Павел Кодочигов

Все радости жизни

Повесть эта написана по реальной канве конкретной человеческой судьбы. Сохранено в ней и подлинное имя главного героя — Александр Максимович Камаев более тридцати лет работает адвокатом. Но жизнь его настолько необычна, что порой лишь документальная достоверность фактов позволяет верить рассказанному.

Судьба Камаева насколько трагична, настолько и удачлива. Трагична — по сложившимся обстоятельствам, а счастливой он сделал ее сам. Человек нашел свое место в жизни, он посвятил себя любимому делу, он счастлив и в личном, семейном своем бытие. Но если говорить о «ключе» натуры его, о сути характера — то это прежде всего постоянная готовность идти навстречу людям.

И все-таки главное в Камаеве не судьба, а его личность, воплотившая в себе лучшие черты нашего современника. Притягательная сила этого человека, умение вызывать в других самые светлые и высокие стремления обнаруживаются с первой встречи с ним и оставляют неизгладимый след. Нет сомнений, что в душе читателя эта повесть найдет добрый отклик.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1.

Адвокат Камаев опаздывал на работу. Из дома вышел вовремя, даже на пять минут раньше обычного, но прошел два квартала, встретил знакомую… и задержался — пришлось дать небольшую юридическую консультацию. И опоздал бы, да, на счастье, рядом взвизгнули тормозами «Жигули». Знакомый голос окликнул:

— Привет, Александр Максимович! Садись, подброшу.

— Здравствуй, Петр Михайлович! Тебе же не по пути!

— По пути не по пути, а на машине и семь верст не крюк, если дорога добрая. Осторожнее, головой не стукнись!

Поехали, ругнули неожиданно ударивший крепкий мороз, о житье-бытье разговорились. Старый товарищ пожалел Камаева:

— Крепкий ты еще, Александр Максимович, пахать на тебе можно, а без глаз все-таки плохо: вот везу тебя, ты думаешь — в суд. А может, волкам на съедение?

— Не беспокойся, правильно путь держим.

— Пра-виль-но?! Еще скажешь, где едем?

— А вот поворот минуем, и с правой стороны почта будет…

Камаев едва не ударился о лобовое стекло — так резко затормозил Петр Михайлович.

— Не знал, что ты немного видишь? — сказал удивленно, даже с каким-то испугом.

— Совсем не вижу, — заверил его Александр Максимович.

— Тогда как же ты?..

— Э, Петр Михайлович, я в Сухом Логу с сорок первого прописан, он в то время еще поселком был, так что исходил и изъездил его вдоль и поперек.

Хорошо, когда, долго живешь на одном месте: почти все знают тебя и ты знаешь многих. Ты помогаешь людям, и тебя иногда выручают.

Камаев поднялся на второй этаж за две минуты до начала рабочего дня. Тронул дверь юридической консультации. Она легко подалась — секретарь Ольга Александровна Князева была на месте.

— Сейчас начнем, товарищи, — предупредил ожидавших, — только разденусь. — Закрыл за собой дверь. — Здравствуйте, Оля! Как выходные провели? Ребятишки здоровы?

— Все хорошо, Александр Максимович.

— Ну и ладно.

Прошел к вешалке, скинул пальто, шапку, расчесал светлые, уже с проседью, но все еще непокорные волосы, поправил галстук и воротничок свежей сорочки.

— Приглашайте, Оля. Там, кажется, ждет женщина с ребенком… И узнайте в суде, какие дела на эту неделю назначены.

Сразу же послышался неуверенный женский голос;

— Можно к вам?

— Можно, можно. Проходите, садитесь, пожалуйста, Я вас слушаю.

— Может, я и напрасно пришла, — заговорила женщина, — но сын у нас родился, и договорились мы с мужем, что я годик дома посижу. Есть, слышали мы, такой закон. А мне отпуск не оформляют. Сдавай, говорят, своего парня в ясли и выходи на работу. Вот зашла узнать, как быть.

— Что закон такой есть, вам сказали верно. Одну минутку, — протянул руку к объемистым книгам на тумбочке, нашел нужную. — Возьмите на столе бумагу и ручку. Я вам прочитаю, а вы запишите. Готовы?

— Да.

Закончив диктовать, попросил:

— Прочитайте, пожалуйста. Так… Так… Все правильно. Если еще будут возражать, позвоните мне. Я с вашими руководителями потолкую об ответственности за нарушение законов.

