поехала в Уайтнайтс, в парк бывшего имения в трех милях в противоположном направлении. «Красивый парк, теперь не используемый, дом необитаем, компании пьют в нем чай и гуляют вокруг». Это место возбудило в ней желание «владеть тихим местечком на земле и освободиться от мелочной тревоги и житейских неприятностей».

Домой Изабелла вернулась несколько приободренной, но Генри испортил ей настроение. «Вечером Генри разозлился, и за чаем мы разговаривали на повышенных тонах. Меня вывела из себя мысль о жизни с ним. Очень несчастна; печальный день». Ее мир пришел в упадок. Не было больше прогулок с Эдвардом или ужинов с романистами и философами, только домашние обязанности, общество ее детей и недовольного Генри.

Во Франции тем летом Гюстав Флобер закончил черновой вариант первой части «Госпожи Бовари», книги, начатой годом ранее. Подобно Изабелле Робинсон, героиня этого романа становится жертвой одиночества и апатии.

Неудовлетворенность Изабеллы отчасти коренилась в несоответствии ее жизни и жизни ее предков, особенно по материнской линии. Отец Изабеллы, Чарлз, познакомился с Бриджит Керуэн на званом обеде в доме ее родителей в Камберленде году в 1808-м, когда работал барристером в Северном судебном округе. Чарлз унаследовал участок земли в Западном Йоркшире, но у Бриджит состояние было больше: к своему бракосочетанию в 1809 году она получила девять с половиной тысяч фунтов стерлингов, а он — пять тысяч.

Керуэны были старинной и влиятельной династией[46], имели два поместья на Камбрийском побережье — Уоркингтон-Холл и Эвэнригг-Холл. Художник Джордж Ромни запечатлел в конце XVIII века мать Бриджит, Изабеллу — темноволосую красавицу с яркими губами. Единственная наследница состояния своего отца, которое тот сколотил на добыче угля, она бежала с двоюродным братом Джоном Кристианом, когда ей исполнилось семнадцать лет. При этом она, по общему мнению, разбила сердце другому кузену, который вскоре после этого возглавил бунт против капитана Блая на «Баунти». Женившись на Изабелле Керуэн, Джон Кристиан взял ее фамилию, подарил ей остров на озере Уиндермир (названный в ее честь островом Красавицы или островом Беллы) и кольцо с бриллиантом, стоившее тысячу фунтов. Джон Кристиан Керуэн, как он теперь назывался, сделался членом парламента от партии вигов от Карлейля, а позднее — от Камберленда и получил известность благодаря своим социальным и аграрным реформам. Желая продемонстрировать близость с земляками[47], он как-то раз явился в палату общин в наряде камбрийского крестьянина, с буханкой хлеба и головкой сыра под мышками. Жена разделяла его политические убеждения и проявляла живой интерес к благополучию людей на своей земле.

Изабелла Робинсон жаждала подобной роли. Даже ее мать принимала активное участие в делах своего мужа, помогая ему управлять имением и расширять связи. Изабелла же располагала всего-навсего домом и имела под своим началом трех-четырех слуг, а мир промышленности и торговли Генри был для нее закрыт. Муж пропадал в поездах, доставлявших его на собственные фабрики, заводы и в конторы в Сити, и на пароходах, следовавших в дальние колонии, с которыми он торговал.

В Рединге, делилась с Джорджем Комбом Изабелла, у нее «много свободного времени»; «гораздо больше досуга, чем выпадает большинству женщин». Днем дамы ее класса в основном наносили светские визиты и принимали посетителей, но у нее не было друзей по соседству. Беркшир, писала она, «приятное место в отношении климата и красоты, но у нас нет здесь знакомых, и я не думаю, что мы обзаведемся приемлемыми, учитывая ограниченность характера местных жителей и то, что ими по преимуществу руководит духовенство».

«Вы не представляете, как часто я сожалею, что не могу увидеться с вами и поговорить, — писала она Комбу, — или до какой степени мне не хватает интеллекта и серьезности того маленького круга, частью которого я была в вашем доме или в домах ваших друзей. Здесь я ощущаю себя в изоляции, как человек, взгляды которого будут почти осуждены, если я посмею на них намекнуть».

Дневнику она призналась в том, в чем не призналась Комбу — как сильно скучает по Эдварду Лейну. «Встала поздно из-за скованности и усталости, — начиналась запись от 31 августа 1852 года. — Мальчики пришли повидаться со мной, а затем все ушли на реку, но из-за грозы вернулись, и утро прошло беспорядочно. Написала матери». В тот день Изабелла получила письмо от Мэри Лейн, дружеское послание, в котором сообщалось, что леди Дрисдейл болеет, а Эдвард находится сейчас на водолечебном курорте в Ротси, на острове Бьют, восстанавливая ногу после травмы. Изабелла была разочарована, что написала ей Мэри, а не Эдвард. «Ах, подумала я, хотя он не занят и даже не может сейчас ходить, он совсем обо мне не вспоминает». Она несколько раз писала ему и послала в подарок запонки, но он не ответил. «Ни одной строчки благодарности за запонки или ответа на мои многочисленные записки, хотя не проходило часа, чтобы мои мысли с тревогой и любовью не обращались к нему». Она попыталась разозлиться на Эдварда, но сумела вызвать только жалость — к нему и к себе. «Слезы навернулись у меня на глаза, когда я подумала о нем — хромом и одиноком, и даже сильная горечь от того, что мною совершенно пренебрегают, не смогла в достаточной мере укрепить мое сердце гордостью, чтобы презирать его и забыть в свою очередь. Непредсказуемое и прискорбное положение. Весь тот день и несколько последующих меня преследовала и наполняла мое сердце невыразимой печалью унизительная, горестная правда о полной его забывчивости, даже о моей дружбе».

В состоянии сильнейшего упадка духа Изабелла решила, что никакие ее чувства ничего не значат ни при каких обстоятельствах, что ее внутренняя жизнь совершенно безразлична высшей силе. Она склонилась к тому, что нет ни Бога, ни бессмертной души. Она пришла к убеждению, что за смертью ничего не следует. «Все будет темно для меня, — написала она, — когда однажды я покину этот мир». Утрата Изабеллой веры, сказал позднее Эдвард Лейн, «кажется, настолько потрясла все ее существо, что укрыло зловещим облаком депрессии и malaise[48] на всю ее дальнейшую жизнь». Если другие разочарованные люди могли найти утешение в мысли о том, что эта жизнь является всего лишь подготовкой к следующей, испытанием, которое надо вынести и в награду получить будущее блаженство, Изабеллу мучила мысль, что у нее есть только это, несчастливое существование. Она погрузилась в глубокое и всеобъемлющее уныние, духовное опустошение шло в согласии с ее скукой, сердечной тоской и меланхолией. Крушение религиозных и романтических иллюзий слилось у Изабеллы воедино.

В попытке извлечь из своего страдания какую-то пользу Изабелла предложила Комбу опубликовать ее взгляды на миф о бессмертии. Ложное ожидание будущей жизни, доказывала она, поощряло духовную гордыню и препятствовало научному прогрессу; те, кто верил в Царство Небесное, не умели уделять внимание миру, в котором жили, и улучшать его. Ей известно, сказала она, что Комб старательно воздерживался от выражения столь опасных мнений в своей собственной работе, но поскольку она не обладала общественной репутацией, нуждавшейся в защите, у нее «не было причин избегать ответственности».

Комб стал решительно отговаривать Изабеллу писать о религии. Он попытался убедить ее, как в течение многих лет пытался убедить других, что френология не обязательно ведет к атеизму. С этой целью он послал ей эссе священника о взаимоотношениях тела и души. Изабелла была непоколебима. Автор, заявила она Комбу, «разделывается с обычно принимаемым мнением, что душа и тело не связаны между собой… но затем он питает надежду, будто каким-то таинственным образом с помощью молитвы и добрых дел мы можем стать духами и поэтому жить вечно — вывод лишь более сложный, но не более возможный, чем отвергаемая им доктрина». Она допускала, что после смерти человеческие существа претерпят «революционное изменение элементов, их составляющих» — в конце концов, спрашивала она, «почему человеческая жизнь должна настолько принципиально отличаться от существования животного?» Верующим, писала она Джеймсу Комбу, как минимум следует продемонстрировать смирение. «Перед лицом стольких противоречащих друг другу религиозных мнений» она поражалась, что «тщеславный человек во все века решительно и яростно сражался за свой собственный обряд — свои собственные убеждения, до полного исключения всякой возможности даже услышать своего соседа. Представляется, что само существование такого разнообразия доктрин и убеждений могло научить хотя бы сомнению и какому-то милосердию».

Тем не менее она последовала совету Комба и не поддалась искушению опубликовать свои размышления. «Есть люди, которых такой мой поступок способен рассердить, если не оскорбить, — написала ему Изабелла, — и возможно, я могу просто оставить заметки, которые после моей смерти будут изданы или нет моими друзьями, как они сочтут нужным». Она неохотно смирилась с требовавшимися от нее секретностью и самоограничением.

Джорджа Комба поразил уровень доводов Изабеллы. «Вы обладаете, — писал он ей в письме, — здравомыслием, убедительностью и полнотой осмысления в способности проникать в отношения причины и следствия гораздо глубже среднего уровня даже по сравнению с образованными женщинами». Когда в 1853 году он решил письменно изложить свое мнении о религии, Изабелла стала одной из «очень, очень немногих», кому он послал экземпляр своей рукописи (другой была Мэриан Эванс). Он убедил своих привилегированных читательниц в важности сохранения в тайне содержания рукописи. «Я пришел к заключению, что сверхъестественной религии не существует, — объяснял он другому корреспонденту. — Если бы содержание этой книги стало известно… нам пришлось бы покинуть Эдинбург». Изабелла заверила его в своей осторожности. «Я свободно могу пообещать выполнение поставленного вами условия. Я немедленно запру книгу среди своих личных бумаг и никому о ней не скажу, кроме мистера Робинсона, которому вы разрешили ее показать». Она признала, что «общие взгляды» Генри «либеральны, и он в высшей степени уважает ваши взгляды» — Изабелла и ее муж действительно разделяли энтузиазм по поводу научного прогресса и отделенного от церкви образования, — но не устояла и напомнила Комбу, что Генри лишь поверхностно интересуется общими понятиями. «У него, — написала она, — мало досуга или склонности к отвлеченным размышлениям».

Изабелла с головой ушла в чтение и сочинительство. В 1852 году она послала размышления о религии в газету «Лидер», хотя знала, что мнение будет, вероятно, сочтено слишком крайним даже для ее радикальных страниц. «Эдинбургский журнал Чемберса» опубликовал еще одно ее стихотворение, «несколько моих строчек о неких фантастических символах бессмертия, что весьма меня порадовало». В июне 1853 года тот же журнал напечатал эссе о браке «Женщина и ее хозяин» за подписью «Женщина», которое вполне могло принадлежать перу Изабеллы: затруднительное положение автора, ее яркая проза, сильная любовь к детям и инакомыслие — все напоминает Изабеллу. Эссе было данью «Социальной статике» Герберта Спенсера, новой книге, которую Изабелла прочла тем летом и рекомендовала Комбу как работу «глубокой и вдумчивой философии». Брак, говорил Спенсер, может вызывать «вырождение того, что должно быть свободным и равным общением, в отношениях властелина и подчиненного… какая бы поэзия ни присутствовала в страсти, соединяющей два пола, она вянет и умирает в холодной атмосфере принуждения»[49].

Подобным образом автор статьи в «Чемберсе» утверждал, что чрезмерная власть мужа может погубить его жену, не оставив ей ничего, кроме ненависти к нему и к себе самой. По словам автора, неудачный брак не просто наносит женщине ущерб, он ее калечит. Как немощный спутник «всевластной планеты» своего мужа, она становится слабой, бездеятельной, плачевно зависимой. С течением времени «она может очень стараться, стараться, плача кровавыми слезами, быть терпеливой, мудрой и сильной, но подорванные жизненные силы могут никогда не восстановиться». Как «белая христианская рабыня», она «обязана двигаться тихо, подавлять свои настроения… На ее лице должно отражаться внешнее спокойствие, хотя в груди бушует пламя Этны». Несчастная женщина, писал автор, часто остается в браке только потому, что не в силах вынести расставания со своими детьми. Она может испытывать к детям «исключительную нежность», но у нее нет независимого права на них, «совершенно никакого».

Роберт Чемберс почувствовал себя обязанным объяснить свое решение опубликовать такие взгляды. Он добавил к эссе постскриптум: «Наш автор, имея, возможно, более чем достаточно оснований для описания того, что мы должны считать исключительным случаем, прав в поисках лекарства… Со временем, быть может, выяснится, что разрешить несчастной женщине уходить с детьми от невыносимого мужа — гораздо меньший риск, нежели это теперь, как правило, представляется».

Летом 1853 года Эдвард, Мэри и леди Дрисдейл навестили Робинсонов в Рипон-лодже. Генри по-прежнему занимался своими сахарными заводами. Не так давно он стал обладателем патента[50] на диск связи, соединяющий новый мотор и старую мельницу: конец вала шестерни этого мотора вставлялся в один паз железного диска, а язык верхнего вала — в другой. Эдвард только что получил звание терапевта — врача-джентльмена, специалиста в области диагностики, а не хирургии, — и ехал со своей семьей через Беркшир на континент, где они планировали отдохнуть в течение месяца. Они попросили Изабеллу, которая была так добра к их детям в Эдинбурге, приютить их сыновей на время этой поездки за границу. Артуру и Уильяму исполнилось соответственно пять лет и два года. Теперь у Мэри Лейн был еще один сын, Сидни Эдвард Гамильтон, родившийся в 1852 году, темноглазый, в отличие от своих голубоглазых братьев, мальчик; вполне возможно, что Гамильтоном его назвали в честь Изабеллы — это имя было средним именем у нее и у Альберта.

Лейны и леди Дрисдейл направлялись в курортный город Баден в Германии, откуда Эдвард написал Изабелле несколько писем[51]. Он уже побывал на водолечебном курорте в Шотландии и на горячих источниках Баньи-ди-Лукка в Италии — в статье, написанной для «Эдинбургского журнала Чемберса» в 1851 году, он хвалил тосканский курорт за его «тенистые дорожки» и «журчащую реку». Теперь, будучи готовым к практической работе, Эдвард вынашивал планы о собственном гидротерапевтическом заведении — просторном мире стекла, воды, лугов и солнечного света.

По возвращении в Англию Эдвард Лейн и его семья заехали в Рипон-лодж за мальчиками и пробыли с Робинсонами сутки[52].

«Мне очень хочется знать, думал ли он обо мне и скучал ли хоть сколько-нибудь, — признавалась Изабелла в дневниковой записи без даты — хотя в моменты серьезных размышлений я ничуть в это не верю». Она укоряла себя: «Как может человек, столь занятой, столь любимый и пользующийся таким восхищением, уделить хотя бы одну мысль некрасивому, не отличающемуся изящными манерами и дальнему другу? Боже милосердный! Да я бы отдала всю свою жизнь по капле, если бы это могло принести ему пользу, и, умирая, просила бы только любви; а он — почему должна существовать такая несоразмерность симпатии? — он думает обо мне всего лишь как о бывшей знакомой. Увы!» В таком настроении она настолько же низко оценивала себя, насколько высоко Эдварда — она некрасива и неуклюжа, сокрушалась Изабелла, тогда как он любим и ценим всеми. Ее желание отдать ради Эдварда «жизнь по капле» было желанием превратить свою кровь в золото ради его пользы, принести себя ему в жертву.

Робинсоны и сами совершили путешествие в Европу туманной зимой 1853 года — «ускользнуть от мрачного ноября», как описал это Генри в письме Комбу. За шесть или семь недель семейство объехало города на севере Франции — Кале, Сент-Омер, Лилль и Булонь. «Жили мы в основном в последнем, — писал Генри, — который очень понравился миссис Робинсон».

Семья вернулась в Рипон-лодж к концу декабря. В первый день 1854 года Изабелла встала рано (без четверти восемь), проверила счета, закончила дневник за 1853 год и начала новую тетрадь. Она очень старалась быть терпеливой и практичной с мужем и сыновьями, отличавшимися изменчивостью настроений. «Этот день был холодным, морозным, дул восточный ветер, — отметила она, — бодрящее солнце светило до полудня. Ночью чувствовала себя не очень хорошо, но когда поднялась, мне стало получше, и я ощутила прилив энергии. Мое радостное настроение вернуло Генри хорошее расположение духа, и я нежно поздоровалась с детьми, хотя они выглядели довольно хмурыми».

Генри начал строительства дома для семьи в Кевершеме, пригороде в четырех милях к северу от Рипон-лоджа, и за завтраком они с Изабеллой обсуждали, как его назвать. Затем они читали с мальчиками. Потом, уединившись, Изабелла пересчитала свои письма за прошлый год: «Получено 189 писем и 26 записок, написано 214 и 54 записки». Произведя подсчет своей корреспонденции, она также составила список умерших знакомых и родственников, среди них брат ее первого мужа Джордж Дэнси, «некогда друг, а в последнее время чужой, отдалившийся человек», две тетки с материнской стороны и двое сыновей ее старшего брата Джона, жившего со своей семьей на Тасмании. Этот ежегодный учет, типичный для дневников того времени, побудил Изабеллу к попытке молитвы: «Пусть Великий Творец самого высшего из всех земных существ направляет наши пути и ведет нас к признанию и постижению присутствия добра и порядка посреди кажущихся противоречий, боли и скорби».

В половине второго Изабелла пошла на прогулку с Альфредом и Стенли. Начать с того, что старший мальчик «скучен и не в духе», написала она, но холодный воздух и вид на заснеженные холмы поднял им настроение. По возвращении Генри снова расстроил Изабеллу. «Обед прошел хорошо, но Генри дулся и был полон решимости к чему-нибудь придраться». Поскольку за хозяйство отвечала она, то критика в отношении блюд досталась ей. «Читала после обеда детям, а потом беседовала с ним о причинах его недовольства. Он бранил прислугу, хотел личного слугу (которого через месяц рассчитает), хотел кабинет, желал, чтобы я была более активной хозяйкой, жаловался на простуду и строил планы, как проводить меньше времени здесь и больше — в Лондоне». На выпады против ее манеры ведения хозяйства и на его намерение как можно меньше времени проводить с семьей она отвечала спокойно: «Я сказала все, что могло, по моему мнению, как-то его вразумить, отметила эгоистичность его жалоб, справедливость желания наилучшим образом устраивать дела и указала на несколько мелочей, которые можно было бы воплотить для улучшения положения».

Поведение Изабеллы в тот день казалось выстроенным как послание к самой себе, новогоднее решение в действии. Она пыталась поступать в соответствии с таким руководством, как книга «Английские жены» Сары Стикни Эллис, вышедшая в 1843 году, где доказывалось, что миссия жены — подчиняться мужу и посвящать себя созданию уютного и спокойного дома. «Бесспорно, — писала миссис Эллис, — что неотъемлемым правом всех мужчин, больных или здоровых, богатых или бедных, умных или глупых, является право ожидать, чтобы к ним относились с почтением и угождали им в их собственных домах». Принести мужу счастье было даром и привилегией женщины. Как отмечал Ковентри Патмор в своей эпической поэме «Ангел в доме» (1854), «Мужчину должно ублажать, но ублажать его — вот радость женщины».

Изабелла изо всех сил постаралась молча снести грубость Генри и его дурное настроение, с любовью ожидая, когда рассеется облако недовольства. Она оставалась с ним, пока он не смягчился, а затем снова пошла на прогулку с Альбертом: «Ветер утих, и было очень приятно». Вернулись они к восьмичасовому чаю, после чего они с Генри еще час обсуждали название их нового дома. В половине десятого она сделала запись в дневнике и закончила упражнения по латинскому языку — хотя у нее не имелось больше возможности посещать лекции и занятия, как это было в Эдинбурге, Изабелла по-прежнему старалась восполнить пробелы в своем образовании. К одиннадцати часам Изабелла легла спать. «И так закончился первый день этого года, — поведала она своему дневнику, — не без приятности, хотя до некоторой степени и испорченный плохим настроением Генри». «Полное недружелюбие его характера, — писала она, — утомило и раздосадовало».

Глава четвертая

С разгоряченным, словно от явных вещей, воображением

Беркшир и Мур-парк, 1854 год

В 1854 году в жизни Изабеллы и на страницах ее дневника появился новый мужчина: Джон Прингл Том, шотландец лет двадцати четырех, нанятый Генри в качестве первого учителя в дневную школу, которую он планировал открыть в Беркшире. Дело со школой еще не сдвинулось с места — прогрессивный проект Генри не встречал особой поддержки среди консервативных жителей этого района, да и в любом случае он был слишком занят своим бизнесом в Лондоне. А тем временем Джон Том поселился в Рединге и преподавал английский язык сыновьям Робинсонов.

Том прибыл в Рипон-лодж в половине десятого утра 24 марта 1854 года, сухим, холодным, ветреным днем. Он давал уроки Отуэю, теперь девятилетнему, а Изабелла наблюдала за занятиями Альфреда, тринадцати лет, и Стенли, которому только что исполнилось пять. Пока ее сыновья не пойдут в школу, за их образование отвечала она. После занятий с Отуэем она разговорилась с Томом. «Мне стало очень жаль этого молодого человека, — написал она в дневнике, — он был какой-то вялый, подавленный и одинокий. Мистер Робинсон привез его в Рединг и теперь, по-видимому, бросил. Я решила показать ему, что озабочена его положением». Она тоже чувствовала себя покинутой Генри и обреченной на бессодержательную провинциальную жизнь.

В течение последующих трех месяцев сочувственная привязанность Изабеллы к гувернеру своих сыновей сделалась лихорадочной и необходимой. Ее по очереди то увлекала «буря страсти и возбуждения», то настигал «апатичный и горестный» спад, всегда с надеждой, что очередная встреча с ним принесет ответ на ее желания.

Она с таким волнением предвкушала встречи с Томом, словно тот был ее любовником. «Мои мысли часто и с каким-то ужасом возвращались к намеченной встрече с мистером Томом, — записала она без даты, — и тем не менее невыразимое желание влекло меня вперед. Я испытала все возможные средства, чтобы успокоиться, но тщетно». К ее смятению, он на встречу не пришел. «Если бы он испытывал или возвращал мне хотя бы десятую часть моего подлинного интереса к нему, то не отверг бы с такой легкостью мое приглашение. Я была убита, унижена, как часто случалось в других ситуациях, и всерьез кляла возбужденную нервозность и привязчивую пустоту моего сердца».

«Если бы я могла оставить его в покое, — писала она, — если бы только я могла избавиться от тоски по дружескому общению и участию в интеллектуальных удовольствиях, то вполне сносно существовала бы. А так моя жизнь — это сочетание возбуждения, страдания и непоследовательности. Что же мне делать?»

Влечение Изабеллы к Тому не уничтожило ее чувств к Эдварду Лейну, которого она забросала записками и письмами. «Мистер Лейн по-прежнему молчит, — сообщалось в записи без даты, — не ответил даже на мой вопрос: хочет ли он со мной переписываться? Испытала возмущение и изумление. Я полагала, что его друзьям не на что рассчитывать, кроме как на его личное присутствие (которое единственное учтиво и вежливо). С глаз долой — из сердца вон». Похоже, ей не приходило в голову, что молчание Эдварда могло быть намеренным, попыткой отдалиться от влюбленной приятельницы. Как только они с Изабеллой разлучились, его благоразумие вновь заявило о себе. Его письма, когда они приходили, были неизбежно осторожными: позднее он сказал, что Мэри читала каждое слово их с Изабеллой переписки.

Все же Изабелла смутно предполагала, что Эдвард может не отвечать ей взаимностью. «Просмотрела два последних письма мистера Лейна, — говорилось в одной из записей. — Написанное к Рождеству доставило мне много радости, оно так свежо и умно. Но всякий раз, глядя на них, я понимаю, насколько велика разница между робким дружеским чувством, которое он питает ко мне и о котором заявляет, и всепоглощающим уважением, испытываемым к нему мной. Если бы это было наоборот». Такой реалистичный взгляд мало способствовал пресечению ее грез. «В одиночестве и в минуту радости, — писала она, — его голос, его взгляд снова возвращаются, и я тоскую по его обществу. Я страшусь времени, которое уменьшает мою способность нравиться, но нисколько не уменьшает моих страстных и неконтролируемых чувств».

Во сне Изабеллу донимали эротические фантазии, грезы гораздо более насыщенные и притягательные, чем ее серые, пустые дни. «Приняла сны о мистере Лейне за действительность, — написала она 24 марта 1854 года, — и пробудилась с разгоряченным, словно от явных вещей, воображением. Весь день я думала о предметах, заполнивших мой сон. Попеременно то впадала в уныние, то приходила в возбуждение, и день получился бессвязным».

Френологи верили, что сны берут свое начало в участках мозга, высвобождающихся, когда разум спит. Они «проистекают из некоторых участков мозга, отдыхающих менее чем другие, — писала Кэтрин Кроу в «Ночной стороне природы», — поэтому, если допустить истинность френологии, один орган не в состоянии исправлять впечатления другого». Порой этой коррекции не происходит, даже когда спящий просыпается. В работе «Сон и сны» (1851) Джон Эддингтон Саймонс объясняет, как в подобных случаях проснувшийся человек «видит перед собой новый мир, созданный его внутренним существом. С помощью меланхолической способности, рокового дара, присваивать и ассимилировать реальные объекты, воспринимаемые его чувствами, он овладевает ими, нет, освобождает от формы и соединяет их со своим воображаемым творением».

В одном сне Изабелла увидела себя летящей в ночи с Эдвардом Лейном и своими старшими сыновьями Альфредом и Отуэем. Мэри Лейн гналась за ними и настигала, задерживая побег Эдварда; Изабелла, преследуемая Генри и человеком, обозначенным только буквой «К», продолжала бежать. «Никогда ни один из моих снов не захватывал настолько мою душу, — написала она. — Я спешила закончить свои утренние занятия, чтобы записать его в виде рассказа; и весь день не могла забыть о нем, с трудом осознавая, в какой мере это было правдой, а в какой — вымыслом. Боже великий! Что мы за игрушки в руках воображения?» Ее тревожило и возбуждало то, каким образом сны просачивались в ее дни. Ночные видения были фрагментами другого мира, намеками на свободу. «Всю ночь мне снились отсутствующие друзья, романтические ситуации и мистер Лейн, — говорилось в другой записи. — О! Почему сны благословеннее жизни наяву?»

В эссе, написанном в начале 1850-х, Флоренс Найтингейл описала «накопление нервной энергии», которое нарастает в подобных ей женщинах и «при отходе ко сну вызывает у них чувство, будто они лишаются рассудка». Она приписывала насыщенность своих снов собственной «страстной натуре» — брак, думала она, мог бы «по крайней мере спасти меня от зла сновидений». Сны Изабеллы тоже управлялись сильными эротическими желаниями, очевидно, подогревая, в свою очередь, ее литературные амбиции, пробуждая ее утром с желанием занести все это на бумагу. Ее жажда физического контакта выливалась в желание сочинять. «Необыкновенный, романтический сон на рассвете до пробуждения, — писала Изабелла. — Во сне у меня часто появляется мысленный сюжет и основа для романа, с именами, сценами, и все идеально, однако совершенно не связано ни с какими событиями моей жизни, и в тот момент я тоскую по перу скорописца, чтобы все записать».

В тот год одна из романисток, знакомых Изабелле по Шотландии, похоже, полностью перешла в мир фантазий. В конце февраля нагую шестидесятичетырехлетнюю Кэтрин Кроу, давно уже расставшуюся с мужем, обнаружили бродящей по улицам рядом с ее домом на Дарнуэй-стрит, недалеко от Морей-плейс. Чарлз Диккенс сообщил о необычной перемене, произошедшей с миссис Кроу, в письме от 7 марта 1854 года: она «совершенно сошла с ума — и совершенно разделась… На днях ее нашли на улице, облаченную лишь в целомудрие, носовой платок и визитную карточку. Кажется, духи сообщили ей, что если она выйдет в таком наряде, то станет невидимой. Сейчас она в доме для умалишенных и, боюсь, безнадежно утратила разум».

Какое-то время известный психиатр — или «доктор для помешанных» — Джон Конолли лечил Кэтрин Кроу в частной психиатрической лечебнице в Хайгейте, к северу недалеко от Лондона. «Когда она поступила сюда, ее галлюцинации развеялись, как сон, — сказал доктор Конолли другу романистки Джорджу Комбу. — Разве не свирепствует эпидемическое влияние, поражающее умы множества людей пустыми верованиями, как в Средние века — склонностью к бесконечным танцам?» Из Хайгейта миссис Кроу поехала на гидротерапевтический курорт в Малверне, где принимала водолечение. В письме, опубликованном в «Дейли ньюс» 29 апреля, она отрицала свое безумие, но признавала, что перенесла в феврале «хроническое желудочное воспаление» и, находясь в беспамятстве, посчитала, что ею руководят духи.

История о блуждании миссис Кроу нагишом была подтверждена Робертом Чемберсом, который в письме от 4 марта 1854 года рассказывал, как друзья писательницы, обнаружив ее раздетой рядом с домом, спасли женщину от «жуткого состояния обнажения в припадке безумия». Она считала себя невидимой, но кончила тем, что скинула достоинство и разум, явив миру свои галлюцинации.

* * *

В конце мая Генри оставил планы создать школу[53] и уведомил Джона Тома об увольнении с поста гувернера. Изабелла пришла в страшное смятение. В субботу 3 июня — ясный день с проблесками солнечного света и свежим северным ветром — она послала Альфреда за Томом к нему домой на Лондон-роуд, на восточной окраине Рединга. Она неделю не видела молодого человека и встревожилась, когда он не пришел сразу же: «подавлена, озабочена, несчастна, беспокойна, слезы на глазах». Она оделась и заказала обед, все еще надеясь, что он придет. Наконец он появился: «В 12 я услышала его голос с голосами мальчиков, но была слишком взволнована, чтобы принять его, и побежала в комнату бледная, как привидение, но, немного придя в себя, спустилась и встретилась с ним в своей комнате». Он казался таким же изнуренным и встревоженным, как Изабелла. «Выглядел он худым, бледным, измученным, взволнованным, отчаявшимся. Я никогда не видела человека, настолько переменившегося в худшую сторону за одну неделю; его большие глаза казались бледными фиалками в тени тяжелых, нависающих век; щеки впали, и во всем его облике сквозило сильное уныние. Он сказал, что хворал и находится в отчаянии из-за внезапного увольнения». Если он был опустошен, то Изабеллу переполняли ответные эмоции, к глазам подступили слезы, обдало жаром. «Я едва владела собой, чтобы поддерживать разговор, и у меня мучительно разболелась голова; щеки пылали, на глаза каждую секунду наворачивались слезы, голос прерывался».

Когда она восстановила душевное равновесие, они говорили «долго и откровенно». Изабелла критиковала Генри за его «гордость и упрямство» в столь внезапном увольнении Джона Тома. Том признался, что не знает, как ему быть дальше. «Он подробно описал свои невзгоды: тяжелая работа в Шотландии, увольнение отовсюду из-за отсутствия университетского образования». Она сочувствовала его положению — подобно ей, он не получил полного образования, ему никуда не было хода, что обрекало его на скучную работу — и пыталась ободрить его мыслями о будущем: «Мы строили планы, в основном, если не все, безнадежные».

Его отчаяние отвлекло ее от собственных печалей: «Мы полчаса гуляли по саду, и мне стало лучше, а затем пообедали в прекрасном настроении, но болезненная бледность так и не покинула его лица». Потом они сидели в ее комнате, разговаривая о скульптуре, живописи и Италии. Изабелла предложила Тому кофе и виски, он не отказался и достаточно «оживился», чтобы пешком сопроводить Изабеллу с сыновьями, когда днем они совершали верховую прогулку. Альфред пошел к Тому — взять «Диккенса и проч.», написала она; гувернер, должно быть, собирал книги — а затем молодой человек верхом проводил Изабеллу и мальчиков до Уайтнайтс-парка. Они сидели со своими книгами у озера, но «говорили так много, что было не до чтения». Изабелла предложила Тому в виде подарка пятнадцать фунтов стерлингов, от которых он отказался, и взяла адрес его матери, обещав писать. «Это был практически последний наш разговор, — написала Изабелла, — и наши чувства были обострены, хотя и не совсем печальны. Он рад был, по его словам, что вообще приехал в Рединг, я тоже». Они оставались в парке до его закрытия, когда их попросили удалиться.

Изабелла и мальчики вернулись в Рипон-лодж. Генри приехал домой к чаю и держался «вежливо», отметила Изабелла. Ели они вместе. Остаток вечера она писала и легла в постель в полночь.

Когда Том оставил свою службу у Робинсонов в том месяце, Изабелла побудила его посетить новое водолечебное заведение Эдварда Лейна в Мур-парке, рядом с Фарнемом в Суррее, что в двадцати милях к югу от Рединга[54]. Лейны и леди Дрисдейл переехали туда из Эдинбурга в марте, чтобы вступить во владение курортом, принадлежавшим известному гидротерапевту доктору Томасу Сметерсту. Том принял предложение Изабеллы[55], надеясь, что отдых в Мур-парке ослабит его зависимость от курения, алкоголя и опиума. Эдвард, в качестве любезности Изабелле, мог согласиться полечить неимущего гувернера по льготным расценкам.

Мур-парк стал оздоровительным учреждением, о котором мечтал Эдвард. Он рекламировал новую клинику среди друзей в Шотландии и через рекламные объявления в таких изданиях, как «Атенеум», «Морнинг пост» и «Таймс». Каждый вторник он приезжал в Лондон для бесед с потенциальными пациентами между 10.30 и 12.30 утра в конторе в Мейфэре. Брал он за консультацию гинею, а базовая стоимость лечения на курорте составляла от трех до четырех гиней в неделю, дополнительные четыре шиллинга обеспечивали банщика, который мыл и растирал пациента, и пять шиллингов — камин в комнате. Эдвард надеялся, что они с семьей и сами выиграют от переезда в здоровую южную местность. Доктор «всегда» отличался «хрупким здоровьем», писала Изабелла (он страдал от диспепсии), и Атти продолжал жаловаться на легкие.

Водолечение, появившееся в Шотландии и Англии в 1840-х, становилось популярным лечением неясных, связанных с неврозами заболеваний середины XIX века. Столетиями люди «принимали воды» на таких курортах, как Бат и Бакстон, но новый вариант водолечения, изобретенный в Силезии Винсентом Приснитцем в 1830-х, тяготел к более научному и систематическому подходу. Считалось, что погружение в горячие и холодные ванны и принятие душа может вернуть здоровье расстроенному организму. Эдвард Лейн говорил, что многие из его пациентов являлись жертвами мании, вызванной одержимостью работой («изнуренный непосильным трудом адвокат, политик или механик»), либо наркотиками и алкоголем («самоубийственные злоупотребления светского человека»). Искал помощи у доктора Лейна Чарлз Дарвин, охваченный тревогой по поводу своей «бесконечной книги о видах», работы, которая станет «Происхождением видов»: он страдал от ужасных приступов метеоризма, а также от тошноты, головных болей и вспышек экземы и фурункулеза. «Я видел много случаев жестокого несварения, — делился Эдвард с доктором Б. У. Ричардсоном в своем письме, — но не могу припомнить ни одного, при котором боль была бы настолько мучительной, как у него. Во время самых тяжелых приступов он казался почти сломленным страданиями, нервная система серьезно расшатывалась и в результате развивалась удручающе сильная временная депрессия»[56].

Хотя водолечение пользовалось популярностью в интеллектуальных кругах, ведущие газеты высмеивали его, называя модным увлечением, комическим пристрастием и потачкой своим желаниям. Эдвард писал в «Гидротерапии» (1857), что как терапевт вынужден «бороться против объединенного консерватизма медицинской профессии» в своих усилиях быть воспринятым всерьез. Слово «водолечение», доказывал он, на самом деле неточно: Приснитц не сумел заметить, насколько успех его лечения зависел от диеты и окружающей обстановки. Эдвард предпочитал называть свой метод «природным лечением». Подобно гидротерапевту в романе Чарлза Рида «Никогда не поздно исправиться» (1856), он «похлопывал природу по плечу» там, где «другие били ее по голове дубинками и обломками кирпича».

Во вторник 4 июля, через месяц после расставания с Джоном Томом, Изабелла посетила Мур-парк в надежде увидеть и Тома, и Эдварда Лейна. Из Рединга до деревни Эш она доехала на поезде, путешествие заняло сорок пять минут, а оттуда проделала последние несколько миль до Мур-парка в кебе. В 10.30 утра она высадилась на гравийную подъездную дорожку перед широким белым домом высотой в три этажа. Над парадным входом красовалась табличка с гербом сэра Уильяма Темпла, знаменитого дипломата и эссеиста, жившего здесь в конце XVII века. Темпл купил это поместье площадью четыреста пятьдесят акров в 1680-х, через полвека после постройки дома, ища отдохновения «в непринужденности и свободе частного владения, где человек может ходить куда хочет и как хочет».

Изабеллу встретили леди Дрисдейл, Мэри Лейн и некоторые из гостей. Доктора не было, но ранним утром она увиделась с Томом. «Встреча получилась очень натянутой, — написала в своем дневнике Изабелла. — Я сильно покраснела, и глаза всех присутствующих были прикованы ко мне. Мистер Т. стоял рядом, не осмеливаясь много говорить, и я почти умолкла».

Внутри дома у одной из стен зала находился бильярдный стол, у другой была устроена библиотека. В глубине помещения поднималась достопримечательность этого здания — лестница-кринолин, с чугунными, как бы раздутыми, словно юбки дам-пациенток, перилами. Окружающие стены были украшены лепными лирами и ангелами и освещались овальными световыми люками. Дверь за лестничной клеткой вела в столовую с камином, отделанным деревом с резными пасторальными фигурами — пастух играл на дудочке, а пастушка стояла в окружении стада. За тремя застекленными во всю высоту другой стены дверями открывался вид на лужайку, фонтан, два канала и реку Уай. В чаще на речном островке притаились летний домик и разрушенная беседка.

Справа от террасы, примыкавшей к столовой, размещались виноградник, оранжерея и теплица, а далее огороженный сад, где летом созревали крыжовник, малина и черная смородина. Слева от террасы рос огромный кедр, распростерший свои ветви над травой, а солнечные часы отмечали место, где после смерти сэра Уильяма Темпла предали земле его сердце в серебряной шкатулке. Также под лужайкой был устроен глубокий погреб со льдом, который зимой заготовляли на каналах и реке; еще один ледник находился в склоне холма напротив парадной двери.

День был теплый, то и дело принимался дождь. Поздним утром, когда ненадолго прояснилось, Изабелла погуляла по саду вместе с Атти, которому теперь было шесть лет, и знакомым пациентом, названным в ее дневнике «капитан Д.». Изабелла остро ощущала присутствие Джона Тома, который шел по другую сторону изгороди вместе с «мистером Б.» (возможно, Робертом Беллом, пациентом Мур-парка, впоследствии давшим мистеру Тому работу). Она обменялась несколькими словами с мужчинами, но у нее создалось впечатление, что Том держит ее на расстоянии. «Я гадала, избегал ли он меня или просто не искал встречи», — писала Изабелла.

Вернувшись в дом, она переоделась к обеду и в половине второго заняла место за столом. Сидела она между двумя другими гостьями, «миссис О. и миссис К., мистер Т. — напротив и ни разу не заговорил и не посмотрел на меня».

После обеда она провела некоторое время в комнате леди Дрисдейл, а потом вышла в сад, пройдя мимо Тома у бильярдного стола. Он «немедленно оставил игру, — написала она, — и, увидев, что я одна, пылко устремился за мной. Поскольку шел дождь, мы пошли в теплицу; немного посидели и откровенно поговорили». Они переместились в оранжерею. «Он подал мне стул и сел сам, но на большом расстоянии. Мы беседовали очень откровенно, но пожалуй, торопливо и сбивчиво и не о том, что было важнее всего». Они вышли в сад. «Я не знаю, так ли он обычно молчалив, но он определенно был до странности тих, — написала Изабелла, — однако сознание того, что меня понимали и ему действительно нравилось находиться со мной, сделало эту прогулку очень интересной для меня».

Когда они возвратились в дом, Изабелла узнала, что Эдвард вернулся, но уже выпил чаю и снова уехал. Она выпила чаю с другими гостями, и вскоре после этого доктор приблизился к столовой снаружи. Он «решительно вошел через застекленную дверь, чтобы поздороваться со мной, — написала Изабелла, — с большей, чем я могла ожидать, теплотой. Он очень тепло пожал мне руки; проявляя большую сердечность, он сел рядом со мной и задал много вопросов о моем благополучии». Теперь она могла вообразить, что Том наблюдает за ее обожателем и за ней, видя ее веселую и непринужденную близость с красавцем доктором. Изабеллу снова взволновала мысль о том, что ее дружба с Эдвардом Лейном может вызвать ревность у других. «Мистер Т. сидел напротив и как будто читал, но я знаю, что он следил за происходящим», — написала она.

Позднее гости собрались в гостиной на первом этаже. «Доктор Лейн был в приподнятом настроении, сел на диван, который я выбрала рядом с пианино, и покидал меня только для того, чтобы иногда спеть и перекинуться несколькими словами со своими пациентами, но его взгляд, все его внимание, разговор — все принадлежало мне… Мы говорили о любви, о поэзии, его возрасте, и я сказала ему, что никогда он не выглядел лучше, хотя он и заявлял о неважном самочувствии; мы побеседовали о музыке и его песнях; он прекрасно и с удовольствием пел французские и комические песенки, и несколько других, включая одну по моей просьбе — “О, сердце вольно и свободно”».

Том «весь вечер сидел недалеко от нас, но почти не двигался, не говорил, не смотрел на меня, — написала Изабелла, — и однако же я знала, что он наблюдал за нами и чувствовал наше присутствие». Его видимое равнодушие, намекнула она, являлось прикрытием ревности. Только один раз он подошел к ней, встав сначала на колени рядом во время разговора — «как только что делал мистер Лейн». Они побеседовали о школе, которую он предложил открыть в Сиденгаме, модном лондонском пригороде, переживавшем деловой подъем после того, как в 1852 году на Сиденгам-хилле перестроили Хрустальный дворец, сооруженный ко Всемирной выставке. Изабелла посоветовала ему составить проспект с рекламой своих планов. «Пока я говорила, он выглядел веселым и счастливым», — написала Изабелла. Том ушел в десять часов, чтобы проводить священника и еще двух гостей до их домов по соседству. «Вернувшись поздним вечером, — отметила Изабелла, — он сел у двери и был бледен, изнурен и безжизнен, как раньше».

До поздней ночи компания продолжала разговоры и пение. Прослушав арию Эвридики из оперы Глюка «Орфей и Эвридика», Изабелла попросила Эдварда прочесть «Оду на День святой Сесилии» Александра Поупа, «что он и сделал напоследок, очень мило, к моему немалому удовольствию». И опера Глюка, и стихотворение Поупа связаны с греческим мифом, по которому Орфей теряет свою возлюбленную Эвридику, потому что не может удержаться и оглядывается на нее, когда они выходят из подземного царства.

После песен и чтения и «еще нескольких шуток и комплиментов» общество отправилось спать. «Я никогда не получала такого наслаждения от вечера, — записано у Изабеллы. — Полностью исчезли головная боль и чувство горечи; старое очарование этого пленительного общества возвращалось ко мне, и я ощущала, что никто не может сравниться в привлекательности с красивым, любезным, живым, обаятельным Л.».

Мэри — «его маленькая женушка», «такая милая, такая добрая, такая доверчивая» — отвела Изабеллу по лестнице с раздутыми перилами в ее спальню, и вскоре за ними последовал Эдвард. «И затем они оставили меня, но спать я не могла; постель была слишком жесткой, а я — слишком взволнованной, чтобы уснуть. Я проворочалась с боку на бок до утра, а потом уже было поздно».

Насколько личный журнал Изабеллы являлся местом, где она обещала себе быть добродетельной, настолько же он был убежищем для тех сторон ее натуры, которым не удовлетворяла супружеская жизнь. «Женщина, верно исполняющая разнообразные обязанности жены и дочери, матери и подруги», согласно популярному руководству Томаса Бродхерста «Рекомендация юным леди по поводу исправления мыслей и образа жизни» (1810), «занята гораздо более полезным делом, чем та, которая, преступно пренебрегая важнейшими обязанностями, ежедневно погружена в размышления о философии и литературе либо парит в волшебных сферах выдумки и романтизма». В дневниковых записях, подобных этой, Изабелла сбивалась с истинного пути и парила в сферах, порицавшихся руководствами по поведению.

Вернувшись в Рипон-лодж, Изабелла встала в семь утра во вторник 11 июля и обнаружила, что всю ночь шел дождь. Со времени визита в Мур-парк на предыдущей неделе она находилась в подавленном состоянии, но этим утром ей, по ее словам, было «не так грустно». После завтрака Генри уехал в Кавершем, где выбрал участок в двадцать пять акров на склоне холма для постройки дома. Некая «мисс С.» присматривала за мальчиками, пока Изабелла занималась домашними делами. Она сказала мяснику, что он ошибся в подсчетах, и как только тот внес в счет поправки, расплатилась с ним. В час дня она следом за Генри отправилась в Кавершем, где уже обретал очертания дом. С места строительства открывался панорамный вид на юг, что обеспечивало «в высшей степени здоровую атмосферу», согласно подробному отчету агентов по недвижимости, но Изабелла не смогла изобразить энтузиазма. «Очень устала и удовольствия от него не получила, — написала она. — Сидела и задумчиво, печально смотрела на дом. Вернулись в 7. Распаковывала вещи и занималась делами. Генри злился, тогда и позднее».

Дома ее ожидало письмо от Джона Тома. Посыльный доставил его в два часа. Изабелла вскрыла и прочла письмо. Причиной, побудившей Тома написать, отметила она в своем дневнике, было желание «выразить его глубокое сожаление о моем изменившемся внешнем виде и болезни и сообщить мне, что у него все хорошо и есть надежды на Сиденгам. Оно было коротким и в какой-то мере неудовлетворительным; никакого упоминания о моих прежних письмах; никакой признательности ни за что. В каждом следующем письме сквозило меньше интереса, чем в предыдущем». Во время пребывания в Мур-парке она вообразила, что молодой человек украдкой бросал на нее страстные взгляды, но теперь он заявлял, что лишь обратил внимание на ее болезненный вид. Она добавила с долей мученической гордости: «И хорошо. Я должна смириться и позволить и ему примкнуть к компании тех, кто может прожить без меня; он обзаведется друзьями и больше никогда не будет одинок». Она завидовала свободе Тома.

«Теперь с его стороны была одна холодная дружба, — писала она. — Было ли когда-нибудь больше? Нет, подумала я; и таким образом снова была наказана, как часто прежде, за чрезмерную привязанность, за любовь к похвалам и возбудимость. Когда я стану невозмутимой, холодной, спокойной и достойной похвалы? Никогда».

В следующем месяце Том занял место гувернера при пятнадцатилетнем махарадже Далипе Сингхе, с которым он путешествовал по Шотландии. Сикхский принц находился под опекой Ост-Индской компании, в 1849 году убравшей его с пенджабского трона, и был любимцем королевы Виктории, которой подарил в 1850 году алмаз Кохинур.

Через четыре дня после получения письма Тома Изабелла сидела в саду Рипон-лоджа с последним номером литературного журнала «Атенеум», который семья выписывала. Номер за субботу 15 июля содержал рекламу Мур-парка и статьи об Александре Поупе и Гарриет Бичер-Стоу, опубликовавшей записки о своем путешествии по Англии (она «целиком» была «героиней своей же книги», заметил обозреватель).

«Выписывала отрывки из “Атенеума”, — пометила в своем дневнике Изабелла, — и читала журнал в саду, сидя под деревом, при взгляде на которое обязательно вспоминаю о своей эскападе с мистером Томом». Характер эскапады остался без разъяснений.

Месяц спустя Изабелла все еще возвращалась к Тому. Он «цепляет струны моего сердца, — написала она, — я не могу освободиться от его образа».

* * *

Летом 1854 года Генри проверил[57] домашние счета Изабеллы и обнаружил расхождения, которые она не смогла объяснить. Они поссорились — она была возмущена его недоверием и надзором, он — рассержен ее небрежностью и неповиновением. Изабелла не призналась, что тратила деньги на Джона Тома. Хотя Том и отказался от пятнадцати фунтов[58], которые Изабелла пыталась навязать ему в качестве прощального подарка, в том же году она убедила его принять пятьдесят пять фунтов стерлингов — деньгами и вещами, — что превысило двадцатую часть семейных расходов. Изабелла считала, что Генри плохо обошелся с Томом, и компенсировала это. Учитывая свой вклад в семейные финансы, она, вероятно, полагала себя вправе распорядиться частью денег по своему усмотрению.

В то лето Генри последовал примеру своего младшего брата Альберта, требуя возмещения трех тысяч фунтов, которые он выплатил их отцу в 1852 году. Альберт теперь жил в Вестминстере[59] с сестрой Изабеллы Джулией и их новорожденной дочерью и вкладывал деньги в претенциозные предприятия, в том числе в экспедицию в Гренландию для поисков полезных ископаемых и строительство громадного парохода по проекту Изамбарда Кингдома Брюнеля. Альберт отказался платить Генри[60], заявляя, что это не его единоличный долг, и Генри подал на него в суд. Рассмотрев в августе дело, суд решил его в пользу Генри и обязал Альберта выплатить старшему брату три тысячи триста тридцать пять фунтов стерлингов.

Изабелла говорила, что Генри радовался финансовым неудачам других. «Он ненавидит все добродетели, — писала она позднее Комбу, — завидует любому успеху. Мне известно, что он ходил в суд по банкротствам с целью порадовать себя зрелищем бедственного положения некогда преуспевающего человека».

Глава пятая

И я знала, что за мной наблюдают

Мур-парк, октябрь 1854 года

Осенью 1854 года Изабелла дважды посещала[61] Мур-парк со своими сыновьями, в сентябре и в октябре. Альфреду теперь было тринадцать лет, Отуэю девять, а Стенли — пять. Ездила она отчасти полечиться водами, отчасти как друг семьи. Ее страсть к Эдварду ожила со всей силой.

Леди Дрисдейл, Эдвард и Мэри Лейн осуществляли своего рода тонизирующий прием в загородном доме в своем заведении в лесах Суррея. Элизабет Дрисдейл, в кружевных воротниках и черной парче, «составляла очарование Мур-парка», вспоминала дочь Чарлза Дарвина Генриетта, бывавшая там в 1850-х. Слух леди Дрисдейл ухудшался, но в остальном возраст никак на ней не сказывался. Она была «истинной шотландкой, полной жизни, темпераментной, — отмечала Генриетта Дарвин, — и в глазах у нее мелькал самый веселый огонек, прежде чем она от души расхохочется; ее переполняли доброта и гостеприимство, так что все бродячие животные попадали под ее защиту; большая любительница чтения, большая любительница виста и деятельная, способная домоправительница большого заведения». Чарлз Дарвин был очарован всей семьей: «Доктор Лейн, жена и теща леди Дрисдейл — приятнейшие из людей, с которыми я когда-либо встречался». Доктор, отметил он, «слишком молод — это его единственный недостаток, — но он джентльмен и очень начитанный человек». Он хвалил Лейна за его здравый смысл и скромность. Он не подписывался под «всей чушью», о которой разглагольствовали другие гидротерапевты, «и не претендовал на объяснение многого из того, что не может объяснить ни он, ни любой другой врач».

Джордж Комб соглашался, что Лейн был «разумным, хорошо подготовленным врачом, а не невежественным шарлатаном, как многие в этой области»; его жена — «умной маленькой женщиной», пусть даже «очень нервной»; леди Дрисдейл являлась «душой и телом Мур-парка», «добрая, деятельная, умная женщина, обладающая хорошим доходом», которая «управляет хозяйством» и «чарует компанию своим бьющим через край дружелюбием и прямотой». В Мур-парке, как и в доме на Ройал-серкус, Эдвард с радостью позволял леди Дрисдейл командовать. Комб отмечал, что доктор Лейн опирался на жену и тещу: «Вся его жизнь зависела от женщин».

Комб выделил два недостатка в характерах Мэри, Эдварда и леди Дрисдейл. «Благожелательность и любовь к похвале цветут пышным цветом, — заметил он, — и не дают им увидеть недостатки в людях, с которыми их знакомят друзья и препоручают их доброте».

Между пациентами и хозяевами Мур-парка почти не проводилось разделения. Поскольку водолечение являлось предупредительной, поддерживающей здоровье терапией, пользу от него получали в равной мере здоровые и больные. Эдвард стремился играть роль доброго друга по отношению к своим гостям, распространяя вокруг себя дух терпимости, открытости и надежды. Достойное общество, писал он в «Гидротерапии» (1857), «облегчает и освещает» дорогу пациента к здоровью: оно «поддерживает его в хорошем настроении» и «отвлекает от постоянных размышлений над собственными недугами». Эдвард получал от своей работы удовольствие и гордился успехами. «В жизни немного радостей (если они вообще есть), — сказал он Комбу, — одна из них — быть способным действительно улучшить здоровье или благополучие одного из собратьев». Если разум являлся частью тела, как утверждали френологи и другие, то наряду с физическим здоровьем врач мог вернуть счастье и рассудок. Умение Эдварда убеждать было жизненно важно для лечения.

Пациенты курорта образовали «очень интеллектуальное, живое, приятное общество», отмечал Комб. Приезжала эдинбургская компания, а также друзья из Лондона. Среди гостей были логик Александр Бэйн, пионер теории психологии, подчеркнувший «доброту и внимательность»[62] своих хозяев; железнодорожный инженер Джордж Хеманс, сын поэтессы Фелиции Хеманс; Роберт Белл, друг Теккерея и Троллопа и многими любимый директор Королевского литературного фонда, и романистки леди Сидни Морган, Джорджиана Крек и Дина Мьюлок, последняя написала свой бестселлер «Джон Галифакс, джентльмен» (1856) в комнате с видом на солнечные часы в саду Мур-парка.

Здесь часто жили братья Мэри Лейн, Джордж и Чарлз Дрисдейлы. Чарлз указал Мур-парк в качестве своего адреса, когда в ноябре 1854 года стал членом Организации инженеров-строителей (с личной рекомендацией от бывшего партнера Генри Робертсона Джона Скотта Рассела). А вот Джордж уехал той осенью в Эдинбург, чтобы закончить последний год обучения медицине и, возможно, дистанцироваться от своей семьи ко времени неизбежной публикации его руководства по половой жизни.

Каждому гостю Мур-парка отводились гостиная и спальня, где в углу стояла ванна. По утрам служители наполняли ванну и растирали пациентов влажными и сухими полотенцами, пока кожа не начинала блестеть. Затем они подавали им бокалы с холодной водой. Все проживающие ели вместе (обед в половине второго, чай — в семь часов), общались, гуляли и играли в игры. «Я много играл на бильярде, — рассказывал своему сыну Дарвин, — и в последнее время разыгрался и провел несколько великолепных ударов!» Эдвард возил их на прогулки по холмистым пустошам до Епископского дворца в замке Фарнема, в аббатство Уэверли и новый военный лагерь в Олдершоте. Переехав в Мур-парк, он навсегда обрел для себя сферу общественной деятельности, наполненную обещанием здоровья, семейных удобств и компанией умных, тонко чувствующих дам и господ. Доступ Эдварда к гостям практически ничто не ограничивало — как врач он был обязан посещать их спальни, выслушивать жалобы, осматривать их тела. «Пациенты почти всегда находятся на глазах у терапевта», — писал он.

Всех гостей поощряли гулять в парке. «Я прошелся немного дальше поляны в течение полутора часов и хорошо провел время, — писал своей жене Чарлз Дарвин 28 апреля 1858 года, — свежая и в то же время темная зелень величественных сосен, коричневые сережки на старых березах с их белыми стволами и бахрома далекой зелени лиственниц образовывали исключительно приятный вид. Наконец я крепко уснул на траве и проснулся под хор птиц, певших вокруг меня, белки бегали по деревьям, смеялись дятлы — я никогда не видел более приятной сельской сцены, и мне было совершенно все равно, каким образом созданы все эти твари».

Дарвин, может быть, и чувствовал, как в Мур-парке без следа исчезают все его заботы, однако во время прогулок находил новые доказательства своей теории борьбы за существование. Среди вереска на пустоши рядом с Фарнемом он обнаружил лесок из двадцатишестилетних сосен — десятки тысяч низкорослых деревьев не выше трех дюймов, которые постоянно обгладывал проходящий скот. «Какая игра сил, определяющих виды и пропорции каждого растения на квадратном ярде земли! По моему мнению, это истинное чудо. И все же нам интересно узнать, когда вымерло то или иное животное или растение»[63]. Он сошлется на маленькие сосны в третьей главе «Происхождения видов» как на пример рискованности и жестокости мира природы, на пример того, что «борьба продолжается». При ближайшем рассмотрении пасторальная идиллия изобиловала сценами, насыщенными творческими и деструктивными силами, неутолимым аппетитом и соперничеством.

Дарвину нравилось наблюдать за муравьями, которые разбегаются из муравейников по лесу и прокладывают тропки вверх и вниз по неровной поверхности земли. «Мне очень повезло в Мур-парке, — сказал он одному другу. — Я нашел муравья-рабовладельца и видел маленьких черных садовых муравьев в муравейниках их хозяина». Он попросил садовника Мур-парка Джона Бермингема следить за желтыми муравьями, которых он видел в саду, и Бермингем позднее написал ему о своих наблюдениях: «Тама было отчень много яиц но муравьев видал очень мало в муравейнике и рядом… они пиристали нести яйца где-то через неделю как вы уехали и скоро после ваще ушли из парка».

После того как пациент проводил в Мур-парке несколько дней, Эдвард прописывал более сильное лечение. Дарвин ежедневно принимал неглубокую ванну, сидячую ванну и душ (струя воды, направляемая на пораженную болезнью часть тела). Для исцеления диспепсии, как у Дарвина, душ направлялся на живот; для женщин, страдавших от истерии или других заболеваний репродуктивных органов, душ направляли на область таза[64]. Некоторые гости принимали горячие воздушные ванны и влажные обертывания. Для приема горячей воздушной ванны Эдварда пациент садился на пробковую доску, положенную на деревянный стул, снабженный каркасом из обручей; на этот каркас набрасывались одеяла и плотно запахивались под самым подбородком, а под сиденьем зажигалась спиртовка. Через двадцать — двадцать пять минут ванна вызывала у пациента обильный пот, что, как считалось, полезно для печени и брюшной полости. При лечении влажными обертываниями пациента плотно заворачивали во влажную ткань, укладывали на кровать и накрывали грудой тяжелых одеял. «При воздействии естественного жара тела на влажную ткань незамедлительно выделяется пар, — объяснял Эдвард, — и пациент очень быстро оказывается в восхитительно приятном и успокаивающем тепле паровой бани». Джон Стюарт Блейки — профессор, лекции которого Изабелла слушала в Эдинбурге, — описал это ощущение так: чувствуешь, «будто тебя очень мягко и успокаивающе запекают в пироге». Другой ярый поклонник водолечения писал, что, выйдя из паровой ванны, он ощущал себя «теплым, как тост, свежим, как четырехлетний ребенок, и ненасытным, как страус»[65].

Это лечение было тонизирующим средством для души и чувств. При лечении на водах, писал романист Эдвард Бульвер-Литтон, «ощущение настоящего поглощает прошлое и будущее: возникают определенная свежесть и молодость, которые пронизывают душу и живут радостью нынешнего часа»[66]. Струи ледяной воды пощипывали тела пациентов, горячие клубы пара заставляли потеть, теплые, влажные одеяла снимали напряжение. Все дело было в температуре, объяснял Эдвард: жар успокаивает нервы, замедляет кровоток, смягчает боль и выводит из организма яды; холод возбуждает аппетит, улучшает настроение, укрепляет волокна тканей тела.

Лучше всего поддавались гидротерапии ипохондрия и истерия[67], недуги, проистекающие, как полагали, из-за нарушения взаимодействия между телом и разумом. Писательница Дина Мьюлок в своем романе «Жизнь за жизнь» (1860) приписывала широкую распространенность ипохондрии — другое название диспепсии, которой страдали Дарвин и Эдвард Лейн, — «нашему нынешнему состоянию высокой цивилизации, где разум и тело развивались, судя по всему, в ходе непрекращающейся войны одного против другого». Жертвами часто оказывались тонко чувствовавшие мужчины-интеллектуалы; симптомы могли включать мизантропию или ненависть к самому себе; а лечением, говорила мисс Мьюлок, был «отдых, естественный образ жизни и душевный покой».

Истерия являлась женским эквивалентом этой болезни. В важной работе «О патологии и лечении истерии» (1853), вышедшей в 1853 году, Роберт Бреднелл Картер утверждал, что истерия — биологическое нарушение, вызванное эмоциональной травмой. «Эти расстройства гораздо чаще встречаются у женщин, чем у мужчин — женщины не только предрасположены к эмоциям, но также чаще сталкиваются с необходимостью прилагать усилия к тому, чтобы их скрыть». Мисс Мьюлок считала эту болезнь частью общего для всех женщин недуга. «Боюсь, не подлежит сомнению, что женщины в основном очень несчастны: это не просто несчастливые обстоятельства, но несчастность души». Лечение, говорила она, состояло в возврате к природе в сочетании с принятием воды, «чем холоднее, тем лучше». «В противном случае некая господствующая мысль свободно, как навязчивый дьявол, перемещается по отделениям разума, вырастая в конце концов в мономанию».

Чтобы отвлечь своих пациентов от их тревог, Эдвард настоятельно рекомендовал им чтение. Семья выписывала журналы, сделала библиотеку доступной для гостей и читала стихи по вечерам. Порой врач и его друзья выступали с лекциями о литературе в Институте механики в Фарнеме. Эдвард Лейн говорил о Теннисоне, который, прежде чем получить почетное звание поэта-лауреата, лечился на водах в Малверне, а Роберт Белл обсуждал жизнь Уильяма Шекспира.

Приезжая на курорт, Дарвин всегда привозил с собой запас книг. «Моя задача здесь — ни о чем не думать, принимать много ванн, много гулять, много есть и читать много романов». Ему нравилось обсуждать популярные литературные сочинения с Мэри Лейн, активным абонентом библиотеки Мьюди. Однажды они спорили об авторстве двух анонимных романов, которые оба читали, и Мэри вступила в дискуссию с колкой, игривой уверенностью в себе. «Миссис Лейн согласна со мной, что «Обрученная» написана мужчиной, — сообщал Дарвин в письме своей жене Эмме. — Она холодно добавила, что роман «В тихом омуте» настолько слаб, что, должно быть, написан мужчиной!» («Письма обрученной» на самом деле вышли из-под пера женщины, романистки и поэтессы Маргариты Агнессы Пауэр, но насчет книги «В тихом омуте. История из английской сельской жизни» Мэри оказалась права — ее автором был баронет сэр Артур Хэллем Элтон.)

Также Дарвин пускался в оживленные дебаты с Джорджианой Крек, двадцатитрехлетней дамой-писательницей. «Мне очень по душе мисс Крек, — признавался он, — хотя у нас и было несколько сражений и разногласий по всем предметам». Когда за обедом он изложил ей свою теорию естественного отбора, она спросила, почему никто не находил ископаемых, относящихся к промежуточным стадиям эволюции. Он взял на заметку ее критическое замечание, раннее упоминание о «недостающем звене» в эволюционном процессе, признав, что она указала на явный — «возможно, реальный» — изъян в его теории.

Эдвард с большой теплотой вспоминал пребывание Дарвина в Мур-парке. «Никто никогда не проявлял большей доброжелательности, деликатности, дружелюбия и, в общем и целом, обаяния… он с редким тактом и вкусом приспосабливался к возможностям своего слушателя… он был хорошим слушателем и оратором. Никогда не поучал и не пускался в пустую болтовню, но его разговор, серьезный ли, веселый ли (каковым он бывал попеременно), был полон жизни и приправлен солью — колоритный, яркий и оживленный». Те же самые качества — деликатность и живость — привлекали Изабеллу в Эдварде.

Водолечебные курорты были одними из немногих мест в викторианской Британии, где жены и дочери безнадзорно селились рядом с женатыми мужчинами и холостяками. Время от времени это приводило к затруднительными ситуациям: дама, пациентка Мур-парка, сообщала другу Комба, что во время пребывания там манера поведения по отношению к ней одного господина вызвала у нее «отвращение». В 1855 году мисс Мьюлок опубликовала рассказ «Водолечение», в котором описала сексуальные подводные течения на курорте как силу добра. Рассказчик истории, Александр, страдает от творческого кризиса и слабого здоровья: «Мое тело стесняет мой разум, мой разум разрушает мое тело». Он характеризует себя следующим образом: «поглощенный собой, пресыщенный, несчастный, склонный к ипохондрии болван». Его кузен Остин страдает похожим образом, однако если Александр перенапрягает свой мозг, то Остин разрушает организм чрезмерным курением и выпивкой. Эти два молодых человека, говорит Александр, являются «убийцами разума и убийцами тела».

Водолечебное заведение, куда приезжают двоюродные братья, почти целиком списано с Мур-парка: белое здание, обращенное к поросшему лесом склону холма, в паре часов езды на поезде от Лондона. «Это был большой, старомодный дом, — говорит Александр, — похожий на баронский, с длинными коридорами, по которым нужно было пройти, и просторными комнатами, в которых дышалось свободно». Там около двадцати пациентов, «обоего пола и всех возрастов, и единственное, что связывало их, была общая атмосфера приятности и удовольствия». При всех своих размерах, здание обладало «непринужденностью и уютом дома».

Лечащий врач с улыбкой забирает у Александра рукопись, а у Остина — сигару, символы их насилия над разумом и телом. Он излагает свою философию: «Для любого расстройства мозга, любого нарушения умственной деятельности — для всех и каждой из этих причудливых форм, в которых тело обязательно со временем отомстит тем, кто… пренебрегал общим законом природы — что разум и тело должны работать вместе, а не по отдельности, я не знаю ничего столь же целительного, как возвращение к естественному состоянию и попытка водолечения». Многие из его пациентов поступают из неблагополучных домов, замечает он. «Мы хотим вылечить не только тело, но и разум. Для того чтобы принести нашим пациентам настоящую пользу, мы должны сделать их счастливыми».

После пребывания на курорте Александр сообщает: «Туман у меня в мозгу рассеялся — сердце трепещет со всей горячностью моей юности». Оба они с Остином так сильно обновились, что влюбляются в даму-пациентку. В конечном счете они выясняют, что она уже дала обещание врачу. Романтическим героем этого произведения оказывается врач — с его серьезным, красивым профилем, «такой нежный, несмотря на всю свою стойкость и силу». У автора рассказа могли быть собственные мысли в отношении мягкого, но вместе с тем властного Эдварда Лейна.

Юрист из Линкольнс-инна (того из судебных иннов, с которым была связана семья Уокеров) приехал в Мур-парк в сентябре 1854 года. Его приняли в доме («воплощенные комфорт и элегантность, — заметил он, — имеющие вид радостного благополучия, весьма пленительного») и провели в кабинет. Там они с Эдвардом обсуждали поэта и сатирика Джонатана Свифта, который в конце XVII века был нанят в Мур-парк в качестве секретаря сэра Уильяма Темпла. Барристер увидел в Эдварде «идеального хозяина и умного ценителя» литературной истории поместья.

За тот месяц, что он провел на курорте, молодой юрист отбросил «сокрушительную тиранию мысли» и вновь обрел способность радоваться своему телу. «Как сильно удовольствие и как изысканно наслаждение, которое иногда позволено нам ощутить в голом осознании животного существования! — ликует он. — Назовите это чувственным! Я называю это божественным».

Утром в воскресенье 7 октября Эдвард подошел к Изабелле в доме. «Доктор Лейн пригласил меня погулять с ним, но я подумала, что он сделал это лишь из вежливости, — поведала она своему дневнику, — и я пошла в детскую и более часа оставалась с моими маленькими любимцами». Эдвард снова нашел ее. «Он упрекнул меня за то, что я не пошла, и стал добиваться моего согласия». Изабелла тем не менее помедлила у детей, «но наконец присоединилась к нему, и он увлек меня к нашим любимым местам, совершая больший круг и выбирая более уединенные дорожки».

Эдвард и Изабелла пересекли красивый парк, разбитый сэром Уильямом Темплом, и поднялись в лес. День выдался солнечный, теплый, осень стояла одна из лучших на памяти. Главная дорожка между деревьями на холме была покрыта толстым ковром скользких сосновых иголок и рыхлым песком, свет падал сквозь ветви яркими широкими полосами. По мере того как тропа тянулась на восток, долина сужалась и углублялась: справа совсем рядом оказалась река, слева круто уходил вверх холм.

Через несколько сотен ярдов, если идти вдоль дорожки, на полпути между Мур-парком и разрушенным цистерцианским монастырем Уэйверли в песчанике пряталась глубокая пещера, над входом в нее нависали корни ползучих растений и сорняки, а пол был затоплен водами чистого родника. Называли ее пещерой или норой матушки Ладуэлл — или Ладлем, — по имени ведьмы, как говорили, когда-то там жившей. В этой пещере в конце XVII века Джонатан Свифт ухаживал за своей первой любовью — Эстер Джонсон, дочерью экономки сэра Уильяма Темпла. Свифт написал оду, посвященную этому роднику, у которого они с Эстер обычно встречались, представив его источником интимного, чувственного пейзажа: «Струями серебра расчерчен луг, / Кусты, деревья поднялись вокруг».

Изабелла и Эдвард пошли по тропинке, ведущей вверх, в лес на склоне над пещерой, и выбрались на вершину холма, поросшую папоротником-орляком, дроком и вереском. С одной стороны лежали руины аббатства Уэйверли, с другой — спелые поля хмеля и папоротниковые пустоши Фарнема. Ветерок доносил чистый запах лесной сосны и острый сладкий аромат дугласовых пихт.

«Наконец я предложила отдохнуть, — писала Изабелла, — и мы сели на плед и стали, переговариваясь, читать «Атенеум». Было что-то новое в его манере держаться, что-то более мягкое по сравнению с обычным тоном и взглядом, но я не знала, чем это вызвано, и весело болтала, направляя разговор — говорила о Гете, женском платье и о том, что к лицу и удобно». Изабелла добродушно подшучивала над Эдвардом, перепархивая с интеллектуальных тем на фривольные, на вопросы, касавшиеся ума и тела, желания и пристойности. Упомянув Гете, она коснулась струнки неприличия. Самый известный роман Гете «Страдания юного Вертера» рассказывал о молодом человеке, одержимом женой своего друга, а его «Избирательное сродство», переведенное на английский язык в 1854 году, исследовало встречные токи притяжения между двумя парами в сельском поместье. В номере «Атенеума» от 23 сентября была напечатана положительная рецензия на любовную лирику Гете, в которой критик воображал, что читательницы-дамы посчитают его «виновным как ужасную кокетку».

«Мы пошли дальше, — продолжила Изабелла, — и снова уселись на краю непревзойденной красоты. Солнце мягко светило на нас, папоротник, желтый и бурый, примялся под нами, группы красивых старых деревьев служили украшением ближайшего участка, а вдалеке мерцали синие холмы. Я отдалась наслаждению. Откинулась на какой-то крепкий сухой куст вереска и смеялась, и вставляла замечания, что редко делала в его присутствии». Пока она с удовольствием отдыхала на поросшей кустарником пустоши, мир природы, похоже, сговорился с ней: солнце грело кожу, деревья и холмы украшали вид, вереск льнул к ее телу.

А потом случилось нечто из ряда вон выходящее: фантазии, которые Изабелла взращивала в своем дневнике, шагнули в жизнь. «Внезапно, — писала она, — когда я шутила с моим спутником по поводу слабости его памяти, он наклонился ко мне и воскликнул: «Если вы еще раз это скажете, я вас поцелую». Ясно, что я не стала возражать, ибо разве не грезила я о нем и об этом бесчисленное множество раз прежде?» С поцелуем доктора напряжение и подтрунивание исчезли, и Изабелла погрузилась в состояние восторженного изумления. Она вошла в мир, где мечты стали реальностью, а реальность совпала с мечтами. «Я смутно помню, что последовало за этим — страстные поцелуи, шепот, признания о прошлом. О Боже! Я никогда не надеялась дожить до этого часа или получить ответ на свою любовь. Но это случилось. Он нервничал, смущался и жаждал, как и я».

«Наконец мы встали, — писала она, — и продолжили прогулку счастливые, напуганные, почти не разговаривая. Мы медленно дошли, не обращая внимания, куда идем, до сосновой рощи, и там нам открылся новый вид, такой же прекрасный, как на этой стороне, но шире».

Спустившись в парк, они увидели сестер Браун, эдинбургских знакомых, живших в самом доме. Изабелла и Эдвард «посчитали необходимым медленно к ним присоединиться. Они ничего не заметили — мы были в безопасности. Заставив себя поговорить с ними, нам удалось развеять все подозрения, и до дома мы дошли вместе, но опоздали к обеду».

Изабелла поднялась в свою комнату, чтобы подготовиться к трапезе. В столовую она спустилась «раскрасневшаяся и взволнованная, — написала она, — и мы с доктором Л. едва встречались взглядами и разговаривали». К облегчению Изабеллы, собрат-пациент — «мистер С.» — сел рядом и беседовал с ней за столом, а потом она с детьми и Эдвард и Мэри Лейн проводили его в экипаже до железнодорожной станции. Изабелла втайне лелеяла свою тайну. «Поехало нас, пожалуй, многовато, но чувство скрытого счастья и удовлетворения согревало мне сердце. На обратном пути мы разговаривали, но на отвлеченные темы, и дорогая маленькая, ничего не подозревающая миссис Л. сидела рядом со своим прелестным младенцем, который спал, укрытый ее плащом».

Днем Изабелла оказалась на конном дворе с Мэри Лейн и Отуэем и вскоре после этого «потеряла всех из виду», кроме Стенли, няня которого отлучилась, «и в доме я никого не могла найти». Ее младший сын «бегал по моей комнате до сумерек». Затем она «прилегла и вздремнула, совершенно ошеломленная происшедшим и воспоминаниями». Ей принесли свечу, чтобы она могла переодеться к вечернему чаю, для которого она выбрала платье из бледно-голубого шелка. «Выглядела» она «хорошо», заметила Изабелла. «Я встретилась с его взглядом, когда вошла (при звуке гонга) в столовую, и я знала, что за мной наблюдают».

После чая «какое-то время прошло бесцельно». Большая часть гостей переместилась в гостиную на втором этаже, но Изабелла задержалась. «Я вышла вместе с Альфредом в коридор, не желая подниматься наверх, если больше не смогу увидеться с ним наедине». В итоге леди Дрисдейл пригласила ее в библиотеку, где Эдвард и нашел ее, когда вошел в дом со стороны конного двора. Он «замерз, дрожал, нервничал и казался заболевшим», отметила Изабелла. Альфред отправился наверх, чтобы послушать, как одна из сестер Браун будет читать историю про привидения. Эдвард и Изабелла уединились в его кабинете.

Кабинет доктора был угловой комнатой, примыкающей к столовой, с окнами на реку и на солнечные часы сэра Уильяма Темпла. Вечером, при закрытых ставнях и дверях, с затопленным камином здесь было уютно и тепло. Стены и двери были обиты горизонтальными панелями красного, с богатой текстурой дерева, такими гладкими и точно подогнанными, что двери, когда их закрывали, словно бы исчезали, угадываясь лишь по тонким желобкам, прорезанным в панелях, и по блеску отполированных прикосновениями дверных ручек. Двери были двойные, разделенные пространством в несколько футов — узким, не шире буфета тамбуром, надежно отгораживавшим кабинет от звуков в доме, а дом — от звуков в кабинете.

Эдвард и Изабелла подошли к огню. «Я не знаю, как прошел вечер», написала Изабелла, поскольку утратила чувство времени и забылась. «Он был полон страстного волнения, долгих и крепких поцелуев и нервных ощущений, к которым примешивался страх вмешательства. Однако блаженство преобладало». Эдвард, написала она, «был особенно нежен, успокаивал мое волнение и ни на минуту не забывал, что он джентльмен и добрый друг». В какой-то момент в дверь кабинета постучал Альфред, прервав их объяснения в любви. Он сказал доктору, что один из его сыновей попросил Эдварда прийти к нему в спальню. Эдвард пошел наверх — «неохотно», заметила Изабелла. Когда же вернулся, она находилась в некоем экстазе. Он «тихонько поцеловал мои закрытые глаза, — писала она. — Я попыталась поднять поникшую голову, но напрасно». Эдвард встревожился. «Наконец, — по словам Изабеллы, — он совсем перепугался, что кто-нибудь войдет, и посоветовал мне уйти». Покидая кабинет, писала Изабелла, «я пригладила растрепавшиеся волосы и через несколько мгновений входила в гостиную, в половине десятого. К счастью, там сидело всего несколько гостей. Никто не имел права расспрашивать меня о моем отсутствии или появлении».

В гостиной Изабелла принялась изучать книгу автографов и болтать с одним из гостей. Эдвард и Мэри вошли вместе, за ними вскоре последовала и леди Дрисдейл. «Какое я пережила приключение! Какой спокойный вид сумела принять! Завязался общий разговор. Я обернулась, чтобы послушать, и доктор Лейн прочел для мисс Б. несколько лучших од Байрона. Когда они пошли, я тоже поднялась и уже уходила, но тут доктор Л. тепло пожал мне руку, настолько тепло, что мои перстни впились мне в пальцы, и след оставался еще в течение часа». Эдвард вжал кольца в ее плоть, словно пытаясь пробудить ее для силы его желания, реальности их нового договора. Воспоминания о случившемся снова захлестнули ее, к эйфории примешивался страх.

«Увы! — заканчивалась запись от 7 октября. — Той ночью я спала мало, просыпалась, вставала, грезила — и медленно наступило утро».

На следующее утро Изабелла чувствовала себя измученной. Из спальни она услышала разговор Эдварда с женой. Позднее он пришел в ее апартаменты, чтобы показать длинное письмо, которое написал потенциальному пациенту в Эдинбург. «Письмо было составлено хорошо», — отметила Изабелла. Она вернулась в постель. «Я легла, усталая, измученная, нервничающая. Он постучал в дверь в половине первого и предложил мне спуститься вниз и погулять, но я отказалась и заснула». Вскоре после этого к ней заглянула Мэри, и Изабелла решила одеться.

Изабелла «медленно вышла на улицу», чтобы присоединиться к Эдварду. Они встретились внизу у лестницы, а затем «пошли куда глаза глядят вместе, прошли по всему парку и вдоль воды, однако почти не разговаривая, поскольку оба чувствовали себя усталыми и обессилевшими. Я сослалась на бессонницу, он сказал, что его мучают боли и он вообще едва встал. Оба испытывали волнение, смятение, нервничали, и я спросила его, почему он так вел себя в воскресенье». Изабелла захотела выбраться из тихой, узкой долины. «Я предложила уйти из парка (поскольку воздух был жарок и влажен) на холм, где дул ветерок. Мы медленно поднялись по склону, и я села отдохнуть среди высохшего папоротника. Не стану излагать, что было дальше».

Отказываясь описывать самые интимные моменты, Изабелла придерживалась избитой литературной традиции. Только что помолвленная героиня романа Фанни Берни «Эвелина» (1778) торжественно заявляет: «Я не могу описать последовавшую сцену, хотя каждое слово запечатлено в моем сердце». Формулировка намекала, что существуют действие и чувства слишком священные — или нескромные, — чтобы доверить их бумаге; она замалчивала чувственность и пристойность, выполняя своего рода трюк, с помощью которого жеманная героиня получала через молчание возможность быть одновременно страстной и приличной — ревниво оберегая частную жизнь свою и своего возлюбленного, уважая деликатные чувства своего читателя.

Изабелла и Эдвард «вскоре поднялись несколько успокоившиеся и приободрившиеся» и вернулись в дом «быстро, боясь слишком запоздать». За обедом Изабелла снова избегала беседовать с Эдвардом. «Насколько это было возможно, я обращалась к леди Дрисдейл, потому что присутствовало совсем мало гостей, и отворачивалась от него, вынуждая вести разговор с мисс Т.». После обеда она совершила «приятную длинную прогулку» с Эдвардом в экипаже к заброшенному аббатству Уэйверли, позади них сидели сестры Браун.

Два дня спустя — в среду 10 октября 1854 года, в день, когда Эдварду Лейну исполнился тридцать один год, — Изабелла должна была уезжать. Они с Эдвардом гуляли по парку. Доктор остановился, чтобы поговорить с другим пациентом, а потом догнал Изабеллу и ее старшего сына «рядом с оградой». Они направились в лес, «держась обычного круга, идя по дорожкам необыкновенной красоты, которых я раньше не видела, добравшись до внешнего соснового бора и, наконец, вернувшись мимо коттеджа Свифта и по нижней дорожке». Здание, называемое коттеджем Свифта, было прежде домом его возлюбленной Эстер и стояло на главной дорожке между Мур-парком и аббатством Уэйверли. К 1854 году коттедж зарос розовыми кустами и мхом, был увит клематисами и девичьим виноградом; табличка снаружи гласила: «Продается имбирное пиво».

«Мы разговаривали с предельной откровенностью, но как-то спокойнее, — написала Изабелла. — Я умоляла его поверить, что со времени моего замужества никогда прежде ни в малейшей степени не нарушала нравственных законов. Он утешал меня в том, что я сделала теперь, и умолял простить себя. Сказал, что я всегда ему нравилась и он с жалостью думал о моем неудачном замужестве, поскольку мой муж, несомненно, мне не пара и обладает, как он ясно видел, характером вспыльчивым и неприятным».

Эдвард напомнил Изабелле об уязвимости собственного положения. «Мы говорили о его молодом возрасте, тридцать один год[68], доброй, лишенной подозрительности натуре его жены, ради которой он скорее даст отрубить себе правую руку, чем обидит ее». Они переходили к вопросу о несчастливости Изабеллы — «моего частого горького страдания и желания смерти», — когда появились леди Дрисдейл и Мэри Лейн. Они пришли справиться у Изабеллы, не заказать ли экипаж, чтобы отвезти ее на станцию. Жена доктора и теща держались тепло и доверительно, как всегда. «Они любезно выслушали мое решение уехать часов в 7 и снова ушли без единого холодного или недовольного взгляда, и это при том, что мы гуляли рука об руку по уединенному лесу и серьезно беседовали».

В семь часов тем вечером Изабелла поехала с Эдвардом на станцию в Эше в крытом одноконном экипаже: они с Эдвардом сидели внутри узкой повозки, а Альфред примостился рядом с кучером наверху. Ее младших сыновей с ними не было — возможно, они уехали вперед с няней.

«Никогда я не переживала столь счастливого часа, как последующий, — писала Изабелла, — наполненного таким блаженством, что я готова была умереть, лишь бы он не кончался. Я не расскажу всего, что произошло, достаточно будет сказать, что я наконец-то лежала в объятиях этих рук, о которых так часто грезила, и молча радовалась, и целовала локоны и гладкое лицо, блистающее красотой, ослепившее мой внешний и внутренний взор с самого первого нашего разговора 15 ноября 1850 года». Похоже, Эдвард, чьи поцелуи довели ее до ослепления мягкими кудрями и кожей, мужчина из плоти и крови, сливался с кумиром ее мечтаний.

Поцелуи перемежались признаниями. «Мы перебрали все минувшее, объяснив его», — писала Изабелла. Эдвард сказал ей, что скрывал свои истинные чувства «по соображениям благоразумия» и сдерживание их причиняло ему «много боли». Изабелла напомнила ему некоторые строки из французского романа «Поль и Виржиния», которые она прочла гостям Мур-парка, и призналась, что выбрала их как послание к нему. Роман Жака-Анри Бернардена де Сен-Пьера (1787) описывал великую любовь между девушкой и юношей, воспитывавшимися вместе на острове Маврикий; узнав о смерти Виржинии, Поль умирает от горя.

Эдвард «всегда знал, что нравился мне, — продолжала Изабелла, — но не знал полной силы моего чувства из-за того, что я никогда не выражала его открыто. Это принесло мне облегчение. Большего блаженства, чем в те моменты, я не испытала бы и на небесах. Пока будет длиться жизнь, воспоминания о них не изгладятся из памяти, полной большого страдания и малого счастья; как ласков, как благороден он был — как мало в нем эгоизма!»

Хотя Изабелла нарисовала романтическую, нежную сцену, декорации были явно компрометирующими. Путеводитель по проституции конца XVIII века «Список дам Ковент-Гардена, или Годовой календарь сибарита» рекомендовал для незаконных свиданий кареты. «При правильном размещении колебания кареты, сопровождаемые время от времени очаровательными маленькими толчками, значительно увеличивают наслаждение критического момента». К 1838 году, сообщает «Крим кон газет», уполномоченные лондонских наемных экипажей были настолько встревожены развратом, творившимся в их каретах, что предложили совсем запретить в них жалюзи и подушки, чтобы уменьшить как уединение, так и удовольствие. Поведение Изабеллы в карете было особенно бесстыдным: ребенок, ее сын, сидел на крыше, пока они с Эдвардом Лейном шептались и обнимались внутри.

Когда Изабелла с безмятежным видом описывала эти сцены в своем дневнике, возможно, на виду у детей и мужа, никто не мог предположить, какие образы теснились в ее голове и на страницах тетради. Фиксируя свои встречи в тайной книге, она воскрешала в памяти трепет нарушения закона, трепет наслаждений, остроту которым придавала опасность разоблачения.

Глава шестая

Будущее — ужасно

Булонь и Мур-парк, 1854–1856 годы

В конце октября 1854 года, когда не прошло и нескольких недель после ее свиданий с Эдвардом Лейном, Изабелла и ее семья уехали из Англии во французский рыболовецкий порт Булонь-сюр-Мер, где сняли на зиму дом. В булонском порту[69] пассажиров с парового парома загоняли в таможню для проверки паспортов, а затем их встречал на набережной натиск шумных агентов из отелей и пансионов: «Отель “Европа”! Гостиница “Купальня”! Гостиница “Лондон”!» Чуть дальше, на деревянной пристани, рыбаки разбирали свой улов и плели сети.

Изабелла поселилась с Генри, сыновьями и слугами в трехэтажном доме номер 21 по улице Зала для игры в мяч. Здание составляло часть крутой террасы, идущей вдоль северной стороны Тинтеллери — прекрасного парка на склоне холма, где ежедневно во второй половине дня совершали променад модные экспатрианты, разодетые в шелка и атлас. «На зиму мы обосновались на очень приятной площади в Булони, — писала Изабелла Джорджу Комбу, — и мальчики регулярно ходят в школу в главный колледж города». После увольнения Джона Тома Альфред и Отуэй недолго посещали дневную школу в Беркшире. Теперь они присоединились к значительной группе британских мальчиков в городском муниципальном колледже, либеральном заведении, где, как надеялись их родители, они приобретут хорошее знание французского языка[70].

В Булони жили более семи тысяч британцев[71], составляя четверть от общего числа населения, и еще сто тысяч посещали город каждый год, приезжая из Фолкстона. По сравнению с другими городами Северной Франции Булонь была оживленной, даже космополитической, а стоимость жизни на континенте была дешевле, чем в Англии. Разгар сезона приходился на осень, когда небо по эту сторону Ла-Манша казалось более голубым. В Булони имелись две английские церкви, два английских клуба (с бильярдом, карточными столами и британскими газетами) и две английские читальни с библиотечными абонементами. Некоторые приехавшие из Британии были беспутными людьми, скрывавшимися от долгов или скандала, другие приезжали поправить здоровье. Привезя сюда семью, когда строительство нового дома в Беркшире закончилось, Генри Робинсон мог надеяться на улучшение здоровья жены, французского своих сыновей и собственных финансов.

Чарлз Диккенс жил в Булони за месяц до приезда Робинсонов. В ноябрьском номере журнала «Хаусхолд уордс» он объяснял притягательность этого курорта. «Это яркий, веселый, приятный, радостный город; и если вы прогуляетесь по одной из его трех хорошо вымощенных главных улиц ближе к пяти часам пополудни, когда воздух насыщен тонкими кулинарными ароматами, а в окна его гостиниц (а гостиниц там множество) можно увидеть длинные, накрытые к обеду столы, коим сложенные в виде вееров салфетки придают роскошный вид, вы справедливо рассудите, что это необыкновенно хороший город, чтобы поесть и выпить». На эспланаде гости смотрели в подзорные трубы на меловые английские скалы на другой стороне канала. При хорошей погоде они заезжали с пляжа в море в деревянных купальнях. Диккенс был очарован рыбацким кварталом Булони, «где через узкие, взбирающиеся на холмы улицы висели огромные коричневые сети». Кричали на крышах чайки, и порывы ветра разносили по переулкам запах рыбы.

Улица, на которой жили Робинсоны, поднималась к старому, обнесенному стеной городу на вершине холма, который Диккенс сравнил со сказочным замком, окружающие дома коренились в глубоких улицах, как бобовые стебли. Город, казалось, был наводнен детьми, заметил он в очерке «Наш французский курорт». «Английские дети с гувернантками, читающими романы и прогуливающимися в тени аллей, или с нянями, сидящими и сплетничающими; французские дети с их улыбающимися боннами в белоснежных чепцах». Альфред, Отуэй и Стенли пополнили ряды этой детворы.

В ноябре того года на побережье Северной Франции обрушился ряд штормов, знаменуя начало холодной зимы. Генри вернулся в Англию, где провел большую часть следующих месяцев, надзирая за бизнесом в Лондоне и строительством дома в Кавершеме. Погода по эту сторону Ла-Манша была еще суровее: Темза замерзла, а морозы в Беркшире замедлили работы по сооружению дома. Приехав на несколько дней в Булонь в феврале 1855 года, Генри сказал жене, что въехать в новый дом удастся не раньше июня.

Может, Изабелла и надеялась спастись в Булони от мелочных ограничений беркширского общества, но чувствовала себя в ужасной изоляции. Эдвард редко писал ей, и в дневнике она оплакивала свой «злополучный склад ума, цеплявшийся за тени и заблуждения»[72]. В письме к Джорджу Комбу она приписала свое злополучие упадку духа. Не имея веры в Бога, которая поддержала бы ее, делилась Изабелла, она не знала, где найти поддержку или смысл жизни — у нее не было «ничего радостного, выдающегося и утешительного» для замещения надежды на Небеса. В ее мольбе был намек на упрек: последовав рациональным принципам Комба, она обрела только пустоту. Такие, как он, достигшие больших вершин, могли «утешаться чувством, что не зря прожили жизнь», писала Изабелла, но она и бесчисленные другие женщин, «которые просто тихо существуют, воспитывают детей (может быть), следуя по бессмысленным стопам тех, кто прошел перед ними — какой мотив — какая надежда, достаточно сильная, может найтись, чтобы помочь им пережить испытания, раздельное проживание, старость и саму смерть?» Она не вдавалась в подробности нынешних причин своих душевных страданий, но «испытания» и «раздельное проживание», о которых писала, были скрытыми ссылками на разлуку с Эдвардом. Она добавила: «По мне, так лучше вообще никогда не жить, чем двигаться через невежество и трудности в страну полного уничтожения».