— Спасибо! Большое спасибо! — благодарила молодая мать. — А я уже голову потеряла. Вдруг, думаю, и и самом деле не отпустят. Жалко такого крохотного в ясли отдавать, да и толк какой — он болеть все время будет, а мне с ним на бюллетене сидеть, так что ли?

— Тоже верно.

— Забыла еще вас спросить… — смущенно заговорила женщина.

— Ну-ну.

— Этот год, что я дома буду, в трудовой стаж войдет?

— Обязательно! И у вас даже перерыва в стаже не будет.

— Хорошо-то как! — обрадовалась женщина.

— Мне тоже так кажется, — улыбнулся Камаев и попросил: — Пригласите, пожалуйста, следующего.

В коридоре, у дверей консультации, клиенты сидели тихо. Каждого привела сюда своя забота, не поделишься ею со случайным соседом: и обстановка для доверительного разговора не подходящая, и время еще не приспело. Это позднее, когда все закончится в ту или иную сторону, язык сам собой развяжется, а пока на замке он.

Если жизнь вдруг берет в крутой оборот, не к судьям прежде всего идут люди, а к адвокату, и не только по уголовным делам, где без него не обойтись, но и по гражданским: узнать, какие документы надо приготовить и каких свидетелей вызвать, поинтересоваться, может, и без суда можно своего добиться.

Неуютно в коридоре, маетно. Изредка пройдут по нему привычной деловой походкой работники суда или прокуратуры, и снова наступает тишина. Одна только согбенная старушка, маленькая и худенькая, с острым задиристым носиком, едва вошла, объявила громко:

— Послушайте, люди добрые, дом я сама ставила, а зять, охальник, меня же теперь из него и выживает. Уходи, говорит, старая! Надоела! Я ему надоела, а он мне нет! — сокрушенно покачала головой и тут же уставилась на сидящего у двери парня: видно, его модное, в клетку пальто привлекло внимание. Цокнула языком: — Тебя-то кака беда сюда привела? Нафулиганил, али жена сбежала? Волосья-то отростил! Утром проснетесь — поди, и не разберешь, где твои, где ее.

Парень смутился, а сидевший в конце очереди мужчина услужливо вскочил с места:

— Садитесь, бабуся.

— Нет уж, — отказалась старушка, едва взглянув на доброжелателя, — это тебе можно посидеть, а мне недосуг — там внучка у соседки осталась. Здесь защитник-то занимается? — спросила, ни к кому не обращаясь, и без стука юркнула в дверь.

Никто и не возмутился — причина как-никак уважительная. Бабка, однако, долго у Камаева не задержалась и вышла довольнехонькая. Чистые, прозрачно-голубые глаза ее сияли.

— Позвонил завкому и велел, чтобы товарический суд зятьку устроили. Теперь я ему хвост прижму, теперь он у меня мягче льна станет! — На радостях ей хотелось поговорить еще, но спохватилась: — Ой, что это я раскудахталась? Домой надо! — И она опрометью на резвых ногах кинулась к выходу.

Веселая бабка, бойкая. Не рассчитал зятек ее силы. Люди заулыбались, приободрились и начали обсуждать, кто победит в завязавшемся поединке.

Пожилая женщина, едва вошла, села, не дожидаясь приглашения, и сразу приступила к делу.

— Из Богдановича я, Александр Максимович. Сына моего Вовку хотят судить. Женщину будто бы трактором задавил, да только не было этого. Хоть на калену доску ставьте, скажу: не виноват он! Не виноват, и все!..

— Простите, пожалуйста, как вас зовут?

— Анна я, по батюшке Никифоровна.

— Так зачем же вы, Анна Никифоровна, в Сухой Лог приехали? В Богдановиче свои адвокаты есть…

— Знаю, — перебила Камаева женщина, — но добрые люди вас нанять присоветовали.

«Вас нанять» — кольнуло, но от замечания воздержался.

— Помогите, Александр Максимович! В долгу не останусь! Последнюю корову продам…

— Вот это уже лишнее. Давайте лучше о деле поговорим. Ваш сын тракторист?

— Нет, он скотником на ферме робит, а тракторист — Серегин.

— Почему же обвиняют вашего сына?

— Так он убежал.

— Кто убежал?

— Да Серегин. Как задавил, так и убежал.

Вот оно что! Ну что ж, бывает, и довольно часто, при дорожно-транспортных происшествиях, особенно если водитель «прикладывался». Отсидится где-нибудь сутки, и попробуй докажи потом, что перед аварией он хлебнул спиртного. Недавно один и того проще поступил: явился с повинной через час. «Ты же пьян был!» — «Трезвехонек! После наезда, правда, заскочил домой и принял сотку, чтобы успокоиться».