Она попросила прощения за свою мрачность. «Дорогой мистер Комб, я должна умолять вас о прощении за все это. Думаю, вы скажете мне, что я больна — и, следовательно, неважный судья в таких вещах, — или другие умы, лучше организованные, не чувствуют того, что чувствую я». Но ей некого было попросить о помощи. «Лишь от вас одного ищу я сообщений или укора».

Комб быстро написал ответ. «В порядке ли ваше физическое здоровье? — спросил он. — Под воздействием желтухи глаз видит все предметы желтыми, а человек с низким тонусом воспринимает все творение темным и безутешным. Подобно вам, это случается и с традиционно верующими. Из их дневников вы можете узнать, как при таком же состоянии здоровья они отчаиваются в спасении, и они делаются гораздо несчастнее вас, ибо тогда перед ними разверзается ад, а в вашем случае его врата хотя бы закрыты». Комб настаивал, что страх верующего перед адом хуже, чем ее ужас перед «страной полного уничтожения». Он рекомендовал ей перестать так много думать. «Интеллект сам по себе не заполняет пустоту, возникшую от неудовлетворенного желания». Прагматично, пусть и ханжески, он посоветовал Изабелле дать выход ее энергии через благотворительность. Чтобы отвлечься, говорил он, следует делать что-то полезное — как монахини, работающие в больницах. «Для счастья мы должны любить бескорыстно и являть нашу любовь через добрые дела».

Возможно, Комб имел в виду пример Флоренс Найтингейл, знакомой его большого друга сэра Джеймса Кларка, который в 1853 году помог ей вырваться из стесняющих ее жизненных обстоятельств с помощью учебы на сестру милосердия у «Дочерей милосердия» в Париже. Мисс Найтингейл разделяла в своей работе «Как нужно ухаживать за больными» (1860) медицинскую философию Эдварда Лейна. «Природа лечит без посторонней помощи, — говорила она. — Уход за пациентом состоит в том, чтобы поместить его в наилучшие условия, в которых над ним потрудится природа». 10 октября 1854 года — в день, когда в дневнике Изабеллы появилась запись о поцелуях, — Найтингейл покинула дом, держа путь в Крым, где Англия, Франция и Турция с весны вели войну с Россией. Военные действия ужесточались, и к тому моменту, когда она добралась до Севастополя, британские войска потерпели унизительное поражение под Балаклавой. Сообщения о ее работе среди раненых достигли Англии в начале ноября.

А вот одна более близкая подруга Джорджа Комба дала волю своим любовным чувствам. В июле 1854 года Мэриан Эванс бежала в Германию с Джорджем Генри Льюисом, женатым мужчиной, давно не живущим со своей женой. Номинально они с Льюисом стояли во главе светской и прогрессивной мысли в Британии, а их поведение грозило дискредитировать философию их круга. Комб был «глубоко оскорблен и огорчен», узнав о побеге. Но он и удивился, поскольку обследование черепа мисс Эванс в 1840-х не выявило избытка эротизма (как она сама ожидала), а напротив — привязчивости. В ноябре, в том же месяце, когда он ответил на письмо Изабеллы, Комб написал их общему другу Чарлзу Брею: «Хотелось бы мне знать, нет ли душевнобольных в семье мисс Эванс, ибо ее поведение, при ее уме, кажется мне болезненным умственным отклонением». Они с Льюисом, «по моему мнению, своим фактическим поведением нанесли огромный ущерб делу религиозной свободы». По их поведению можно было судить, что прогрессивное мышление ведет к аморальной анархии.

Тем временем Джордж Дрисдейл закончил наконец свою книгу «Физическая, сексуальная и натуральная религия», над которой работал четыре года. Этот труд не только подтверждал, но и прославлял связь между свободомыслием и свободной любовью. Руководство объемом в четыреста пятьдесят страниц, охватывавшее вопросы контрацепции, сексуальных расстройств и контроля над рождаемостью, было опубликовано в декабре 1854 года радикальным издателем Эдвардом Трулавом. В «Народной газете» книгу приветствовали как «Библию тела», а в прессе мейнстрима заклеймили «Библией борделя»[73]. Чтобы защитить семью, Джордж держал свое авторство в секрете: на титульном листе значилось «Студент-медик». В работе прятались воспоминания о мучительной юности самого Джорджа, рассказанные от третьего лица и представленные как клинический случай.

Искалеченный в молодости стыдом, ныне Джордж отбросил свои комплексы. Он доказывал, что сексуальное желание естественно для мужчин и женщин и должно удовлетворяться. «Каждой личности, — писал он, — следует осознать, что у него или у нее должно быть достаточное количество любви, чтобы удовлетворить сексуальные запросы своей натуры, и другим вокруг него следует иметь то же». Он писал, что многие женщины заболевают, поскольку лишены достаточной половой жизни. «До тех пор пока мы не сможем дать женским органам надлежащей естественной стимуляции и здорового и естественного количества практики, женские заболевания будут возникать вокруг нас со всех сторон». Джордж утверждал, что у женщин, как и у мужчин, «сильное половое влечение — большое достоинство… Если продолжать рассматривать целомудрие как высшую женскую добродетель, невозможно дать женщинам подлинной свободы».

Мастурбация, заявлял Джордж, распространена как среди мужчин, так и среди женщин, и безвредна. Он отмечал «пагубный эффект» сдерживания природных страстей, «заключенных в мрачных пещерах разума». Он побуждал своих читателей пользоваться контрацептивными средствами, чтобы они могли наслаждаться частыми половыми актами, а не прибегать к онанизму. Для предотвращения беременности он рекомендовал совокупляться через восемь дней после менструации (здесь он случайно выявил фазу высокой фертильности) или извлекать пенис перед эякуляцией (хотя предостерегал, что этот метод влечет за собой тот же риск для здоровья, что и мастурбация), или промывать влагалище теплой водой сразу после полового акта, или (его любимая процедура) заранее затыкать шейку матки губкой. Также он пропагандировал презервативы из овечьих кишок, «искусственный чехол для пениса, сделанный из очень тонкой пленки».

Использование любого из этих способов бросало вызов христианскому учению о том, что основной целью секса является продолжение рода, а не удовольствие. Джордж Дрисдейл защищал противозачаточные средства, ссылаясь на «Опыт о законе народонаселения» (1798), влиятельную работу священника Томаса Мальтуса, предостерегавшего, что только принудительное сдерживание рождаемости предотвратит катастрофическое перенаселение Земли. Контрацептивы, доказывал Джордж, могли искоренить бедность и венерические заболевания, равно как и сексуальную неудовлетворенность. Мальтус рекомендовал воздержание от половых отношений, но многие викторианские либералы восприняли его аргументы для оправдания противозачаточных средств. Среди неомальтузианцев, собиравшихся в Мур-парке в 1850-х, были Джордж Комб, психиатр Александр Бэйн и Джеймс Стюарт Лори, школьный инспектор, порекомендовавший Джона Тома Робинсонам.

Джордж Дрисдейл составил поразительно откровенный и радостный манифест сексуальной свободы, не имеющий себе равных в викторианской литературе, даже если основой для него послужило зло онанизма. Но для замужних женщин среднего класса, таких как Изабелла, польза его была ограничена: Изабелла не могла поступить, как Джордж, и платить другим ради удовлетворения своих сексуальных потребностей.

29 января 1855 года Изабелла встала в восемь часов, «чувствуя себя не очень хорошо» после тревожного сна, в котором она ребенком гуляла в саду с матерью, отцом и одним из братьев. Сон напомнил ей, что она сама теперь находится «в середине жизни, моя мать стара и больна, отец — в могиле, мои собственные дети растут, ныне настала моя очередь, еще несколько лет — и я одряхлею и умру». «Я никогда не постигну великой тайны жизни», испугалась Изабелла, но лишь «сделаюсь словно никогда и не бывшей — мои мысли, моя любовь, мои мечты превратятся в прах! О Боже! Какой пустой насмешкой кажется дар жизни — как бы я хотела, чтобы моя работа завершилась и я могла ее отложить; жизнь не была для меня блаженством».

В нескладном начале своей жизни она винила других — «моя юность была загублена нетерпимостью, невежеством и недостатком заботы тех, кто отвечал за мое воспитание», — но признавала, что окончательно решило ее судьбу собственное поведение. «Увы! На склоне лет я оплакиваю ошибки, которые не в состоянии исправить; моя душа омрачена сожалениями и горечью. Я стремлюсь, со слабой надеждой на успех, воспитать трех моих сыновей, которым (при всей моей любви к ним) следовало бы находиться в лучших руках». Дневник заманивал Изабеллу в мрачный эгоцентризм, уводил в свои темные размышления, так что впереди и позади она не видела ничего, кроме пустоты: «Прошлое — пустыня, настоящее — тяжело, будущее — ужасно, вечность — пустота».

Дни рождения Изабеллы часто вызывали у нее грустные чувства. «Юность прошла без возврата, — написала она, когда ей исполнилось тридцать девять лет. — Я содрогаюсь при мысли о старости, с которой должна буду столкнуться!» 28 февраля 1855 года, в день своего сорокадвухлетия, она «увидела болезненный сон о своей последней прогулке с доктором Лейном, мучительном расставании, разоблачении и блуждании по миру со стыдом и в отчаянии». Это была первая запись в дневнике, в которой Изабелла намекала на страх быть изобличенной — она представляла себя выброшенной из дома и бродящей по земле как падшая женщина. «Проснулась (1 марта) встревоженная и несчастная, — добавила она, — и весь день у меня болела голова».

Десятью годами раньше сексуальный скандал грозил позором керуэновской ветви семьи Изабеллы. Ее двоюродная сестра Изабелла Керуэн, также названная в честь их богатой и красивой бабушки, вышла в 1830 году замуж за его преподобие Джона Уордсуорта, ректора в Морсби, что в Камберленде, и старшего сына поэта Уильяма Уордсуорта. По словам ее новой тетки Дороти Уордсуорт, она была «сокровище, чистая душой и привлекательная, болезненно застенчивая… и всегда необыкновенно скромная». В 1843 году, после рождения шестого ребенка, Изабелла Уордсуорт заболела и по совету двух акушеров лечилась в Риме. Она попросила мужа привезти детей к ней, что он и сделал летом 1844 года. В декабре того года их четырехлетний сын подхватил лихорадку и умер. Джон обвинил жену в смерти мальчика и забрал у нее остальных детей. В отчаянии она написала родителям в Камберленд, раскрыв им, что ее муж живет в Риме с шестнадцатилетней итальянской девушкой. Джон дал этой девушке письменное обещание, что женится на ней после смерти своей больной жены и завещает свое имущество ей и их будущим детям.

Генри Керуэн пришел в ужас от «жестокого» обращения с его дочерью. Он написал своему зятю, настаивая, чтобы тот возвратил детей их матери и немедленно вернулся в Камберленд. В противном случае, угрожал он, история о сексуальном преступлении Джона станет известна его епископу. Керуэн написал также Уильяму Уордсуорту — «бедному, старому поэту», как он его назвал, — о постыдном поведении его сына. Генри Керуэн и Уильям Уордсуорт изменили свои завещания, оставив деньги непосредственно внукам вместо заблудшего Джона, а Керуэн договорился о выкупе у итальянской девушки обещания жениться, данного ей Джоном. В итоге он откупался от женщины, во власти которой было обрушить на семью позор, шантажируя тем самым своего зятя и вынуждая его вести себя прилично. Джон Уордсуорт подчинился требованиям Керуэна, и в свет не просочилось и намека на скандал. Изабелла Уордсуорт умерла в Баньи-ди-Лука в 1848 году. Джон Уордсуорт был женат трижды. Его недостойное поведение осталось тайной: его запомнили, по словам биографа его отца, как послушного дурня.

Сокрытие супружеской измены — ради детей, жены, родителей и родственников прелюбодея — было обычным делом среди мелкопоместного дворянства. В подобных кругах, где репутация ценилась очень высоко, семьи обманутой жены и ее мужа развивали бешеную деятельность, чтобы замолчать любое не слишком опасное преступление. Когда виновной оказывалась жена, стандарты были иными, но принцип сохранялся: если история не выходила за пределы семьи, через преступление можно было перешагнуть. Только очевидное свидетельство греха — письменное обещание или признание, — случалось, невозможно было утаить.

Изабелла продолжала переписываться с Джоном Томом и Эдвардом Лейном. Несмотря на долгий период молчания доктора, своему дневнику она сказала, что «милая, печальная записочка» в апреле «вполне возместила» его пренебрежение. На эту записку она ответила «хорошим, длинным, но довольно грустным письмом». Изабелла воображала, что с помощью туманных посланий они признаются, как скучают друг по другу.

Она сообщила Комбу, что следует его совету, занявшись образованием детей. «Я больше отдаю себя деятельному наблюдению за успехами и поведением моих сыновей, чем когда они посещали школу в Англии, — написала она, — и в результате чувствую себя не такой подавленной. В свободное время к ним приходят несколько учителей, и я помогаю им готовиться к занятиям». Среди этих новых учителей был молодой гувернер-француз Эжен ле Пти. Несмотря на его безразличие, Изабелла нашла его привлекательным. Она договорилась с ним об уроках и для себя.

Утром 9 апреля месье ле Пти правил сделанный Изабеллой перевод. Он «ушел только в 12, — записала она. — В его манерах есть что-то очень мягкое и почти веселое, и он сказал, что получил большое удовольствие от вчерашнего дня. Выглядел он лучше, чем всегда, и я отметила, что с моей обычной, свойственной мне привязчивостью я начинаю больше думать о его внешнем виде и одобрении, чем это способствует моему покою». Она попыталась вразумить себя: «Глупое сердце, всякий раз выдающее свой интерес и внимание к тем, кого ты заботишь лишь настолько, насколько это интересно им, ни на йоту больше».

Тремя месяцами позже, незадолго до отъезда Робинсонов в Англию, ле Пти провел урок с мальчиками, а затем помог Изабелле с переводом. Он задержался, чтобы закончить его, записала она 9 июня, и «время пролетело», пока они много говорили о религии, музыке и новой книге Фредерика Греттона, переводчика с латинского языка. Ле Пти «был очень весел и держался дружески, — написала Изабелла, — и признался, что будет очень по нам скучать». «Я подумала, что это будет верно скорее по отношению ко мне, чем к нему, — добавила она. — Совершенное его безразличие весьма меня удивляет: другие (более красивые, чем он) находили мое общество привлекательным, и там, где я неизменно выказывала столько доброты, сколько выказывала ему, и там, где благодарность очевидна, удивительно, что более теплое чувство никогда не преобладает». Тайком от Генри[74] Изабелла подарила ле Пти, помимо прочего, пианино стоимостью тридцать фунтов стерлингов. Она сказала себе, что холодность гувернера только к лучшему. «Темпераменты разнятся самым крайним образом, — записала она, — и в конечном счете во всех отношениях хорошо, что ему досталась сдержанность».

В июне Изабелла и мальчики вернулись в Англию и въехали в Балмор-Хаус, огромную белую виллу, которую Генри выстроил в Кавершеме. Название «Балмор» несло в себе оттенок величия по ассоциации с Балморалом в Абердиншире, где по заказу королевы Виктории и принца-консорта все еще строился с 1853 года замок. Дом Генри был спроектирован в итальянском стиле, при нем имелась теплица, богато украшенный зимний сад, кованые балконы и терраса, каретный сарай и конюшня. Покоился он на бетонном фундаменте, заложенном в меловой горе, имел внешние двойные стены с вентиляционной шахтой. На первом этаже располагались три гостиные, а также кабинет и будуар (личная комната Изабеллы); на верхних этажах находились восемь спален, две гардеробные и ванная комната; в цокольном этаже разместились столовая для слуг и кухня.

Как только Изабелла добралась до дома, Генри поехал повидаться с Эдвардом Лейном в Мур-парк, чтобы договориться о ее визите на курорт в качестве пациентки. Возможно, Изабелла страдала от рецидива «болезни матки», которую ей диагностировали в Блэкхите в 1849 году, либо утверждала это, чтобы снова увидеть Эдварда. За двухнедельный курс водолечения Изабеллы Генри заплатил врачу десять фунтов десять шиллингов[75].

Изабелла и ее старший сын Альфред прибыли в Мур-парк к чаю в четверг 21 июня и были тепло встречены леди Дрисдейл и Мэри Лейн. Эдвард приехал позже. Он «как будто был рад видеть меня», написала Изабелла, но в течение дня, казалось, ощущал себя неловко в ее обществе, неохотно возвращаясь к тем чувствам, с какими они расстались минувшей осенью. «Я пошла с ним посмотреть на закат и поднялась на холм как раз вовремя, чтобы увидеть это зрелище. Как часто я хотела увидеть его с ним, но теперь он был болен, холоден, уныл и печален и не мог им насладиться; в саду, в беседке, мы возобновили любовь прежних дней, но без особого восторга». Вернувшись в дом, они спокойно разговаривали в его кабинете до десяти часов.

«Я ценю его красоту и превозношу его успехи, — написала она без даты. — Однако, сама не имея ни одного из этих талантов, должна довольствоваться пренебрежением — отсутствием внимания, если не неприязнью. Мне следует делать то же в случае, если в меня влюбится некрасивый или непривлекательный человек. Это только естественно для человеческой природы».

Как всегда, она не могла контролировать себя во сне. «Ночь, проведенная в счастливых грезах, объединила меня с кумиром моей души. Я была соединена с ним как прежде и даже более нежно, ибо во многом получила ответ на мою любовь. Я всем пожертвовала ради него и могла бы поэтому умереть». Подобно героине романа, Изабелла готова была от всего отказаться ради Эдварда. «Час за часом видела я эти сны, а проснувшись, лежала в восхитительном полубессознательном состоянии, не до конца осмысливая все, чем желала бы насладиться, и вместе с последними строками из «Эпипсихидиона» Шелли в ушах у меня звучали — верные и ошибочные — мои надежды, желания и прошлое, не до конца осуществленное блаженство, смешались в одну сладостную картину. Ах! Почему же оно осуществилось не полностью?»

Скандальная поэма Перси Биши Шелли заканчивалась соединением поэта с его любовницей, но загадочная ссылка Изабеллы на «не до конца осуществленное» или «не до конца произошедшее» блаженство указывает, по-видимому, на неполноту ее физического союза с доктором: недоставало, может быть, оргазма или самого акта. Хотя записи в дневнике Изабеллы в октябре 1854 года намекают, что они с Эдвардом вступили в половые отношения — на поляне, в кабинете, в экипаже, — в них с тем же успехом могли описываться пылкие поцелуи и ласки. «Весь день, — писала она, — этот сон не выходил у меня из головы. «Я никогда никого не любила, как тебя и твое тело, и твою душу», сказала я в моем сне, и, когда проснулась, та же мысль по-прежнему звучала у меня в ушах».

В воскресенье 24 июня Изабелла и Эдвард пошли на прогулку к пещере матушки Ладлем и разговаривали, сидя на скамейке рядом с колодцем. «Наконец, — писала она, — он повел меня по той самой долине, где мы впервые насладились счастьем любви», но пейзаж «теперь изменился и он тоже». Они «беседовали только на общие темы».

На следующий день доктор расположился рядом с ней в доме, «и в конце концов принес книгу старых песен и сидел совсем близко от меня, просматривая их». Они вместе отправились на прогулку, и в «нашей личной беседке» прочитали песню радикального и безнравственного французского поэта Пьера-Жана де Беранже. Эдвард «говорил о своем здоровье и планах, — написала Изабелла, — но был холоден и ум его пребывал в печали. Мне осталась лишь оболочка кумира, которого я некогда обожествляла». Тем не менее, заявляла Изабелла, «для моего женского сердца этого было достаточно». Они гуляли до темноты, а затем рассматривали гравюры в его кабинете. Здесь наконец-то вновь зажглись какие-то старые чувства. После «одного долгого, страстного, крепкого объятия» Изабелла поздно легла в постель. Она была «сильно возбуждена», написала она. «Всю ночь я о нем грезила, и тосковала, и размышляла, и пылала».

В последующей записи без даты Эдвард снова сдержан. Он «курил сигару, — отметила Изабелла, — и мы говорили о судьбе человека в будущем и о мире до Адама». Это был современный по тем временам спор о том, как примирить данные геологии и христианство: если некогда существовал мир, не населенный людьми, как показывали открытия в области геологии, то можно было ожидать, что однажды человечество вымрет. Но во время разговора с Эдвардом о пустом прошлом и пустом будущем Изабелла заметила, что он и ее вычеркивал из своего прошлого и будущего. «Романтизм присутствовал в обстоятельствах нашей прогулки, — написала она, — но не в его обращении. Никогда он не был столь неприветлив. Он позабыл о времени и местах, где я с ним бывала. Разговаривал холодно, шутливо, почти эгоистически, и вечер, который мог свести меня с ума своей сладостностью, который мог на месяцы заставить меня мечтать об одном образе, обречен был разом остудить, и, думаю, навсегда, любую оставшуюся мысль о том, что я обладаю хоть малейшей властью заинтересовать его. Я шла рядом с ним усталая и подавленная, но он не подозревал об этом».

Изабелла покинула Мур-парк в начале июля. Два месяца спустя она снова там побывала, чтобы взять троих мальчиков Лейн на побережье вместе со своими детьми. Атти был «болезненно хрупок» из-за слабых легких, писала она, а Эдвард и Мэри — слишком заняты своими гостями, чтобы самим отвезти его на море. Изабелла вернула детей Лейнов их родителям 19 октября, в день тридцатитрехлетия Эдварда, и осталась на курорте на несколько дней. Мэри только что родила четвертого сына, Уолтера Темпла, предположительно названного в честь сэра Уильяма Темпла из Мур-парка.

Улучив момент наедине с Эдвардом вечером 10 октября, Изабелла просила прощения за то, что написала ему нескромное письмо. «Я принесла тысячу извинений и сказала, как сильно о нем сожалею, должно быть, я написала его не в том настроении, сказала я». Он был снисходителен. «Теперь все позади, ответил он, и мы расстались после одного из тех долгих, ласковых поцелуев, которые потрясают меня до глубины души и заставляют мечтать и тосковать часами напролет».

На четвертый день визита Изабеллы — 14 октября — они с Эдвардом болтали в гостиной до одиннадцати вечера. Пожилая пациентка сидела рядом с ними на диване, «слишком глухая», чтобы слышать беседу, но не желавшая уходить. Наконец старая дама отправилась спать. Эдвард, по словам Изабеллы, «поговорив еще немного, как будто бы вернулся к своим прежним добрым чувствам в отношении меня, ласкал меня, искушал, и в конце концов, немного промедлив, мы переместились в соседнюю комнату и провели там четверть часа в блаженном волнении». Переживание — снова имевшее место в кабинете доктора, — было настолько сильным, настолько приятным и будоражащим, что Изабелла едва не лишилась чувств. «Я сделалась почти беспомощной из-за последствий его присутствия, с трудом могла позволить ему уйти, расплакалась, когда он убеждал меня попытаться избежать последствий, и наконец заставила его пылко со мной проститься. Я была одна, растратившая понапрасну страсть и печальная, сон не приблизился ко мне той ночью; я ворочалась, грезила и горела до утра, слишком усталая и слабая, чтобы подняться».

Смиренное подчинение Изабеллы Эдварду в тот вечер, ее восторженное возбуждение в его объятиях и последующая томная меланхолия дают основания предполагать, что между ними произошло нечто новое — возможно, они впервые были близки. Побуждая Изабеллу «избежать последствий», Эдвард скорее всего просил ее предпринять меры по предохранению от беременности; самым распространенным способом посткоитального предохранения, как описано в руководстве Джорджа Дрисдейла, было, помимо прочих, промывание влагалища при помощи спринцовки[76].

На следующий день, словно внезапно осознав опасность ситуации, Эдвард сказал Изабелле, что их сексуальные отношения закончились. «Доктор пришел ко мне в комнату, — написала она, — и долго сидел, невозмутимо говоря о жизни, репутации, возможностях, осторожности и моем супруге». Она пыталась воззвать к его романтизму. «Я отрезала прядь его светлых волос, сказала, как сильно всегда его любила, сказала о его говорящих о любви глазах и красивом лице и губах; однако его ничто не тронуло; разговор закончился даже без поцелуя». Унизительная получилась сцена, в ходе которой Изабелла добивалась расположения доктора, как мог бы добиваться расположения женщины мужчина, и потерпела поражение. Уязвленная в своей гордости, она пришла к выводу, что Эдвард больше печется о комфорте и благополучии, чем о ней. «Я увидела, что, хотя и могла вызвать мимолетную страсть, он не любил меня всецело, но забота о репутации и покой были движущими силами его поведения». Ее слова выдали, сколь многого она хотела от него: не просто романа, но всей его любви.

В ноябре 1855 года Робинсоны снова снялись с места и отправились в Булонь, передав на зиму Балмор-Хаус декораторам. «Он очень далек от завершения — не покрашен, не оклеен обоями, поэтому мы должны снова его покинуть, чтобы закончились работы, — объясняла Изабелла Комбу в письме от 4 ноября 1855 года. — На самом деле надо было бы уехать намного раньше, но мистер Робинсон обязательно хотел сделать необходимые посадки, и это задержало нас до нынешнего момента».

Четырнадцатилетний Альфред начал учиться с проживанием в Куинвудской школе, в Гемпшире, новаторском колледже, специализировавшемся на практическом преподавании наук. «У нас есть все основания быть довольными этим на его счет, — сообщала Изабелла Комбу, порекомендовавшему эту школу. — Он очень интересуется химией и несколькими направлениями физической науки, а также учится пению, занимается гимнастикой; кроме того, ему разрешили в свободное время трудиться в мастерской, работать плотничьим инструментом». Директор, по ее словам, в целом «хорошо отзывается о поведении нашего мальчика, хотя он никоим образом не преуспевает в книжных знаниях». Отуэй и Стенли продолжили свое образование в Булони.

Рождество 1855 года Робинсоны справляли вместе во Франции, зима опять выдалась с ливнями и снегом. Хотя Изабелла по-прежнему много думала об Эдварде, ее мечты о нем больше не служили ей прибежищем. В течение многих лет он позволял духу неопределенности присутствовать в их отношениях, но теперь стало ясно, что он всегда будет предпочитать ей жену и семью. Очарование нарушилось.

Изабелла возобновила флирт с Эженом ле Пти. На сей раз она встретила больший отклик со стороны молодого гувернера, и их близость привлекла внимание Генри. 30 декабря он озвучил свое недовольство. «После чая Генри затеял весьма неприятный разговор, — записала она, — обвинил меня в близких отношениях с семьей ле П., хотя и не мог сказать, до какой степени, однако он знает, что я пишу, отсылаю и получаю письма, о которых ему ничего не известно». Он продемонстрировал такую «подозрительность и враждебность, — писала она, — что я встревожилась и по-настоящему огорчилась». Дневнику она признавалась, что вина была «заслужена, поскольку я ничего не могла с собой поделать», и тем не менее Изабелла считала, что ее грех «оправдывался грубостью, ограниченностью натуры моего супруга». Она как могла развеяла подозрения мужа и постаралась не дрогнуть перед лицом его обвинений. Их ссора продлилась за полночь, когда у Изабеллы уже «разболелась голова и разыгрались нервы». Генри, «похоже, устыдился последствий этой бурной перебранки, — заметила Изабелла, — и всячески утешил меня».

Изабелла мимоходом нарисовала Генри как человека уязвимого, обеспокоенного, раскаивающегося, способного на сочувствие. Запись в дневнике она закончила на ноте обороняющейся уверенности: «Тем не менее было слишком поздно. Любовь, уважение, удовлетворенность, дружба, терпение закончились; с моей стороны не осталось ничего, кроме страха, усталости, отвращения и напряжения. Держат меня лишь дети; как только они покинут отчий кров, я его брошу».

С годами желание Изабеллы уйти лишь крепло. Они с Генри «давно уже находились в наихудших отношениях», позднее сообщила она в письме Комбу, и она часто умоляла своего мужа отпустить ее, «превратить частое раздельное проживание в постоянное» и позволить ей жить с сыновьями в другом месте. Но он «меня не слышал, потому что в таком случае потерял бы мой доход», объясняла она. В вопросах собственности и своекорыстия Генри был «абсолютно бесчестен», утверждала Изабелла; его нельзя «назвать нормальным». Она чувствовала себя парализованной, разрываясь между привязанностью к сыновьям и страстным желанием свободы.

Изабелла пришла к убеждению, что институт брака деспотичен и несправедлив, и в начале 1856 года послала Комбу письмо, в котором назвала брачные узы «религиозным предрассудком». Брак являлся предметом серьезных дебатов того времени. В 1850 году была учреждена Королевская комиссия для исследования закона о разводе, и такие реформаторы, как Каролина Нортон, вели кампанию за улучшение положения множества замужних женщин. В 1855 году миссис Нортон выставила напоказ несправедливости супружества в «Письме королеве». «Замужняя женщина в Англии юридически не существует, — напомнила она суверену, — ее жизнь поглощена жизнью мужа». Жена не могла подать в суд, оставить себе свои средства, тратить собственные деньги по своему усмотрению. У нее «не было законного права даже на одежду и украшения; ее муж мог забрать их и продать, если ему того захочется». Личность жены не отделялась от личности мужа, даже если в действительности пара была «“единой” не больше тех искусно выполненных скульптурных групп, изображающих смерть животных; одно существо не хочет впредь сопротивляться, и другое немедленно его уничтожает». Каролина Нортон знала, о чем говорила: когда в 1836 году она ушла от своего неверного, драчливого, расточительного мужа, он не отдал ей детей и конфисковал деньги, которые она заработала своей литературной деятельностью. «Я существую и страдаю, — писала она, — но закон отрицает мое существование».

Джордж Дрисдейл в своей работе «Физическая, сексуальная и естественная религия» (1854) считал брак «одним из главных инструментов деградации женщин» наряду с нездоровым обузданием сексуальной практики. «Огромная часть браков, которые мы видим вокруг, — писал он, — заключены не по любви, а по каким-либо практическим соображениям, например, богатство, положение в обществе или другая выгода… Такие брачные союзы являются, по сути, узаконенной проституцией».

Той весной Изабелла серьезно заболела. Возможно, она перенесла дифтерию, свирепствовавшую в Булони между 1855 и 1857 годами. Самая длинная и тяжелая зарегистрированная эпидемия дифтерии унесла жизни 366 человек в городе, 341 из которых — дети. «Ланцет» сообщал, что прибывшие в Булонь англичане особенно пострадали от вспышки в середине 1850-х, до такой степени, что заболевание получило в Англии название «булонская ангина»[77]. Симптомами были опухание дыхательных путей и жар.

В один из майских дней, зайдя проведать Изабеллу в ее комнату, Генри застал жену мечущейся в бреду на постели[78]. Он услышал, как она бессознательно бормотала имена других мужчин. Со вновь пробудившимися подозрениями он нашел в столе жены и похитил дневник, который она привезла с собой из Англии. Она всегда хранила его «втайне» от мужа, утверждал он позже. Возможно, по рассеянности из-за лихорадочного состояния она не заперла стол; возможно, отчасти хотела, чтобы муж узнал ее секреты и разорвал их союз. Генри открыл дневник и стал читать.

Генри прочел о влюбленности жены в Джона Тома и Эжена ле Пти. Прочел о блаженстве, которое она испытала в объятиях Эдварда Лейна. Он прочел, что его общество вызывало у нее только презрение, отвращение и страх и по достижении Отуэем и Стенли совершеннолетия она от него уйдет.

Сцена перекликалась с тем отрывком из романа Энн Бронте «Хозяйка из Уилфелл-Холла», в котором Артур Хантингтон обнаруживает дневник своей жены. Распутный, неверный мистер Хантингтон отбирает у Элен ее дневник: «Я его НЕНАВИЖУ! — читает он. — Слово бьет мне в глаза, как признание вины, но это правда. Я его ненавижу… я его ненавижу!» Хантингтон со злорадством отвечает на свидетельство горечи и ненависти своей жены. Узнав из дневника, что она планирует бежать вместе с их сыном и зарабатывать на жизнь живописью, он забирает у нее ювелирные украшения и сжигает кисти и мольберты. «Хорошо, что ты не смогла сохранить своей тайны, — насмехается он. — Хорошо, что эти женщины непременно должны болтать… если у них нет подруги, с которой можно поговорить, они должны нашептать свои тайны рыбам или написать их на песке, или где-то еще».

Генри Робинсон тоже действовал без промедления, совершив свои открытия. Как только Изабелла обрела способность понимать, что ей говорится, он известил жену, что завладел ее дневниками и письмами. Он также забирает у нее Отуэя и Стенли, сказал он, и возвращается с ними в Англию. Он отплыл в Фолкстон со своими сыновьями, оставив Альфреда во Франции с его матерью. В столе Изабеллы в Балмор-Хаусе Генри нашел другие дневники и прочие бумаги: эссе, письма, заметки и стихи. Он забрал их все.

Книга II

Порвалась ткань с игрой огня

Порвалась ткань с игрой огня,

Разбилось зеркало, звеня,

«Беда! Проклятье ждет меня!» —

Воскликнула Шалот.[79]

Из баллады Альфреда Теннисона «Волшебница Шалот». 1842 год

Глава седьмая

Гнусное судебное разбирательство

Вестминстер-Холл, 14 июня 1858 года

Первым к суду обратился адвокат Генри.

— Робинсоны поженились в тысяча восемьсот сорок четвертом году[80], — начал Монтегю Чемберс, королевский адвокат. — Миссис Робинсон была тогда вдовой мистера Дэнси и обладала годовым доходом от четырехсот до пятисот фунтов стерлингов, закрепленными за ней для отдельного пользования. После заключения брака Робинсоны жили в Блэкхите, Эдинбурге, Булони и окрестностях Рединга. Во время их пребывания в Эдинбурге в тысяча восемьсот пятидесятом году они познакомились с мистером Лейном, тогда изучавшим право, который впоследствии женился на дочери леди Дрисдейл. Он открыл водолечебное заведение в Мур-парке, вероятно, хорошо известное вашим светлостям, поскольку прежде являлось резиденцией сэра Уильяма Темпла.

Трое судей, составлявших Суд по бракоразводным и семейным делам, сидели на возвышении под балдахином с красными занавесями. Сэр Крессуэлл Крессуэлл, высокий и худой, поигрывавший лорнетом холостяк шестидесяти четырех лет, был председателем отделения Высокого суда по делам о наследствах, разводах и по морским делам и председательствовал в этом суде. Сэр Александр Кокберн, невысокий мужчина пятидесяти пяти лет, с острым взглядом голубых глаз, под глазами мешки, являлся главным судьей Суда общих тяжб — третьим судьей самого высокого ранга в стране; тоже холостяк, он, однако, как широко было известно в его кругу, имел двух детей (двенадцати и девятнадцати лет) от незамужней женщины. Хотя на судейском месте Кокберн являл собой величавое зрелище, он был известным светским львом и зачастую едва успевал в суд к самому началу слушаний, открывавшихся в одиннадцать часов. Сэр Уильям Уайтман был последним по старшинству из трех судей, но самым опытным в делах закона и брака: из своих семидесяти двух лет он двадцать семь лет служил в суде и был женат тридцать девять лет. Судьи решили слушать дело Робинсонов без присяжных: они вынесут вердикт сами. На головах у них красовались парики из конского волоса, на плечах — красные мантии, отороченные горностаем, в которых в жару было тяжело.

Солнечный свет лился[81] в зал суда через стеклянную башенку и кольцо круглых световых люков в его куполе, падая на длинные столы и скамьи внизу. Проникало сюда и городское зловоние. В период сильной жары, донимавшей Лондон в июне того года, «большая вонь» сточных вод поднималась с илистых берегов Темзы и просачивалась в палаты парламента и примыкающие суды Вестминстер-Холла. К полудню температура достигала[82] восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту, а к трем часам — девяноста градусов[83].

Мистер Чемберс — бывший гренадер гвардейского полка и парламентарий пятидесяти восьми лет, с густыми темными бровями, доброжелательный и компетентный, — продолжал:

— Мистер Робинсон был инженером-строителем и по необходимости надолго уезжал из города. Он начал строительство дома для себя в пригороде Рединга. Переехав туда, они возобновили свое знакомство с Лейнами и часто навещали их в Мур-парке вместе. Однако чаще миссис Робинсон ездила туда одна, и будет доказано, что близость между ответчиками привлекла внимание некоторых пациентов и слуг заведения. Однако мистер Робинсон оставался в совершенном убеждении в верности своей жены, пока наконец в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, во время болезни миссис Робинсон, случайно не обнаружил исключительное повествование, немедленно открывшее ему глаза на моральную нечистоплотность и неверность миссис Робинсон.

Чемберс и другие королевские адвокаты надевали черные шелковые мантии, белые сорочки, белые воротники-стойки и белые парики из щетины, закрывавшие их бакенбарды. Сидели они лицом к судьям, их помощники в мантиях из грубой черной ткани располагались позади них. Толпа зрителей заполняла остальную часть зала суда и галерею, шедшую по кругу внутри купола — мужчины в сюртуках, жилетах и галстуках, шляпы держат в руках, женщины в платьях с кружевными воротниками и широкими юбками на кринолине, волосы разделены на пробор под шляпками-капорами. Генри мог быть среди зрителей, хотя маловероятно, чтобы Изабелла или Эдвард присутствовали на суде; адвокаты известят их о ходе дела. Никому из главных действующих лиц не позволили выступить на суде в качестве свидетелей.

— Миссис Робинсон была нездорова, — сказал Чемберс, — и ее муж затем нашел несколько дневников, исписанных ее почерком и составивших в высшей степени экстравагантное повествование об аморальном поступке его жены. Похоже, после знакомства миссис Робинсон с мистером Лейном в Эдинбурге, он, согласно ее дневнику, ей поначалу не слишком понравился, но вскоре она уже чрезвычайно им восхищалась. Она даже подробно описывала, как он выглядел и как был одет. Имеются определенные сведения о более поздних встречах в Мур-парке в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году, убедительно свидетельствующие, что было совершено прелюбодеяние.

Несколько фактов во вступительном слове Чемберса не соответствовали истине. Эдвард Лейн уже был женат, когда Робинсоны познакомились с ним в 1850 году, и тогда изучал медицину, получив звание юриста тремя годами раньше. Изабелла сразу же увлеклась им, судя по ее дневнику; только позже, в пику, она действительно резко о нем отзывалась. И Генри читал дневник Изабеллы в 1856-м, а не в 1857 году. В излагаемую перед судом информацию ошибки закрадывались часто — Генри рассказал свою историю собственному адвокату, который затем проинструктировал барристеров, — но ошибка с датой чтения им дневника могла быть допущена намеренно. Предполагалось, что, узнав о неверности жены, муж станет действовать быстро, и задержка с требованием законной компенсации могла обернуться против него. «Первым делом суд смотрит на то, когда выдвинуто обвинение в супружеской измене, — советует справочник 1860 года по бракоразводным делам, — соответствует ли дата обвинения дате совершения преступного деяния и дате, когда о нем стало известно стороне, заявляющей об этом». Любая несостыковка во времени даст повод предполагать, что Генри примирился с изменой Изабеллы либо сговорился с ней, чтобы расторгнуть их брак. И то и другое не позволяло получить развод.

— Я предлагаю, — сказал Чемберс, — представить в качестве доказательства определенные дневниковые тетради миссис Робинсон. Они установят вину миссис Робинсон, но я вынужден признать, что сомневаюсь, посчитает ли их ваша светлость достаточными для обвинений против мистера Лейна.

При этих словах встал защитник Эдварда Лейна Уильям Форсит, королевский адвокат. Он сказал, что не согласен с принятием дневников в качестве доказательства против любого из ответчиков.

— Если миссис Робинсон признают виновной в прелюбодеянии, то это может быть только с доктором Лейном, — возразил Форсит, сорокапятилетний шотландец с длинным лицом, — но допущения или признания, если брать сам дневник, не могут являться свидетельством против него, а следовательно, ими вообще не следует пользоваться.

Вопрос о статусе дневника как доказательства досаждал суду на протяжении всего процесса. Правила гласили, что его можно использовать против миссис Робинсон (как признание), но не против доктора Лейна (как обвинение).

Судьи посовещались и объявили, что считают допустимым принятие дневников если не против него, то против нее. Крессуэлл пояснил:

— Если нескольких человек обвиняют в краже со взломом или в тайном сговоре и один из них делает признание, обвиняющее остальных, против которых нет других доказательств, совершенно верно, что его заявление не станет свидетельством против кого-либо еще, но разве самого этого человека не признают виновным?

— Нет, — ответил Форсит.

В минуты нетерпения Крессуэлл вертел лорнетом. Прежде чем дать сокрушительный отпор, он часто прибегал к преувеличенной вежливости. Он обратился к Форситу:

— Я был бы рад увидеть какой-нибудь авторитетный источник, подтверждающий данное заявление ученого адвоката.

Форсит не стал далее развивать свою мысль, а адвокат Изабеллы, доктор Роберт Филлимор, быстро отказался от собственного плана бороться против представления дневника. Поднявшись, он сказал, что собирался возражать по этому поводу от имени миссис Робинсон, «но после мнения, только что высказанного судом, я не стану этого делать». Первоначальная стратегия адвокатов защиты — нейтрализовать главную улику против их клиентов, изъяв дневник, — провалилась.

Чемберс ходатайствовал о представлении суду дневников Изабеллы. Он попросил клерка зачитать из них выдержки, но сначала предупредил, что их содержание может смутить невинных людей.

— В дневнике упоминаются имена двух молодых людей, которых миссис Робинсон, по-видимому, пыталась растлить, — сказал он, ловко изображая жену своего клиента хищницей и стареющей развратницей. — По моему впечатлению, ее попытки успехом не увенчались, хотя я признаю, что, вполне возможно, они и удались. Она обвиняла их в холодности и сдержанности и в нежелании бежать с ней, а следовательно, я бы не стал, если могу этого избежать, оглашать их имена, особенно учитывая, что они, как видно, молодые люди.

С этими словами Чемберс показал клерку суда соответствующие отрывки в трех тетрадях дневника, датированных 1850, 1854 и 1855 годами. Сидя за длинным столом чуть ниже судейского стола, клерк зачитал вслух краткую выдержку о первой встрече Изабеллы Робинсон с Эдвардом Лейном в 1850 году, другую — о написанном ею стихотворении под названием «Дух раздора» и еще одну — о «преобладании эротизма», выявленного ею в своем характере.

Затем он обратился к записям, на которых основывалось дело Генри. Первая относилась к 7 октября 1854 года, когда Изабелла и Эдвард впервые поцеловались среди папоротников: «О Боже! Я никогда не надеялась дожить до этого часа или получить ответ на свою любовь. Но это случилось». Клерк перешел к отрывку из записи от 10 октября, в котором говорилось о «блаженстве», пережитом Изабеллой с Эдвардом в карете, увозившей ее из Мур-парка на железнодорожную станцию в Эше. «Я… лежала в объятиях этих рук, о которых так часто грезила, — читал клерк, — и молча радовалась». Заключительные слова этой записи о том, что в любовных ласках доктора было «мало эгоизма», опустили. Поскольку данный отрывок зачитывался по указанию адвокатов Генри, он, возможно, сам предпочел удалить это последнее предложение, намекавшее, что его собственная сексуальная техника оказалась менее удовлетворительной по сравнению с таковой Эдварда Лейна. Вполне возможно, существовал предел унижения, до которого он готов был дойти в своих усилиях избавиться от жены.

Последний зачитанный в тот день отрывок относился к 14 октября (на самом деле данная запись была сделана в октябре 1855 года, хотя в суде это не прояснили) и описывал, как Эдвард соблазнил Изабеллу в доме Мур-парка. «Доктор… ласкал меня, искушал, и в конце концов, немного промедлив, мы переместились в соседнюю комнату и провели там четверть часа в блаженном волнении». Эта запись включала предложение, в котором Эдвард советовал Изабелле «попытаться избежать последствий», предложение, доведшее ее до слез.

Воскресная газета «Обсервер» отказалась печатать выдержки из дневника не только в силу их непристойности, но и потому еще, что написаны они были достаточно живо, чтобы возбудить читателя. «Их публикация совершенно неуместна в семейной газете, — объяснил издатель. — Они содержат практически недвусмысленные признания в преступных деяниях, приписываемых означенной леди, и сверх того, изложены с достаточной степенью наглядности, которая делает их тем более опасным чтением. В данных обстоятельствах было сочтено благоразумным не публиковать их вовсе». Мысль о том, что определенные сочинения опасны — особенно для молодых женщин, — была широко распространена: винили обычно французские романы, но дневник Изабеллы Робинсон продемонстрировал, что принадлежащая к среднему классу англичанка способна при помощи прозы повредить своей благопристойности.

Суд по бракоразводным и семейным делам расследовал прелюбодеяние с точки зрения оскорбленной стороны, предлагая зрителям в зале суда и читателям газет беглый взгляд рогоносца на запретные связи женщины. Но дневник Изабеллы осложнил ситуацию: рассказ о том, что Генри обнаружил дневник, может, и ставил суд на место ужаснувшегося мужа, но чтение выдержек из дневника означало проникновение в сознание его жены, представление прелюбодеяния, с точки зрения прелюбодейки.

Как только чтение закончилось, Чемберс снова взял слово.

— Я совершенно не представляю, — сказал он, — что может предпринять защита другой стороны. Насколько я понял, будут утверждать, что написанное этой леди является якобы чистой галлюцинацией и не имеет отношения к фактам.

Чемберс заявил, что его свидетели подтвердят точность дневника. «Устное свидетельство, которое я представлю вашим светлостям, подтвердит дневник во многих важных частностях и покажет, что написанное ею, возможно, имело место».

Генри Робинсон собрал семерых свидетелей, дававших показания от его имени: своего отца, своего зятя, няню своих сыновей, и гостя, и троих слуг из Мур-парка. Они ждали вызова в огромном подвале Вестминстер-Холла, судебном зале XIV века, который служил теперь экстравагантным вестибюлем более новых судебных помещений вдоль его западного крыла. Свидетели стояли под высокой подбалочной крышей, красивейшей в своем роде в Англии, где каждая дубовая балка, постепенно сужаясь, превращалась в резного ангела со щитом.

Чемберс пригласил на свидетельское место Джеймса Джея. Мистер Джей, сорок девять лет, член городского магистрата и ольдермен, женатый на сестре Генри Робинсона Саре, вошел в зал суда через самую дальнюю арочную дверь по правой стороне Вестминстер-Холла. Он подошел к судейской скамье и поднялся по ступенькам в огороженное возвышение рядом с судьями. Принеся клятву, он подтвердил, что в феврале 1844 года присутствовал на свадьбе Генри и Изабеллы в церкви Святого Петра в Херефорде, средневековой церкви, расположенной в конце улицы Соек. Он показал, что когда Генри женился на Изабелле, она была вдовой с одним ребенком. В течение нескольких лет после свадьбы, сказал он, Робинсоны жили в Блэкхите, и когда он навещал их там, всегда, казалось, ладили. Генри, по его мнению, был добрым и заботливым мужем.

Джеймсу Джею показали три соответствующих тетради дневника и спросили, написаны ли они рукой Изабеллы. Он дал положительный ответ.

Форсит спросил Джея, известен ли ему возраст миссис Робинсон. Джей ответил, что нет — она выглядит лет на пятьдесят, сказал он. На этом его показания закончились.

Следующим свидетелем стал отец Генри, переехавший в Лондон с женой и сыновьями в конце 1830-х. Служитель проводил семидесятидвухлетнего Джеймса Робинсона к скамье, где его привели к присяге. Он просто сообщил, что Генри и Изабелла жили, по всей видимости, хорошо.

Затем вышла Элиза Пауэр, которой теперь было далеко за сорок, няня-ирландка, в течение восьми лет ухаживавшая за детьми Робинсонов. Она подтвердила, что Генри был добр к своей жене и, когда семья жила в Эдинбурге, иногда по делам уезжал из дома.

Закон требовал, чтобы муж, подававший на развод на основании супружеской измены, доказал, что заботился о жене и обращался с ней должным образом. Трое первых свидетелей Генри дали показания в этом отношении[84].

Следующей вызвали Фрэнсис Браун, сорокачетырехлетнюю жительницу Эдинбурга. Служитель проводил ее до свидетельского возвышения. Она поднялась по ступенькам, и он опустил перекладину.

Отвечая на вопросы Чемберса, мисс Браун сказала, что познакомилась с мистером и миссис Робинсон в конце 1850 года и вместе со своей сестрой часто встречалась с ними на светских вечерах. В 1854 году сестры принимали водолечение в заведении доктора Лейна в Суррее.

— Я останавливалась у доктора и миссис Лейн в Мур-парке в октябре пятьдесят четвертого года, — сказала она, — и находилась там, когда миссис Робинсон приехала погостить дня на три в том месяце.

Чемберс спросил, были ли близки доктор Лейн и миссис Робинсон.

— Они поддерживали тесные отношения с тех самых пор, как я их знаю, — ответила мисс Браун, — но я не заметила, чтобы тогда они были более близки, чем в предыдущих случаях.

Чемберс спросил об отрывке из дневника, в котором говорилось, как Эдвард и Изабелла, возвращаясь домой после любовного свидания 7 октября 1854 года, остановились поговорить с сестрами Браун. Мисс Браун подтвердила все эпизоды, участницей которых была.

— Однажды днем в воскресенье, весьма поздно, мы с сестрой встретили доктора Лейна и миссис Робинсон, возвращавшихся с прогулки. Шли они как будто бы с вересковой пустоши. Местность вокруг Мур-парка не очень лесистая. Они подошли и заговорили с нами.

Чемберс спросил, помнит ли она чтение истории о привидениях одному из сыновей миссис Робинсон тем вечером, как упомянуто в дневнике. Она ответила, что помнит. Он спросил, запомнила ли она, каким образом миссис Робинсон уезжала из Мур-парка — в дневнике это эпизод сексуальных ласк в экипаже.

— Миссис Робинсон покидала Мур-парк вечером, в экипаже, — отвечала мисс Браун, — и доктор Лейн поехал проводить ее до станции.

На перекрестном допросе мисс Браун согласилась, что доктор Лейн «уделял большое внимание всем дамам, принимавшим у него лечение» в гидротерапевтическом заведении Мур-парка. Приходило ли ей когда-нибудь в голову, что между доктором и миссис Робинсон существует непристойная связь? «Нет, не приходило», — ответила она.

— Сколько замужних дам находилось в Мур-парке в октябре того года, — спросил адвокат защиты, — и со многими ли из них доктор Лейн гулял в парке?

— Я помню там семерых дам, — сказала мисс Браун, — некоторые были замужние, другие — одинокие. У доктора Лейна было заведено гулять с разными дамами в парке.

Она ответила на ряд вопросов о ландшафте вокруг дома в Мур-парке: рядом росло много деревьев, подтвердила она; пустошь находилась примерно в миле оттуда. Ее спросили, взяла ли миссис Робинсон своего старшего сына Альфреда с собой, когда поехала на станцию с доктором Лейном. «Да, — ответила мисс Браун, — вероятно, взяла».

Мисс Браун отпустили, и на ее место клерк суда привел Леви Уоррена, конюха, работавшего у доктора Лейна в Мур-парке в 1854 году. Уоррен подтвердил, что миссис Робинсон обычно приезжала в Мур-парк со своим сыном «мастером Альфредом» и часто гуляла по парку с доктором Лейном. Затем он выдал свою ошеломляющую новость.

— Также я видел их в беседке, — сказал Уоррен, — он сидел, обняв ее за талию.

Беседка, добавил он, стояла на острове на реке, протекающей через Мур-парк, и он не раз видел этих двоих, уединившихся там.

Уоррен стал первым свидетелем, намекнувшим на нечто недостойное между Эдвардом и Изабеллой. В юридических терминах, описанная им сцена являлась «приблизительным деянием», событием, от которого рукой подать до поимки пары in flagrante[85], но решительно наводившим на мысль о недостойной связи. К «приблизительным деяниям» могли отнести тайную переписку замужней дамы с джентльменом, или посещение ею одинокого мужчины в его доме с закрыванием при этом ставней, или прием ею мужчины в своем доме, ночью, скрытым образом, или, как в данном случае, пребывание с обнимавшим ее за талию мужчиной в беседке.

Однако перекрестный допрос выявил предвзятость Леви Уоррена. Обнаружилось, что конюх давно знаком с Генри Робинсоном, в пользу которого давал показания. Он работал у него в 1851 году и получил место в Мур-парке по его рекомендации. Когда он впоследствии оставил работу у доктора Лейна (это место показалось ему «тяжелым», сказал он, ему «оно не понравилось»), Генри снова помог Уоррену, порекомендовав на другую работу.

Адвокаты защиты, возглавляемые Филлимором и Форситом, установили, что Генри расспрашивал Уоррена о событиях в Мур-парке с помощью частного сыщика, бывшего детектива полиции Чарлза Фредерика Филда. Чарли Филд был энергичным, хитрым человеком, полным и неразборчивым в средствах — словно списанным с инспектора Бакета в диккенсовском «Холодном доме» (1853), — которого, после ухода из полиции, часто нанимали мужчины, желавшие собрать доказательства неверности своих жен. Адвокаты спросили Уоррена, правда ли, что после этой встречи с бывшим инспектором Филдом он признался дворецкому Мур-парка, будто бы на самом деле не видел, как доктор Лейн обнимал миссис Робинсон. Они дали понять, что Уоррен солгал суду, подкупленный агентом Генри ради ложных показаний.

Уоррен это отрицал. Он сказал, что разговаривал с дворецким Мур-парка о встрече с мистером Филдом и мистером Робинсоном, но не признался в намерении лгать об увиденном в беседке.

Дела о разводах часто зависели от показаний слуг и персонала гостиниц, поскольку те были наиболее вероятными свидетелями случаев незаконной связи между людьми, относившимися к среднему классу и высшему обществу, но судьи держались настороже, учитывая возможность подкупа или мстительности наемных работников. «К показаниям уволенных домашних слуг следует относиться с большой осторожностью и самым тщательным образом их исследовать, — предупреждал юридический справочник 1853 года, — в противном случае наше положение вселяет страх, вокруг наших столов и кроватей будут расставлены ловушки, и наши удобства превратятся в орудия боязни и тревоги».

Вызвали двух других слуг из Мур-парка. Джон Томас Дженкинс показал, что, по его мнению, доктор Лейн обычно оказывал миссис Робинсон больше внимания, чем любой другой даме.

— Замечали ли вы когда-нибудь фамильярность в их отношениях? — спросил адвокат защиты.

— Нет, — признал Джон Дженкинс, — не замечал.

Сара Бермингем, сестра садовника Мур-парка, который переписывался с Дарвином, дала похожие показания о близости между доктором Лейном и миссис Робинсон. Она добавила, что в разговоре с ней миссис Робинсон назвала доктора «очень красивым» и «очаровательным» человеком.

Суд заслушал показания — газетное сообщение не уточняет, кого из слуг, — о том, что доктора Лейна видели выходившим из комнаты миссис Робинсон, а ее видели в его кабинете, и они шептались за обеденным столом.

На этом изложение дела истца, по словам Чемберса, закончилось.

Теперь дело должны были представить защитники Эдварда и Изабеллы. Но когда адвокат Изабеллы, доктор Филлимор, начал приводить свои доводы, Кокберн прервал его. Своим ясным, мелодичным голосом главный судья объявил, что представляемые материалы не годятся для дамских ушей. Он предложил ненадолго прервать заседание суда и удалить из зала женщин. Остальные судьи согласились. Видимо, на том же основании присутствовавшим в зале суда репортерам помешали или запретили публиковать дальнейший ход заседания, поскольку больше никаких подробностей слушаний того дня в печати не появилось.

Большинством истцов в новом суде были мужчины, обвинявшие своих жен в неверности. По закону, для получения развода мужу следовало всего лишь установить неверность жены, тогда как женщине требовалось доказать, что ее муж не только изменил ей, но также был виновен в уходе из семьи, жестокости или сексуальных преступлениях, а именно, двоеженстве, кровосмешении, насилии, содомии или скотоложестве. Такой двойной стандарт был обусловлен социальной опасностью, которую представляла собой прелюбодейка. Поскольку неверная жена могла родить своему мужу ребенка от другого мужчины, она ставила под угрозу уверенность в отцовстве, родстве, порядке наследования и праве наследования — основах буржуазного общества[86]. Архетипом английской прелюбодейки была королева Гвиневера, женщина, чья неверность привела к гибели королевства ее мужа. «Другого тень все льнет и льнет ко мне, — говорит Гвиневера в поэме Теннисона «Королевские идиллии» (1859). — И пачкает меня».

Наиболее печально известной неверной супругой современной литературы была госпожа Бовари, скучающая провинциальная жена в романе Флобера, изданном в 1857 году. Эмма Бовари беспокойна, сентиментальна, меланхолична, увлекается романами — одна из любимых ее книг «Поль и Виргиния» Сен-Пьера, произведение, которое Изабелла цитировала Эдварду в октябре 1854 года. Эмма влюбляется в молодого служащего, заваливает его подарками, и в самой скандальной сцене романа — изъятой из оригинального варианта, печатавшегося с продолжением в журнале, но восстановленной Флобером в изданном романе — вступает с ним в интимную связь в карете.

Хотя роман много лет не издавался в Англии, он сразу же вызвал комментарии в британской прессе. Эссе в «Субботнем обозрении» за 1857 год характеризует Эмму Бовари как «один из наиотвратительнейших» литературных персонажей; автор заявляет, что женщины подобного сорта угрожают разрушить общество изнутри. Он заверял своих читателей в отсутствии опасности, что «наши романисты» оскорбят общественную мораль, как это сделал Флобер, но предупреждал: английские нормы поведения и морали несут в себе свои риски. Национальная сдержанность в отношении секса может закончиться вспышкой желания. «Легкая литература, целиком основанная на любви и полностью, и систематически замалчивающая одну из важнейших ее сторон, — замечает автор, — может вызвать тенденцию к поощрению страстей, на которые неприлично даже намекать».

За две недели до начала процесса Робинсонов на летней выставке в Королевской академии, всего в миле на запад от Суда по бракоразводным и семейным делам, была показана картина, посвященная неверной жене. Центральная часть триптиха работы Августа Леопольда Эгга изображала семью среднего класса в гостиной. Подобно Генри Робинсону, этому мужу стало известно о грехе жены не от человека, а через письменный источник: он узнал о ее преступлении, прочитав письмо. Муж безвольно опустился в кресло, взгляд пустой, в руке листок бумаги. Ногой он попирает портрет любовника жены. Та ничком лежит на сплошь застланном коврами полу, спрятав от стыда лицо. Их дети, две девочки, на мгновение отвлеклись от карточного домика, который сооружают в уголке, непрочной башни, балансирующей на книге французского романиста Оноре де Бальзака. Рядом с женой на полу валяется половинка яблока, символ того плода, которым Ева соблазнила Адама. Другая половинка, пронзенная ножом, лежит на столе рядом с мужем.

Картины по обе стороны от центральной сцены рассказывали о судьбе семьи. Мать и дети оказались разделенными с момента печального открытия. На левой — две девушки, живущие вместе в безысходной нищете; на правой — прелюбодейка с младенцем на руках съежилась под мостом Ватерлоо — печально известном убежище проституток и самоубийц, в миле к северу от Суда по бракоразводным и семейным делам. Две афиши на кирпичных арках под мостом рекламируют фарсы о несчастных браках. В самом последнем из них — «Жертвах» Тома Тейлора, премьера которого состоялась в лондонском Хеймаркете в июле 1857 года, — действовала претендующая на интеллектуальность женщина, презиравшая своего мужа-коммерсанта и флиртовавшая с бледным молодым поэтом.

Произведение Эгга погружало зрителя в рушащийся брак, страшный поворотный момент. Вместо названия картина сопровождалась отрывком из вымышленного дневника, усиливая реализм, сиюминутность и незавершенность истории. «4 августа. Только что узнала, что Б. уже две недели как умер, так что его бедные дети лишились теперь обоих родителей. Я слышала, что ее последний раз видели в пятницу рядом со Стрендом, очевидно, ей некуда было идти. Какое падение она претерпела!» Подобно большинству изображений адюльтера — и в отличие от дневника Изабеллы Робинсон, — картина представляла не волнующее преступление жены, но ее бесконечный позор.

Однако послание художника получилось двусмысленным: с одной стороны, это было назидательное полотно об ужасных последствиях супружеской измены, с другой — произведение, вызывающее сострадание, где неверная жена и ее дети становились фигурами трагическими. «Таймс» обратила внимание, что картину «нелегко понять». «Атенеум» посчитал ее «неприличной». «Нужно провести черту, за которую нельзя заходить в изображении ужасов для публичного и невинного взгляда, и мы полагаем, что мистер Эгг хотя бы одной ногой, но заступил за эту черту». Предоставляя в истории Робинсонов право голоса обеим сторонам, новый суд заступал за ту же самую опасную черту.

Глава восьмая

Я лишилась всего

1856–1858 годы

В мае 1856 года версия истории в изложении Изабеллы почти умолкает. Дневник обрывается на том моменте, когда его отобрали. Но в ряде писем к Джорджу Комбу в 1858 году она, Эдвард, Генри и леди Дрисдейл говорили о событиях двух лет между открытием Генри и его прошением о разводе. Письма немедленно стали конфиденциальными документами и настойчивыми, предвзятыми мольбами о невиновности их авторов. В ходе переписки Комб принял на себя роль своего рода судьи, морального арбитра в этом деле. Эти неопубликованные письма, хранящиеся в архиве Национальной библиотеки Шотландии, повисают между личной и общественной областями, миром дневника и миром суда. Они открывают, как и почему дело дошло до суда, несмотря на потенциально ужасные последствия для всех заинтересованных сторон.

В июне 1856 года Изабелла оправилась от болезни и вернулась из Франции со своим старшим сыном. Генри отказался пустить ее в семейный дом, поэтому они с Альфредом, которому было теперь пятнадцать лет, недолго пожили на Альбион-стрит, маленькой красивой улице с рядом стандартных домов, к северу от Гайд-парка, а затем переехали на двадцать миль южнее, в коттедж в рыночном городке Рейгейте, в Суррее. В «темноте и одиночестве» двух снятых комнат, писала Изабелла, она погрузилась в «глубокую и непреходящую печаль». Ее изгнали из общества и разлучили с любимыми Отуэем и Стенли. Младших сыновей, говорила она, «оторвали» от нее, когда она лежала измученная недугом. Генри удержал всю мебель и другие вещи, которые она принесла в качестве приданого, равно как и ее дневники, стихи, эссе и корреспонденцию, включавшую и письма к ней Эдварда Лейна.

«Я лишилась всего, — написала она Джорджу Комбу, — но я была беспечна и безрассудна и поэтому заслужила страдание». В течение многих месяцев она находилась «в состоянии, граничащем с безумием, и серьезно размышляла о самоуничтожении». Она говорила, что лишь надежда воссоединиться когда-нибудь с детьми удержала ее от самоубийства.

Осенью она съездила в Мур-парк и рассказала Эдварду, что произошло в Булони, предупредив о намерении Генри мстить: отняв почти все, что было ей дорого, он теперь хотел публично опозорить ее и разрушить семью, которой она восхищалась. И он хотел денег.

Генри ненавидел Эдварда Лейна и завидовал ему, объяснила Комбу Изабелла. «Он решил погубить его, если возможно, прилюдно пообещав закрыть Мур-парк». Также он считал, сказала Изабелла, что, очернив ее имя, сможет удержать большую часть ее собственности и содержать ее как «бедную пенсионерку от своих щедрот». Генри заявил, что собирается выделять ей на жизнь всего сто фунтов в год.

Генри проконсультировался у юристов. Первоначально он планировал подать в суд на Эдварда с требованием возмещения ущерба на основании «преступного разговора» с Изабеллой, которая по закону являлась движимым имуществом своего мужа, но юристы отсоветовали ему затевать процесс немедленно. Предположительно, они сказали, что у него нет шансов выиграть дело, представив в качестве доказательства только дневник, поскольку закон тогда требовал двух свидетелей для подтверждения прелюбодеяния. В декабре 1856 года он нанял бывшего инспектора Чарли Филда для сбора дальнейших свидетельств против жены.

Эдвард по-прежнему управлял водолечебницей в Мур-парке, хотя и страдал от возобновившихся приступов диспепсии. Обнаружив, что агент Генри расспрашивает его слуг, он написал Изабелле. Письмо он послал ей через юриста по имени Грегг[87], бывшего пациента Мур-парка, и Изабелла ответила таким же образом. Такая система скрывала переписку между этой парой, маскируя обмен посланиями, адресованными или написанными третьим лицом, и таким образом избегая, например, внимания любопытных слуг или вопросов жены или тещи. Эдвард надеялся утаить эту историю от Мэри и леди Дрисдейл. Для обсуждения ситуации он договорился с Изабеллой о встрече.

Эдвард и Изабелла подозревали, что Генри собирается добиваться постановления суда о раздельном проживании супругов. Изабелла заверила Эдварда, что, если Генри подаст иск о раздельном проживании, она признает себя виновной в прелюбодеянии. Таким способом она избавляла Эдварда от вовлечения в это дело, сохраняя в тайне его участие в данной истории. Последними обращенными к ней словами Эдварда, как она позднее написала, стали: пусть «будет, что будет, ему следует знать, что он пострадал несправедливо». Являясь автором уличающего дневника, Изабелла соглашалась, что вина полностью лежит на ней.

Ни Эдвард, ни Изабелла не ожидали, что Генри потребует полного развода — в рамках существовавшей тогда системы это было чрезвычайно сложно и дорого. Обманутый муж должен был получить право на раздельное проживание в епископальном суде Коллегии юристов по гражданским делам в Лондоне, возмещение ущерба в Суде королевской скамьи[88], а затем добиться частного закона парламента о расторжении брака. Стоимость могла дойти до нескольких тысяч фунтов. Между 1670 и 1857 годами только триста двадцать пять таких разводов было оформлено, в среднем меньше двух в год.

Однако с начала 1850-х парламент обсуждал вопрос об изменении этого закона таким образом, чтобы облегчить данную процедуру, сделать ее дешевле, последовательнее и прозрачнее. Это повлекло бы за собой передачу власти из церковного суда при Коллегии юристов по гражданским делам в Лондоне — названном Диккенсом «мирным, сонным и усыпляющим, старомодным, позабытым временем собранием, происходящим словно в тесном семейном кругу»[89] — новому светскому суду. Адвокаты Генри посоветовали ему следующее: если он добьется раздельного проживания в существующем церковном суде, то у него будут прекрасные шансы получить полный развод в случае создания парламентом гражданского суда.

В апреле Генри подал прошение об официальном раздельном проживании с женой, и в конце месяца Изабеллу вызвали в суд.

* * *

Джордж и Сеси Комб находились в Мур-парке в июле 1857 года, когда Эдвард Лейн узнал о прошении Генри и наконец открыл жене и теще, какая катастрофа может обрушиться на их семью. От гостей они свои неприятности скрыли. Комб единственно отмечает в своем дневнике, что обе хозяйки заболели. «Миссис Лейн лежит в постели из-за солнечного удара, полученного в зоологическом парке 14 июля, — написал он 25 июля. — Леди Дрисдейл расхворалась, пульс у нее 120 и сильное расстройство пищеварительной системы». Нездоровье женщин, написал он, «огорчило нас».

Это был второй визит Комбов в Мур-парк. Джорджа мучили проблемы с пищеварением, а Сеси страдала от нервной депрессии и страхов. Они с удовольствием провели на курорте месяц. В окрестностях поспели пшеница и рожь, отметил Джордж, а ежевика и липы стоят в цвету. Гости срывали огромные фиги со шпалерных деревьев в огороженном саду, а вечерами собирали на дорожках светлячков. «Мы с Сеси пошли в лощину, — написал Джордж 25 июля, — и наслаждались нежным ветерком и прекрасным пейзажем. Мы долго отдыхали на сухой траве, и она пела старые английские мелодии, которыми я восхищаюсь».

Изредка в мирное времяпрепровождение Комбов вторгалась случайная новость. 9 июля Джордж замечает, что газеты заполнены сообщениями о суде над Мадлен Смит, дочерью архитектора из Глазго, которую обвиняли в отравлении любовника, отказавшегося вернуть ей уличающие любовные письма. В этих письмах мисс Смит[90], судя по всему, радовалась своему сексуальному преступлению, замечал судья, «ссылаясь на него, в одном из отрывков в особенности, в выражениях, которые я не стану зачитывать, ибо, возможно, они никогда не предназначались для печати, поскольку происходили между мужчиной и женщиной». Уже одно ее поведение было достаточно шокирующим, но гораздо хуже то, что она получала удовольствие, вспоминая о нем. Комб написал: «Основание черепа должно быть в целом большим, а коронарный участок — недостаточным». Те же самые черты — большой орган афродизии и маленький орган благоговения — он определил и у Изабеллы.

К 3 августа, дню отъезда Комбов, Мэри и ее мать, похоже, оправились. Лейны и леди Дрисдейл собрались вместе с гостями проводить своих знаменитых друзей. Одна из пациенток, шестидесятилетняя вдова из Абердиншира, умоляла Комба дать ей прядь волос. Сеси эта просьба позабавила, особенно когда Джордж с трудом снабдил свою поклонницу просимой прядью. «Едва ее нашли, — написал он, — поскольку волос у меня мало и они коротки». На этой комической ноте любящая старая пара попрощалась с обитателями Мур-парка и отправилась в карете на железнодорожную станцию.

* * *

Семье Эдварда пока удавалось скрывать свое несчастье, но Генри Робинсон действовал против них. Не прошло и нескольких дней после отъезда Комбов из Мур-парка, как Генри навестил в Эдинбурге Роберта Чемберса и показал ему дневник Изабеллы, объясняя, что нашел его случайно, когда что-то искал для жены в ее письменном столе. «9 августа, — записал в собственном дневнике Чемберс. — Вечером зашел мистер Г.О. Робинсон и зачитал мне отрывки из дневника своей жены, раскрывая развитие ее преступной симпатии к _____ _____. Исключительное разоблачение, три часа поддерживавшее во мне неослабевающий интерес». Даже в собственном дневнике Чемберс не упомянул имени Эдварда Лейна, сознавая возможность того, что и эта личная запись может стать достоянием гласности. Хотя Генри попросил Чемберса какое-то время держать это дело в тайне, тот поделился данной историей с другими знакомыми в Эдинбурге[91].

Позднее в том же месяце, как и надеялся Генри, парламент принял Закон об учреждении гражданского суда по бракоразводным делам, судопроизводство которого вплотную приблизило Генри к полному расторжению брака. Обеспечивая более широкую доступность развода, правительство лорда Палмерстона стремилось сократить число «незаконных союзов» в стране, дать женщинам возможность законным путем покинуть жестоких мужей, а мужчинам — избавиться от неверных жен. Открытие суда было запланировано на 1858 год.

Тем временем Генри подал свой иск в Коллегию юристов по гражданским делам в Лондоне и поместил Отуэя и Стенли в школу-интернат Тонбридж-скул в Кенте; себя он записал в учетную книгу как «преп. Генри Оливера Робинсона», надеясь, возможно, что это замаскирует его личность, когда дело о разводе попадет в суд. Тонбридж был традиционной закрытой школой для мальчиков, где обучалось сто шестьдесят человек. Директор, по словам современника, был «строгим начальником» — «палка всегда лежала под рукой». Отуэя взяли запасным в футбольную команду, игравшую в необычно жестокую разновидность этой игры. «У любого, бегущего с мячом, мяч можно отобрать, игрока можно атаковать, нанести резкий удар или сделать подсечку», гласило правило 13.

3 декабря 1857 года в церковный суд при Коллегии юристов по гражданским делам в Лондоне, заседавшем в здании старинного внутреннего двора рядом с собором Святого Павла, представили прошение Генри Робинсона о разводе a mensa et thoro — разводе, при котором супругам запрещено жить вместе, но брак не расторгнут, или так называемом судебном разлучении. Его доказательства, заслушанные в частном порядке, состояли из отрывков из дневника и показаний двух слуг из Мур-парка. Прошение Генри было одним из последних, возможно, самым последним, рассмотренным в старом судебном порядке[92]. Изабелла, как и обещала Эдварду, иску не сопротивлялась. Ее адвокат сказал лишь, что не может предложить никаких возражений от ее имени. Суд присудил Генри его раздельное проживание, и на следующий день в «Таймс» появилось несколько строк об этом деле без упоминания обстоятельств адюльтера и имени предполагаемого прелюбодея.

По условиям своего брачного контракта, Изабелла сохраняла личный доход после судебного разлучения, хотя процентные начисления на ее средства снизились. Экономический кризис в конце 1857 года сократил стоимость многих инвестиций. Теперь Изабелла имела около трехсот девяноста фунтов стерлингов в год, что, после вычета расходов на Альфреда в размере ста пятидесяти фунтов, оставляло ей, как она сказала, «только-только чтобы жить, подобно леди». С Генри Изабелла вращалась среди самых богатых людей своего класса, ныне же практически выпала из этого круга; триста фунтов стерлингов в год считались минимумом[93], требовавшимся семье среднего класса на ведение хозяйства с одним слугой. Генри надеялся еще больше сократить ее доход.

В том месяце Генри жил в Балмор-Хаусе вместе с Отуэем и Стенли, приехавшими домой на каникулы, и с одной из двух своих внебрачных дочерей, которых он планировал представить обществу Рединга. 12 декабря, через девять дней после получения разрешения на раздельное проживание с Изабеллой, он написал Роберту Чемберсу, позволяя ему посвятить в подробности дневника их эдинбургских друзей. Джордж пересказал историю «пылких и омерзительных» эскапад Изабеллы Джорджу Комбу, который поведал о них своему другу сэру Джеймсу Кларку.

Кларк, лечивший Китса в Риме перед самой его смертью, был одним из любимых терапевтов королевы Виктории; именно он устроил для Комба обследование голов королевских детей. Комб многословно извинился перед Кларком за знакомство его с обитателями Мур-парка, добавив, что хотя и не сомневается в виновности Изабеллы, доктора «ждет прискорбная расплата». Комб отметил, что, по слухам, Генри Робинсон и сам «не почитал узы брака».

На Рождество Эдвард находился в Лондоне, в шестиэтажном георгианском доме на Девоншир-плейс в Мерилебоне. С ним приехали жена, теща, дети и трое его шуринов. Джордж Дрисдейл был теперь практикующим терапевтом, медицинскую степень он получил в Эдинбурге в 1855 году, а Чарлз учился медицине в Университетском колледже Лондона, оставив свою инженерную карьеру в том же году.

28 декабря 1857 года Эдвард узнал, что слух о его супружеской неверности широко распространился, и на следующий день написал Комбу, «полностью, категорично, недвусмысленно и возмущенно» отрицая роман с Изабеллой. Он заявлял, что не может отвечать за посвященные ему дневниковые записи — Изабелла, должно быть, «ополоумела», написал он. Она не сопротивлялась судебному разлучению, сказал он Комбу, потому что «нанесла мне невосполнимый урон и полна решимости любой ценой не усугублять его, публично впутав мое имя в такой скандал». Двумя днями позже — 1 января 1858 года — за этим письмом последовало адресованное Комбу послание леди Дрисдейл. «Вы поверите моим словам, сказанным со всей серьезностью, когда я заявлю, что Лейн совершенно невиновен и более того, мы с Мэри часто настаивали на необходимости принять эту бедную женщину… поскольку она была несчастлива дома, Лейн всегда неохотно соглашался на наши просьбы, считая ее надоедливой».

Эдвард поехал в Эдинбург, чтобы лично защититься. В субботу 2 января он сел в экспресс, который отбыл из Лондона в 9.15 утра и достиг столицы Шотландии около 10 часов вечера. На следующее утро он два с половиной часа разговаривал с Джорджем Комбом в его доме на Мелвилл-стрит. Эдвард яростно отстаивал свою невиновность. Записи в дневнике Изабеллы — фантазия, говорил он: ее религиозные сомнения «полностью» выбили ее «из колеи здравого смысла и общепринятых норм поведения и морали». На страницах ее дневника «факты и вымысел опрометчиво свалены в одну кучу», и «слишком часто полная воля давалась сладострастному и больному воображению». Он утверждал, что не флиртовал с Изабеллой в Эдинбурге; на самом деле он всегда брал с собой книгу во время их поездок в карете на побережье, чтобы иметь возможность отгородиться от ее «неглубокого» разговора. «Я никогда ни строчки не написал миссис Р., — сказал он, — которые нельзя было бы зачитать вслух на рыночной площади». Доктор заявил, что горел желанием подать на Генри в суд за клевету, но его адвокат отсоветовал ему предпринимать что-либо, способное сделать эту историю достоянием гласности, поскольку его репутация «будет погублена в равной мере как неудачей, так и успехом».

Негодование Эдварда было искренним. Восприятие Изабеллой их отношений, вероятно, имело мало общего с его собственным. Сентиментальные выражения, в которых она описывала их свидания, страсть и желания, которые она ему приписывала, могли и в самом деле показаться ему фантазиями, почерпнутыми больше из романтической литературы, нежели из реальности. В восторженной риторике некоторых записей своего дневника Изабелла могла даже намекнуть, что у них были интимные отношения, тогда как их не было. Кроме того, она проявила беспечность: ведя дневник и оставляя его на виду, она, похоже, необдуманно причинила боль ему и его семье. Единственное, что оставалось Эдварду, — это отрицать содержание дневника, настаивать, что Изабелла все выдумала. Он обрушился на свою бывшую подругу. Она была «восторженной и хвастливой дурой, — писал он, — подлой и ненормальной женщиной», склонной к «вздорным литературным фантазиям».

Эдвард пришел в ярость от контраста между его положением и положением Генри Робинсона. Генри представал на страницах дневника как «средоточие человеческой злобы, ничтожества, обмана и жестокости», сказал Комбу Эдвард; его поведение вынудило Изабеллу искать «бегства, почти любой ценой, от рабства союза, сделавшего ее жизнь совершенно непереносимой». Однако этот отвратительный муж, у которого, как было известно, есть любовница и внебрачные дети, являлся абсолютно невиновным в глазах закона.

Джордж Комб был побежден. «Меня глубоко тронуло отчаяние бедного Лейна, — сообщил он сэру Джеймсу Кларку. — Лейн разбит, а леди Дрисдейл и миссис Лейн живут в мучительном ужасе огласки». Комб, с таким энтузиазмом рекомендовавший Мур-парк своим друзьям, чувствовал себя лично ответственным за честь доктора. Он постарался дистанцироваться от Изабеллы. Она «изображала большой интерес к новой философии, — сказал он Кларку, — но миссис Комб и мне она никогда не нравилась». Хотя она была «умной, интеллектуальной женщиной», «недостаточность ее коронарного участка придавала проявлениям ее интеллекта холодный, унылый тон, лишавший ее всяческого интереса в наших глазах».

История эта поразила друзей Комба. Изабелла Робинсон была «необычайной женщиной, — сказал сэр Джеймс Кларк, — первой… кто когда-либо фиксировал свой позор». Мармадюк Блейк Сэмпсон, редактор «Таймс» из Сити и фанатичный сторонник френологии, считал, что Эдварду следует взять часть вины на себя, даже если он и невиновен в прелюбодеянии. «Разделяя ее утренние поездки и позволяя взаимное общение с детьми, он… уделял ей самое большое внимание, какое мог позволить себе влиятельный, имеющий положение в обществе человек. Он имел дело с сомнительной личностью и замарался. Если бы он отдавал себе отчет в имевших место последствиях, ставших законным результатом нехватки у него проницательности, чувства собственного достоинства и благоразумия, я больше поверил бы любому его утверждению, нежели когда он выставляет себя жертвой».

Через два дня после визита Эдварда в Эдинбург, Генри Робинсон написал Комбу, излагая свою версию происшедшего. Он изворотливо уверял о своем нежелании, чтобы неприятная история достигла ушей Комба, но только теперь узнал от Роберта Чемберса, что она до него дошла — отныне «мое перо свободно, и я повинуюсь естественному побуждению сообщить доброму и почтенному знакомому печальную повесть». Он сказал Комбу, что жаждет исправить любое возможное искажение фактов со стороны Изабеллы. Он описал отчаяние, скорбь, удивление и ужас, испытанные им при чтении дневника и «страшном открытии», что у Изабеллы «любовь» с Эженом ле Пти, «хотя остается пространство для надежды, что отношения эти не переросли в преступление». Он написал, что в еще больший ужас его повергло открытие, что его жена с 1850 года была «рабыней страсти к доктору Э.Л.», в 1854 году вовлеченному в «преступную связь». Генри предлагал показать Комбу подтверждающее свидетельство против Эдварда, если он воспримет его как «строго частное и конфиденциальное».

Комб отказался. «Итак, ваше предложение представить мне, конфиденциально, свидетельство его преступления лишь усложнит наши трудности; ибо я не смог бы просить у доктора Лейна никаких объяснений, и мы должны будем обвинить его, не слыша его оправданий».

И Генри, и Изабелла нарушили границу между частным и публичным: Изабелла записями об Эдварде в своем дневнике, Генри — чтением и распространением ее тайных слов. Комб ответил упорным стремлением восстановить различие между конфиденциальной и свободной информацией. Он тщательно отделил публичные заявления от негласно распространяемых обвинений, письменные материалы — от сплетен. Отказавшись читать дневник, он также облегчил себе веру в невиновность Эдварда.

Эдвард поблагодарил Комба за защиту. «По отношению ко мне вы действовали не только как добрый друг, но и как человек чести — полный решимости, чтобы в любом случае, насколько это в ваших силах, мне не нанесли удара в спину в темноте». Генри, по контрасту, действовал в манере «хитрой», «тайной и злобной».

Эдвард настаивал в надежде замять скандал. «Я говорю с вами, — писал он Комбу, — как сын может… говорить с отцом», эта мольба взывала не только к честности, но и к секретности семейного круга. Он напомнил Комбу об «особенных обстоятельствах моего положения, требующего избегать всякой публичности в деле такой важности». Леди Дрисдейл высказала то же соображение. «Могу я… умолять вас и миссис Комб считать это письмо строго конфиденциальным, — написала она, — поскольку с каждым днем все больше уверяюсь, что в молчании наша единственная безопасность».

В 1857 году разразился скандал с участием другой миссис Робинсон, а с ним и полемика по вопросу о публикации материалов, касающихся личных тайн. В марте романистка Элизабет Гаскелл издала биографию Шарлотты Бронте, умершей в 1855 году, и в ней описала роман между братом Шарлотты Бренуэллом и Лидией Робинсон, «зрелой и порочной» замужней женщиной, которая в 1840-х наняла его гувернером к своим сыновьям. «В этом случае все было наоборот, — писала миссис Гаскелл. — Мужчина стал жертвой; жизнь мужчины была разрушена и загублена терзанием и проступком, повлекшим за собой вину; семья мужчины пострадала от страшнейшего позора». Женщина, о которой шла речь, теперь леди Скотт, пригрозила в мае 1857 года издателям миссис Гаскелл судебным преследованием и добилась того, что книга была изъята и в нее внесены изменения.

* * *

Когда в начале 1858 года начал действовать Суд по бракоразводным и семейным делам, Генри Робинсон стал одиннадцатым человеком, подавшим прошение о разводе a vinculo matrimonii — от уз брака. Данная форма развода давала такой же результат, как смерть супруги: если Генри выигрывал дело, он, словно вдовец, мог взять другую жену.

Новый суд проводил свои слушания публично[94]. Этим он ставил цель продемонстрировать, как защищают и наказывают, определяя, что позволительно в браке, и в то же время показать, какой весьма ощутимый позор ожидает совершивших преступление. Среди ключевых положений Закона о разводе было условие о защите собственности замужних женщин, что давало право потерпевшей жене сохранять личные заработанные деньги, и смягчение критерия доказанности, требуемого для подтверждения измены. Что самое важное, процесс упростился. До 1858 года Генри Робинсон и другие, подобные ему, не смогли бы позволить себе полного развода.

Уже убедив церковный суд в прелюбодеянии Изабеллы, Генри имел все основания для уверенности, что новый суд удовлетворит его иск. Если Коллегия юристов по гражданским делам в Лондоне требовала двух свидетелей прелюбодеяния, то этому суду достаточно было одного. Руководство 1860 года объясняло: «Безусловно требовать показаний двух свидетелей в отношении фактов, которые едва ли могут быть иными, нежели тайными, означает в большинстве случаев поражение иска и отрицание правосудия». Также адвокату Генри не нужно было устанавливать факт прелюбодеяния сверх разумного сомнения; поскольку данный случай относился к общему праву, а не к уголовному, Генри требовалось только убедить судей, что его доказательства более вероятны, чем доказательства Изабеллы.

Адвокаты Генри сказали ему, что, хотя его иск против Эдварда Лейна сравнительно непрочен, мужчина, требующий развода, обязан теперь называть предполагаемого любовника жены как соответчика. Это послужило бы финансовой выгоде Генри: если его прошение окажется успешным, суд может обязать Эдварда возместить ему расходы и издержки. В феврале 1858 года Генри подал иск на Эдварда и Изабеллу.

В церковном суде Изабелла прикрыла Эдварда, позволив беспрепятственно удовлетворить иск Генри, но в гражданском суде невозможно было оставить доктора за пределами слушаний. Чтобы теперь защитить Эдварда, она должна была отрицать прелюбодеяние.

Барристеры Изабеллы и Эдварда встретились, дабы сформулировать их дело. 22 апреля Изабелла через своего адвоката отказалась от своей вины в прелюбодеянии, а на следующий день то же самое сделал Эдвард. За сто пятьдесят фунтов стерлингов он заказал копию дневника, чтобы его адвокат мог использовать этот документ для защиты.

За первые пять месяцев 1858 года в Суд по бракоразводным и семейным делам было подано сто восемьдесят прошений. Но только в понедельник 10 мая суд вынес свое первое решение о разводе, однако дальше дело пошло быстрее: к обеду следующего дня суд развел восемь пар. «Не могу не выразить своего удовлетворения тем, как работает новый закон, — сказал лорд Кэмпбелл, лорд-канцлер, помогавший составлять Закон о разводе. — Теперь все классы находятся в равном положении».

Одними из первых обратились в этот суд несколько адвокатов. Как юристы, они быстро оценили возможности нового закона; подобно Генри Робинсону, они принадлежали к современному среднему классу, их больше интересовала месть, а не репутация, стремление обеспечить себе свободу, а не сохранить честь семьи. Доказательства были непременно сфабрикованными. 12 мая адвокат по фамилии Торл обвинил свою жену в том, что она соблазнила сына их соседа[95]. Свидетелями мужа стали его племянник, случайно встретившийся с миссис Торл и сыном соседа в ее гостиной, «покрасневшими и смущенными», его слуга, якобы видевший, как молодой человек обнимал миссис Торл за талию у нее в столовой как-то днем в ноябре 1856 года, кучер, сказавший, что заметил пару целующейся в лесу летом 1857 года, и служитель гостиницы на Альгамбра-стрит в Лондоне, где они поселились в одном номере. На основании того, что пару видели на грани интимной близости, развод предоставили.

Идя по своему списку, судьи устанавливали, что является жестокостью, как доказать прелюбодеяние, где предел господства мужа над женой и детьми. Поступая так, они забрасывали публику историями о домашнем несчастье. «Каждый, с кем обсуждаешь любой неудачный брак, — говорилось в передовице в «Дейли ньюс» в конце мая, — тут же сопоставляет это дело с другим, которое вызывает упоминание о третьем; и вследствие этого тебя начинают преследовать образы проклятых домов». Даже королева Виктория, похоже, внезапно обеспокоилась судьбой данного института. «Думаю, люди слишком много женятся, — писала она в мае своей только что вышедшей замуж дочери Викки. — В конце концов это такая лотерея, а для бедной женщины — очень сомнительное счастье». Чарлз Диккенс, чьи романы много послужили восхвалению викторианского дома среднего класса, сам впал в состояние семейного кризиса. В пятницу 11 июня, за три дня до начала слушания дела Робинсонов, Диккенс объявил, что они с женой Кэтрин подписали документ о раздельном проживании. Избрав частное соглашение, Диккенс по крайней мере избежал публичности судебного зала. В газетах он отрицал слухи, что совершил прелюбодеяние с молодой актрисой или с сестрой жены. «Дыхание этого злословия», сказал он, оскорбляет его читателей, «как нездоровый воздух».

Глава девятая

Сожги этот дневник и будь счастлив!

Вестминстер-Холл, 15 июня 1858 года

Ко вторнику 15 июня новость о процессе Робинсонов получила распространение. Когда в 11 часов утра собрался суд, несколько известных юристов протиснулись в душный зал, чтобы следить за слушаниями. Среди них был бывший лорд-канцлер Генри Брум, прославившийся успешной защитой королевы Каролины, обвиненной в неверности, когда Георг IV пытался развестись с ней в 1820-х. Лорд Брум мог знать о родословной Изабеллы, о которой в ходе суда не упомянули: в 1820-х он сидел в палате общин рядом с ее дедом Джоном Кристианом Керуэном, таким же землевладельцем с северо-запада Англии. Первые сообщения о деле «Робинсон против Робинсон и Лейна» появились в прессе в тот же день.

Из трех судей сэр Крессуэлл Крессуэлл лучше всех ориентировался в сложностях нового закона, возглавляя Суд по бракоразводным и семейным делам с января, но председательствовать на слушаниях должен был сэр Александр Кокберн. Ему нравилось находиться в центре внимания, а дело Робинсонов уже вызывало больший интерес, чем любое другое из заслушанных этим судом. Также у него была особая заинтересованность к ссылкам на безумие, поскольку имя себе он сделал в суде в 1843 году, обеспечив оправдательный приговор на основании невменяемости: он вызвал в Олд-Бейли девять врачей, чтобы доказать, что его клиент, Дэниел М’Нагтен, находился в состоянии «ярко выраженного и пугающего бреда», когда пытался убить премьер-министра Роберта Пиля. Этот вердикт произвел революцию в представлениях о психическом расстройстве и уголовной ответственности, превратив оправдание на основании невменяемости в обычное явление в уголовных судах. Теперь адвокат мог доказывать, что его, по видимости, нормальный клиент совершил преступление в минуту помрачения рассудка — или, как предложат барристеры в деле Изабеллы, ошибочно признался в преступлении во время приступа безумия.

Начал Форсит — от лица Эдварда Лейна. Обычно первым обращался к судьям адвокат ответчика, а не соответчика, но Изабелла согласилась на первенство защитника Эдварда; это означало, что его защитники смогут подвергнуть ее свидетелей перекрестному допросу, но ее защитники не могли перекрестно допрашивать его свидетелей. Они надеялись, что дело против Эдварда быстро рухнет, а с ним и дело против Изабеллы.