— Хорошо, Анна Никифоровна. Кто-нибудь видел, как все случилось?

— А как же, если он прямо на свадьбу наехал.

— И делая свадьба не заметила, кто управлял трактором?

— Так Серегин сперва отъехал подальше, потом убежал. А Зинка Глотова все на моего свалила.

— Зинка Глотова? Это кто такая?

— Да полюбовница Серегина, тоже на ферме робит. А зачем это ты, Александр Максимович, шилом бумагу колешь?

— Записываю ваш рассказ, Анна Никифоровна.

— Шилом-то? — не поверила Белозерова.

— Я им точки на бумаге выдавливаю. У нас каждая буква имеет свое расположение точек. Система Брайля называется, по фамилии изобретателя.

— А читаешь потом как?

— Очень просто. Вожу пальцами по точкам, и все.

— Ой, а что ты сейчас записал?

— Хотите послушать? Пожалуйста…

— Быстро-то как! — удивилась Анна Никифоровна. — А если тебе обыкновенную книгу надо — дело вот Вовкино?

— Дела мне читает секретарь, — улыбнулся адвокат: не из одного любопытства «допрашивала» его клиентка, другое ее беспокоило. — Но мы отвлеклись, Анна Никифоровна…

Александр Максимович подробно расспросил об обстоятельствах дела и заинтересовался.

— Хорошо, Анна Никифоровна, я берусь защищать вашего сына.

— Вот и ладно, — обрадовалась та, — а то следователь вчера вызывал, сказал, надо дело подписывать и защитника искать.

— Понятно, а теперь расскажите немного о Володе.

— Тихий он у меня. Не пожалуюсь. Учился немного: менингит был у малого, а робить горазд! Что ни скажи, все сделает, и водку ему на дух не надо. В его-то годы теперь вон как хлещут, а он ни-ни. Все денежки до копейки домой приносит. Попросит другой раз на кино — даю, как без этого. Не мог он женщину-то задавить да еще и убежать потом. Перед богом готова отвечать! Нет на нем греха, нет, а защитить себя не умеет.

Успокоенная тем, что Камаев берется за дело и внимательно выслушал ее, Анна Никифоровна рассказывала о сыне неторопливо и обстоятельно.

Камаев не перебивал. Он умел слушать и извлекать из разговора гораздо больше того, что хотел сказать собеседник.

Когда Анна Никифоровна ушла, Камаев спросил секретаря:

— Оля, вы ей поверили?

— Не знаю… Мне показалось, что она говорила правду. Однако… Анна Никифоровна высокая, светловолосая, в плюшевой фуфайке и валенках. Лицо открытое и простое, но глаза не без хитрости, настороженные, — добавила Ольга.

Двадцать семь лет секретарем Камаева работала его жена — Раиса Петровна. Она знала, что для правильного понимания человека муж должен знать, как он выглядит, во что одет, имеет ли какие-нибудь особые приметы. Ольга Александровна тоже быстро привыкла к такому порядку и, когда было нужно, обрисовывала посетителя.

— Спасибо, Оля. А я, грешный, поверил — не уловил в голосе Анны Никифоровны фальшивых ноток. Вначале, она, правда, немного позаискивала, но когда согласился вести дело, успокоилась и была довольно откровенна. Тут вот какой фокус: в разговоре со слепыми люди по привычке стараются убедить нас в своей правоте, как и всех других, жестами, мимикой и забывают о самом главном — о голосе, а он выдает человека с головой. Да, да, не удивляйтесь. Хотите, я расскажу историю англичанина Джона Фильдинга. Он ослеп в раннем возрасте, а в зрелом — длительное время был начальником полиции в Вестминстерской части Лондона. Как вам это нравится, Оля? Нелепица? Воля случая? Результат протекции? Нет. Все дело было в способности Фильдинга по голосам свидетелей и обвиняемых определять, врут они или говорят правду. Он обладал к тому же феноменальной памятью на голоса, и это позволяло ему разоблачать рецидивистов. Стоило Фильдингу несколько минут послушать разговор какого-нибудь попавшего под подозрение «респектабельного господина», и он тут же называл его прошлую кличку. Я, конечно, не Фильдинг, но рассказ Анны Никифоровны показался мне искренним… Вот вы поприслушайтесь к голосам наших клиентов. Внимательно только, и при желании тоже научитесь определять, когда человек что-то скрывает, не договаривает, а когда и просто лжет. Сбои у него получаются, паузы — он в это время соображает, как лучше сказать, — а то и дрожь в голосе. Это улавливается легко, как фальшивые нотки в музыке.