— Мой ученый друг признал, — начал Форсит, — что не располагает достаточными доказательствами вины соответчика, но последствия подозрения слишком серьезны для доктора Лейна, и мне не было бы оправдания, если бы я упустил возможность обратиться к вашим светлостям и представить доказательства. Честь, репутация, семейное счастье и средства существования доктора Лейна — все стоит на карте этого расследования.

Суд, отметил он, посчитал дневник допустимым в качестве доказательства против Изабеллы, но не против Эдварда.

— В отношении этого джентльмена он должен приниматься как несуществующий, словно никогда не был написан. Следовательно, я отмету таким образом все соображения и ссылки на данный дневник.

Без дневника как доказательства, сказал Форсит, «найдется ли дело с более ничтожными обвинениями в прелюбодеянии против соответчика, чем нынешнее? Вот доктор Лейн, молодой мужчина, имеющий жену и семью, обвиняется в нарушении супружеской верности с женщиной пятидесяти лет, потому что видели, как он гулял с ней в своем парке и шептался за обеденным столом, и потому что ее видели в его кабинете, через который свободно ходили все обитатели дома, а его — однажды встретили выходящим из ее комнат».

Он напомнил суду, что доктор общался со всеми дамами — пациентками Мур-парка.

— Мать миссис Лейн побуждала доктора Лейна оказывать всяческое внимание миссис Робинсон — прокатиться с ней, проехаться верхом и погулять по парку. Будут вызваны дамы-пациентки, чтобы подтвердить — они никогда не видели ничего такого, что дало бы им повод хотя бы для малейшего подозрения в отношении этих двоих. Без всякого страха я говорю, что, исключая показания свидетеля Уоррена, в этом деле совершенно ничто не вызывает подозрения. Противная сторона не осмелилась представить ни одного письма доктора Лейна к миссис Робинсон, хотя они состояли в оживленной переписке. Говорят, что доктора Лейна как-то раз видели выходящим из комнаты миссис Робинсон, но дело в том, что этот джентльмен имеет обыкновение посещать комнаты всех дам-пациенток. Миссис Робинсон могла плохо себя чувствовать, и нет ничего более вероятного, что в таких обстоятельствах доктор Лейн распространил свои визиты и на ее комнату.

Адвокат заверил суд:

— Я уничтожу любую каплю или крупицу подозрения против доктора Лейна.

Первым свидетелем Форсита стал Огаст Джиет, бывший дворецкий Мур-парка, в обязанности которого входил надзор за буфетной рядом с кабинетом доктора.

Джиет засвидетельствовал, что Леви Уоррен, конюх, дававший показания накануне, совершил поездку из Мур-парка в Лондон в 1856 году. После этого, сказал Джиет, парень сообщил ему о своей встрече с бывшим инспектором Филдом и Генри Робинсоном, которым сказал, «что никогда не видел, чтобы доктор Лейн обнимал миссис Робинсон за талию». Джиет добавил:

— Также он сказал мне, что никогда не видел их в таком положении.

Форсит предъявил два письма, которые Уоррен написал Джиету, и показал их дворецкому, прося подтвердить, что эти письма написаны рукой Уоррена. Джиет подтвердил. Форсит продемонстрировал суду одно их этих писем, в котором Уоррен просил дворецкого молчать о том, что он ему открыл.

Адвокат поинтересовался, помнит ли Джиет миссис Робинсон по Мур-парку.

— Да, — ответил дворецкий, — но никогда не замечал, чтобы она гуляла с доктором Лейном.

Форсит спросил о местонахождении кабинета, в котором Изабелла и Эдвард якобы совершили прелюбодеяние. Джиет подтвердил, что слуги использовали кабинет, чтобы напрямик пройти из буфетной в столовую.

Дворецкому разрешили покинуть свидетельское место. Даже без его показаний было достаточно легко опровергнуть показания недовольного конюха; теперь судьи могли полностью ими пренебречь.

Форсит вызвал Каролину Саклинг, пятидесятитрехлетнюю жену капитана Уильяма Саклинга, дальнего родственника лорда Нельсона. Саклинги были частыми гостями в Мур-парке. Джордж Комб познакомился с ними там в 1856 году и невзлюбил их восьмилетнюю дочь Флоренс Горацию Нельсон Саклинг; Комб назвал ее в своем дневнике «избалованным единственным ребенком и наследницей, в отношении которой я дал ее матери совет».

Миссис Саклинг показала, что находилась в Мур-парке в сентябре 1854 года и ясно помнит пребывание там миссис Робинсон.

— Я никогда не замечала никакого общения между доктором и той дамой. Я видела, как миссис Робинсон беседовала с ним, и к этим беседам часто и сама присоединялась, но никакого различия в обращении доктора Лейна к миссис Робинсон и другим дамам не было.

Форсит спросил миссис Саклинг о Мэри Лейн.

— Отношения между доктором и миссис Лейн были самыми превосходными, — сказала миссис Саклинг. — Ей было лет двадцать пять, и она была подругой миссис Робинсон.

Во время дальнейших расспросов о близости отношений между доктором и Изабеллой миссис Саклинг сказала, что однажды видела, как доктор Лейн гулял с ней на общей террасе рядом с домом.

— Но у него была привычка по очереди гулять на террасе и в парке с каждой дамой-пациенткой и с каждым джентльменом-пациентом.

Миссис Саклинг покинула место свидетеля, и Форсит пригласил туда леди Дрисдейл. Эдвард, как соответчик, не мог свидетельствовать в суде, равно как и Мэри, будучи его женой. Но леди Дрисдейл могла дать показания в защиту своего зятя.

В ответ на вопросы Форсита Элизабет Дрисдейл сказала суду, что живет вместе с дочерью и Эдвардом Лейном с момента их женитьбы. Лейны, сообщила она, долго поддерживали близкие отношения с семьей Робинсонов. Форсит спросил ее о поведении доктора Лейна в отношении миссис Робинсон.

— Его поведение всегда было одинаковым и к миссис Робинсон, и к другим дамам в доме, — ответила леди Дрисдейл. — Я часто побуждала доктора Лейна со вниманием отнестись к миссис Робинсон.

— По какой причине? — последовал вопрос Форсита.

— Мне казалось, что миссис Робинсон несчастлива дома, — отвечала она.

Форсит спросил у леди Дрисдейл, знала ли она о прогулках доктора с миссис Робинсон.

— Миссис Лейн и я всегда знали, когда доктор ездил кататься или ходил гулять с миссис Робинсон, — сказала она. — У него было в обыкновении гулять по парку с разными дамами, живущими в поместье.

Замечала ли она когда-нибудь какую-либо недостойную близость в общении доктора Лейна с миссис Робинсон?

Нет, был ответ леди Дрисдейл, она не замечала.

Больше у Форсита вопросов не оказалось.

Для перекрестного допроса поднялся Джесс Аддамс, помогавший Монтегю Чемберсу в деле Генри.

Доктор Аддамс представлял Генри в декабре предыдущего года, когда тот добился в церковном суде раздельного проживания с женой. Изабелла тоже привела с собой в новый суд своего представителя по декабрьскому процессу, доктора Филлимора, тогда как на защиту Эдварда Лейна был назначен Джеймс Дин. Практиковавшие прежде в Коллегии юристов по гражданским делам в Лондоне, они были докторами гражданского права, а являясь королевскими адвокатами, имели также квалификацию для выступления в новом суде.

Аддамс попросил леди Дрисдейл описать темперамент Мэри Лейн.

— Моя дочь обладает очень приятным характером, — сказала леди Дрисдейл.

— И сколько же лет ей было во время предполагаемого романа?

— Около двадцати семи, — ответила леди Дрисдейл.

— И она ни о чем не подозревала? — спросил Аддамс.

— У нее не было подозрений в отношении мужа, — сказала леди Дрисдейл. — У нее не было причины.

Барристер спросил о возрасте миссис Робинсон.

— Возраст большинства дам-пациенток составляет около пятидесяти лет, — ответила леди Дрисдейл, — или, возможно, пятьдесят пять. Я бы сказала, что миссис Робинсон было пятьдесят пять, но боюсь, захожу слишком далеко.

При этих словах в зале суда послышались смешки.

На самом деле на момент предполагаемого адюльтера Изабелле был сорок один год. Даже если леди Дрисдейл этого и не знала, ей уж точно было известно, что собственной дочери был тридцать один год, а не двадцать семь, когда ее муж, как говорили, загулял.

Один из судей спросил у леди Дрисдейл, как получилось, что Робинсоны и Лейны так сблизились.

— Миссис Робинсон проявляла необыкновенную доброту к детям доктора Лейна, моим маленьким внукам, — ответила леди Дрисдейл, — и это привело к близости.

Леди Дрисдейл отпустили. Ее показания о взаимном доверии, существовавшем между ее зятем, дочерью и ею самой, по словам «Морнинг пост», были «весьма эффективными и трогательными».

Следующим свидетелем Форсита стал мистер Рид, топограф, представивший план территории Мур-парка. Он указал на плане положение беседки и засвидетельствовал, что человек, стоявший там, где указал Леви Уоррен, вообще не мог видеть беседку, не говоря уже о том, чтобы заметить руку доктора Лейна на талии миссис Робинсон.

Последним свидетелем Эдварда Лейна стал доктор Марк Ричардсон, бывший хирург в Бенгальской армии, находившийся в Мур-парке, когда в 1856 году туда приезжала миссис Робинсон. Как и все пациенты Мур-парка до него, он показал, что отношение к ней доктора Лейна ничем не отличалось от его отношения к другим гостьям.

Слово для заключительной речи Форсит передал своему подчиненному, Джону Дьюку Кольриджу, внучатому племяннику поэта. Кольридж повторил суду, что свидетельств, доказывающих вину Эдварда Лейна, нет.

Затем поднялся Филлимор, чтобы представить дело Изабеллы. Казалось, это нелегко будет осуществить, и не в последней мере потому, что Филлимор совершенно не защищал Изабеллу, представляя ее в Коллегии юристов по гражданским делам в Лондоне. Но правила изменились — в частности, правило, требовавшее, чтобы истец публично назвал предполагаемого любовника своей жены.

— Это одно из самых поразительных дел, о каком мне доводилось слышать, — сказал Филлимор. — Как, похоже, признано, дело против доктора Лейна основано только на дневнике миссис Робинсон, который не может быть использован против него, и, следовательно, не исключено, что с доктора Лейна снимут обвинения, поскольку не доказано совершение им прелюбодеяния, а миссис Робинсон будет разведена, ибо ее адюльтер с доктором Лейном доказан. Вряд ли мне требуется говорить, о каком состоянии юриспруденции свидетельствует такое положение вещей.

Если признать миссис Робинсон виновной, а доктора Лейна невиновным, как отметил он, это сделает момент их интимной близости одновременно реальным и нереальным, фактом и вымыслом. Может, в отношении нее и докажут, что она вступила с ним в сексуальную связь, тогда как его признают не имевшим с ней сексуальной связи.

Крупный, уверенный в себе Роберт Филлимор более пятнадцати лет выступал и в церковном, и в гражданском судах: с помощью церковного суда он приобрел глубокое знание прецедентов брачного законодательства и в равной степени был знаком с процедурами и личностями гражданской системы. Он имел большие связи, и относились к нему благосклонно: бывший член парламента, сын и брат видных ученых-юристов и хороший друг бывшего канцлера (и будущего премьер-министра) Уильяма Гладстона. Филлимор, вероятно, не подозревал, что Гладстон с 1850-х вел личный журнал, в котором фиксировал свою «спасительную работу» с проститутками и последующие эпизоды покаянного самобичевания.

Кокберн не согласился с доводом Филлимора о том, что дело Робинсона сделалось абсурдным.

— Предположим, жена призналась в супружеской неверности, — сказал судья, — но скрыла личность своего любовника, заменив его имя на чужое, — суд не мог обвинить мужчину, безосновательно ею обвиненного, но все равно мог обвинить ее. Вы же не заставите мужа держать такую жену? — спросил он.

— Мистер Робинсон должен выиграть или проиграть по своему иску, — ответил Филлимор. — Он не обвинил жену в прелюбодеянии с любым «неизвестным лицом» или с любым из других мужчин, о которых она говорила в своем чудовищном дневнике с таким легкомыслием. Он обвинил ее в прелюбодеянии именно с доктором Лейном, и, следовательно, если адюльтер с доктором Лейном не может быть доказан, иск всецело несостоятелен. Невиновность или виновность доктора Лейна должна принести оправдание или обвинение и ей.

Филлимор перешел к следующей уловке: атаке на достоверность дневника.

— Вот дело, в котором нет «приблизительного деяния», ведущего к адюльтеру любого рода и вида, — начал он. — В таком случае мы должны вернуться назад к тому, что названо признанием жены, и признание это, надо отметить, предстает в совершенно оригинальной форме — признание, составленное из неких выражений в дневнике, который вела эта дама. Дневники, как гласит пословица, лгут. Всякий связанный с литературой знает, что Хорас Уолпол, например, нарочно вставлял в свой дневник ложные факты.

Уолполовские дневники середины XVIII века, посвященные дворам Георга II и Георга III, были опубликованы в 1840-х.

— Факты ложные и бесчестные по отношению к нему? — спросил Крессуэлл.

— Напротив, — признал Филлимор, — он в основном стремился придать благовидность собственным поступкам. Но нет недостатка в людях, имеющих нездоровую привычку писать о себе как плохое, так и хорошее. Я мог бы, например, упомянуть «Исповедь» Руссо, в которой записано многое, крайне позорящее автора.

«Позорящие» подробности автобиографии Жан-Жака Руссо, вышедшей в свет в 1782 году, через четыре года после его смерти, включали признание в отцовстве нескольких незаконнорожденных детей и мастурбации.

— Да, — сказал Кокберн, — но мы не должны предполагать, что они недостоверны.

— Я мог бы также привести для примера запись в дневнике Пипса, — упорно продолжал Филлимор: — «Обманом заработал в этом году пятьсот фунтов. Боже, прости меня за это».

— Боюсь, мы не должны говорить, что это недостоверно, — повторил Кокберн, вызвав смех в зале суда.

Дневник Сэмюэла Пипса был известен своей откровенностью. В издании 1848 года опустили много пассажей, которые были, по объяснению издателя, «настолько неделикатны по своему характеру, что никто, обладающий упорядоченным умом, не станет сожалеть об этой потере». Пипса редактировали не из-за лжи, а из-за избыточной честности.

Чтобы доказать, что дневник Изабеллы грешит искажениями, Филлимор привлек внимание суда к частым ссылкам на ее живые сны. «Весь день я не могла забыть о нем и с трудом осознавала, в какой мере это было правдой, а в какой — вымыслом, — написала она. — Боже великий! Что мы за игрушки в руках воображения?»

Филлимор предложил суду принять скептицизм Изабеллы в отношении своего восприятия как такового. Он предположил, что в дневнике она пробивалась в область сексуальной и воображаемой анархии, отдаваясь миражам и галлюцинациям. Согласно «Главам о психической физиологии» Генри Холланда (1852), сны были близкими родственниками безумия: и то и другое демонстрировало «частичную или полную потерю способности отличать нереальные образы, создаваемые сознанием, от действительного восприятия через внешние органы чувств, приписывая тем самым первым подобие и влияние реальности».

Филлимор доказывал, что преступление совершили не Изабелла и Эдвард, нет, это дневник перешел границы и переродился в вымысел.

— Я должен утверждать, — сказал он, — что этот дневник нельзя назвать положительным доказательством. Отрывки, на которые опирается другая сторона, рассказывают не о происшедшем в действительности, они — чистейшие иллюзии.

У всякого читающего этот дневник, сказал он, сложится впечатление, что это «продукт сумасбродства, возбуждения и чувствительности, если не переходящих в царство безумия, то граничащих с ним. Никогда не было документа, который нес бы на себе отпечаток столь ветреного, несдержанного, возбудимого, романтического, чувствительного, безрассудного и больного ума, как этот дневник миссис Робинсон».

Если Филлимор, который и сам вел личный журнал, старался найти примеры ложных признаний в дневниках, то потому, возможно, что чтение его ограничивалось чтением дневников известных людей. Но он затрагивал зарождающееся, едва уловимое ощущение беспокойства по поводу дневников в Англии середины XIX века. Из всех написанных историй жизни, восхищавших викторианцев — биографий, автобиографий, мемуаров, личных журналов, посвященных здоровью, путешествиям и политике, — личный дневник был самым субъективным и неприглаженным, более других обнажающим проблемы писания и чтения о себе.

Хотя люди вели записи своей домашней и духовной жизни сотни лет, заметное распространение эта практика получила в начале XIX века. Прежде большинство дневников были семейными книгами, личными скорее для семьи, чем для отдельного индивида, а тайные мысли включались в письма к доверенным друзьям. Моду на личные дневники подогрела популярность романтической поэзии, ценившей самоанализ, и первые публикации личных дневников: дневники XVII века, принадлежавшие Джону Эвелину, впервые увидели свет в 1818 году, а дневники Пипса — в 1825-м. В двадцатые годы XIX века число публикуемых дневников ежегодно удваивалось, а в тридцатых достигло апогея и сохранялось на этом уровне до конца пятидесятых. В большинстве случаев авторы этих личных журналов не представляли, что когда-нибудь их слова прочтут чужие люди. Дневник XVIII века, оставленный предком Изабеллы Сэмюэлом Керуэном, чья ветвь семьи эмигрировала в Соединенные Штаты из Камберленда, был издан в 1842 году. В предисловии цитировалась просьба Керуэна: «Пусть [эти бумаги] развлекут моих друзей, кому я их и рекомендую, прося уберечь от исследования всеми другими, ибо написаны они небрежно и только лишь для глаза доброго и дружеского». Обещание откровенности притягивало читателя, а издатель настаивал, что публикация дневника Керуэна «ни в коей мере» не была «нарушением его предписаний», но осуществлялась «в память о нем».

Вымышленные дневники тоже стали распространенным явлением в 1850-х. Эпистолярный роман XVIII века, в котором история рассказывалась в письмах, постепенно уступил место роману-дневнику, где героиня писала сама себе. Начало этой перемены восходит к пользовавшемуся огромной популярностью роману «Памела» (1740) Сэмюэла Ричардсона, в котором письма рассказчицы к своим родителям заменяются, по мере все большей ее изоляции, чем-то похожим на личный журнал. В «Воспоминаниях мисс Сидни Бидалф, извлеченных из ее личного журнала» (1761), принадлежавших перу Фрэнсис Шеридан, героиня отправляет доверенной подруге ряд писем, но выражения, в которых она описывает свое смелое предприятие, предвосхищают более глубокую секретность личного дневника: «Только тебе, мое второе «я»… с тобой я связана торжественной клятвой и взаимной доверенностью раскрыть сокровеннейшие тайны моей души, и у тебя они в такой же безопасности, как в моем сердце».

Некоторые из первых романов-дневников XIX века претендовали на подлинность. «Дневник скучающей особы», опубликованный анонимно в 1826 году, издатель назвал личным журналом, обнаруженным среди имущества молодой женщины, умершей от туберкулеза. Вскоре затем стало известно, что это — беллетристическое произведение Анны Браунелл Джеймсон. В предисловии к следующему изданию миссис Джеймсон извинилась за претензию на подлинность дневника: «В мои намерения не входило создание иллюзии путем придания вымыслу видимости правды, на самом деле я хотела скрыть правду, набросив на нее покров вымысла». Также подлинным посчитали первоначально и «Дневник леди Уиллоуби, излагающий ее семейную историю и богатый событиями период правления Карла Первого», изданный в 1844 году с имитацией под XVII век: текст был напечатан старинным шрифтом на широких листах кремовой ребристой бумаги, золотой обрез — украшен узором в виде ромбов. В 1848 году автор, Ханна Мэри Ретбоун, опубликовала «Продолжение…» из того же вымышленного дневника, в предисловии к которому призналась, что «выдала себя за» историческую личность. Успех ее стилизации породил целую серию подражаний на протяжении пятидесятых — романов под видом недавно найденных личных дневников забытых женщин, в большинстве случаев с минимальной маскировкой. Эти опубликованные дневники, настоящие и вымышленные, эксплуатировали идею о дневнике как самом чистом литературном повествовании и одновременно подрывали ее.

Сюжеты «Грозового перевала» (1847) Эмили Бронте и «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла» ее сестры Энн Бронте опирались на дневники. Дина Мьюлок, регулярно приезжавшая в Мур-парк, написала в 1852 году роман в форме тайного дневника гувернантки[96], а Уилки Коллинз опубликовал в 1856 году два рассказа под видом женских дневников[97]. К этому времени «Атенеум» отметил: «Дневник, кажется, вытеснил письма как средство, с помощью которого человек может рассказывать свои истории». Увлекательность формы заключалась в ее правдоподобии, ее сходстве с действительностью. Читательница дневника могла испытать запретное удовольствие от просматривания страниц, не предназначенных для ее глаз, или принять на себя роль близкой подруги, по которой скучает рассказчица. Как шпионка, наперсница или то и другое вместе, она переживала острое чувство близости.

Чтобы нажиться на повальном увлечении писательством и чтением дневников, издатель Джон Леттс напечатал первые большие тетради для ведения дневников в 1820-х. К пятидесятым компания Леттса продавала несколько тысяч дневников в год, дюжинами разных форматов. Это и были тетради, в которых писала Изабелла; они выходили в матерчатых переплетах или в переплетах из красной телячьей кожи, поставляемой из России и издававшей слабый аромат бересты, и могли быть снабжены футляром и пружинным замочком. «Ведите себя со своим дневником как с самым близким и верным другом, — наставлял Леттс новичков в этом деле, — ничего не скрывайте от его страниц и не позволяйте коснуться их ничьему взору, кроме вашего». Слово diarist впервые было зафиксировано в 1818 году, diarise — в 1842-м (это появились эквиваленты более признанных слов journaliser или journalist, означавших человека, который ведет личный журнал, и journalising для обозначения действия по его ведению).

Женщины с особенной страстью предались ведению дневников. Журнал «Панч» высмеивал эту тенденцию в 1849 году в своей колонке «Дневник моей жены», имитировавшей серию выдержек из дамского дневника, которые возмущенный муж прочел, переписал и тайно передал редактору журнала. Заботы жены корыстны и банальны: она замышляет спрятать от мужа портвейн и медоточивыми речами убедить его купить ей красивые шали и шкатулки для рукоделия. Он «противоречил мне насчет хрена, — жалуется она, — когда я знала, что права». От дневников часто отмахивались как от хранилища женской глупости. «Молодая дама может купить том любого размера в твердой обложке для размещения годового излишка своих мыслей, аккуратно переплетенный и изданный на хорошей бумаге», поддел автор обзорной статьи о дневниках Леттса в «Игзэминере» в 1856 году.

Однако даже дамские дневники находили дорогу в печать. В то время, когда Изабелла начинала свои записи, самым последним из опубликованных женских дневников стал дневник романистки Фанни Берни, вышедший в трех томах после ее смерти в 1840 году[98]. Следуя ее примеру, ведущая дневник честолюбивая особа женского пола могла надеяться, что заполняет свой личный журнал в качестве учебы, репетиции перед написанием романа, и даже подумывать, не обретет ли однажды и сам дневник свою аудиторию. Дневник Берни высветил искусную безыскусность лучших личных журналов: они могли стремиться к полной честности («Личный журнал, в котором я могу признаться в любой мысли, должен целиком открыть мое сердце!»), добиваясь при этом и драматичного волнения («Увы, увы! Бедный мой дневник! — как же ты скучен, незанимателен, неинтересен! — о, что бы я отдала за какое-нибудь приключение, достойное описания, — за что-то, что удивило бы — изумило тебя!») Для удовлетворения дневниковой жажды историй его автор могла сподвигнуться на более интересную жизнь или вообразить ее. Берни отредактировала свои дневники для публикации, а затем уничтожила оригиналы.

Дневники (английское diary (от латинского dies — день) и journal (от французского jour — день) по определению предназначались для ежедневных записей, однако их атмосфера сиюминутности способна была вводить в заблуждение. Они могли лишь приблизительно соответствовать настоящему времени, как могли быть лишь тенью и отголоском тех чувств, которые хотели найти точное определение. Дневник действовал на его автора, усиливая эмоции женщины и изменяя ее восприятие. Джейн Карлейль, жена историка Томаса Карлейля, описала этот процесс в своем личном дневнике 21 октября 1855 года: «Ваш дневник целиком посвящен чувствам, которые усугубляют все, что есть в вас наигранного и ненормального, в чем я убедилась на опыте». Ведение дневника оказало честь многим из ценностей викторианского общества — уверенности в своих силах, независимости, способности хранить тайны. Но те же самые добродетели, зашедшие слишком далеко, могли обернуться пороками. Уверенность в себе — перерасти в радикальный разрыв с обществом, его законами, правилами и ограничениями, скрытность — видоизмениться в лживость, самоконтроль — в солипсизм, а самоанализ — в мономанию.

В «Дневнике мистера Найтингейла», одноактном фарсе, поставленном на водолечебном курорте, Чарлз Диккенс и его друг Марк Лемон исследовали мысль о том, что дневник может потворствовать и помогать фантазиям его автора. Диккенс написал эту пьесу под влиянием поездки в знаменитое гидротерапевтическое заведение в Малверне в 1851 году, он сопровождал свою жену (Кэтрин была «серьезно больна каким-то нервным расстройством», написал он). Пьесу сыграли в присутствии королевы и принца-консорта на Пиккадилли в мае того же года, в числе актеров были Диккенс, Лемон, Уилки Коллинз и художник Август Эгг.

Мистер Найтингейл скрывает в своем дневнике настоящую тайну — он платит жене, чтобы та притворялась умершей, — но большинство записей посвящено тревогам по поводу его тела. Пьеса пародировала моду на самодиагностические «дневники здоровья»[99]. «Диспепсия» значится в одной записи. «Такое чувство, будто внутри у меня играют котята». Чутко прислушиваясь к своему телу, мистер Найтингейл наделяет его воображаемыми хворями и приобретает ненормальную чувствительность по отношению к каждому приступу боли и лихорадки, как ведение дневника во многом побуждало Изабеллу разбирать любую подробность поведения других в свете ее собственных забот. «Ты болен, только если знаешь об этом», говорит он служителю водолечебного курорта. «Если бы вы познакомились со своими внутренностями так же близко, как я со своими, у вас волосы встали бы дыбом».

Мистер Найтингейл называет дневник своим «единственным утешением», но он стал симптомом его болезни, даже причиной. Когда же его крадут и читают другие, дневник предает его: вместо того чтобы помочь ему заглянуть в себя, он позволяет другим узнать о нем, вместо очищения от греха, он подводит его к наказанию. Пассивность дневника иллюзорна. В конце пьесы мистеру Найтингейлу дают совет: «Сожги этот дневник и будь счастлив!»

Глава десятая

Безумная нежность

Вестминстер-Холл, 15 июня 1858 года

На время обеда судьи удалялись, чтобы подкрепиться — обычно отбивной и стаканом хереса, — а затем занимали свои места на вторую половину дня.

Доктору Филлимору, поставившему вопрос о возможности того, что часть дневника Изабеллы вымышлена, все еще требовалось объяснить суду мотивы, побудившие ее выдумать столь унизительные сцены. Он заявил судьям, что дневник был продуктом болезни матки.

«Я сумею доказать, — сказал Филлимор, — что для этого заболевания характерно возникновение сексуальных галлюцинаций самого нелепого свойства», заставляющих женщину «считать себя виновной в самых ужасных и, конечно, самых невероятных преступлениях». Эта болезнь, сказал он, иногда проистекает из давления в мозгу, иногда из-за дисфункции самой матки. Для подтверждения этого, сказал адвокат, он вызовет несколько свидетелей-врачей.

К присяге привели Джозефа Кидда, ирландского квакера, высокого, с тонкими чертами лица, голубоглазого. В 1847 году он стал членом Королевского колледжа хирургов, а свою медицинскую степень получил в Абердине в 1853-м. В суде не упомянули о нетрадиционной отрасли медицины, в которой он специализировался: он был врачом-гомеопатом, как Джон Дрисдейл, и вернулся в Ирландию в 1847 году во время Великого голода, чтобы попытаться облегчить страдания соотечественников с помощью своих альтернативных лекарств. Когда Изабелла впервые консультировалась у доктора Кидда в Блэкхите, ему было двадцать пять лет. Он был в ее вкусе: молодой, красивый, умный, идеалистичный, открытый новым идеям.

Кидд показал, что миссис Робинсон была его пациенткой между 1849 и 1856 годами, особенно в 1849 году и три или четыре года спустя. В 1849-м он, по его словам, лечил ее от заболевания матки[100]. Свой диагноз он поставил, исходя из головных болей, депрессии и нерегулярной менструации, от которых она страдала после рождения Стенли, все это, по его убеждению, являлось проявлением послеродового заболевания матки.

Кидда попросили описать темперамент миссис Робинсон.

— Главной ее склонностью было нездоровое возбуждение, — ответил он, намекая на повышенную сексуальность Изабеллы. — Я считал ее от природы нездоровой и подверженной депрессиям. Ее разум колебался между возбуждением и подавленностью.

— Могло ли ее заболевание матки дать такие симптомы? — поинтересовался Филлимор.

— В то время я не приписал их ему, — сказал Кидд, — но исходя из заявлений в ее дневнике, думаю, можно отнести их на сей счет.

Филлимор спросил у Кидда, готов ли он утверждать, что с 1852 года миссис Робинсон страдала нимфоманией.

Свидетельствовать это он не мог, сказал врач, поскольку в то время она не была настолько полно его пациенткой.

Филлимор отпустил Кидда и в качестве свидетелей вызвал по очереди еще трех терапевтов. Их задачей было подтвердить, что заболевание матки, поставленное Киддом, могло вызвать эротоманию или нимфоманию, болезни, от которых, по заявлению адвоката Изабеллы, она страдала.

Первым из специалистов на свидетельское место поднялся Джеймс Генри Беннет, пухлый и розовощекий мужчина сорока одного года, с блестящими глазами и буйными темными волосами. Доктор Беннет из Королевского бесплатного госпиталя в Лондоне представлял современную школу гинекологии. Он был авторитетом[101] в вопросах воспаления матки и пионером исследований влагалища с помощью зеркала — практики, от которой большинство врачей тогда в ужасе шарахались. Зеркало было предметом споров, отчасти из-за предположений, что его использование может возбудить пациентку-женщину[102].

Вторым стал сэр Чарлз Локок, пятьдесят девять лет, худощавый, седовласый, с сухими, решительными манерами. Являясь королевским акушером с 1840 года, доктор Локок получил в 1857-м баронский титул после того, как принял у королевы девятые роды. Он был автором почти всех разделов, посвященных женским болезням в стандартном руководстве «Энциклопедия практической медицины» и особенно интересовался гиперсексуальностью[103]. Подобно Беннету, он являлся сторонником зеркала. Он обладал опытом выступления в качестве свидетеля-врача: в 1854 году епископальный суд Коллегии юристов по гражданским делам в Лондоне попросил его провести физическое обследование Эуфимии Рёскин, жены известного художественного критика Джона Рёскина, которая после шести лет замужества подала прошение об аннулировании брака на том основании, что они так и не вступили в супружеские отношения. Локок подтвердил судье, что миссис Рёскин была девственницей.

Последним врачом-свидетелем защиты Изабеллы стал Бенигнус Форбс Уинслоу, сорок семь лет, психиатр и владелец психиатрической клиники. Основатель и издатель «Журнала психологической медицины и умственной патологии», он был известным и воинственным первопроходцем психиатрии. Доктор Форбс Уинслоу, с лысой макушкой, уверенный в себе, выступал одним из экспертов-свидетелей Александра Кокберна на процессе М’Нагтена, и его публикации включали защиту на основании ссылки подсудимого на собственную невменяемость.

На время медицинских свидетельств судьи приказали удалить женщин из зала суда, а большинство газет не повторило последовавших затем выступлений — «Таймс» объявила их «природу явно неподходящей для подробного сообщения». Даже самый полный отчет, опубликованный в 1860 году в юридическом дайджесте, давал описание лишь в общих чертах: Беннет, Локок и Форбс Уинслоу показали, что заболевание матки может вызывать «нездоровое состояние разума в отношении сексуальных предметов», побуждая женщин «без малейшего основания» обвинять себя «в самых вопиющих порочных поступках». Они сказали, что для таких женщин обычны «сильные и причудливые умственные галлюцинации» о сексе, тогда как во всех остальных вопросах они остаются совершенно здравомыслящими. Заслушав показания врачей, Кокберн прервал слушания до следующего дня.

Хотя пресса скупо освещала свидетельства врачей, медицинская литература того времени подробно разъясняла состояния, которые они описали.

Гинекология была новой специализацией, и диагноз «заболевание матки» охватывал все виды женских жалоб — от ментальных до менструальных. Поскольку считалось, что репродуктивная система женщины оказывает сильное влияние на ее умственное здоровье, эти два направления часто переплетались — около десяти процентов страдающих заболеванием матки заканчивали, как говорили, в доме для умалишенных[104]. Любое изменение в женской половой или репродуктивной жизни рассматривалось как возможность для возникновения этой болезни. После рождения ребенка, писал доктор Беннет в работе «Практический курс по воспалению матки, ее шейки и придатков и об ее связи с заболеваниями матки» (1853), женщина обычно полностью утрачивает половое влечение, но «в некоторых исключительных случаях, по инерции, являющейся результатом воспаления матки, сексуальные чувства преувеличены. Более того, мне известно, что подобное преувеличение заходило настолько далеко, что вызывало нимфоманию. При этом часто наблюдается увеличение области клитора и, как следствие, его местное раздражение». В качестве альтернативы спусковым крючком могла послужить менопауза: видный гинеколог Э. Дж. Тилт (коллега Беннета) в работе «Изменение жизни в период здоровья и во время болезни» (1957) считал эту «перемену жизни», или «время уловок», наиболее общей причиной истерической нимфомании. Форбс Уинслоу в своем «Журнале психологической медицины и умственной патологии» (1854) тоже отмечал, что женщины иногда переживают эротическую манию, перестав менструировать. Тогда опять же влюбчивая женщина может выйти из равновесия просто из-за внезапного сокращения частоты половых актов: в результате вдовства, например, или длительного отсутствия мужа в связи с делами. Тилт доказывал, что «подострое воспаление яичников» (которое считалось третьим из маточных заболеваний) обычно бывает вызвано нехваткой секса. Когда Эуфимия Рёскин подала прошение об аннулировании ее брака на основании отсутствия супружеских отношений, Джон Рёскин хотел оправдать свое нежелание жить с женой половой жизнью, обратив внимание суда на «легкое нервное повреждение ее мозга»[105]. Адвокат отговорил его, указав, что суд скорее всего посчитает предполагаемый недуг Эуфимии результатом сексуальной неудовлетворенности, а не оправданием неприязни мужа. Таким образом, маточное заболевание Изабеллы можно было приписать деторождению, менопаузе или длительным деловым поездкам Генри.

Женские сексуальные мании принимали две формы: эротомания и нимфомания. Это были явные болезни, согласно влиятельному руководству Ж. Э. Д. Эскироля «Умственные расстройства. Курс психических заболеваний», эротомания считалась дисфункцией мозга, а нимфомания брала свое начало в репродуктивных органах. Эротоманки, писал Эскироль, «беспокойны, задумчивы, сильно угнетены психически, страдают возбуждением, раздражительны и страстны». В качестве примера он привел тридцатидвухлетнюю замужнюю женщину, у которой развилась одержимость молодым человеком более высокого звания, чем у ее мужа. Она страдала от «безумной нежности», нервных болей и изменчивости настроения. «Сейчас она весела и смеется, в следующую минуту — впадает в меланхолию и плачет, а то — злится в своих одиноких разговорах… Она мало спит, и ее отдыху мешают сновидения и даже кошмары». В своих снах, писал Эскироль, она совокуплялась с суккубами и инкубами — демонами мужского и женского пола. Нимфоманки в меньшей, чем эротоманки, степени были подвержены смене настроений и одержимости и больше склонны к сексуальному голоду. Американский врач Горацио Сторер сообщал в 1856 году о пациентке-нимфоманке двадцати четырех лет, у мужа которой, значительно старше ее, наблюдались трудности с достижением эрекции: ее переполняло желание всякий раз, когда она встречалась с мужчиной. По сути, любую женщину, чувствовавшую мощный позыв к половому акту с каким-то мужчиной помимо мужа, можно было отнести к сексуальным маньячкам.

На практике различить эротоманию и нимфоманию было трудно. «Обе могут существовать совместно», замечал Дэниел Х. Тьюк в 1857 году. «Пациентки способны перейти всякие пределы приличия, а мы не получим ни одного свидетельства, что первоначальное расстройство находится в репродуктивных органах. Весьма во многих случаях трудно определить, находится источник болезни там или в голове». Как бы то ни было, адвокатов Изабеллы устраивало расплывчатое мнение о том, какая из двух болезней поразила их клиентку. Требовалось, чтобы она страдала от симптомов обоих заболеваний: от романтических иллюзий охотницы, воображавшей, что на ее любовь отвечают, и от сладострастного пыла сексуальной маньячки. Для обеспечения всех возможностей в число свидетелей Изабеллы включили специалиста по мозгу Форбса Уинслоу и двух специалистов по репродуктивным органам — Локока и Беннета.

Рост количества диагнозов «сексуальная мания» у женщин соотносился с сильной тревогой того времени о неудовлетворенном женском желании. Незадолго перед этим стало известно, что в Британии наблюдается избыток старых дев. По переписи 1851 года, женщин в стране было на полмиллиона больше, чем мужчин, в основном потому, что мужчины умирали в более молодом возрасте и чаще мигрировали. На каждые 100 мужчин приходилось 104 женщины. Особенно велика была вероятность жизни в одиночестве у женщин старшего возраста: сорок два их процента между сорока и шестьюдесятью годами являлись вдовами или старыми девами[106]. «Лишние женщины», или «невольные монахини», выявленные переписью, стали объектом социологической и медицинской заботы. Хотя доктор Уильям Эктон в работе «Функции и расстройства репродуктивных органов» (1857) сделал свое знаменитое заявление о том, что «большинство женщин (к их же благу) не слишком озабочены сексуальным чувством какого-либо рода», многие врачи боялись, что одинокие женщины действительно могли сойти с ума из-за подавленных и неудовлетворенных сильных сексуальных желаний.

Лечение сексуальных мономаний было разнообразным. Некоторые врачи, следуя френологам, нацеливались на мозжечок: шотландский психиатр сэр Александр Морисон утверждал, что вылечил страдавшую эротоманией гувернантку двадцати двух лет, ставя ей пиявки на обритую голову, а затем орошая холодной водой затылок[107]. Беннет рекомендовал вагинальные инъекции с помощью спринцовки, а наружно — сидячие ванны, глубокие ванны и душ[108]. Сторер предлагал больным обтирания губкой, холодные клизмы и борный душ, воздержание от половой жизни и литературных занятий, сон на матрасах и подушках, набитых волосом, и отказ от мяса и бренди. Локок советовал воздействовать электричеством на область таза больной женщины или ставить пиявки в пах, на половые губы, матку или ступни[109]. Некий лондонский хирург[110] излечил по крайней мере одну пациентку от ее сексуальных чувств, удалив ее «увеличенный» клитор, об операции сообщалось в «Ланцете» в 1853 году.

Главным симптомом нимфомании — на который намекали, но не называли в зале суда во вторник, — была мастурбация. Французский врач М. Д. Т. Бьенвилль, который популяризовал термин «нимфомания» в учебнике, вышедшем в Англии в 1775 году, считал «тайные поллюции» ключом к заболеванию. «Нимфомания, — как растолковывал Тилт, — является почти непреодолимым желанием облегчить возбуждение в наружных половых органах путем трения». Это объяснило бы, почему Изабелла заносила в свой дневник эротические сцены — то были отрывки персонифицированной порнографии — и почему была до такой степени неосторожна, делая это: «мастурбация», или «самоудовлетворение», слегка помутили рассудок Изабеллы. В некоторых случаях, отмечал Тилт, женщина могла стимулировать себя одними словами. Он цитировал французского врача, обратившего внимание, что «вымышленные образы могут возбудить генеративные органы более эффективно, чем присутствие мужчины», и «много раз видел, как гениталии возбуждаются таким образом без всякого внешнего действия или прикосновения». Сами по себе акты чтения и писания, чем не занимались большинство женщин, принадлежавших к среднему классу, могли маскировать и провоцировать более плотские удовольствия.

Это было особенно верно в отношении дневников. Все отличавшее мастурбацию как сексуальную практику отличало также и ведение дневника как практику литературную. Если мастурбация была сексуальным контактом с собой, то ведение дневника являлось эмоциональным контактом того же рода. Оба требовали от личности воображаемого раздвоения, дабы сделаться субъектом и объектом истории. Оба были личной, самостоятельной деятельностью. Свидетели-врачи Суда по бракоразводным и семейным делам предполагали, что Изабеллу затянуло в круг желания и возбуждения, зафиксированного и созданного ее дневником: сладострастные мысли, перенесенные на бумагу, приняли вид реальности, удовлетворявшей эротические желания. Дневник не только вторил тайной жизни, но и поощрял ее. Он являлся и симптомом и причиной ее болезни. В попытке спасти Эдварда путем обвинения Изабеллы адвокаты рассматривали в суде половой акт, которым она имела возможность наслаждаться без участия мужчины.

Защита Изабеллы была куда более унизительной, чем стало бы признание в прелюбодеянии. История, как она дошла до того, что объявила себя сексуальной маньячкой, выясняется из ряда писем, которыми она обменялась с Джорджем Комбом в феврале 1858 года.

14 февраля, незадолго до того как Генри направил прошение о полном разводе, Изабелла послала письмо леди Дрисдейл, впервые связавшись с кем-либо из семьи Эдварда. «Моя дорогая леди Дрисдейл, — писала она из своего коттеджа в Рединге, — я глубоко сожалею, что вольным и неосторожным выражениям из моего дневника, который я полагала священным, как собственные мысли, придали так много важности, и я тем больше сокрушаюсь, поскольку их использовали для столь несправедливого обвинения другого человека. Я могу лишь со всей серьезностью заявить, что он не дал ни малейшего повода ни к одной из описанных там мыслей, слов или поступков!» Упоминания об Эдварде, заверяла она, были «смутным и чисто воображаемым изложением женских мыслей, неблагоразумно доверенных дневнику и никогда не предназначавшихся для огласки».

Леди Дрисдейл переправила это письмо Комбу, который к тому времени решил сделать все от него зависящее, чтобы поддержать Эдварда. Теперь он был убежден, что отрицание Изабеллы поможет их делу. Тон был «слишком легким и небрежным», сказал он леди Дрисдейл. Любой читающий его подумал бы: «О, она видит, что повредила Лейну, выдав их тайну, и теперь надеется спасти его, все отрицая». Для защиты доктора, сказал Комб, им нужно «уничтожить достоверность дневника как записи реальных событий».

Неделю спустя, 21 февраля, Изабелла написала самому Комбу. Она сказала, что знает, Генри связывался с ним (кто-то, по-видимому, держал ее в курсе того, как разворачивались события в Эдинбурге). Она умоляла его: «Помогите мне, если можете, снять вину с нашего общего знакомого, который вместе со своей семьей втянут в это дело через мое неосторожное и легкомысленное поведение и чья великодушная забота и сочувствие моему жалкому общественному положению ввергло их в это несчастье». Изабелла написала, что рассматривала дневник «как свою неотъемлемую собственность и единственного наперсника» и пришла в ужас от того, что его могут использовать во вред тем, кто проявил к ней доброту. Она заверяла Комба, что «горячо желает, насколько это в моих силах, возместить ущерб семье, раздраженной и оскорбленной моими бесспорно легкомысленными, неосторожными личными записками — записками, к сочинению которых меня побудило мое слишком живое воображение и которые заставило хранить полное отсутствие осторожности и скрытности».

Комб ухватился за эту возможность помочь доктору. В своем ответе от 23 февраля он начал с напоминания Изабелле о том, что поставлено на карту. «Если ваш дневник содержит упомянутые ныне описания и является правдивым, то доктор Лейн погиб как человек своей профессии, ибо ни одна порядочная женщина не осмелится ступить под его крышу, когда на нем лежит такое пятно. Его бедная жена лишена его привязанности, а леди Дрисдейл, в свои немолодые лета, видит дражайший объект ее симпатий опозоренным и разоренным».

Он сказал Изабелле, что пересказанные ему отрывки из дневника ошеломили его. Он не мог поверить в их подлинность, поскольку невозможно представить, что она была настолько беспечна, чтобы вести запись своих грехов. «Вы знали, что вы смертны и можете погибнуть в железнодорожной катастрофе, утонуть во время шторма или в одно мгновение умереть от сердечного спазма или апоплексического удара, или, как и случилось, подхватить лихорадку и свалиться в бреду. В любом из подобных случаев сделанные вами записи вашего позора и гибель вашего друга наверняка увидели бы свет. Таким образом, я открыто говорю вам, что все мое знание человеческой натуры поколебалось, принимая во внимание сделанные вами описания, если они подлинны».