2.

День выдался трудный. В понедельник почему-то всегда много посетителей и в поликлиниках, и в юридических консультациях. Перед вечером уже, когда выкроился небольшой перерыв, Камаев поинтересовался:

— Оля, сколько человек мы сегодня приняли?

Секретарь раскрыла журнал приема посетителей:

— Семнадцать, Александр Максимович.

— Ого!

— Четыре исковых заявления, одиннадцать устных консультаций… те, что вы давали по телефону, я не записывала…

— Правильно сделали.

— Принято два уголовных дела и одно гражданское… Постойте, кажется, я ошиблась! Ну конечно! Восемнадцать человек, а не семнадцать.

— Достигли наивысшей производительности труда! Правда, консультации и заявления были на удивление простыми. Вот только дело Белозерова… Целый день думал о нем.

Он замолчал, пораженный внезапно пришедшей мыслью: консультации стали для него «простыми» после тридцати с лишним лет работы адвокатом, после того, как законы, положения, всевозможные случаи из практики уже прочно держались в памяти.

— Что-то вспомнили, Александр Максимович?

— Угадали, Оля, вспомнил, — Камаев поднялся, потер руки, — как писал самое первое исковое заявление. Сочинял его целый день… Дело же заключалось в том, что у одной женщины соседская собака задавила овцу. Я эту клиентку до того умотал, что она готова была еще одну овцу подарить соседке, лишь бы побыстрее от меня избавиться. Да, а нынче вы только раз сбегали в «сундучок с железками»…

Сундучок с железками был когда-то у деда Камаева — Ивана Даниловича, и в нем хранилось все: гвозди, болты, гайки, обломки шарниров, проволока, сыромятные ремни. Словом, за что ни возьмись, без сундучка не обойтись. Дед знал страсть внука ко всякого рода поделкам и потому прятал сундучок старательно и в разных местах. Внук же всегда находил его, а много лет спустя, занявшись кодификацией — без своего свода законов немыслима работа юриста, — великим трудом скопленное сокровище тоже окрестил «сундучком с железками». В нем скопилось около пятисот томов выписок по всем вопросам текущего законодательства. Стоит открыть каталог, найти нужную запись — и через пять минут Оля принесет необходимый том. Пальцы пробегут по оглавлению и быстро отыщут нужную страницу.

— Александр Максимович, а сколько вы всего провели дел, написали заявлений? Много, наверное?

— По скромным подсчетам, тысяч семьдесят, Оля, — не задумываясь ответил Камаев. — Сто тысяч наберу и — на пенсию.

— Семьдесят тысяч?! — не поверила Ольга. — Так много!

— Давайте прикинем: в году, за вычетом выходных, праздничных и отпускных, двести с небольшим рабочих дней. Возьмем ровно двести. За день в среднем я десять человек принимаю?

— Больше, пожалуй.

— Ну, когда больше, когда меньше, будем считать для ровного счета десять. Значит, две тысячи в год. Помножьте на тридцать пять лет, и сколько будет?

— Да-а-а, — согласилась Ольга. — Устали же вы, наверное. От людей, я имею в виду.

— Ну, не-е-ет! — не согласился Александр Максимович. — От людей я не устаю. Я учусь у них.

— Учитесь? По-моему, наоборот.

— Нет, Оля, нет! Я даю советы, помогаю найти правильное решение — это верно, но я давно бы забыл все законы, если бы не приходилось обращаться к ним ежедневно, вспоминать аналогичные случаи из практики. А кто меня подталкивает к этому? Наши клиенты. Чтобы помочь человеку, надо всегда находиться в форме, потому что каждый посетитель — новый характер, новые нужды и беды, и жизнь со всеми ее мелочами мимо тебя на рысях не проскочит. Я вот упомянул о пенсии, а честно сказать, жду ее без радости. Как-то не представляю себя без работы.

Камаев умолк, еще раз утверждаясь в давно продуманном и решенном, и он не грешил, говоря, что любит свою профессию прежде всего за то, что она открыла ему широкий доступ к людям. Судьба подарила ему дело, которому он отдавался с радостью, знал, что такое выпадает далеко не каждому, и был счастлив.