Он предположил, что Изабелла могла считать дневниковые записи «предохранительным клапаном возбужденного разума», «сумасброднейшими размышлениями обо всех предметах духовных и мирских и о самых горячих и страстных желаниях». Однако он сообщил ей, что Роберт Чемберс, прочитавший ее дневник, поднял на смех идею о том, что обвиняющие записи были фантазиями. Трудность, сказал Комб, заключалась в реализме дневника. «Ваши нелепые выходки, как мне их описали, являются не плодом фантазии и размышлений, но чистыми фактами с указанием мест, дат и всех обстоятельств действительности». Для иллюстрации проблемы он сфабриковал запись в собственном дневнике. «Предположим, я запишу в своем личном журнале: «21 февраля 1854 года я навестил миссис Робинсон на Морей-плейс, мы вместе сидели на диване и разговаривали на философские и религиозные темы. Захотев узнать, сколько времени, я обнаружил, что мои часы пропали. Я взглянул на них, когда пришел, потому что имел в запасе всего полчаса, и никто не мог их взять, кроме нее. Я обвинил ее в воровстве, и она вернула мне часы, сказав, что взяла их в шутку». Предположим, эта запись попадет в руки моей жены или душеприказчиков, сумеют ли они поверить, будто я записал это, всего лишь развлекаясь игрой своего воображения?» Он подвел итог: как объяснить записи в дневнике, чтобы «убедить в их выдуманности умы, наделенные обычной проницательностью и опытом?»

Указывая Изабелле, насколько неправдоподобным казался ее дневник, Комб скрыто намекал на то, каким образом она могла бы его объяснить: поскольку ведение дневника было актом, граничащим с безумием, то содержание его тоже допустимо приписать безумию. Быть может, записи настолько точны потому, что являлись не снами, а галлюцинациями.

Как сказал Комб, он был рад случаю «столь ясно изложить» Изабелле «это дело в искренней надежде», что она сумеет «развеять тайну таким образом, чтобы оправдать себя и доктора Лейна». В тот же день он написал письмо доктору, где более прямо обозначил решение, на которое указывал Изабелле: она «пишет, как очень умная женщина», сказал он, но «единственное объяснение — безумие». В письме к Генри Робинсону Комб также заметил: «Это кажется безумием». Сэру Джеймсу Кларку он написал: «Эта женщина не была сумасшедшей в обычном смысле», но «она, должно быть, мучилась из-за возбуждения, связанного с сексуальным предрасположением, и, не находя ему выхода de facto[111], ибо была непривлекательна, удовлетворяла его в грязных фантазиях и для усиления наслаждения записывала их как фактические».

26 февраля 1858 года, через три дня после письма Комба к Изабелле, она прислала ответ. «Я отвечу вам так ясно и удовлетворительно, насколько могу, — писала она, — но боюсь, что должна сделать это пространно, ибо писание все же утомительный и кружной путь для самовыражения». В письме насчитывается около двух тысяч слов, почти половина из которых ушла на пылкие обвинения Генри как мужа и мужчины. Она перечислила его нечувствительность, его лишенную поэзии душу, подлость, тайный захват ее денег, аморальность частной жизни. Она поведала печальную историю их брака. Она винила себя в наивности и импульсивности — «Оглядываясь на свою жизнь, я не вижу ничего, кроме ряда ошибочных шагов во всем касающемся отсутствия духовных интересов и рассудительности» — и заявляла, что смирилась со своей участью. «Очень давно мне сказали, что горе научит меня терпению и послушанию, и возможно, я даже извлекла полезный урок».

Тем не менее раскаяние Изабеллы сменяется гневом и гордостью. Это письмо пропитано негодованием в ответ на оскорбление, нанесенное ей всеми, прочитавшими ее дневник. Чтение без разрешения ее личного дневника, писала она, было «несправедливостью, низостью, воровством». «Я не понимаю этих людей, совершенно посторонних, не имевших никакого позволения, присвоивших право совать нос, внимательно читать, осуждать, выбирать отрывки из моих личных записей любопытными, лишенными рыцарства, подлыми руками. Я не смогла бы сделать этого, как не смогла бы со злым умыслом подслушивать их молитвы, их полуночный шепот во сне или слова в бреду; я посчитала бы себя оскорбленной от одного предложения прочитать бумаги, предназначавшиеся не для моих глаз, но только для того, кто писал».

Проклиная вмешивающиеся не в свои дела, грубые руки людей, прочитавших ее слова, активное подслушивание у ее постели, Изабелла описывает незаконное чтение своего дневника как почти сексуальное насилие. Тайные пространства ее дневника приравнивались к тайным местам ее тела. В своем романе «Приход и расход», опубликованном в Англии в 1857 году, Густав Фрейтаг играл на той же параллели. Перед балом героиня романа сунула свой дневник — «маленькую, тонкую книжечку в переплете красного шелка» — за корсаж. «Никому чужому не дозволено было заглядывать в эту драгоценную книгу — никто не должен был видеть или касаться этой святыни». Когда распутный джентльмен ворует дневник у нее из-под одежды, поклонник девушки доказывает свою честность, отобрав дневник и вернув его непрочитанным.

Ненависть Изабеллы к Генри горит ярким пламенем. «Могла ли я помыслить, что мужчина, называвший себя моим мужем, который с надменной высоты своего житейского благоразумия посмеивался над моими поэтическими всплесками, грубо войдет в мою комнату больной (ища на самом деле деньги) и отберет у меня мои бумаги — эти жалкие маленькие сокровища разочарованной натуры — и оставит у себя и их, несмотря на непреложные законы настоящей справедливости». По английскому закону бумаги женщины были собственностью ее мужа — как жаловалась реформатор Каролина Нортон, «авторские права на мои работы принадлежат ему, самые мои душа и мозг — не являются моей собственностью!». Изабелла заметила, что ее брат Фредерик, «которого никто не обвинит в поэтичности или восторженности», согласился с ней, что Генри вел себя по-варварски, отняв у нее записи, пока она болела, а затем использовав их против нее. «Только женщину можно было подвергнуть такому унижению, — писала она. — Мужчина сопротивлялся бы и заставил бы трусов, дерзнувших оскорбить его частную жизнь, с трепетом отступить».

В одиночестве ее брака, «что было моим отдохновением?» спрашивала она. «Что было утешением? Одиночество и мое перо. Здесь я жила в собственном мире, куда вряд ли кто когда-нибудь вошел бы. Я чувствовала, что хотя бы в своем кабинете я госпожа и все мною написанное принадлежало мне».

Изабелла не придает своему дневнику статуса художественного литературного произведения, хотя даже при этом не может устоять перед искушением представить свои записи в романтическом свете: «Слишком часто я окунала свое перо в волшебную чернильницу поэзии — правда и действительность, туманность и видения слишком часто смешивались — я обладала этим роковым даром — скорее проклятием, чем благом — жаловать “воздушным теням… и обитель, и названье”».

Ее видимое самообладание, писала она, давало неверное представление о ее напряженном и безнадежном мире воображения. «Если я казалась спокойной, то лишь потому, что бурная поэтическая жизнь была безжалостно загнана в рамки одиночества, где нечаянно удовлетворялась с удвоенной готовностью, поскольку была в высшей мере существенным фактом моей индивидуальности и не имела пищи извне».

Касательно того, почему она хранила свои дневники: «Я могу лишь ответить, что у меня почти нет осторожности — я думала, что, если умру, никому не принесет никакого вреда то, что станет тогда пустыми бумажками, а если останусь жива, никто их у меня не отнимет; кроме того, я почти пообещала себе, что приведу их в порядок, сравню, уничтожу и тщательно пересмотрю».

Изабелла заявляла, что не представляет, чем еще могла бы помочь доктору. «Должна сказать, — писала она, — меня весьма удивляет, что вы с таким жаром ищете моего объяснения моего же дневника, словно я могла бы каким-то образом исправить произведенное им впечатление и причиненное им зло. Я не вижу, как это может быть».

Данное письмо оказалось не более эффективным для дискредитации дневника, чем предыдущие два, написанные Изабеллой. Хотя она попеременно то гневалась, то терзалась угрызениями совести, но все равно производила впечатление абсолютно разумной женщины. Она проигнорировала завуалированные инструкции Комба объявить себя сумасшедшей. Однако в течение нескольких следующих дней узнала, что Генри затеял бракоразводный процесс в новом суде. Она перечитала письмо Комба. В воскресенье 28 февраля, на следующий день после своего сорок пятого дня рождения, Изабелла написала Комбу в последний раз.

«Я пересматривала ваше письмо и свой ответ на него, и мне представилось, что последний мог показаться вам до некоторой степени расплывчатым и неубедительным. Позвольте же мне сделать несколько определенных и окончательных замечаний по данному предмету». Обвинительные дневниковые записи, по ее словам, были сделаны, когда «я на время стала жертвой собственных фантазий и галлюцинаций… Вместо фактов я постоянно описывала то, что было самым необузданным измышлением ума, измученного тиранией долгих лет и посвятившего себя литературному творчеству как единственному утешению в моей ежедневной судьбе». В этих записях она давала «свободу внушениям своего воображения»: «В отношении друга, которого они в особенности касаются, все до одного являются плодом чистого и полного воображения и выдумки».

Изабелла выразила покорность и сожаление. «Никакой другой человек не принес бы более глубоких» извинений. «Я не имею и не могу добавить больше ни единого слова». Ее заявления не принесли Эдварду и его семье ничего, кроме боли; теперь ее лучшим убежищем был отказ от собственной разумности и затем — молчание.

Наконец-то она снабдила Джорджа Комба ответом, который ему требовался. Она подчинилась его руководству, как делала, когда терзалась противоречиями своего характера. Он передал хорошую новость Эдварду. Последнее письмо Изабеллы, сказал Комб, было «написано в спокойном, откровенном тоне, с указанием на осознание того вреда, который она вам причинила, и самым серьезным заявлением, что все до одной записи в ее дневнике, касающиеся вас, являются чистой выдумкой». Дневник, сказал он, был «измышлением ума расстроенного или на грани расстройства». В письме к леди Дрисдейл он отметил, что Изабелла не сумела дать «рационального объяснения» о записях в своем дневнике, но по крайней мере обеспечила «безумное объяснение».

Джордж Комб верил, или дерзал верить, что Изабелла повредилась в уме из-за неудовлетворенного желания. Его собственные книги помогли утвердить идею о том, что эта часть мозга может быть повреждена, тогда как остальные останутся здравыми: индивид мог даже обладать «двойным» или «раздвоенным» сознанием, при котором одна сторона рассудка не сознает действий другой (Форбс Уинслоу цитировал Комба по этому вопросу в своей работе «Неясные расстройства мозга и разума»). В течение следующих нескольких недель Комб показал письма Изабеллы своим друзьям в Эдинбурге и проконсультировался с врачами и юристами, как установить ее сумасшествие. С этой целью он написал своему племяннику доктору Джеймсу Коксу, члену Совета по невменяемости в Шотландии, своему другу Уильяму Айвори, адвокату, отец которого, лорд Айвори, вел бракоразводные дела в Шотландии, и профессору Джону Хьюзу Беннету, в 1851 году опубликовавшему эссе о физиологических случаях помешательства на почве гипнотизма в Эдинбурге.

Семья Дрисдейл, учитывая проблемную историю Джорджа, тоже могла посчитать вероятным, что Изабелла страдала скрытым безумием. Эдвард с готовностью принял аргумент о ее сумасшествии. В ответе Комбу он описал ее как «странную, самовлюбленную, эгоистичную особу, полупомешанную из-за несчастий и побуждаемую дикими галлюцинациями выдавать за факты все фантазии и желания значительно расстроенного и крайне развращенного воображения».

Он и братья Дрисдейл — все они теперь студенты или практики в области медицины — обладали хорошим положением для обеспечения медицинской стороны защиты. Врачи, дававшие показания в Вестминстере 15 июня, были тесно связаны с их кругом. Локок, как акушер королевы Виктории, являлся коллегой большого друга Комба — сэра Джеймса Кларка, Беннет, как прогрессивный гинеколог, был известен Джорджу Дрисдейлу и другу Дрисдейлов Джеймсу Янгу Симпсону (все трое являлись сторонниками использования гинекологического зеркала), Форбс Уинслоу был одним из первых френологов и почитателем Комба, а Кидд — бывшим пациентом гомеопата Джона Дрисдейла.

Роберт Чемберс по-прежнему сомневался, что дневник является продуктом безумия. Этот дневник, сказал он Комбу, читается, как «история событий, равно как и журнал мыслей, и я должен счесть его самым странным из всех известных мне произведений — чтобы женщина на протяжении месяцев или лет намеренно доверяла бумаге подробности преступной интриги, под которой нет никакого основания, но лишь ее фантазия, и навлекала возможный позор на другого, невинного человека». После того как Комб показал ему письма Изабеллы, Чемберс принял ее отрицание адюльтера, но тон его остался недоверчивым. «Если бы вы только видели ее дневник, — писал он Комбу, — как смешно было бы вам слышать, что его называют плодом воображения — грезами… Я не верю в вину Лейна, но леди эта в душе являлась прелюбодейкой и желала этого в действительности, было бы безумием сомневаться в этом после того, что я видел».

Эдвард все еще надеялся остановить иск Генри. Даже 16 марта он сказал Комбу, что не знает, «мир ли на повестке дня или борьба не на жизнь, а на смерть»: «Все — море неуверенности». Но 25 марта он осознал, что суд неизбежен. Роберт Чемберс только что ездил в Лондон, чтобы отговорить Генри от его поступка, сообщал Комбу Эдвард, и нашел его «совершенно невосприимчивым и полным решимости»: он «явно не желает дать себя убедить. У него была плохая жена, и он хочет избавиться от нее любой ценой». Чем больше друзья Эдварда в Эдинбурге пытались преуменьшить доказательность дневника, тем сильнее Генри жаждал публичного взыскания. В зале суда четырьмя годами ранее он выразил удовольствие от одержания победы над своим младшим братом. Теперь искал такой же безоговорочной победы над женой и над образованным джентльменом, которого она так ценила. Ненависть Генри к Изабелле, писал Эдвард, казалось, «настолько поглотила его, словно лишила разума в отношении всех связанных с ней тем и превратила в полного фанатика».

Глава одиннадцатая

Огромная канава яда

16 июня — 20 августа 1858 года

В среду 16 июня жара в Лондоне достигла своего пика. Температура поднялась до ста градусов по Фаренгейту[112], став самой высокой из когда-либо зарегистрированных в городе, и тошнотворная смесь запахов просочилась в палаты парламента и суды Вестминстер-Холла. Тяжелая река стояла под солнцем темная, обмелевшая и вонючая. Она была «заразной, разлагающейся, просто сточной канавой», написала «Морнинг пост», и «оскорбляла обоняние». Каждый день в ее воды сбрасывали огромное количество нечистот, порождая испарения, которые, как считалось, отравляли тех, кто их вдыхал. «Огромной канаве яда, — жаловался “Иллюстрейтид Лондон ньюс”, — разрешено день за днем, ночь за ночью ползти через величайший город мира».

В судах Вестминстера судьи исполняли свой долг с ощущением опасности, решая представленные им дела как можно быстрее. Заседание Суда по бракоразводным и семейным делам открылось, как обычно, в одиннадцать часов, но Кокберн начал с того, что объявил перерыв в слушаниях по делу Робинсонов. Судей, сказал он, смущает позиция Эдварда Лейна в данном деле. Они решили прерваться для обсуждения, можно ли предпринять беспрецедентный шаг и «изъять» доктора из иска, чтобы адвокаты Изабеллы смогли вызвать его как свидетеля. «Этот вопрос, — сказал Кокберн, — затрагивает такие важные последствия и такие серьезные принципы осуществления правосудия согласно Закону о разводе, что мы очень хотим заручиться помощью всех членов суда, прежде чем создать прецедент. Мы откладываем слушание дела до понедельника, когда, как надеемся, сумеем объявить о решении, к которому можем прийти.

Это дело выявило пробел в законе. Когда на развод подавала жена[113], ей не требовалось называть имя любовницы мужа — так было отчасти потому, что ее прошение никогда не основывалось только на нарушении супружеской верности, отчасти потому, что любовницу мужчины не могли, как женщину, призвать к возмещению судебных издержек, и отчасти для того, чтобы, как разъясняло руководство по бракоразводным процедурам, «защитить личность, возможно, невиновной третьей стороны от заглазного очернения». Мужчина же, пытаясь развестись со своей женой, обязан был назвать ее любовника. Для многих мужчин Викторианской эпохи обвинение в прелюбодеянии не стало бы катастрофой, но не для Эдварда Лейна, чей заработок зависел о того, доверят ли ему лечение женщин. Он был так же беззащитен перед позором, как женщина, и стоял перед разорением из-за слов женщины.

Прежде чем заседание перенесли для разрешения этой проблемы, адвокат Изабеллы попросил вызвать Джона Тома, их последнего свидетеля. Кокберн согласился выслушать его показания.

Том представился джентльменом, «имеющим отношение к литературной деятельности», который знал мистера и миссис Робинсон, «последнюю — близко».

— Я познакомился с ними в Рединге в 1854 году, — показал он, — а затем встретился с миссис Робинсон в Мур-парке.

Филлимор попросил его описать миссис Робинсон.

— Она очень возбудимая особа, — сказал Том. — В целом в ее поведении присутствует определенная доля формальности, но она то и дело высказывает романтические и непоследовательные замечания.

Описание соответствовало линии защиты, наводя на мысль, что у Изабеллы были две стороны натуры — публичная и дневниковая, буйные внутренние фантазии под маской внешнего приличия.

Тома попросили зачитать вслух запись в дневнике от 3 июня 1854 года, в которой Изабелла зафиксировала свои впечатления о нем. «Его большие глаза казались бледными фиалками, — читал Том, — в тени тяжелых, нависающих век, щеки у него впалые, и во всем его облике сквозило уныние». В зале раздался смех во время передачи Томом этого насквозь романтического описания самого себя. Он продолжил чтение, обратившись к отчету Изабеллы о своем собственном поведении во время их встречи. «Щеки пылали, на глаза каждую секунду наворачивались слезы, а голос прерывался. Мы говорили долго и откровенно».

Филлимор спросил у Тома, как он находит этот отрывок.

— Он очень приукрашен и преувеличен, — ответил Том, — и я не испытывал уныния или подавленности.

Филлимор привлек внимание Тома к записи от 4 июля 1854 года о его встрече с Изабеллой в Мур-парке. Этот отрывок, сказал молодой человек, тоже был «весьма приукрашенным» изложением фактов.

Наконец Филлимор спросил Тома о записи, сделанной 15 июля 1854 года и включающей ссылку на дерево, «при взгляде на которое я всегда буду думать о моей эскападе с мистером Томом».

— Слово «эскапада», — сказал Джон Том, — для меня необъяснимо. Помню, я как-то читал под деревом в саду с миссис Робинсон, когда к нам направился мистер Робинсон, и миссис Робинсон затем отбежала за угол, чтобы, по-видимому, не попасться мужу на глаза.

Он категорически отрицал любое нарушение приличий в отношениях между ним и миссис Робинсон.

На перекрестном допросе Том признал, что дружил с доктором Лейном: после его работы гувернером у детей Робинсонов, сказал он, мистер Робинсон представил его доктору, с которым он с тех пор оставался «в близких дружеских отношениях».

На этом суд отложил слушание дела.

За последующие три недели дело Робинсонов привело Суд по бракоразводным и семейным делам в еще большее смятение. Когда Кокберн, Крессуэлл и Уайтман вернулись к нему в понедельник 21 июня, Кокберн сказал, что пятеро из шести судей, назначенных заседать в этом суде, пришли к заключению, что не могут вывести Эдварда Лейна из иска. Судьей, заявившим особое мнение по делу, был пожилой Уильям Уайтман, доказывавший, что в формулировке закона нет ничего, что мешало бы им так поступить. Кокберн, выразив сожаление по поводу выступления Уайтмана против большинства, объявил, что дело будет слушаться, как планировалось. И пригласил барристеров подвести итоги.

Поскольку судьи согласились, что дела против Эдварда нет, Форситу выступать не требовалось. Филлимор от имени Изабеллы повторил свой довод насчет того, что содержание дневника — выдумка. Он выдвинул предположение, что его клиентка «считала, будто пишет своего рода роман, в котором, как очевидно полагала она, описываемые ею сцены образовали подходящую кульминацию». Чемберс, от имени Генри, суммировал дело, указав, что хотя дневник «несомненно, написан — как иногда пишут женщины — высокопарным стилем, он является совершенно точным отчетом о вещах, имевших место. Мой ученый друг попытался принизить его, цитируя пассажи, посвященные мистеру Тому, а затем поместив мистера Тома на свидетельское место для отрицания корректности этих отрывков. Но мистер Том их не отрицает. Он лишь говорит, что они являлись преувеличенными описаниями действительно произошедшего». Чемберс добавил, что в 1854 году миссис Робинсон было не пятьдесят лет, а сорок один год.

Кокберн сказал, что судьи вынесут вердикт в течение двух недель.

Двенадцать дней спустя, в субботу 3 июля, толпа элегантно одетых дам набилась в зал суда, чтобы услышать приговор по делу Робинсонов, но вскоре их постигло разочарование. Кокберн объявил, что изменил свое решение. Подобно Уайтману, он и другие судьи теперь считают, что доктора Лейна нужно вывести из иска, чтобы он мог выступить в качестве свидетеля. Сверх того, они узнали, что вскоре в парламент представят билль о поправках к Закону о разводе, в котором будет условие, разрешающее выводить соответчика из дела, подобного этому. Кокберн решил снова отложить слушания, чтобы дождаться принятия билля.

Судьи продолжили рассматривать другие прошения. В понедельник 14 июня, в первый день заседаний по делу Робинсонов, суд заслушал прошение миссис Уорд о разводе с ее пьющим жестоким мужем на основании нарушения супружеской верности, жестокости и оставления. Согласно показаниям их квартирной хозяйки, она была «тихой, трудолюбивой женщиной», которая после многих лет «дурного обращения», казалось, «вполне согласна» с тем, что муж ее оставил. Полиция подтвердила, что мистер Уорд бил свою жену. Но Крессуэлл заметил, что если миссис Уорд довольна была уходом мужа, суд может отказать ей в разводе. «Акт оставления, — уточнил он, — должен быть совершен против воли жены». Развод не мог предоставляться по взаимному согласию, не мог он оправдываться и одной несчастностью жены. Формулируя новый закон[114], законодательная власть постаралась избежать примера Франции, которая в 1792 году санкционировала развод на основании несовместимости, в результате чего в последующее десятилетие один из каждых восьми французских браков был расторгнут, почти три четверти из них по прошениям жен. Тем не менее Крессуэлл нашел способ предоставить миссис Уорд свободу. В среду 16 июня, после выступления Джона Тома по делу Робинсонов, Крессуэлл постановил, что она «несомненно, получала право на развод на основании прелюбодеяния и жестокости, даже если в отношении оставления и были какие-то сомнения». Благодаря правилам нового закона она получала право сохранить любую собственность, которую впоследствии приобретет.

Брак Уордов был одним из девяти, расторгнутых в тот день — скорость принятия решений, вызвавшая вопросы в палате лордов. Действуя слишком медленно, судьи продляли, в понимании общества, жизнь нравственно испорченному союзу; действуя слишком быстро, они, похоже, разрушали на глазах у публики институт брака.

21 июня, после третьего перерыва в слушаниях по делу Робинсонов, Крессуэлл объявил свой вердикт по иску, изначально рассматривавшемуся в течение четырех дней в мае: «Кертис против Кертиса», прошение жены о судебном разлучении на основании жестокости. Поскольку это было прошение о разлучении, а не о разводе, Крессуэлл мог судить его один. Как и в деле Робинсонов, решение суда опиралось на интерпретацию документа, написанного женщиной.

Фрэнсис и Джон Кертис, подобно Генри и Изабелле Робинсон, составили неравный брак, и Крессуэлл указал на несоответствие в социальном статусе пары как на ключ к их разладу. Отец Фанни был барристером Линкольнс-инна, того же инна, к которому принадлежали отец и дед Изабеллы, тогда как муж, как и Генри, являлся инженером-строителем. Джон Кертис не нравился родителям Фанни. Вечером накануне свадьбы Джон в течение четырех часов ссорился с будущим свекром по поводу приданого Фанни. На приемах в доме родителей жены Джон чувствовал, что с ним обращаются как с «низшим». Фанни признала, что ее мать и отец часто отзывались о работе ее мужа как об «инженерной чепухе», хотя, по ее словам, говорилось это не с целью обидеть.

Джон становился все более нестабильным, пережив в 1850 году приступ «мозговой лихорадки» и высказывая крайние религиозные взгляды. В своем прошении о разлучении Фанни обвиняла его в том, что он также проявлял беспощадность по отношению к ней и к детям — например, сказала она, часто бил своего сына «с большой жестокостью, нанося сильные и рассчитанные удары по лицу, голове и ушам».

Когда дело слушалось в мае, в числе свидетелей Джона Кертиса был Форбс Уинслоу, показавший, что Джон полностью оправился от приступа мозговой лихорадки. Для опровержения обвинения в жестокости Джон предъявил письмо Фанни к ее матери, написанное, когда семья жила в Нью-Йорке в 1852 году.

В письме описывался день, когда Джон приехал домой и застал своих детей играющими с двумя девочками, четырех и шести лет, дочерьми соседа, под присмотром служанки. Джон принялся ругать Фанни за общение их детей с посторонними — «все несчастья его жизни», сказал он ей, «явились результатом безнравственных привычек, усвоенных от других детей». Хотя она извинилась, он все сильнее возбуждался по поводу того, что станется с его детьми, разговаривая — по мнению Фанни — в «отвратительной» и «безнравственной» манере. Она сделала резкое замечание в отношении его ментального здоровья — «Решительно, если ты продолжишь в том же духе, я вынуждена буду поместить моих детей под опеку правительства» — и тут же пожалела об этом. Разъяренный Джон запретил ей видеться с детьми, оскорбил ее перед ними и девушкой-служанкой, которой приказал подавать завтрак, прежде чем она обслужит его жену. Кроме того, он порвал и сжег журналы Фанни, запретив ей приносить в дом книги и журналы, не показав их сначала ему.

«Хотела бы я знать, что мне делать, — писала Фанни матери, — но он как будто бы настолько поглощен детьми, что мне не хочется забирать их, несмотря на все, что я могу претерпеть, и, по-моему, в настоящее время им ничто не угрожает… Хотела бы я, чтобы он сделал что-нибудь, развязавшее мне руки. Я часто желаю, чтобы он меня ударил, но он никогда не делает такой попытки… более того, в последнее время он кажется более покладистым, но голая правда заключается в том, что он доводит мысль о своей власти до мании… По моему мнению, винить надо мою нерешительность и слабость, насколько можно их винить, но очень тяжело понять, что делать». Она боялась, что Джон сходит с ума. «Чрезвычайная смесь высокомерия, себялюбия и любви к власти с религиозным чувством и восторженностью — это слишком для моего понимания, — писала она, — и особенно во время иногда случающихся у него, вдобавок ко всему этому, срывов до слез и уныния». Вскоре после получения этого письма родителями Фанни ее отец поплыл в Нью-Йорк и устроил, чтобы его зятя поместили в психиатрическую клинику.

Выйдя через несколько месяцев из клиники, Джон отправился в Испанию для работы железнодорожным инженером, а затем, в 1857 году, приехал искать Фанни и детей в поместье ее отца в Ирландии. Джон развесил объявления, в которых предлагал десять фунтов стерлингов награды за информацию о них. Тексты были составлены как объявления о пропавшей собственности или разыскиваемых преступниках: «Миссис Фрэнсис Генриетта Кертис, англичанка, возраст 35 лет, рост 5 футов 3 дюйма, склонна к полноте, волосы каштановые, темного оттенка, глаза голубые, не слишком выпуклые, цвет лица светлый и свежий, брови не очень ярко выражены, нос слегка вздернутый, передние зубы довольно крупные, в основном выражение лица спокойное, манера держаться хладнокровная и тихая». Фанни бежала в Лондон, где взяла для себя и детей вымышленную фамилию. Когда Джон выследил их, она прибегла к закону.

Подобно записям в дневнике Изабеллы, письмо Фанни дало Суду по бракоразводным и семейным делам живой, субъективный взгляд на повседневную жизнь внутри несчастливого брака. Фанни Кертис была одинока и растерянна, предана своим детям и пыталась следовать роли зависимой жены. Хотя Джон представил это письмо в доказательство того, что не проявляет насилия, очевидная боль, стоящая за словами Фанни, вызвала сочувствие суда. Желание, чтобы Джон ударил ее, стало вернейшим доказательством ее несчастности. Мгновения жалости к возбужденному мужу явились свидетельством ее способности на нежность.

Днем 21 июня Крессуэлл вынес решение против Джона Кертиса в пользу Фанни, предоставив ей раздельное проживание, которого она добивалась. В своем решении он признал, что «возбужденные чувства» Фанни «подтолкнули ее к изображению красочной картины» поведения мужа — страстная необъективность, характерная для прошений, подаваемых в новый суд, — и выразил сочувствие Джону, презираемому и запугиваемому семьей жены, жертве отчаянной неуверенности в себе и духовной одержимости. Но судья посчитал, что письмо «дышало правдой, искренностью и доброжелательностью» и рисовало «печальную картину» жизни Фанни. Крессуэлл удовлетворил ее прошение, постановив, что Джон Кертис проявил «жестокое и неоправданное употребление власти… достаточное для того, чтобы возбудить обоснованные ожидания дальнейших актов насилия». Он отказался выносить решение по вопросу о том, следует ли детям жить с матерью или с отцом. Закон об опеке над детьми давал женщинам (за исключением прелюбодеек) право подавать прошение об опеке, и новый Суд по бракоразводным и семейным делам теоретически обладал властью ее предоставить. Однако Крессуэлл сказал, что «законодательная власть не установила правил или принципов, которыми данный суд мог бы руководствоваться в решении этого особенно деликатного вопроса». Решение этого вопроса он оставил на Суд лорда-канцлера, постановив, что по крайней мере в ближайшие три месяца дети должны оставаться с Фанни.

Но когда Фанни Кертис и ее отец обратились в Суд лорда-канцлера за опекой, судья, рассматривавший дело, занял резко противоположную позицию. Вице-канцлер Киндерсли усмотрел вину в поведении Фанни по отношению к Джону. «Я считаю общим местом тот факт, что очень немногие жены в достаточной мере задумываются о священной обязанности послушания и подчинения желаниям своих мужей, даже если те капризны. Каким бы резким, каким бы грубым ни был муж, это не оправдывает недостаток у жены желания должным образом повиноваться мужу, что является ее долгом и по закону Божьему, и по закону человеческому». Он признал, что Джон бил детей, когда те отвлекались во время молитв или во время благодарения за пищу, но решил, что это не выходило за границы разумного поведения. Что важнее всего, письмо Фанни к матери не вызвало у него доверия: она «излагает факты не только в преувеличенной манере, но и фальшиво».

В вопросе назначения опеки, сказал Киндерсли, суд не смог решить, что лучше в интересах детей, иначе это породило бы хаос. Преобладать должен скорее авторитет отца. Даже произвол Джона Кертиса в конце концов был зацикленностью на двух догматах викторианского общества: господстве мужчины в семье и господстве Бога над человеком. Защита института брака влекла за собой сохранение первенства отца. Киндерсли отклонил прошение Фанни и предоставил опеку над детьми Джону.

В своем решении по делу Кертисов Крессуэлл руководствовался сочувственным здравым смыслом; Киндерсли принял свое решение с прицелом на прецедент и принцип.

Перед началом процесса по делу Робинсонов Джордж Комб обнаружил, что связан с ним еще теснее, чем думал. В мае 1858 года Эдвард Лейн написал ему, предупреждая, что его имя постоянно фигурирует в дневнике Изабеллы. В дневнике часты ссылки на него, писал Эдвард, в связи с френологией и бессмертием души. Комб пришел в ужас. Впутавшись в нравственную анархию Изабеллы, он мог погубить свою праведность, которую старательно сохранял на протяжении последних десятилетий. Он годами отвергал обвинения в атеизме. Теперь же над ним нависла угроза, что они свалятся на него в лице крайне озабоченной сексом женщины, к которой он проявил участие. Обвинение дневниками Изабеллы, сказал он Эдварду, могло «повредить моей репутации и погубить влияние моих книг». Он настаивал, что любые его письма, цитированные Изабеллой, являлись его авторским правом и, менее правдоподобно, любые разговоры с ним могли нарушить его права на его же идеи. Он умолял Эдварда побольше рассказать об этих ссылках: казалось ли, что он богохульствовал? Предстал ли он неверующим и аморальным?

Комб и его друзья были крайне заинтересованы в том, чтобы замять рассказ Изабеллы о своей измене, в котором не чувствовалось раскаяния. Ее история была подарком для их врагов. Она довела их идеи до логического и устрашающего вывода: человек является животным, руководимым лишь инстинктивными потребностями, бессмертной души не существует, поэтому люди могли вести себя как им заблагорассудится, без страха наказания. В дневнике содержалось представление о том, каким может стать общество, если новый эволюционный взгляд на мир одержит верх.

Лейн, Комб и Роберт Чемберс обрабатывали газетчиков, ища их поддержки. Чемберс написал Мармадюку Сэмпсону и Энеасу Суитленду Даллесу в «Таймс», умоляя их напечатать передовую статью в защиту Эдварда Лейна. В ответ Эдвард получил письмо от миссис Дэллес — бывшей Изабеллы Глин, которая в 1851 году ужинала в доме Чемберса с Изабеллой Робинсон. Она заверила доктора, что редакторы «Таймс» «с самого начала живо откликнулись» на «чудовищную сложность» его положения и крепкая передовица в связи с этим появится в газете.

Передовая статья Энеаса Суитленда Даллеса была опубликована 6 июля, через три дня после того, как Кокберн отложил слушания. В ней доказывалось, что Изабелла, не способная отличить свои маниакальные фантазии от реальности, погрузилась в «мир грез». Она выдумывала все это не нарочно, предполагал Даллес, но подчиняясь силам своего остающегося в неведении разума. Для нее «не существовало надежных преград, отделяющих действительность от теней — правду от вымысла — пробуждение от мира сновидений. Любое сумасбродное желание, повергавшее ее в трепет, любая изменчивая мысль, промелькнувшая в ее расстроенном мозгу, наделялись признаками личности. Она жила в своем внутреннем мире». Дневник, утверждал Даллес, напоминал главу из принадлежавшего Кэтрин Кроу исследования сверхъестественного «Ночная сторона природы». Он разрушал различие между памятью и воображением.

«Каждый поступок миссис Робинсон оставляет нам выбор только между двумя заключениями, — писал Даллес, — либо она глупое и падшее существо в женском обличье, либо она безумна. В любом случае ее показания ничего не стоят». Это был порочный круг: записями о своей неверности Изабелла изгоняла себя из царства разума. Словам о признании в нарушении супружеской верности — даже сказанным ею самой — нельзя было доверять.

«Игзэминер», еженедельная газета, которую возглавлял Мармион Сэведж, еще один друг Эдварда Лейна и завсегдатай Мур-парка, немедленно перепечатал передовицу Даллеса из «Таймс», а также опубликовал статью под названием «Изъяны закона — дело “Робинсон против Робинсон и Лейна”», в которой высказывалось возмущение тем, что суд лишил доктора — «джентльмена безукоризненной респектабельности и достоинства» — слова.

Комб написал своему другу Чарлзу Макею, редактору «Иллюстрейтид Лондон ньюс», прося его помощи. Макей заверил Комба, что уже пришел к выводу: «Миссис Робинсон была не в себе, и доктор Лейн полностью невиновен». В лондонских клубах, которые он посещает, добавил он, «склонны снять с доктора Лейна всякую вину». Он пообещал, что не допустит ни малейшего намека на это дело в своей газете.

24 июня Чарлз Дарвин сказал одному из друзей: «Все, кого я спрашивал, считают, что доктор Л., вероятно, невиновен — показания мистера Тома (очень разумный, приятный молодой человек); признанная холодность писем доктора Лейна — отсутствие подтверждающих улик — и более всего беспримерный факт — женщина, подробно описывающая собственные измены, что кажется мне куда менее вероятным, чем измышление истории под влиянием чрезвычайной чувственности или галлюцинаций — все в совокупности заставляет меня думать, что доктор Лейн невиновен и это крайне жестокое дело. Боюсь, оно его погубит. Я никогда не слышал от него чувственного выражения». Через три дня он написал тому же другу: «Я испытываю глубочайшее сочувствие к доктору Л. и всей его семье, к которым очень привязан».

Эдвард попросил Комба обеспечить ему дружественную статью в «Скотсмене» и лично написал коллегам в Эдинбург. Его имя «очернили», писал он другу-юристу 25 июня, в ходе «одного из самых омерзительных, самых грубых и несправедливых дел, когда-либо рассматривавшихся Судом общего права… Таким образом, руки у меня были полностью связаны, и я мог ожидать удара исподтишка». Он клялся в своей невиновности «словом и честью джентльмена». Дневник, объяснял он, был «безумным бредом мономаньячки, которая долгое время являлась жертвой серьезного заболевания матки». В письмо он вложил копии газетных отчетов в свою защиту.

Пресса поспешила дискредитировать дневник. «Дейли ньюс», как и «Обзервер», потребовала изменить закон, чтобы дать Эдварду возможность выступить в суде: в противном случае, предостерегала газета, «ни один мужчина, которому случится оказаться в компании с дамой зрелого возраста, обладающей буйным воображением и cacoethes scribendi, не сможет почитать себя в безопасности. Его могут обвинить во всякого рода гнусностях, в то время как на самом деле он абсолютно невиновен, и таким образом он будет совершенно уничтожен». Cacoethes scribendi, термин, изобретенный римским поэтом Ювеналом, означал ненасытную жажду или постоянное, сильное желание сочинительствовать. Если только не изменится закон, писала «Таймс», любой джентльмен, беседующий наедине с женщинами — например, священник или врач, — рискует быть погубленным фальшивым обвинением. «Морнинг пост» провозглашала: «Доктор Лейн — невинный и оскорбленный человек».

Являясь сторонником гидротерапии, Эдвард в особенности был уязвим перед обвинениями в непристойности. В предыдущем месяце, во время дебатов касательно Закона о медицине 1858 года, комментатор в «Ланцете» отнес гидротерапевтов, наряду с гипнотизерами и гомеопатами, к «людям, которые пожертвовали наукой и обесценили нравственность». Тем не менее медицинская пресса горой встала за доктора Лейна. Его методы лечения могут быть нетрадиционными, заявлял «Британский медицинский журнал», но его положение должно озаботить всех терапевтов: если дневник принимается за доказательство, «любой из наших коллег с «кудрями и красивым лицом» и не столь привилегированный, если уж на то пошло, может однажды обнаружить себя на развалинах своего семейного счастья и финансового процветания». Журнал требовал, чтобы доктора Лейна вызвали на свидетельское место, «дабы он сам разорвал необыкновенную паутину, сотканную вокруг него воображением миссис Робинсон».

Несколько газет с разной долей иронии с похвалой отозвались о художественных достоинствах дневника. «В целом работа не лишена признаков значительных литературных способностей», комментировала «Морнинг пост». «Субботнее обозрение» уподобляло Изабеллу эротичной греческой поэтессе Сапфо. «Дейли ньюс» сравнивала напряжение «страстного сентиментализма» дневников с «Юлией, или Новой Элоизой» Руссо, а его «наиболее чувственные похоти» — с «Элоизой Абеляру» Александра Поупа. В основе и эпистолярного романа Руссо 1761 года, и поэмы Поупа, написанной в 1717-м, лежала история Элоизы и Абеляра, ученых и любовников XII века, обменявшихся рядом страстных, демонстрирующих их эрудицию писем. В менее романтичном ключе Изабеллу сравнили с ведьмой («Морнинг пост») и Мессалиной, неистовой и неразборчивой в связях женой римского императора Клавдия (в книге Джона, брата доктора Филлимора). Большинство сообщений о дневнике грешили возбуждением, не только сопоставимым, но и превосходящим таковое в записях Изабеллы. Возможно, некоторые из мужчин, высказывавшихся по поводу этого дела, настаивали на нелепости дневника, боясь, что читатели, особенно женщины, могут посочувствовать ее истории.

«Дневник является самообвинением в безумии», заявило 26 июня «Субботнее обозрение». «Но его последствия внушают страх». Этот еженедельный журнал сравнил Изабеллу с леди Динорбен, вдовой пэра, которую на той неделе признали виновной в клевете — она бомбардировала своего племянника анонимными письмами с обвинениями в банкротстве, незаконном рождении и помешательстве. «Мы очень боимся, что мораль данного дела оборачивается против дам-литераторш. Эпистолярный стиль леди Динорбен и владение миссис Робинсон описательным и лирическим жанрами погубили их. Они жертвы — и другие тоже жертвы — литературного мастерства и таланта в искусстве сочинительства».

Дальше передовица в том же выпуске «Субботнего обозрения» порицала «соблазнительную сентиментальность» Изабеллы, доказывая, что ее дневник в долгу у «изысканно жалостных смертных лож красивых маленьких девочек» в современных романах, у появлявшихся на страницах прессы благочестивых писем проституток и у грязных памфлетов и картинок, продаваемых рядом со Стрендом — на Холиуэлл-стрит, являвшейся центром британской торговли порнографией. Автор этой статьи напрямую связал сентиментальные эмоции и сексуальную распущенность. Изабелла, следуя примеру «любовных сцен с ласками» из популярных романов, черпая вдохновение «в давно обнаружившейся сладостности соединения», с любовью смаковала свое падение, медлила над своей гибелью, сентиментальничала над своими грехами. Поступая так, она обнажила связь между романтикой и порнографией.

Хотя куда менее откровенный, чем большинство текстов, которыми торговали вразнос на Холиуэлл-стрит, дневник Изабеллы подтверждал популярную порнографическую формулу: его рассказчиком была женщина, с удовольствием предававшаяся сексу. Его восторженные воспоминания читались, как вымаранная версия восклицаний в «Сладострастном турке» (1828): «Никогда, о, никогда мне не забыть восхитительных ощущений, последовавших за жестким проникновением, а потом — ах, мне!» Полубессознательные грезы Изабеллы в постели по утрам напоминали о грезах Фанни Хилл в романе Джона Клеланда «Мемуары куртизанки», публикация 1748 года, выдержавшем к середине XIX века двадцать изданий: «Я пошарила вокруг себя по кровати, словно искала нечто, что ухватила в своем видении, и не найдя этого, могла бы закричать от досады, все мои члены пылали возбуждающим огнем».

Изабелла нарушила нравственные нормы, записывая свои распутные мысли, но газеты, эти ее издатели, стали соучастниками ее преступления. Во время слушания дела Робинсонов, писало «Субботнее обозрение», «самые непристойные сочинения, когда-либо выходившие из-под пера сочинителя», полностью перепечатывались в прессе. Уже на протяжении нескольких недель газеты изрыгали «потоки грязи», освещая «дело, превращающее их в совершенно неподходящее чтение для любой порядочной женщины и опаснейшее возбуждающее средство для молодежи». Казалось, общество середины Викторианской эпохи имело такое же сильное побуждение публиковать и читать сексуальные сцены, как Изабелла — писать их.

Джон Джордж Филлимор, профессор гражданского права оксфордской кафедры, учрежденной одним из английских королей, и брат адвоката Изабеллы, доказывал, что Изабелла кастрировала себя в дневнике — она окружила свою женственность своей скромностью. Он предостерегал, что сообщения о разводах, «принеся разложение семьи к нашим очагам и алтарям», могут привести к «размыванию основ национальной нравственности». Целостность Англии, писал профессор Филлимор, покоилась на целостности брака: «Ни в одной стране отношения мужа и жены не имеют большего достоинства и не почитаемы так, как у нас. Сохранить эту сторону национального характера, являющуюся компенсацией столь многих недостатков — сохранить эту драгоценную жемчужину неразменной, — забота всякого человека, в чьих жилах течет хоть капля английской крови»[115].

Во время летней сессии парламента в 1857 году правительство лорда Палмерстона протолкнуло Закон о семейных делах, согласно которому был создан Суд по бракоразводным и семейным делам, и Закон о непристойных изданиях, по которому продажа непристойных материалов приравнивалась к преступлению по статутному праву[116]. Оба закона отождествляли сексуальное поведение с социальной болезнью. Однако через год они, похоже, вступили в конфликт: сотрудники полиции отбирали и уничтожали грязные истории согласно Закону о непристойных материалах, тогда как барристеры и репортеры распространяли их под прикрытием Закона о разводе. «Великий закон, регулирующий предложение и спрос, преобладает, кажется, в делах общественного приличия, как и в других коммерческих делах», подметило в 1859 году «Субботнее обозрение». «Перекройте один канал, и этот поток хлынет через другое отверстие, так что получается, течение, сдерживаемое на Холиуэлл-стрит, находит выход в Суде по бракоразводным и семейным делам».

Часть палаты общин была эвакуирована во время периода сильной жары, и члены парламента занавесили окна пропитанными известью кусками ткани, препятствуя проникновению дурного воздуха. Река «воняет и исходит испарениями», сообщало «Субботнее обозрение», в городе «при более сильной жаре, чем в Индии». «Горшок смерти кипит», заметила «Иллюстрейтид Лондон ньюс». «Мы можем колонизировать отдаленнейшие уголки земли… мы можем распространить наше имя, нашу славу и наше плодотворное богатство на все части света, но мы не можем очистить Темзу».

Джордж и Сеси Комб находились в Лондоне в начале процесса Робинсонов, проживая в съемном жилье рядом с Эджвер-роуд. Во время своего пребывания там они посетили летнюю выставку Королевской академии, где показывали триптих Августа Эгга. Когда в июле в слушаниях объявили перерыв, они навестили друга по имени мистер Бастард, руководившего светской школой в Дорсете, а затем присоединились к Лейнам и Дрисдейлам в Мур-парке. Среди их гостей-друзей был Мармион Сэведж, который как издатель «Игзэминера» поддерживал дело Эдварда Лейна. Комб нашел хозяев «подавленными», сообщил он своему дневнику, «хотя и сбросившими часть груза забот и тяжелого труда», навалившегося на них из-за этого дела. 12 июля он написал сэру Джеймсу Кларку, включив в письмо отчет о недавнем своем повторном обследовании головы принца Уэльского. Берти «значительно выправился, — писал он, — но сложность с мозжечком остается». «Означенная сложность», заметил он — а именно, половое влечение, — «является одной из крупных нерешенных проблем нашей цивилизации».

Комбу удалось уберечь от суда свое имя и имена многих других: в ходе слушаний не были упомянуты такие фигуры их круга, как Чарлз Дарвин, братья Дрисдейл, Роберт Чемберс, сэр Джеймс Кларк, Александр Бэйн, Дина Мьюлок и Кэтрин Кроу. Последствия обнародования дневника удалось ограничить. Оставалось дождаться, можно ли будет спасти от самых худших последствий также Эдварда и его семью. Если поправки к закону пройдут, сообщили им, доктора смогут вызвать для дачи показаний в суде в ноябре.

«Это день рождения моей дорогой Сеси», — написал Комб в своем дневнике 25 июля 1858 года. «Она счастлива, а ее любовь ко мне переходит все границы. Вечер был солнечным после грозового дня, и мы с Сеси прогулялись по просеке. Я нашел укрытие от ветра под высокими соснами и сел на землю, она села на свой походный табурет и спела мне несколько любимых песен, с милыми интонациями и выражением, какого нет для меня ни в одном голосе. Благослови ее Господь и сохрани надолго».

На следующий день Комб почувствовал себя неважно, и в последовавшие затем две недели у него развился сильный кашель, тошнота, «жар и возбуждение в голове». 4 августа проведать своего друга приехал в Мур-парк сэр Джеймс Кларк, показав своим визитом, что принимает невиновность Эдварда. 11 августа Комб был не в состоянии писать и диктовал Сеси запись в свой дневник. К 13 августа он уже больше не мог диктовать, поэтому Сеси продолжила вести личный журнал своими словами. «В 2 часа ночи я пошла к нему, покормила его, попыталась обмыть ему лицо и руки и услышала слово «дорогая», но он говорил все неразборчивее и все тише». В 10 часов утра 14 августа дыхание Комба замедлилось и прекратилось. Сеси зафиксировала этот момент в дневнике мужа: «Доктор Лейн сказал: «Это конец». В комнате стояла глубокая тишина». Причиной смерти стала плевропневмония. «Никакой сын не проявил бы больше доброты, чем доктор Лейн, — написала Сеси, — никакие друзья не приняли бы большего участия, чем эта семья».

15 августа сотрудники похоронного бюро — господа Сломен и Уоркмен — отделили голову Комба от тела, чтобы можно было подвергнуть череп френологическому анализу. Сеси увезла голову и тело в Эдинбург, где тело похоронили 20 августа.

Глава двенадцатая

Вердикт

Вестминстер-Холл,

ноябрь 1858 — март 1859 года

В том месяце, когда умер Джордж Комб, парламент принял серию поправок к Закону о разводе, среди них пункт, дававший суду полномочия исключать соответчика из дела, чтобы вызвать его в качестве свидетеля. Судьи по делу «Робинсон против Робинсон и Лейна» надлежащим образом исключили из процесса, а затем вызвали Эдварда Лейна, которому изменения в законе оказались очень кстати. В пятницу 26 февраля доктор приехал в Вестминстер-Холл защищать свое имя. Хотя суд уже технически признал его невиновным в прелюбодеянии, от его репутации остались бы одни лохмотья, если бы Изабеллу не обелили тоже.

Утро было ясным, сухим и неожиданно теплым, за минувшие три дня температура в Лондоне поднялась с тринадцати до пятидесяти семи градусов по Фаренгейту[117].

В Вестминстер-Холле Кокберн, Крессуэлл и Уайтман вновь собрались на своей скамье.

Доктор занял место на возвышении для свидетелей. Уильям Бовилл, королевский адвокат, защитник Изабеллы, встал, чтобы допросить его. Бовилл походил на доброго профессора в очках, серьезного, с хрупким телом и большой блестящей головой с выпуклостями на висках. Хотя в июне он в суде не выступал, он был барристером, который вместе с Филлимором формулировал защиту Эдварда и Изабеллы.

— Я терапевт, — ответил Эдвард на вопросы Бовилла, — окончил Эдинбургский университет. Я женился на дочери сэра Уильяма Дрисдейла в тысяча восемьсот сорок седьмом году. Возраст моей жены — между тридцатью одним и тридцатью двумя годами. У меня четверо детей.

Бовилл спросил доктора о его дружбе с Изабеллой.

— Я познакомился с миссис Робинсон осенью тысяча восемьсот пятидесятого года, когда жил в Эдинбурге, — сказал Эдвард. — Две семьи очень сблизились. Она была дамой, обладавшей значительными литературными навыками, и переписывалась с сочинителями. Наше знакомство возобновилось в Мур-парке, когда они жили в Рединге. В пятьдесят третьем году, во время нашей с женой поездки на континент, мы оставляли своих детей у Робинсонов на четыре или пять недель. Они также оставались у них и в других случаях. Миссис Робинсон относилась к ним с большой добротой.

Эдвард подтвердил даты посещения Изабеллой Мур-парка, которые включали и визит после того, как Генри обнаружил ее дневник. Она остановилась на сутки в 1856 году, сказал он.

— Насколько я помню, это было в конце сентября или в начале октября.

Бовилл поинтересовался, как друг или как пациентка приезжала на курорт миссис Робинсон?

Доктор ответил, что хотя Изабелла «всегда была болезненной», обычно она приезжала в Мур-парк как друг семьи. Впервые, по словам Лейна, она просила его профессионального совета в июне 1855 года.

— Она сказала мне, что уже несколько лет ее мучают боли матки. Кроме этого, она сказала, что страдает продолжительными головными болями и сильным упадком духа, а также нерегулярными менструациями. Ей было, кажется, между сорока и пятьюдесятью, период, когда в женском организме, как правило, происходят перемены.

Бовилл продолжил расспросы относительно природы ее заболевания.

— Болезнь, от которой она страдала, поражает нервы, — сказал Эдвард. — Миссис Робинсон сочетала в себе спокойствие и возбужденность. Держалась она чрезвычайно уравновешенно, но иногда бывала непостоянна в беседе, — добавил он. — Я не прописал ей никакого лечения, лишь дал совет и рекомендовал пройти курс тонизирующей терапии.

Этот метод лечения, разработанный для стимуляции организма, обычно включал такие напитки, как железистые минеральные воды или горечи (алкогольные настойки коры или хинина) в сочетании с упражнениями, хорошим питанием и холодными ваннами.

Бовилл спросил о совместных прогулках Эдварда и Изабеллы.

— Я имел обыкновение ежедневно совершать прогулки с разными дамами и господами по своим владениям, — ответил Эдвард. Он подчеркнул, что такие прогулки были далеко не уединенными. — Парк красив и обширен. Все дорожки открыты для пациентов, слуг и посетителей. Соседи, с которыми мы дружим, тоже могут ими пользоваться.

Бовилл задал вопрос о времени, когда его видели выходившим из комнаты Изабеллы. В отрывке из дневника, процитированном в суде, Изабелла только однажды ссылалась на посещение доктором ее комнаты: это было 15 октября 1855 года, когда Эдвард холодно объявил ей, что их близость должна закончиться.

— Если какая-нибудь из дам не выходила к завтраку, я обычно навещал их в их комнатах, — сообщил суду Эдвард. — Я мог подняться и в комнату миссис Робинсон.

Кокберн перебил:

— Но я понял, что она находилась там не как пациент, а как друг.

— Если бы я узнал, что миссис Робинсон неважно себя почувствовала, то мог пойти в ее комнату, — объяснил Эдвард, — но не припоминаю, чтобы действительно ходил. Я не могу поклясться, что никогда этого не делал, но такого не помню. Живя в Мур-парке, она, как правило, занимала две комнаты: гостиную и спальню, смежные друг с другом.

Бовилл спросил о кабинете, в котором они, как подозревали, занимались сексом.

— Все пациенты могли свободно входить в мой кабинет, когда хотели меня видеть, а друзья без конца туда приходили и сидели со мной в течение дня или вечером. Это была моя личная комната, и любой, желавший со мной пообщаться, заходил туда. — В ответ на дальнейшие расспросы, он добавил: — В мой кабинет ведут три двери. Одна из общей столовой, а другая — напротив буфетной. Слуги иногда использовали его как проходную комнату.

— За все время вашего знакомства с миссис Робинсон сначала и до конца, — спросил Бовилл, — вступали ли вы когда-нибудь с ней в преступную связь?

— Никогда, — ответил Эдвард.

— Позволяли ли вы когда-нибудь какие-либо вольности в отношении ее личности?

— Никогда.

— Когда-нибудь вели вы себя по отношению к ней бестактно или непристойно?

— Никогда, ни в малейшей степени.

— Обращались ли вы к ней когда-нибудь с разговором или замечанием любовного свойства?

— Никогда, — отвечал Эдвард. Он добавил, что однажды целомудренно поцеловал ее. — В октябре пятьдесят пятого года она приехала с одним из своих сыновей, и мы с моей тещей встречали ее в зале, в присутствии многих других людей. Зал также является и бильярдной комнатой. В тот раз я ее и поцеловал. Объясню вам почему. В сентябре предыдущего года мы с женой очень хотели свозить наших детей на море для перемены обстановки, но были слишком заняты, чтобы отправиться самим, и миссис Робинсон любезно вызвалась их сопровождать. Так она и сделала, и по возвращении ее в Мур-парк я приветствовал ее, как заявил. — Это, сказал он, было единственным внешним проявлением симпатии к ней с его стороны. — Я никогда не обнимал ее за талию, не обнимал ее, не соблазнял и не ласкал. Я никогда не делал ничего, чтобы каким-то образом возбудить ее чувства.

Он отрицал, что разговаривал с ней об «избежании последствий».

Он видел дневник, сказал Эдвард, и утверждаемое в нем «полностью и совершенно вымышлено — переплетение небылиц от начала до конца в той его части, где обвиняет меня в чем-либо недостойном».

Брала ли она когда-нибудь прядь его волос?

— Она никогда не отрезала у меня пряди волос.

А гулял ли он когда-нибудь с ней по вечерам?

— Может быть, я и гулял с ней в сумерках летним вечером, но в октябре никогда не гулял с ней после чая.

Бовилл сел, и Джон Карслейк, помощник Монтегю Чемберса, поднялся, чтобы подвергнуть доктора перекрестному допросу. Карслейк был мужчиной потрясающей внешности — рост шесть футов шесть дюймов, «изумительно красивый», по словам его друга и спарринг-партнера Джона Кольриджа, который был помощником Бовилла в деле Робинсонов, «мужественный, откровенный и убедительный во всем, что говорит».

Монотонной скороговоркой Карслейк спросил Эдварда о предположительно свободном доступе в его кабинет.

Доктор признал:

— Подразумевалось, что слуги не должны проходить через кабинет, когда я там находился. Прислуга обыкновенно стучала, прежде чем войти.

Карслейк попросил его подробнее описать характер его дружбы с миссис Робинсон.

Эдвард сказал, что в Эдинбурге «близость между моей семьей и Робинсонами возникла быстро. Мы виделись почти ежедневно. Едва ли можно было представить более близкие дружеские отношения, чем те, в которых мы находились в то время. Мы с миссис Робинсон часто разговаривали о научных предметах, книгах, френологии и на другие темы. Я писал ей письма, когда ее не было в Эдинбурге, иногда длинные письма».

При перекрестном допросе Эдвард согласился, что давал Изабелле медальон.

— Как-то я преподнес миссис Робинсон медальон в качестве подарка от моей жены, в нем лежали волосы моих детей. Они с моей женой обменялись медальонами. Это было в Эдинбурге. Моя жена раз или два делала ей подобные подарки.

Снова его спросили о посещении комнаты Изабеллы.

— Миссис Робинсон ночевала в той комнате, которая оказывалась свободной при ее приезде в Мур-парк. Повторяю, я не помню, чтобы когда-нибудь заходил в комнату миссис Робинсон утром. В ее комнате я навещал ее вечером. Это был ранний вечер в пятьдесят пятом году. Возможно, я заходил в ее комнату вечером не один раз, но я этого не помню. В тот раз я встретил там мистера Тома.

Карслейк спросил, происходило ли это в ее спальне.

— Я находился в ее гостиной, а не в спальне, — ответил Эдвард. — Я никогда не был в ее спальне в какой-либо вечерний час.

Когда в 1856 году приезжала миссис Робинсон и переписывались ли они после этого, спросил Карслейк. Он пытался установить протяженность их общения после того, как в мае Генри обнаружил дневники.

— Время визита миссис Робинсон в пятьдесят шестом году — август или сентябрь, — сказал Эдвард, слегка изменяя свою первоначальную прикидку — конец сентября или октябрь. — Возможно, я переписывался с ней после того визита. В последний раз я видел миссис Робинсон в декабре пятьдесят шестого года.

Его спросили, когда он узнал о решении Генри Робинсона вынести дело в суд.

— До июля пятьдесят седьмого года я не знал наверняка, что мистер Робинсон подал иск против миссис Робинсон в церковный суд. Я услышал об этом от своего садовника. Отчет о слушаниях я увидел в ноябре того года. Там была пара строк, кажется, в «Таймс», о том, что получен развод. Мой садовник Джон Бермингем сказал мне, что его сестра выступала свидетельницей.

Это была Сара Бермингем, также дававшая показания в текущем деле со стороны Генри Робинсона.

А после этого он переписывался с миссис Робинсон?

— В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году я не вступал в переписку с миссис Робинсон, — сказал Эдвард, — и ни с кем из связанных с этой дамой людей.

Бовилл поднялся, чтобы задать своему свидетелю дополнительные вопросы, и попросил более полно описать, что ему было известно о том прошении о разводе.

— Отчет, который я видел, был помещен в «Таймс» четвертого декабря пятьдесят седьмого года, — сказал Эдвард. — Там лишь сообщалось, что мистер Робинсон подал иск против миссис Робинсон по обвинению в супружеской неверности, доктор Аддамс собирался открыть слушания от лица мужа, когда адвокат от лица жены отказался оспаривать данный иск, и суд вынес решение о разводе.

Здесь под «разводом» он имел в виду развод a mensa et thoro — запрет на совместное проживание; адвокатом, которого он упомянул, был доктор Филлимор.

Кокберн спросил Эдварда, вступала ли Изабелла в контакт с ним, пока то дело слушалось в церковном суде.

— От имени миссис Робинсон со мной не связывались, когда начался тот процесс. Я понял, что на меня намекали во время слушаний, начатых мистером Робинсоном.

Бовилл напомнил Кокберну, что доктора не могли допрашивать по иску в церковный суд.

Кокберн поправил его: правда, что его не могли допрашивать ex proprio motu (по его собственному желанию), сказал он, но если бы миссис Робинсон предпочла оспорить иск, то могла бы сделать его свидетелем.

Эдварду разрешили покинуть свидетельское место. Он вел себя сдержанно, не предпринимая никаких нападок на Изабеллу, спокойно отрицая обвинения в прелюбодеянии. Он был вежлив, уравновешен, беспристрастен, свободен от злобы, страсти или напряжения. В своих письмах к Джорджу Комбу он высказывался гораздо более откровенно. Тогда он всеми силами стремился убедить Комба в своей невиновности, теперь ему нужно было вернуть долг Изабелле, которая ради него сопротивлялась прошению о разводе.

Бовилл подвел итог от имени Изабеллы. Обвинения Генри, сказал он, основывались целиком на дневнике.

— Для начала я бы заметил, что в нем не содержится прямых заявлений о вине миссис Робинсон. Несколько самых известных людей королевства доказали, что заболевание, от которого она страдала, могло, вероятно, возбудить ее воображение и вынудить представить то, чего никогда не было. Тот факт, что она страдала от этого заболевания несколько лет, также был доказан, а меры, предпринимаемые ею и ее мужем для достижения некоего эффекта, имели тенденцию к усугублению этого недуга.

Это было эвфемистическим намеком на форму контрацепции, которой пользовались Генри и Изабелла. Бовилл не стал детально излагать их метод: они могли пользоваться таким приспособлением, как спринцовка или маточный колпачок, способным вызвать физическое раздражение и, следовательно, как считалось, спровоцировать умственное расстройство, а возможно, Генри прерывал акт перед эякуляцией — с теми же последствиями.

Бовилл привлек внимание суда к частым упоминаниям в дневнике сочинений Шелли: «Правомерно было сделать вывод, что ее также поразили события жизни Шелли и то, что он выдумывал никогда не существовавшие вещи». Он заявлял, что записи в дневнике были «не фиксацией фактов, но выражением чувств». Он указал, что якобы обвиняющая запись от 7 октября 1854 года, в которой Изабелла и Эдвард впервые поцеловались, была написана не в тот же день, а на следующий, «после ночи бессонницы и грез».

Бовилл снова зачитал несколько отрывков из дневника с целью показать неуравновешенность Изабеллы, привлекая внимание к одному — датированному 25 мая, без указания года, — в котором она заявляла, что предала Генри за месяц до их свадьбы. Он утверждал, что адвокатом Генри не удалось обличить Эдварда Лейна: «Для снятия показаний с доктора Лейна имелось несколько месяцев, однако мистер Карслейк не смог бы задать ему ни единого вопроса, способного подорвать доверие к нему». Бовилл вернулся к основному содержанию защиты Изабеллы, к аргументу, что для женщины фиксация столь постыдных эпизодов сама по себе была свидетельством безумия. «Если то, что она описывала, имело место, — спросил он, — правдоподобно ли, чтобы она день за днем своей рукой вела хронику своего бесчестия?»

Скорее, доказывал Бовилл, эротические отрывки были пробой пера в беллетристике. В конце концов, выдержки, на которые опирались адвокаты Генри, отличались искусным построением. Когда Изабелла повествовала о своем первом свидании на поляне Мур-парка, она не выложила сразу необычайную новость, но начала запись с воссоздания чистоты утра, утаивая от дневника свое знание о том, что Эдвард ее желал. Такие записи, сказал Бовилл, дают основание предполагать, что миссис Робинсон обдумывала роман.

— Надеюсь, что «обдумывание романа», — сказал Кокберн, — не является признаком нездорового рассудка.

В зале суда раздался смех.

— Ни в коей мере, — отозвался Бовилл, — но обдумываемый ею роман был связан с событиями, в которых, как ей представлялось, она принимала участие. Никогда прежде не случалось, чтобы даму стремились признать виновной в супружеской неверности на основании подобного доказательства.

Затем к суду обратился от имени Генри Робинсона Монтегю Чемберс:

— Сам этот дневник показывает, что миссис Робинсон — женщина в здравом уме, способная обсуждать даже весьма серьезные вопросы. Это личный журнал очень романтичной, но тем не менее очень умной женщины, достаточно сведущей для бесед о науке и тонких материях.

Кокберн перебил:

— В любой психиатрической клинике вы найдете человека, способного делать то же.

Зрители засмеялись.

Судья сухо указал Бовиллу, что сами по себе литературные устремления не являются доказательством безумия, теперь же он напомнил Чемберсу, что интеллектуальная изощренность не свидетельствует о здравом рассудке.

— Защита основывается на том, — продолжал Чемберс, — что миссис Робинсон находилась под воздействием заболевания матки, но данное основание стоит на песке. Не было приведено никаких сведений о нынешнем состоянии ее здоровья или о том, когда она предположительно излечилась. Мы даже точно не знаем, от какого недуга она страдала.

Он напомнил суду о ранних записях, посвященных Эдварду.

— Очевидно, что он имел привычку читать миссис Робинсон отрывки из стихотворений, и она очень ясно описывает свою первую любовь к тому джентльмену. После первой с ним встречи она назвала его красивым мужчиной.

Когда Эдвард «позволил себе фамильярничать с другой женщиной», добавил он, она нашла его «не столь приятным».

Надо отдать доктору Лейну должное, сказал Чемберс, ему в течение нескольких лет пришлось отвергать заигрывания миссис Робинсон, отвечая на ее авансы холодностью и сдержанностью. Однако в итоге «он, к сожалению, не сумел справиться с искушением, которое предлагалось ему в виде обольщения со стороны приятной и любящей женщины». Тот факт, что никто не видел, чтобы он позволял себе большие вольности по отношению к миссис Робинсон, сказал Чемберс, доказывал только его осторожность, а не отсутствие вины.

Кокберн отложил слушания. Судьи, заявил он, не спеша обдумают свое решение.

В течение следующих нескольких дней большинство газет, которые летом были столь склонны оправдывать Эдварда Лейна, молчали по этому поводу. «Дейли телеграф», ранее в этом году называвшая дневник «чепухой в тетрадке», даже опубликовала заметку, где говорилось, что доктор может быть виновен: «Никто, читая ее дневник, в котором поминутно расписаны события каждого дня, не может усомниться в правдивости изложенного там». Показания Эдварда Лейна, убеждала газета, не рассеяли таинственности, окружающей это дело. Он подтвердил все в дневнике, кроме секса, и его перекрестный допрос возродил сложный вопрос: почему Изабелла не отрицала адюльтера — и не вызвала доктора свидетелем, — когда дело слушалось в церковном суде. «Доктору Лейну весьма повезло, что он сумел воспользоваться законом, принятым, похоже, к его выгоде, по которому ему позволили появиться на свидетельском месте и дать показания о своей невиновности. Но никто, хоть сколько-нибудь знакомый с человеческой натурой, не склонен будет слепо верить показаниям джентльмена, поставленного в столь необычные обстоятельства». Довод его адвокатов, что Изабелла потеряла рассудок, писала «Телеграф», был «очень удобной теорией».

С лета, когда начался процесс Робинсонов, заявления о безумии стали воспринимать как в высшей степени спорные. В июне 1858 года романист (и энтузиаст водолечения) Эдвард Бульвер-Литтон похитил и насильно поместил в частную психиатрическую лечебницу свою жену Розину, после того как она объявила его лжецом на публике в ходе предвыборной кампании. Джон Конолли, психиатр, лечивший Кэтрин Кроу, признал ее душевнобольной, но когда ту обследовали повторно после шумихи в прессе, и он, и Форбс Уинслоу объявили ее психически здоровой. Также в газетах появились подробные сообщения о явно неоправданном содержании в клиниках миссис Тернер, мистера Рака и мистера Лича. Диагноз «душевное расстройство», особенно удобный диагноз, воспринимался теперь с новым скептицизмом.

За недели, прошедшие после показаний Эдварда Лейна, суд рассмотрел ряд вызвавших тревогу дел. В субботу 27 ноября сэр Крессуэлл Крессуэлл вернулся к прошению Каролины Марчмонт, которая хотела получить судебное разлучение со своим мужем, бывшим священнослужителем, из-за его жестокости. В качестве приданого она принесла громадную сумму в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, объяснялось в ее прошении, и с самого начала они с мужем ссорились из-за денег. У мистера Марчмонта была привычка требовать у нее наличные, сказала она, по сто фунтов разом. Он стоял над ней, «совсем белый», а «глаза его метали молнии». Он грубо обращался с ней, когда она ему отказывала, называя ее «адским огнем», «раздраженной кошкой», «грязной шлюхой», «пьяной ведьмой» и того хуже. Мистер Марчмонт заявлял, что его провоцировали: жена была прижимистой, контролировала денежные вопросы, отличалась подозрительностью, сквернословием и раздражительностью, особенно (часто) в тех случаях, когда выпивала слишком много хереса.

Несколько свидетелей показали, что мистер Марчмонт неоднократно прогонял жену назад в родительский дом (когда находил миссис Марчмонт прячущейся у ее сестры, например, в угольном погребе или перелезающей через садовую стену), но они по-разному описывали степень проявлявшегося при этом насилия. Миссис Марчмонт сказала, что муж как-то ворвался к ней в спальню, когда она делала запись в счетной книге, в которой вела учет понесенным от него обидам. Он выхватил книгу и швырнул ее в камин, а миссис Марчмонт бросилась вытаскивать ее из огня. По словам миссис Марчмонт, муж отобрал книгу, когда она спасла ее из пламени, и ударил ее этой книгой, испачкав ей лицо. Мистер Марчмонт утверждал, что это она ударила его по лицу тлеющей книгой, так сильно, что застежкой рассекла кожу под глазом. Присяжным нужно было решить, осуществил ли мистер Марчмонт свои права мужа или действовал с жестокостью. 30 ноября суд вынес решение в пользу миссис Марчмонт, и ей предоставили судебное разлучение.

«Субботнее обозрение» от 4 декабря 1858 года выразило неодобрение, доказывая, что раздражение миссис Марчмонт было ничуть не лучше алчности и периодической грубости ее мужа. В интересах величайшего счастья многих, настаивало издание, судебное разлучение следует предоставлять только в случаях «серьезнейшей крайней необходимости»: «Супружеская пара может пережить огромные лишения, несовместимость, личное страдание и горе и все же продолжать жить вместе как муж и жена».

В деле «Эванс против Эванс и Робинсона», долго тянувшемся процессе, вновь представленном суду 5 декабря, доказательства мужа о неверности жены были собраны Чарли Филдом, тем же частным сыщиком, которого нанимал Генри Робинсон. Филд вел дневник своих наблюдений. Он снял комнаты в доме в Мерилебоне, где жила миссис Эванс, и по его просьбе в двери ее гостиной просверлили дырку; через нее несколько слуг видели, как она занималась сексом с другим мужчиной. Судья принял их показания, но не одобрил методов, какими Филд добыл их. «Англичанам», заявил Бартон Мартин, объявлявший вердикт, отвратительно, «что за ними бегают люди, куда бы они ни шли, и берут на заметку все их действия».

13 декабря Эстер Китс, молодая жена владельца расположенной на Пиккадилли продуктовой империи «Фортнум энд Мейсон», призналась в Суде по бракоразводным и семейным делам в прелюбодеянии с доном Педро де Монтесумой, испанским музыкантом, в гостиницах в Лондоне, Дувре и Дублине. Адвокат миссис Китс доказывал, что Фредерик Китс пренебрегал своей женой, оставляя ее одну в Брайтоне на долгое время, пока занимался делами в Лондоне, а недавно примирился с ее неверностью, пустив ее обратно в фамильное гнездо. Адвокат мистера Китса убеждал суд отклонить обвинение в пренебрежении; в противном случае, сказал он, «что станет с женами членов парламента, которые в течение шести месяцев в году уходят в палату общин в четыре или пять часов вечера и остаются там до полуночи или до часу ночи? — что станет с женами представителей юридического сословия, по шесть недель кряду отсутствующих в связи с выездными сессиями суда?» Если бы отсутствие мужа стало оправданием женской неверности, то многие английские жены из семей среднего класса получили бы право прелюбодействовать. Прошение мистера Китса о разводе было удовлетворено, а дона Педро обязали выплатить ему тысячу фунтов стерлингов в качестве компенсации за нанесенный ущерб.

19 декабря «Рейнолдс уикли» заметила, что рассматриваемые в Суде по бракоразводным и семейным делам случаи «свидетельствуют, похоже, что в высших, нравственных, респектабельных и христианских классах… пышным, если уже не крайне буйным цветом цветет адюльтер». Неделей позже королева Виктория написала лорду Кэмпбеллу, главному автору Закона о разводе, спрашивая, может ли он замалчивать некоторые истории, выходящие из зала суда. «Эти случаи… почти ежедневно заполняют значительную часть газет и настолько скандальны по своему характеру, что почти невозможно дать газету в руки молодой леди и юноше. Худшие из французских романов, от которых заботливые родители стараются оградить своих детей, не настолько плохи, как то, что ежедневно приносится и кладется на стол за завтраком в каждой образованной английской семье, и воздействие его крайне пагубно для общественной морали этой страны». Кэмпбелл с сожалением ответил, что не имеет власти ограничивать газетные публикации. 10 января он выразил в своем дневнике озабоченность новым судом: «Подобно Франкенштейну, я боюсь чудовища, которое вызвал к жизни».

Истории, исходящие из Суда по бракоразводным и семейным делам, тревожили в двух отношениях: грубостью своего насилия и похоти и двусмысленностью своего значения. Суд пытался реформировать институт брака, подвергая его пристальному изучению, но преуспел, кажется, лишь в обнажении его противоречий. Разбитые браки всегда порождали несовместимые рассказы, в точности как дневник всегда создавал предвзятую историю. Читая частные слова или исследуя личные отношения публичным образом, можно было и не прояснить, что же случилось в действительности, не говоря уже о том, чтобы понять, как это рассудить. Давшие трещину браки, выносимые на суд, казались символами общества, в котором мужчины и женщины окопались в разных мирах.

* * *

Чтобы прийти к решению по делу «Робинсон против Робинсон и Лейна», Суду по бракоразводным и семейным делам потребовалось три месяца. В среду 2 марта 1859 года, ясным, теплым, сухим днем в Лондоне, Кокберн, Крессуэлл и Уайтман снова собрались на своих местах. Свет проникал в зал суда через стеклянные панели в крыше и полукруглые окна над дверями.

Кокберн обратился к суду. В постановлении, которое газеты назвали «продуманным и убедительным», он продолжил разбор всех представленных ему аргументов, намечая новый путь решения этого дела.

Иск Генри Робинсона, сказал он, основывался полностью на дневниковых записях при отклонении всех подкрепляющих доказательств. Судьи посчитали дневник необычайно откровенным, сказал Кокберн: «Тайные мысли и чувства миссис Робинсон изложены без колебаний или оговорок даже там, где можно было бы ожидать скрытности». На его страницах она предстает «женщиной недюжинного ума и значительных дарований», которая, очевидно, «сильно и искренне любит» своих детей. Чего ей не доставало, так это здравого смысла и рассудительности: ее воображение было слишком живым, а страсти слишком сильными.

Портрет Изабеллы, представленный Кокберном, был гораздо мягче и сочувственнее того, что появился в прессе. Возможно, на мнение судьи об Изабелле повлияла его собственная личная жизнь — будучи любовником незамужней женщины, родившей ему двоих детей, он знал, что «падшая» женщина не обязательно порочна. Также он сознавал, что брак Изабеллы был несчастным: прочитав дневник целиком, он и его коллеги судьи знали о неверности и жадности Генри Робинсона, о чем на процессе не упоминалось.

Судьи не нашли никаких доказательств безумия миссис Робинсон, сказал Кокберн. Если чувства, о которых рассказывала Изабелла, были «галлюцинациями расстроенного ума», как заявляли адвокаты защиты, «мы, без сомнения, обнаружили бы это, что обычно в подобных случаях, заявление о них или признание в них другим людям, а не просто занесение их среди прочих событий жизни в тайный личный журнал, предназначенный исключительно для нее одной». Способность Изабеллы к скрытности, подразумевал он, была свидетельством нормальной психики.

Предыдущим летом не все судьи придерживались того же мнения: 21 июня 1858 года Уайтман доказывал «очевидность» того, что Изабелла «страдала от галлюцинаций особого характера, проистекающих из хронического заболевания». Либо его убедили переменить свое мнение к марту 1859 года, либо Кокберн и Крессуэлл отклонили его соображения.

Если бы Изабелла была не в своем уме, продолжал Кокберн, «то, вероятно, мы также обнаружили бы более определенные и недвусмысленные заявления о полном осуществлении ее желаний, чем те, что встречаются в дневнике. Мы, безусловно, не нашли бы в столь многих отрывках жалоб на неполное удовольствие или болезненное разочарование». Как отметил Кокберн, реализм дневника покоился не только на натуралистичности подробностей и его точности касательно дат, времени и погодных условий, но и на сведениях о сексуальной неудовлетворенности («не до конца осуществленное блаженство» ее первых актов с Эдвардом) и унизительной отвергнутости (Томом и ле Пти, равно как и доктором). В нескольких отрывках Изабелла выказывала себя болезненно осознающей расхождение между ее фантазиями и действительностью. Такие записи вряд ли могли быть продуктом галлюцинаций[118].

Затем Кокберн перешел к аргументам адвокатов Генри, для того только, чтобы отмести и их. Дневник, сказал он, не был признанием в прелюбодеянии. Он не содержал «ясного и недвусмысленного утверждения, что имел место адюльтер». Отрывок, наиболее убедительно дававший право предполагать совершение полового акта, сказал Кокберн, был тот, в котором Эдвард, после страстного свидания с Изабеллой, «пожелал, чтобы она позаботилась об «избежании последствий», но даже здесь под означенными «последствиями» могло подразумеваться выявление преступной близости, а не то, во что может вылиться действительное прелюбодеяние».

Язык в описаниях Изабеллой ее любовных свиданий с доктором, сказал Кокберн, «допускает двоякое толкование. Его можно принять как признание действительного осуществления близости или как ссылку на непристойную фамильярность и ласки». Он признал, что суд обычно склонен «придавать полный смысл» записям подобного рода, чтобы отделить адюльтер от незаконной близости, но счел, что язык дневника Изабеллы следует «истолковывать по другому правилу». В своих записях о привлекавших ее мужчинах она позволяла своему воображению и страсти заводить ее «за пределы благоразумия и правды» и была «склонна преувеличивать и приукрашивать любое обстоятельство, ведущее к ее наслаждению». Поскольку Изабелла получала эротическое удовольствие от записывания своих переживаний, предположил он, то, вероятно, возвышала и искажала правду: главной целью дневника было не задокументировать ее прошлое, но скрасить настоящее. «Очевидно, что она с непристойным удовольствием подробно останавливалась на запечатлении тех сцен и подробностей нечистой нежности и ласк, о которых повествовала, — сказал Кокберн. — К таким заявлениям нам трудно что-либо добавить путем умозаключений».

В Суде по бракоразводным и семейным делам редко слышали прямые показания о совершении полового акта. Доказательство зависело от предположения, вывод о совершении такого акта делался на основании свидетельств желания и возможности. В наличии того и другого в этом деле мало кто сомневался. Но Кокберн заявил, что, хотя между Эдвардом и Изабеллой явно произошло нечто незаконное, он не может точно сказать, что именно. Отказавшись строить догадки даже на основании письменного признания, он, в сущности, отказался от власти суда истолковывать факты.

Завершил Кокберн, отклонив прошение Генри Робинсона о разводе.

— Мы сочувствуем положению истца, — сказал он, — который остается обремененным женой, таким образом сделавшей письменное признание в своем неподобающем поведении или, в любом случае, при самом благосклонном взгляде на это дело, в мыслях о неверности и порочных желаниях, но удовлетворить его иск мы можем, основываясь только на законном доказательстве супружеской измены, а такого доказательства мы не сумели найти в бессвязных заявлениях повествования столь нелогичного и ненадежного, каковым является дневник миссис Робинсон.

Из трехсот двух прошений о разводе, поданных в этот суд за первые пятнадцать месяцев его деятельности, иск Генри стал одним из всего шести отклоненных. Изабелла выиграла.

После того как Кокберн объявил свое решение, Бовилл попросил суд возместить расходы Изабеллы, а именно обязать Генри, как проигравшего, заплатить судебные издержки. Они достигли шестисот тридцати шести фунтов стерлингов, включая судебный сбор, гонорары солиситорам и барристерам, стоимость копирования дневника и вознаграждение свидетелям. Кокберн живо отклонил эту апелляцию. Учитывая своеобразные обстоятельства дела, сказал он, и тот факт, что Изабелла имеет независимый доход, она должна сама оплатить свой счет. Бовилл спросил, обяжет ли суд мистера Робинсона заплатить издержки доктора Лейна. Кокберн ответил, что не ожидал этого запроса и не готов принять по нему решение. Юристы Эдварда могут позднее поднять этот вопрос, сказал он, резко добавив: «Если его адвокат посчитает это уместным». Он дал понять, что, с таким трудом одержав победу, было бы неразумно с их стороны настаивать на этом.

Кокберн и Уайтман удалились, оставив Крессуэлла разбираться с остальными делами дня.

Несколько передовиц, посвященных вердикту Кокберна, просто сообщили, что доктор оправдан. «Игзэминер» — возглавляемый пациентом Мур-парка Мармионом Сэведжем — беспечно утверждал: «Достаточно сказать, что в разводе было отказано, признав тем самым по существу и формально невиновность ответчика-мужчины. Общественность с большим удовлетворением воспримет это решение в отношении доктора Лейна. Очевидно теперь, что это мнение было не только общим, но и справедливым, когда данный предмет так много обсуждался прошлым летом». «Медикал таймс энд газетт» заявила, что «доктор Лейн был жертвой эротических маниакальных бредней несчастной женщины, которая, как доказали, совершала свои прелюбодеяния в глубине души».

В дальнейшем говорили, что дневник Изабеллы — вымысел и доктор Лейн совершенно невиновен. Барристер Джон Пейджет ссылался в 1860 году на это дело как на пример силы галлюцинации: «ничто не могло быть яснее, откровеннее и поразительнее», чем рассказ в дневнике о романе Изабеллы с Эдвардом Лейном, писал Пейджет; но «бесспорно установлено, что эта леди, хотя с виду и не отличалась от других людей поведением и не выказывала внешних признаков повреждения в уме, была всецело помешана на этом отдельном предмете».

Но Кокберн в своем решении ничего подобного не говорил. Наоборот, он счел Изабеллу нормальной, а ее дневник по сути правдивым. Хотя тот и содержал элементы мелодрамы и сентиментальной литературы, судьи нашли, что в целом он поведал очень подробную историю, представлявшуюся правдоподобной из-за встречающихся в ней самообвинений автора, разочарования и сомнений. Ее преувеличения и невоздержанность были знакомы любому автору дневника, любому крайне несчастному человеку или влюбленному. В конечном счете это было произведение не безумия, но реализма, рассказ о пределах романтических грез. Суд, в сущности, решил отпустить Эдварда без наказания на основе формальности: поскольку Изабелла не описала прямо половой акт, судьи сочли, что степень ее близости с Эдвардом определить невозможно.

Впоследствии Кокберн и его коллеги снабдили редакторов юридического дайджеста о ранних процессах Суда по бракоразводным и семейным делам выдержками из дневника Изабеллы, на которые они опирались. Поскольку вердикт полностью базировался на дневнике, писали редакторы, они «посчитали целесообразным напечатать следующие выдержки из этого дневника и постарались выбрать отрывки, дающие правильное представление о целом». Отрывки насчитывали до девяти тысяч слов, почти вдвое больше, чем появилось в газетах во время суда. Они включали половину записей, сделанных Изабеллой в Эдинбурге в 1850 и 1852 годах, почти все, написанные в Рипон-лодже между 1852 и 1854 годами, и большинство тех, что были составлены в Мур-парке и Булони в 1855 году. Этот последний блок, где Изабелла описала, как страсть Эдварда сменяется безразличием, наиболее убедительно доказывает правдивость дневника. Дополнительный материал появился в предназначенной для юристов книге Суоби и Тристрама «Отчеты о делах, рассмотренных в Суде по делам о наследствах и в Суде по бракоразводным и семейным делам. Том I» (1860 год) — и остался неосвещенным в прессе.

После суда Эдвард смог вернуться к своей семье и работе. Изабелла осталась обедневшей, опозоренной и без друзей, с той же смесью приведших ее к этим неприятностям желаний: стремление писать, голод по сексу, тоска по обществу, интеллектуальное любопытство, желание быть с сыновьями.

И все же некоторые из своих желаний она осуществила: нанесла поражение Генри, пожертвовала собой ради Эдварда и хоть как-то загладила вину перед женщинами, доверием которых злоупотребила. Как рекомендовал Джордж Комб, она использовала энергию своих преувеличенных способностей: сопротивлялась иску о разводе, потому что — со своей афродизией — любила Эдварда Лейна; потому что — со своей привязчивостью — дорожила привязанностью к нему и его семье; потому что — со своей любовью к похвале — очень хотела, чтобы они ее уважали; и потому что со своим маленьким органом благоговения ни во что не ставила общественную и юридическую системы, требовавшие от нее повиновения мужу или закону. По ее нравственному кодексу, Генри заслуживал наказания, а Эдвард, Мэри и леди Дрисдейл — пощады.

Как писала она в своем последнем письме Комбу, ее единственным желанием после потери дневника и сыновей было «до некоторой степени возместить этому другу и его семье то серьезное зло и горе, которые я так необдуманно, но ненамеренно им причинила». К ним, писала она, «я не испытываю ничего, кроме глубочайшего уважения и благодарности, полностью так». Ее «признание», что дневник являлся плодом галлюцинаций, было «единственным скудным возмещением, которым я теперь располагаю». Вред, причиненный Изабеллой самой себе и ее трем мальчикам, исправить в любом случае было невозможно.

Изабелла показала себя способной на сдержанность и самопожертвование: она позволила, чтобы в ходе суда из нее сделали средоточие наиболее жгучих современных тревог о подавленной женской сексуальности и безумии. Однако ее гордость не уничтожили. Она по-прежнему была как сожалеющей, так и непокорной, гневалась как на себя, так и на весь мир. Она была зла на Генри, чье преступление, выразившееся в чтении ее дневника, далеко превзошло, по убеждению Изабеллы, его написание, а также на общество, которое официально разрешало его сексуальное поведение, тогда как ее поступки порицало. «Неужели, — спрашивала она, — его бесчестная частная жизнь не принимается во внимание?»

В августе 1859 года парламент принял ряд дальнейших поправок к Закону о разводе, включая положение о защите общественной морали: «Суд, когда почтет нужным ради общественных приличий, может проводить свои заседания за закрытыми дверями». Двери суда, как и обложку дневника, иногда лучше держать закрытыми.

Глава тринадцатая

В мечтах, которые невозможно воплотить

1859 год и далее

После интенсивной вспышки процесса Робинсоны, Лейны и большинство связанных с этим делом людей вернулись к сравнительно анонимной жизни.

Репутация Эдварда Лейна пережила скандал. «Рад сказать, что ни один из пациентов доктора Лейна его не бросил, — сообщал в 1859 году Чарлз Дарвин, — и достаточно регулярно появляются несколько новых». Дарвин наконец опубликовал свою книгу об эволюции. Сопутствующая тревога вызвала подрыв слабого здоровья, а вместе с этим и поездки в Мур-парк.

В 1860 году Эдвард и Мэри Лейн и леди Дрисдейл перебрались на курорт в Садбрук-парке в Ричмонде, в Суррей, оснащенный одной из первых в Британии турецких бань. К тому времени, когда Дарвин принимал водолечение на новом месте в июне того года, он уже стал знаменитостью. «Полемика, вызванная появлением выдающейся работы Дарвина «Происхождение видов», — писало в мае «Субботнее обозрение», — вышла за пределы кабинета и лекционного зала в гостиные и на людные улицы».

Эдвард продолжал рекламировать пользу хорошей диеты, чистого воздуха, изобилия упражнений и горячей и холодной воды. В 1857 году он выпустил книгу на эту тему — «Гидротерапия, или Природная система медицинского лечения: разъясняющий очерк», за ней в 1872 году последовала «Медицина старая и новая» и в 1885-м — брошюра «Гигиеническая медицина». Похоже, семья Дрисдейл простила ему затруднительную ситуацию с Изабеллой Робинсон, как простили они Джорджа, когда сексуальные порывы побудили его инсценировать свою смерть в сороковых годах. Отношения Мэри и Эдварда закалились в боли и печали, вызванных кризисом Джорджа, а леди Дрисдейл знала, как принять блудного сына.

Романистка Кэтрин Кроу, которая перестала появляться на публике после своей прогулки в обнаженном виде по Эдинбургу, приезжала в Садбрук-парк в декабре 1860 года. Она нашла леди Дрисдейл, «как всегда, молодой и веселой». Хотя рассудок, по всей видимости, вернулся к миссис Кроу, она по-прежнему общалась с духами. «Любовь моей юности, более того, любовь всей моей жизни… защищает меня и заботится обо мне», призналась она той зимой в письме подруге Хелене Браун. «Я в полной мере готова принести вечные обеты, и то же он говорит о себе. Я в любой момент отреклась бы от всего мира ради него и сделала бы это теперь, будь «в человеческом облике», так он называет пребывание в теле». Она любила призрака.

Джон Том получил работу в ежемесячной газете «Домашние новости», возглавляемой пациентом Эдварда Робертом Беллом и распространяемой среди британских экспатриантов в Индии и Австралии. Но просидев несколько лет в сырой конторе в Сити, он сам решил эмигрировать в Австралию. Чарлз Дарвин пожертвовал ему двадцать фунтов стерлингов на транспортные расходы, и в 1863 году Том отплыл в Квинсленд.

Старший сын Эдварда и Мэри, Атти, умер в Садбрук-парке в 1878 году в возрасте двадцати девяти лет, прожив жизнь больным человеком. На следующий год семья переехала на Харли-стрит, в один из стандартных георгианских домов в Мерилебоне, перестроенных для врачей. Там они прожили следующее десятилетие. Леди Дрисдейл умерла в 1887 году, ей было сто лет, своим детям она завещала значительное состояние в размере сорока семи тысяч фунтов стерлингов. Когда Эдвард, а затем Мэри последовали за ней — в 1889 и 1891 годах, в возрасте шестидесяти шести и шестидесяти восьми лет, — они оставили свои деньги сыновьям Уильяму и Сиднею, оба являлись биржевыми маклерами. Самый младший, Уолтер, был вычеркнут из завещания своего отца в 1888 году по «некоторым семейным соображениям».

Джордж и Чарлз Дрисдейл вместе держали врачебную практику в Лондоне еще в начале двадцатого века, попутно выступая за избирательное право для женщин, противозачаточные средства и более свободные сексуальные отношения. Джордж неоднократно исправлял и снова издавал радикальную книгу о сексе, которую написал еще студентом-медиком и известную после 1861 года как «Элементы социальной науки». Чарлз стал выразителем убеждений братьев. Он издавал журнал «Мальтузианец» и написал десятки книг и брошюр о венерических заболеваниях, нищете, проституции и перенаселении.

Ни Джордж, ни Чарлз не женились, но оба жили с женщинами. У Чарлза было два сына от Алисы Викери, одной из первых женщин в Англии, получившей медицинскую степень. Джордж жил в одном доме в Борнмуте, Дорсет, с Сюзанной Спринг, вдовой, по переписи 1901 года значившейся его экономкой, которой он завещал два объекта недвижимости в этом городе. После смерти Джорджа в 1904 году Чарлз открыл, что автором «Элементов социальной науки», вышедшей уже тридцать пятым изданием и проданной в количестве девяноста тысяч экземпляров, был его старший брат. Она издавалась анонимно, сказал Чарлз, чтобы защитить их мать от скандала. Чарлз умер три года спустя.

После процесса Робинсонов сэр Крессуэлл Крессуэлл возглавлял Суд по бракоразводным и семейным делам еще четыре года, снискав репутацию друга замужних женщин. «Сэр Крессуэлл Крессуэлл представляет пять миллионов английских жен», говорилось в статье в журнале «Раз в неделю» в 1860 году. «Братья-мужья! Нас предали!» Ко времени своей смерти в июле 1863 года в результате падения с лошади он рассмотрел более тысячи дел, связанных с супружескими отношениями, решение только по одному из них было отменено по апелляции. Лорд Палмерстон, который в 1857 году помог провести через парламент Закон о разводе, сам был вызван в суд в качестве соответчика через четыре месяца после смерти Крессуэлла; дело отклонили только потому, что было неясно, состояли истец и ответчица в браке или нет. В 1867 году, в десятую годовщину принятия Закона о разводе, «Таймс» от 28 мая 1867 года заявила, что этот закон вызвал «одну из величайших социальных революций нашего времени». Революция в сексуальных отношениях, ускоренная публикацией книги Джорджа Дрисдейла — и даже отрывков из дневника Изабеллы Робинсон, — оказалась не менее существенной.

Сэр Александр Кокберн продолжал председательствовать в судах при разборе нашумевших процессов. При случае его критиковали за тщеславие и ошибки в логических построениях, но как судья он снискал восхищение своим житейским здравым смыслом. В 1864 году королева Виктория отказалась присвоить ему звание пэра из-за его «печально известной дурной моральной репутации». В 1875 году его назначили лордом верховным судьей, а через пять лет он умер, оставив большую часть состояния своему незаконнорожденному сыну.

Оказалось, что Джордж Комб правильно предсказал сексуальную распущенность принца Уэльского. Королева Виктория считала, что смерть ее мужа в 1861 году была отчасти вызвана шоком от известия, что девятнадцатилетний Берти потерял невинность с актрисой в Ирландии[119]. В оставшиеся сорок лет правления своей матери будущий Эдуард VII приобрел репутацию неутомимого волокиты.

Подобно Изабелле, у Комба не оказалось возможности разобрать и рассортировать свои личные бумаги, прежде чем они попали в руки других людей. После смерти мужа в 1858 году Сеси сохранила его переписку, а в 1950 году юристы передали ее в Национальную библиотеку Шотландии. Возможно, они не заметили — как не обратила внимания при первом чтении Изабелла, — что в своем письме в феврале 1858 года он побуждает Изабеллу сослаться на невменяемость.

Энеас Суитленд Даллес, журналист, написавший передовицу «Таймс» в защиту Эдварда Лейна, выпустил в 1866 году «Радостную науку», книгу, разъяснявшую его теорию «человеческой души как двойственной или хотя бы ведущей двойную жизнь», обладающей «тайным течением мыслей, не менее сильных, чем поток сознания, рассеянный ум, преследующий нас, как призрак или мечта». В выражениях, предвосхищавших теорию Зигмунда Фрейда о бессознательном, Даллес описал напряженный и неуправляемый внутренний мир: «В темных тайниках памяти, в непрошенных намеках, в череде мыслей, невольно рассматриваемых, во множестве волн и течений, внезапно сверкающих и несущихся, в мечтах, которые невозможно воплотить… мы улавливаем отблески великого прибоя жизни, с его отливами и приливами, волнующегося, текущего и изменяющего направление там, где мы не можем его видеть». Пятьдесят или сто лет спустя Изабелла, быть может, скорее отыскала бы источник своего неистовства и желания в этом бурном и неуправляемом тайном царстве, а не в своем органе эротизма или заболевании матки. Тем не менее позднее, в ответ на принципы, которыми руководствовался Джордж Комб, неврологи будут утверждать, что происхождение мании и депрессии может в итоге носить психологический характер.

Брак Энеаса Суитленда Даллеса распался в 1867 году, когда его жена, Изабелла Глин Даллес, обвинила его в измене, прочтя письмо, написанное им другой женщине. Он отрицал вину и требовал от миссис Даллес подписания документа, где говорилось, что ее обвинения строились на галлюцинациях, вызванных безумием. Когда же она отказалась, он ее бросил. Семь лет спустя она подала прошение о разводе на основании оставления ее мужем и прелюбодеяния и ненадолго была заключена в тюрьму Холлоуэй, потому что отказалась отдать документы, касавшиеся этого дела. В отличие от Изабеллы Робинсон, Изабелле Даллес удалось сохранить личные бумаги, заплатив за это свободой. Развод тем не менее был предоставлен.

Двое из дам-писательниц, часто посещавших Мур-парк, продолжали писать романы о дневниках. Джорджиана Крек, с которой спорил Дарвин, издала в 1860 году «Мой первый дневник». Роман начинается с того, что дядя одиннадцатилетней рассказчицы дарит ей дневник в алом переплете, посвящая тем самым в мир взрослых. Побудив ее записывать свои мысли и чувства, он стремится читать ее записи. «Дядя Роберт… пытался подглядывать через мое плечо, чтобы увидеть, что я пишу, но я ему не позволила и захлопнула книжку, и тогда он попробовал отнять ее у меня, но я держала крепко, и у него ничего не вышло, и мы так над этим смеялись». Дина Мьюлок (позднее вышедшая замуж за двоюродного брата мисс Крэк — Джорджа Лилли Крэка, мужчину на пятнадцать лет ее моложе) написала «Жизнь за жизнь» (1859), «двойной дневник», в котором чередуются повествования женщины и врача, в которого она влюбляется. В конце романа новый муж этой женщины уговаривает ее выбросить дневник в море, но она не может решиться: «Это казалось мне все равно что бросить маленького ребенка в сию “бушующую и блуждающую могилу”».

Уилки Коллинз уже использовал тайные дневники как связующее звено для своих историй, а в «Женщину в белом» (1860) он включил сцену с обнаружением дневника: когда Мэриан Голкомб лежит в бреду в лихорадке, граф Фоско открывает ее дневник и читает о ее ненависти к нему. В «Армадэле» (1866) Коллинз поднял вопрос о том, почему женщина сохраняет записи о своих темных делах. «Почему я вообще веду дневник? — спрашивает преступная героиня романа Лидия Гуилт. — Почему умный вор хранил недавно (было в английской газете) свое же собственное обличение в виде записи всего, что наворовал? Почему мы не в полной мере пользуемся разумом во всем, что делаем? Почему я не всегда начеку и постоянно себе противоречу, как безнравственный персонаж в романе? Почему? Почему? Почему? Мне наплевать почему!.. Есть причина, до которой никто не может доискаться — включая меня».

На задумчивой, мечтательной, неудовлетворенной жене держались «чувствительные романы» 1860-х. «Любопытно, — заметил Энеас Суитленд Даллес в «Веселой науке» (1866), — что одним из самых ранних результатов возросшего женского влияния в нашей литературе стала демонстрация того, что в женщинах наиболее неженственно». Дина Мьюлок защищала книги о «погибших женщинах»: лучше читать подобные истории, утверждала она, чем «навсегда запутаться в складках шелковой лжи».

Многие из несчастливых героинь тех романов мечтали просто уйти от реальности, но бестселлер миссис Генри Вуд «Ист-Линн», печатавшийся с продолжением между 1860 и 1861 годами, представил тревожаще симпатичный портрет жены, действовавшей в соответствии со своими адюльтерными желаниями. Леди Изабел Карлейль, выйдя замуж за сельского адвоката, все больше влюбляется в «обворожительного» молодого человека, свое желание к которому может подавить не больше, «чем может подавить свое чувство существования». Разлученная с объектом своей страсти, «она испытала печальное ощущение апатии, словно все, кого она любила в этом мире, умерли, оставив ее живой и одинокой. Это была болезненная подавленность, эта пустота в ее сердце, проявлявшаяся со всей остротой своей силы». Леди Изабел терзают сны: «О, эти сны! Как больно было пробуждаться от них, больно из-за несоответствия их реальности и в равной степени больно для ее совести, пытавшейся следовать тому, что правильно». Она изменяет своему мужу в Булони-сюр-Мер. Узнав о ее неверности, он с ней разводится. Всю оставшуюся жизнь ее преследует тоска по детям.

Генри Робинсон был взбешен вердиктом Суда по бракоразводным и семейным делам: процесс оставил его с пустым карманом, униженного и обремененного женой, которая, как все теперь знали, его презирала. Впечатление, которое произвели на него ее дневники, никогда, сказал он, не изменится: он всегда будет считать, что Изабелла совершила прелюбодеяние или по крайней мере была «прелюбодейкой в душе»[120]. По-прежнему подавая, словно одержимый, свои иски, он обратился в 1859 году в палату лордов, чтобы опровергнуть решение суда, но через два года вынужден был отступиться, потому что не мог позволить себе расходы — предполагаемые четыреста — пятьсот фунтов стерлингов — на копирование судебных бумаг и новое копирование дневника. Когда его обязали возместить издержки Изабеллы на прекращенное дело, он воспротивился. Его положение, заявил он апелляционному комитету, было «крайне трудным», его дело в Вест-Индии понесло тяжелые потери в связи с гражданской войной в Северной Америке.

Скандал вызвал отчуждение между Изабеллой и ее матерью и друзьями. Вскоре после обнаружения ее дневника в 1856 году Бриджит Уокер написала завещание, в котором оставила свои маленькие личные средства (менее двух тысяч фунтов стерлингов) своим сыновья Фредерику и Кристиану и младшей дочери Джулии, жене Альберта Робинсона. Изабелла в завещании упомянута не была. В начале 1859 года Бриджит написала юному сыну Кристиану письмо, в котором подчеркивала важность ограничения интеллектуального дерзновения верой: «Маленькие дети и их добрые учителя должны изо всех сил стараться учить и учиться, но не должны забывать молить своего Небесного Отца благословить их труды». Когда в мае того же года Бриджит умерла, имение Эшфорд-корт согласно ее завещанию перешло к Фредерику. В дальнейшем на его долю, как доверительному собственнику и юридическому представителю Изабеллы, выпало сразиться с Генри от ее имени. Фредерик подал в Канцлерский суд иск о возвращении акций железнодорожной компании, которые Генри купил на деньги Изабеллы. Генри в ответ настаивал, что Изабелла согласилась на покупку акций и управление ими по доверенности для их сыновей.

В свой крохотный съемный коттедж в Рейгейте Изабелла пустила двух жильцов: Джозефа Хамфри, местного плотника тридцати с лишним лет, и Эмили Лукрецию Райт, четырехлетнюю девочку, родители и братья которой жили по соседству. Таким образом Изабелла получала небольшой дополнительный доход, а также общество молодого мужчины и ребенка. В ответах на вопросы переписи 1861 года она указала себя вдовой и сбросила пять лет возраста. Она продолжала поддерживать Альфреда, хотя его часто не было дома — в начале шестидесятых он учился на морского инженера, сначала в Ливерпуле, а затем в Болтоне, Ланкашир. В 1860 году ее доход вырос на тридцать фунтов: она согласилась, чтобы Генри оставил себе железнодорожные акции, купленные на ее деньги, с условием перечисления ей дивидендов, но к 1861 году ей удалось выплатить только сто из шестисот тридцати шести фунтов, которые она задолжала за бракоразводный процесс.

В 1861 году Генри продал Балмор-Хаус и снял два владения в Лондоне: дом на Талбот-сквер в Мерилебоне, где на каникулах жили с ним Отуэй и Стенли, и контору на Парк-стрит, рядом с Гайд-парком, куда он нанял своего племянника Тома Уотерса.

В 1861 году, в шестнадцать лет, Отуэй оставил Тонбриджскую школу[121] и немедленно сбежал из отцовского дома к матери, в ее коттедж в Рейгейте. Генри пришел в ярость: «в разрез и в нарушение»[122] его пожеланий, сказал он, Изабелла «тайком оказывала влияние» на Отуэя и «склонила» мальчика к побегу. Альфред, заявил Генри, потворствовал побегу брата. Когда в марте 1862 года Отуэю исполнилось семнадцать лет, он обязан был по закону выбрать где жить. Он остался с матерью.

В 1863 году, через семь лет после того, как начал нанимать сыщиков для сбора улик против своей жены, Генри наконец получил требуемое ему доказательство измены. Сотрудник юридической конторы Луи-Филип Венсан и мужчина по имени Уильям Лайнс засвидетельствовали, что она находилась в одном номере с мужчиной в отеле «Виктория» в Лондоне 19 и 20 июня 1863 года и в другом номере с тем же мужчиной в отеле «Гроувнер» 27 июня. Великолепный отель «Виктория»[123], построенный в 1839 году, стоял сбоку от громадной дорической арки напротив железнодорожного вокзала Юстон-сквер, «Гроувнер», появившийся в 1861 году, был более современным и столь же пышным заведением рядом с вокзалом Виктория, он был оснащен гидравлическим лифтом, или «подъемной комнатой»[124]. Изабелла отрицала прелюбодеяние, но судья Джеймс Уайлд, ставший после смерти Крессуэлла председателем отделения Высокого суда по делам о наследствах, разводах и по морским делам, постановил в июне 1864 года, что дело совершенно доказано. Без всякого освещения в прессе брак Робинсонов был расторгнут 3 ноября 1864 года[125].

События прошедших лет не удержали Изабеллу от исполнения своих желаний, но, возможно, побудили с большей осторожностью выбирать партнеров. Ее любовником в гостиничных номерах в 1863 году был Эжен ле Пти, гувернер, которым она увлеклась в Булони. В Англии ле Пти мог не бояться за свою репутацию и после тайных встреч в Лондоне вернулся во Францию к своей жизни учителя. В слушаниях о разводе он участия не принимал. В шестидесятых в Булони он состоял гувернером при сыне ирландского дворянина, а в семидесятых осуществлял надзор за местными начальными школами.

В возрасте пятидесяти восьми лет Генри Робинсон смог наконец обзавестись новой женой. В мае 1865 года он женился в Дублине на Марии Арабелле Лонг, двадцатичетырехлетней дочери бывшего архивариуса Ирландского канцлерского суда. Он стал одним из сорока восьми разведенных мужчин, повторно женившихся в тот год. Создав и продав компанию, которая владела паровыми пакетботами[126] и занималась перевозками в Сингапуре и Батавии в начале шестидесятых, он продолжал торговать сахарными заводами из своей конторы в Лондоне. Его племянницы, дочери сестры, жившей в Брайтоне, вспоминали, что их брат Том с «ужасом» работал в конторе дяди Генри, «и неудивительно». Генри изменил своему обещанию помочь с финансированием переезда Тома в Юго-Восточную Азию, где Альберт Робинсон устраивал железоделательный завод (в Шанхае) и судостроительный завод (в Йокогаме, Япония). Не слишком хорошо относился он даже к своему больному и забывчивому отцу. В отличие от доброжелательного Альберта, заметила одна из племянниц, «ГОР не станет затрудняться, чтобы сделать что-то для бедного старика». Сестра Генри Элен и ее дочери называли его между собой «Турок».

Стенли, самому младшему из детей Генри и Изабеллы, не позволяли много общаться с матерью. У него была трудная юность. Он часто жил у своей овдовевшей тетки Элен Уотерс в Брайтоне в начала 1860-х, но для нее и ее дочерей являлся обузой. Приехав в их дом на школьных каникулах, он, как говорили, сделал предложение кому-то из числа его обитательниц. В ноябре 1863 года, когда Генри подал второе прошение о разводе, Элен написала одной из дочерей, что Стенли, «кажется, мечтает приехать к нам, бедное дитя, и мне не хотелось бы ему отказывать, но лучше бы он побыл у кого-нибудь другого, поскольку у меня с ним много забот и тревог». Месяцем позже она сообщала: «Стенли уехал к своему отцу в Лондон и, надеюсь, не вернется ко мне — под конец я совсем не могла с ним справиться». На следующий год Генри перевел Стенли из Тонбриджской школы в Эдинбургскую академию. Он окончил ее в 1866 году, и затем сведения о нем исчезают — возможно, Стенли покинул Англию, чтобы поступить на какое-то из заморских предприятий Робинсонов.

В конце 1860-х[127] Генри вернулся в Эдинбург со своей новой женой и принял на себя руководство верфью в Глазго на реке Клайд, которая постепенно сменяла Темзу в деле строительства железных судов. В 1869 году он запатентовал чертеж, связанный с улучшением работы землечерпалок, судов, на которых использовалась вращающаяся замкнутая цепь с черпаками для выбирания грязи и ила со дна реки.

Изабелла уехала из Рейгейта в конце шестидесятых и сняла дом на деревенской площади во Франте, Кент. Сестра Генри Элен жила в нескольких милях от этого места, перебравшись со своей семьей из Брайтона в Танбридж-Уэллс. Несмотря на все разоблачения в дневнике и на суде, Элен и ее дети были, как видно, более высокого мнения о ней, чем о Генри. В апреле одна из дочерей Элен записала в семейном журнале, что получила письмо от Изабеллы. «Блестяще пишет письма! — сообщила она. — И при всех ее возможных недостатках, [она] хорошая мать своим сыновьям. Я невольно испытываю к ней большой интерес». Элен пригласила Изабеллу в гости. 4 апреля сын Элен Эрнест записал в семейном журнале: «Миссис Робинсон (мать Стенли) приезжала по маминому приглашению навестить нас в субботу и осталась на чай, пройдя пешком расстояние от Франта — около трех с половиной миль. Вечером я проводил ее до станции». Во время ответного визита в ее дом во Франте Эрнест познакомился с Альфредом, уже получившим квалификацию морского инженера.

В 1874 году Альфред, которому было тридцать три года, женился на восемнадцатилетней Розине Купер, дочери серебряных дел мастера. Через два года после этого он стал компаньоном своего единоутробного брата Отуэя, который после торговли хлопком в шестидесятых занялся торговлей морскими судами[128]. Отуэй и Альфред покупали и продавали железные грузовые корабли: в 1870-х они приобрели «Трокадеро», «Фраскати», «Алькасар» и «Валентино» в Саут-Шилдсе, а в восьмидесятых — «Харли» в Глазго. Иногда Отуэй выполнял обязанности штурмана этих судов, а Альфред — первого инженера.

Генри вернулся в Англию и к 1876 году жил в Норвуде, Суррей. «Он превратился в совершенно старого, разбитого человека, — сообщала племянница. — Он почти потерял память». Бизнес Генри тоже рушился — «фирма не приносит сейчас ни пенни дохода», — и в 1877 году Том Уортес порвал со своим дядей. «Он не мог больше выносить его идиотского вмешательства». Вторая миссис Робинсон, которую сестра Генри Элен называла «бедняжкой Мари», родила своему мужу троих сыновей.

Изабелла, как всегда беспокойная и, возможно, преследуемая своей репутацией, переехала из Франта в Сент-Леонардс-он-Си в Суссексе, а затем жила в Бромли, Кент.

Все знаменитые вымышленные прелюбодейки XIX века — Эмма Бовари Флобера, Анна Каренина Толстого и Тереза Ракен Золя — наложили на себя руки под гнетом скорби и стыда за свои грехи. Изабелла тоже погибла от своей руки, хотя при менее сенсационных обстоятельствах. В своем доме в Бромли 20 сентября 1887 года она вскрыла нарыв на большом пальце и через три дня умерла от общей гнойной инфекции, рядом с ней находился Отуэй. В свидетельстве о смерти он указал ее возраст — семьдесят лет, а семейное положение — вдова. В декабре того же года Генри умер в Дублине в возрасте восьмидесяти лет.

Изабелла все оставила Отуэю — свое завещание она написала в 1864 году, вскоре после того как он порвал с отцом, сбежав к ней. Отуэй не женился. Когда он умер в приморском городе Уайтстебл в Кенте в 1930 году в возрасте восьмидесяти пяти лет, его земля, коттедж и мебель (на сумму около шести тысяч фунтов стерлингов) перешли по наследству другу и соседу Альфреду Харвею. В своем завещании Отуэй заявлял, что остатки от своего имущества — около семи тысяч фунтов — хочет передать немецким призывникам, раненым во время Первой мировой войны, а если это окажется невозможным, то солдатам, сражавшимся в Англо-бурской войне на стороне буров и получившим ранения. Он сказал Харвею, что «сыт Англией по горло», эту фразу журнал «Тайм» от 14 апреля 1930 года вынес в заголовок, поместив короткую статью о необычном завещании капитана Робинсона. Отуэй сочувствовал солдатам побежденных Британской империей стран: людям, которые, как и он, были втянуты в чужие войны и вышли из них травмированными и униженными борьбой, не ими начатой.

Оригинальные дневники и сделанные с них копии были, насколько известно, уничтожены.

Заключение

Ты медлишь, чтобы еще и пожалеть меня?

Для суда ценность дневника Изабеллы представлялась сомнительной. Подобно любой книге такого рода, это была работа, созданная на основе как предвкушений, так и воспоминаний — она являлась условной и нестабильной, существуя на грани мысли и действия, желания и поступка. Но как свидетельство тонкого эмоционального мира, это было поразительное произведение — пробуждение или тревога. Этот дневник позволил его викторианским читателям заглянуть на мгновение в будущее, в равной мере разрешая и нам увидеть, как в прошлом приобретал очертания наш нынешний мир. Он не может с уверенностью поведать нам, что произошло в жизни Изабеллы, но говорит, чего она хотела.

Личный журнал Изабеллы предлагал беглое знакомство со свободами, к которым могли устремиться женщины, если оставляли веру в Бога и в брак — с правами на собственность и деньги, на опеку над детьми, на сексуальные и интеллектуальные приключения. Также он намекал на боль и смятение, которые влекут за собой такие свободы. В то десятилетие, в течение которого церковь отказалась от контроля над браком, а Дарвин подверг еще большему сомнению духовное происхождение человечества, ее дневник был знаком грядущего смятения.

В записи без даты Изабелла прямо адресуется будущему читателю: «Уже прошла неделя нового года, — начала она. — Ах! Если бы я имела надежду на другую жизнь, о которой говорит моя мать (она и мой брат любезно написали сегодня) и которую мистер Б. побуждает нас обеспечить, все было бы светло и хорошо для меня. Но, увы! У меня этого нет, и я никоим образом не могу это приобрести, а что до здешней жизни, то мою душу угнетают злоба, чувствительность, беспомощность, безнадежность и наполняют меня угрызениями совести и дурными предчувствиями».

«Читатель, — писала она, — ты видишь самые сокровенные уголки моей души. Ты должен презирать меня и ненавидеть. Ты медлишь, чтобы еще и пожалеть меня? Не нужно; ибо когда ты будешь читать эти страницы, все будет кончено для той, которая была “слишком уступчивой, чтобы быть добродетельной, слишком добродетельной, чтобы сделаться гордой, удачливой злодейкой”». Изабелла вольно цитирует реплику из пьесы Ханны Мор «Роковая ложь» (1779), в которой молодой итальянский граф — «соединение странных, противоречивых черт» — отчаянно влюбляется в женщину, обещанную его лучшему другу.

Когда Эдвард Лейн впервые читал этот дневник, данная запись в особенности вызвала у него гнев и насмешку. «Это обращение к Читателю! — писал он Комбу 13 апреля 1858 года. — Кто этот Читатель? Стало быть, сей драгоценный дневник предназначался для публикации или в лучшем случае на роль фамильной ценности ее семейства? При любом предположении я говорю, что это чистое безумие — и если во всей этой мешанине не было бы другого отрывка для подтверждения такого мнения, одного этого, на мой взгляд, было бы достаточно».

Однако обращение Изабеллы к воображаемому читателю могло, напротив, указывать на самое ясное из всех объяснение, почему она вела дневник. По меньшей мере часть ее натуры хотела быть услышанной. Она питала надежду, что кто-нибудь, размышляющий над ее словами после ее смерти, помедлит, прежде чем проклясть ее, и ее история может однажды встретить сочувствие, даже любовь. В отсутствие духовной загробной жизни мы были ее единственным будущим.

«Доброй ночи, — закончила она, присовокупив благословение: — Будьте счастливы!»

Сноски

1

Описание приема у леди Дрисдейл основано на кратком описании в дневнике Изабеллы Гамильтон Робинсон, а также на сведениях из книги С. Каннигтон «Одежда англичанок в XIX веке» (1952) и книги П. Берд «Мода XIX века» (1992). Использованы картины, изображающие внешний вид домов на Ройал-серкус в начале XIX в. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. авт.

2

Эта и все дальнейшие дневниковые выдержки взяты из отрывков, опубликованных в книге докторов гражданского права М. К. Мерттинса Суоби и Т. Х. Тристрама «Отчеты о делах, рассмотренных в Суде по делам о наследствах и в Суде по бракоразводным и семейным делам. Том I» (1860).

3

Сведения о поместье Уокеров в Эшфорд-Карбонелл взяты из книги Ф. М. Рей «Эшфорд-Карбонелл: Необычный приход. Краткая история» (1998).

4

Д. Ллойд «Брод-стрит. Ее дома и обитатели на протяжении восьми веков».

5

См. Р. А. Бакенен «Джентльмены инженеры. Становление профессии» в «Викторианских чтениях», том XXVI, № 4 (лето 1983). Подробности о жизни родителей Генри см. в книге А. У. П. Бакенена «Книга Бакененов. Жизнь Александра Бакенена, королевского адвоката из Монреаля с последующим рассказом о семье Бакенен» (1911).

6

Согласно свидетельству о рождении, Чарлз Отуэй Робинсон родился 20 февраля 1845 года на Кэмден-роуд-Виллаз, 78.

7

См. Л. Эскуит «Лорд Джеймс из Херефорда» (1930). По данным переписи 1851 года, Альберт Робинсон нанял в Миллуолле 700 человек.

8

См. А. Робинсон «Отчет о некоторых последних улучшениях системы навигации на Ганге железных паровых судов» (1848).

9

См. А. Дж. Арнольд «Строительство железных судов на Темзе» (2000).

10

Исковое заявление было направлено в Суд лорда-канцлера Фредериком Уокером, действовавшим от имени Изабеллы Гамильтон Робинсон, 26 февраля 1858 года, а ответ Генри Оливера Робинсона — 17 апреля 1858 года. Национальный архив. С15/550/R24.

11

По данным доклада Р. Д. Бакетера «Национальный доход» (1868).

12

Эта компания образовалась в 1846 году при слиянии трех железнодорожных компаний.

13

Показания Джозефа Кидда на процессе «Робинсон против Робинсон и Лейна» от 16 июня 1858 года.

14

В 1844 году арендная плата за дом на Морей-плейс составляла от ста сорока до ста шестидесяти фунтов в год, по данным «Путеводителя Блэка» (1851).

15

По данным переписи 1851 года.

16

Дневник Роберта Чемберса. Национальная библиотека Шотландии.

17

Автор бестселлера «Фанни Херви, или Выбор матери» (1849).

18

Среди итальянских эмигрантов, входивших в кружок леди Дрисдейл, был Т. Б. Николини, ярый республиканец, готовивший блестящую историю иезуитов. См. также книгу леди Пристли «История жизни» (1908).

19

Показания Эдварда Уикстеда Лейна в Суде по бракоразводным и семейным делам 26 ноября 1858 года.

20

Цитата из книги С. Уоллеса «Джон Стюарт Блэки: шотландский ученый и патриот» (2006).

21

Артур Бенджамин Лейн родился 28 января 1828 года. Гарриет Лейн умерла 19 апреля 1832 года в возрасте тридцати лет. См. «Юрист Нижней Канады», том VIII (1864).

22

По данным переписи, в 1841 году они и еще девять мальчиков квартировали у мистера и миссис Моррисон на Нортумберленд-стрит, 24.

23

Он был избран в Дискуссионное общество 15 ноября 1842 года, а чрезвычайное членство получил в 1854 году. См. «История Дискуссионного общества 1764–1904 годы» (1905).

24

Уильям Дрисдейл был посвящен в рыцари в 1842 году.

25

Биография Джорджа Дрисдейла взята из статьи Т. Сато «Джордж и Чарлз Дрисдейлы в Эдинбурге» в «Журнале токийского колледжа Цуда», том XII (1980) и книги Бенн «Трудности любви».

26

Письмо Генри Томаса Кокберна к Фрэнсис Джеффри от 26 марта 1846 года приведено в книге А. Белла «Лорд Кокберн. Избранные письма» (2005).

27

О панике в связи с истечением семени см. Э. Б. Розенмен «Запрещенные удовольствия. Рассказы о викторианском эротическом опыте» (2003).

28

См. анализ викторианского отношения к мастурбации в работе Т. Лакера «Одиночный секс. Культурная история мастурбации» (2003).

29

См. сэр Д. М. ле Моан «Прошлое и настоящее Квебека. История Квебека, 1608–1876» (1876).

30

Машинописный текст Флоренс Фенвик Миллер процитирован в книге Бенн «Трудности любви», с. 30.

31

Применение хлороформа при родах получило распространение только после того, как в 1853 году королева Виктория родила принца Леопольда, приняв наркоз.

32

Отчеты о практике в Королевском лазарете см. Б. Йул. «Экономки, врачи и больные. Эдинбургский королевский лазарет в 1840-х годах» (1999).

33

В своей вере в самоисцеление Эдвард опирался на идеи своего друга Эндрю Комба, брата Джорджа Комба и знаменитого врача. «Доктор Комб, — писал в своих тезисах Эдвард, — сделал вероятно больше любого другого человека своего времени с помощью своих работ и практики для привития доверия к природе и природным силам в лечении заболеваний, равно как и в сохранении здоровья».

34

Пятнадцать фунтов стерлингов ее приданого позволили ему оставить юриспруденцию и посвятить себя френологии.

35

Из книги Ф. Кембл «Свидетельство девичества. Том I» (1879).

36

Как было сказано в некрологе Комба, написанном Г. Мартино для «Дейли ньюс» в августе 1858 года, объем продаж уступил только «Робинзону Крузо» Д. Дефо, «Пути паломника» Д. Беньяна и Библии.

37

См. Д. Комб «Система френологии» (1843).

38

См. Д. Стек «Череп королевы Виктории. Джордж Комб и разум середины Викторианской эпохи» (2007).

39

Дневник Джорджа Комба, запись от 25 июля 1857 года. Эта и все последующие цитаты из его дневника взяты из рукописей в коллекции Комба Национальной библиотеки Шотландии.

40

Перевод В. Станевич.

41

Перевод В. Станевич.

42

См. Д. А. Секорд «Викторианская сенсация: чрезвычайная публикация, прием и тайное авторство “Следов естественной истории творения”» (2000).

43

В книге Ф. М. Рей «Необычный приход» говорится, что станция в Эшфорд-Баудлере открылась, но действовала всего несколько лет. Железнодорожная компания Шрусбери и Херефорда пообещала семье Уокер две с половиной тысячи фунтов стерлингов за пять акров земли, по которой они проложили участок железной дороги. См. «Отчет о делах, рассмотренных Высоким канцлерским судом» (1853).

44

А. Брумфилд «Пища и кулинария в викторианской Англии» (2007), с. 65–66.

45

См. Г. Гринвуд. «Удачи и неудачи путешествия по Европе» (1953).

46

Семейную историю Керуэн и Кристиана см. Д. Ф. Керуэн «История древнего дома Керуэнов» (1928); Э. Хьюз «Сельская жизнь Севера в XVIII столетии» (1952); А. У. Мур «Знаменитые жители острова Мэн» (1901).

47

Джон Кристиан Керуэн внедрил в своем районе саффолкскую породу лошадей и лотианский плуг, завел стадо шортгорнской породы крупного рогатого скота и ввез овец мериносов для скрещивания с местной породой.

48

Здесь: тревога (фр.). — Примеч. пер.

49

См. первое издание «Социальной статики» (1851). Впоследствии Спенсер отрекся от своих протофеминистских идей и почти полностью убрал их из издания «Социальной статики», вышедшего в 1856 году. См. Н. Пэкстон «Джордж Элиот и Герберт Спенсер. Феминизм, эволюционизм и гендерная перестройка» (1991).

50

Патент официально заверен 8 апреля 1853 года и описан в «Ньютоновском лондонском журнале искусств и наук» в 1854 году.

51

Показания Эдварда Уикстеда Лейна в Суде по бракоразводным и семейным делам 23 ноября 1858 года.

52

Показания Эдварда Уикстеда Лейна в Суде по бракоразводным и семейным делам 23 ноября 1858 года.

53

Затея со школой не нашла поддержки из-за местной оппозиции социальному и религиозному либерализму, а также из-за большой занятости Генри в Лондоне, как писала Изабелла в письме Джорджу Комбу от 25 сентября 1854 года.

54

К середине XIX века престижность окрестностей снизилась, в основном из-за уродливого нового военного лагеря в Олдершоте, и они стали доступны для таких предпринимателей, как Сметерст и Лейн.

55

Письмо Мэри Батлер к Чарлзу Дарвину, декабрь 1862 года. См. базу данных переписки Дарвина на сайте www.darwinproject.ac.uk.

56

Сведения о пребывании Ч. Дарвина в Мур-парке взяты из работы Р. Колпа «Болезнь Дарвина» (2008) и из переписки самого Ч. Дарвина.

57

Ответ Генри Оливера Робинсона на исковое заявление Изабеллы Гамильтон Робинсон в Суд лорда-канцлера от 17 апреля 1858 года. Национальный архив. С15/550/R24.

58

Ответ Генри Оливера Робинсона на исковое заявление Изабеллы Гамильтон Робинсон в Суд лорда-канцлера от 17 апреля 1858 года. Национальный архив. С15/550/R24.

59

Данные переписи 1851 года.

60

См. «Дейли ньюс» от 3 августа 1854 года.

61

Досье Суда по бракоразводным процессам и семейным делам. Национальный архив. J77/44/R4.

62

Александр Бэйн «Автобиография» (1904), это он порекомендовал данное заведение Дарвину.

63

Письмо Чарлза Дарвина к Дж. Д. Хукеру от 3 июня 1857 года.

64

См. Р.П. Мейнс «Технология оргазма» (1999).

65

См. капитан Дж. К. Льюкис «Здравый смысл водолечения» (1862).

66

См. Э. Бульвер-Литтон «Признания пациента водолечебницы» (1845).

67

По мнению предшественника Лейна в Мур-парке Томаса Сметерста, в его «Гидротерапии» (1843).

68

Изабелла не упомянула, что это был день рождения Эдварда, хотя ссылка на его возраст могла быть вызвана этим фактом. Если ему исполнился тридцать один год, то родился он в 1823 году, но позднее он свидетельствовал, что дата его рождения — 10 октября 1822 года, следовательно, в феврале 1844 года ему был двадцать один год, то есть Лейн был достаточно взрослым, чтобы на него отписали часть отцовского состояния; это стало жизненно важным в 1864 году, когда состояние делили после смерти Элиши Лейна и дети его второй жены (на которой он женился в Монреале в 1848 году) заявляли, что все принадлежит им. См. «Юрист Нижней Канады», том VIII (1864).

69

О Булони см. Ч. Диккенс «Наш французский курорт» в «Хаусхолд уордс» от 4 ноября 1854 года.

70

Школа была примечательна тем, что в ней не применялись телесные наказания, согласно «Путеводителю Мерридью для посещающих Булонь» М. Мерридью (1864).

71

По данным «Путеводителя для путешествующих по Франции» Мюррея (1854).

72

Процитировано в решении Кокберна от 2 марта 1854 года.

73

Упомянуто в работе У.Х. Джонса «Жизнь Чарлза Брэдлоу, члена парламента» (1888).

74

Ответ Генри Оливера Робинсона на исковое заявление Изабеллы Гамильтон Робинсон в Суд лорда-канцлера от 17 апреля 1858 года. Национальный архив. С15/550/R24.

75

Показания Эдварда Уикстеда Лейна в Суде по бракоразводным и семейным делам 23 ноября 1858 года.

76

Спринцевание рекомендуется, например, в бестселлере Ч. Ноултона «Плоды философии, или Частный спутник молодых супругов» (1832). См. также Э. Макларен «Регулирование рождаемости в Англии XIX века» (1978).

77

Один французский врач окрестил ее «дифтерией» в 1855 году, термин происходит от греч. «diphtheria», то есть «кожа», намек на толстую сухую пленку в горле, что служит отличительным признаком заболевания. См. Ч. Крейтон «История эпидемий в Британии» (1891).

78

Ответ Генри Оливера Робинсона от 1 февраля 1862 года. Национальный архив. J77/44/R4.

79

Пер. К. Бальмонта. — Примеч. пер.

80

Подробности процесса «Робинсон против Робинсон и Лейна» взяты из отчетов «Таймс», «Морнинг кроникл», «Манчестер таймс», «Дейли ньюс», «Дейли телеграф» и др., опубликованных 15–22 июня, 5–6 июля, 27–30 ноября 1858 года и 3 марта 1859 года, а также из «Отчетов» Суоби и Тристрама. Большинство цитат из выступлений адвокатов — это попытки перевести обратно в прямую речь изложение от третьего лица в юридических и газетных материалах.

81

Описание архитектуры, судейской скамьи и зрителей взято с гравюры с изображением нового Бракоразводного суда в Вестминстер-Холле, напечатанной в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» от 22 мая 1858 года, и из серии «Полное расторжение брака», «Раз в неделю», том I и II (1860).

82

См. «Ежегодная хроника за 1858 год» (1859) и сообщения в «Таймс».

83

Приблизительно 30 и 34 по Цельсию. — Примеч. пер.

84

См. Р.Т. Тидсуэлл и Р.Д.М. Литтлер «Практика и доказательство в делах о разводах и других семейных вопросах» (1860).

85

На месте преступления (лат.). — Примеч. пер.

86

См. Д.М. Тернер «Создавая адюльтер. Пол, секс и правила вежливости в Англии в 1660–1740» (2002), Э.С. Холмс «Двойной стандарт в английских законах о разводе, 1857–1923 года» в сборнике «Закон и социальное исследование», том XX, № 2 (весна 1995) и Л. Нид «Мифы сексуальности. Представление о женщинах в викторианской Англии» (1998).

87

Это мог быть Уильям Грегг, читавший право в Эдинбургском университете Эдварду, который окончил его со степенью магистра гуманитарных наук в 1844 году.

88

Старейшее в Великобритании судебное учреждение; с XIX века по реформе 1971 его компетенция ограничена рассмотрением гражданско-правовых споров. — Примеч. пер.

89

Ч. Диккенс. «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим». Пер. А. Кривцовой и Е. Ланна. — Примеч. пер.

90

Из «Процесса Мадлен Смит» (1827) Ф.Т. Джесса, цитируемого в «Культуре и адюльтере» (1999) Леки.

91

Документы Суда по бракоразводным и семейным делам. Национальный архив. J77/44/R4.

92

О работе церковных судов см. «Путь к разводу» (1990) Стоуна.

93

Согласно «Национальному доходу» (1868) Р.Д. Бакстера.

94

Тидсуэлл и Литтлер «Практика и доказательство» (1860).

95

См. «Дейли ньюс» от 13 и 14 мая 1858 года и «Отчеты» Суоби и Тристрама.

96

Д. Мьюлок «Хлеб по водам» (1852).

97

У. Коллинз «Страницы из дневника Ли», связующее звено его сборника «После темноты», и протодетективная история «Дневник Анны Родуэй».

98

См. Картер «Культурная работа дневников в викторианской Британии середины века».

99

Это стало популярным после издания в 1820 году книги Г. Мэттьюса «Дневник инвалида. Журнал путешествия в поисках здоровья по Португалии, Италии, Швейцарии и Франции в 1817, 1818 и 1819 годах». Дарвин вел дневник своих симптомов между 1849 и 1855 годами.

100

Для большинства газет термин «заболевание матки» оказался неприемлемым: «Таймс» от 16 июня 1858 года перевела его для своих читателей как «заболевание, характерное для женщин».

101

Некролог Джеймса Генри Беннета в «Британском медицинском журнале» от 12 сентября 1891 года.

102

В «Патологии истерии» (1853) Роберт Браднел Картер написал, что «не однажды видел молодых незамужних женщин, относившихся к среднему классу, которых частое использование зеркала довело до умственного и морального состояния проститутки; они искали удовлетворения одной и той же своей прихоти и просили каждого врача, к услугам которого прибегали, провести обследование половых органов». Стивен Смит в работе «Врач в медицине: Другие документы, касающиеся профессиональных тем» (1872) обсуждал опасность подверженности женщин «зеркаломании», состоянию, способному привести к порочности и безумию.

103

Его исследования позволили предположить, что молодые женщины, жившие половой жизнью или мастурбировавшие во время менструации, могли страдать от судорожных припадков, и он экспериментально лечил сексуальные мании бромидом калия (оказалось, что данное средство дает высокий эффект при лечении эпилепсии).

104

Согласно «Руководству по психологической медицине» (1858) И. Бакнилла и Д.Г. Тьюка, процитировано в работе Шаттлуорт «Бронте и викторианская психология» (1996).

105

Сведения взяты из работы Ф. Роуз «Параллельные жизни. Пять викторианских браков» (1983).

106

См. М. Пуви «Неравномерное развитие: идеологическая работа пола в Англии середины Викторианской эпохи» (1988).

107

См. А. Морисон «Распознавание умственных расстройств» (1838, 1840).

108

См. Беннет «Практическое руководство по лечению воспаления матки».

109

См. его статью об аменорее в «Энциклопедии практической медицины» (1833).

110

Речь идет о терапевте А.Б. Брауне, который провел свою первую успешную операцию по удалению клитора своей сестре и стал скандально известен этой практикой.

111

На деле, фактически (лат.). — Примеч. пер.

112

Почти 40 по Цельсию. — Примеч. пер.

113

См. Д.Ф. Маккуин «Практический курс бракоразводной и семейной юрисдикции» (1858).

114

См. «Путь к разводу» (1990) Стоуна.

115

См. «Суд по бракоразводным делам: причиненное им зло и лечение» (1859) Д.Д. Филлимора, где он заметил, что Изабелла испытывала «нездоровое возбуждение, торжествуя по поводу накопления доказательств ее безнравственности».

116

Палмерстон давно приобрел славу волокиты. Одна из его любовниц, леди Каупер, стала его женой после смерти своего мужа в 1893 году. Свои сексуальные подвиги он заносил в карманный дневник. См. статью Д. Стила в «Оксфордском словаре национальной биографии» (2004).

117

Приблизительно с –10 по Цельсию до приблизительно +15 по Цельсию. — Примеч. пер.

118

После публикации в 1880-х анонимных эротических мемуаров «Моя тайная жизнь» многие задавались вопросом, подлинное ли это произведение или вымысел. Сторонники подлинности указывали на множество повседневных деталей в книге и на сцены, в которых автор регистрирует свои сексуальные неудачи и разочарования. См. Маркус «Другие викторианцы».

119

См. К. Хибберт «Королева Виктория. Личная история» (2000), с. 299.

120

Ответ Генри Оливера Робинсона от 1 февраля 1862 года. Национальный архив. J77/44/R4.

121

См. «Книга записей Тонбриджской школы» (1893).

122

Вторичное возражение Генри Оливера Робинсона от 14 апреля 1862 года. Национальный архив. J77/44/R4.

123

См. Д.Г. Шерберн «Туристический путеводитель, или Зарисовки в Англии и на континенте» (1847).

124

Баркер и Роббинс «История лондонского транспорта» (1963).

125

Протоколы суда по делу «Робинсон против Робинсон и ле Пти». Национальный архив. J77/44/R4.

126

См. Дж. Ф. Манро «Морское предпринимательство и империя» (2003).

127

Согласно «Шотландскому коммерческому реестру».

128

Согласно «Реестру капитанов Ллойда за 1851–1947 годы», Отуэй получил свое свидетельство капитана 19 февраля 1873 года. Национальный архив. Ref BT 122/86.

Content

Кейт Саммерскейл
Бесчестие миссис Робинсон

Список юристов, принимавших участие в бракоразводном процессе Робинсонов в Вестминстер-Холле

Пролог

Книга I Этот тайный друг

Глава первая Здесь могу я грезить, созерцать

Глава вторая Бедный дорогой Додди

Глава третья Молчаливый паук

Глава четвертая С разгоряченным, словно от явных вещей, воображением

Глава пятая И я знала, что за мной наблюдают

Глава шестая Будущее — ужасно

Книга II Порвалась ткань с игрой огня

Глава седьмая Гнусное судебное разбирательство

Глава восьмая Я лишилась всего

Глава девятая Сожги этот дневник и будь счастлив!

Глава десятая Безумная нежность

Глава одиннадцатая Огромная канава яда

Глава двенадцатая Вердикт

Глава тринадцатая В мечтах, которые невозможно воплотить

Заключение Ты медлишь, чтобы еще и пожалеть меня?

Сноски