— Оля, посмотрите, пожалуйста, нет ли кого в коридоре, — прервал свои размышления Александр Максимович. — Нет? Тогда расскажу об одном давнишнем процессе. В Рудянское — вы эту деревню знаете — приехала погостить пожилая чета Прохоровых. Выпили изрядно, поссорились, и Прохоров хлопнул дверью. Никого это не взволновало — не первый раз так поступал, да и не маленький. Вернулся, подумали, в город. С тем и спать легли. А утром за деревней, на Гришином поле, — есть там такое местечко — обнаружили труп Прохорова и рядом следы трактора. — Камаев незаметно для себя поднялся и заходил по кабинету. — Кто ездил вчера на Гришино поле? Малышев. Зачем ездил? За хлыстами. Все понятно! Подать сюда Малышева! Стали допрашивать, а он: «Ездить ездил, но знать ничего не знаю и ведать не ведаю». Привлекли к уголовной ответственности — одна фара у трактора не горела. Светила бы она, заметил спящего, а так не разглядел и прошелся по нему хлыстами… Вот как, на ваш взгляд, Оля: был в данном случае виноват тракторист?

— Не знаю… человека-то задавил он?

— И суд исходил из того же, но я вам сейчас кое-,что разъясню. Как же вам проще сказать?.. Впрочем, почему проще? Юридическую терминологию вы уже знаете. Словом, так: под преступлением понимается только такое действие или бездействие, которое можно поставить человеку в вину. Вина же бывает умышленной и неосторожной. Умышленная, когда человек предвидел наступление преступных последствий и желал этого. Неосторожная — если он не предвидел, но по обстоятельствам дела должен был предвидеть. Когда же нет ни умышленной вины, ни неосторожной, нет и преступления. В этом случае человек не отвечает за свои действия, если они повлекли за собой даже самые тяжелые последствия. Уловили? Очень хорошо, а теперь, после теоретической подготовки, найдете вы в действиях Малышева состав преступления? Да, напоминаю: наезд был совершен ночью, мела поземка и спящий был занесен снегом.

— Выходит, что нет.

— А почему? — подался вперед Камаев.

— Малышев не мог предполагать, что в поле может спать человек. И заметить не мог, потому что тот был под снегом. А если бы вторая фара?..

— В том-то и дело, Оля, что горевшая освещала как раз ту сторону дороги, где спал Прохоров, и Малышев все равно его не рассмотрел.

— Тогда тракторист не виноват.

— Пятерку вам за первый экзамен, Оля, — воссиял Камаев. — И я так считал и доказывал, что у тракториста нет неосторожной вины, произошел казус, за который он не может нести ответственности. Малышеву, однако, дали четыре года лишения свободы… Я с приговором не согласился и написал кассационную жалобу в областной суд. Он оставил приговор народного суда без изменения, и пришлось подавать жалобу в порядке надзора в Верховный суд РСФСР.

— И… — не утерпела Ольга Александровна.

— Отменили — и приговор, и определение областного суда, а дело дальнейшим производством прекратили. Малышев вернулся домой. Вот так! Дело Белозерова иного плана. Здесь вина очевидна, только чья — его или Серегина? И есть тут что-то такое, о чем нам не рассказала Анна Никифоровна. Какие-то были у следователей основания привлечь к ответственности скотника и освободить от нее хозяина трактора. И эти основания должны быть очень вескими. Руки чешутся — так хочется познакомиться с материалами.

— Вижу уж, — улыбнулась Ольга Александровна.

Камаев резко повернулся к ней:

— Видите? Каким образом, разрешите полюбопытствовать?

— Ходите много. Вы всегда ходите, если волнуетесь. Только по-разному: выиграете процесс — быстро, проиграете — медленно.

— Да? Не замечал. Не буду больше.

— Будете! — со смехом заверила Ольга.

Своего секретаря Камаев знает много лет и потому лишь на народе называет ее Ольгой Александровной. Наедине же зовет просто Олей. В свое время жена описала ее так: «Молоденькая, десятиклассницей выглядит. Чуть выше среднего роста, красивая, волосы светлые, глаза строгие, а улыбаются часто. Характер, по-моему, покладистый». У Камаева — тоже, потому и была между ними всего одна небольшая размолвка. И то давно.

— Что-то засиделись мы сегодня, — спохватился Александр Максимович. — В суде все уже разбежались. Пойдемте-ка и мы на отдых.

Одевшись, вышел в коридор первым и, пока Ольга Александровна закрывала дверь, спросил:

— Свет погасили?

— Конечно, — недоуменно взглянула Ольга на Камаева.

Он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Веселый вы человек, Александр Максимович!

— Будешь веселым, если жену вспомнишь. У нас в квартире семь «горячих» точек и два крана, и пока она не убедится, выключены ли лампочки, телевизор, приемник, за порог не переступит. Другой раз выскочит на лестницу первой и кричит: «Саша, проверь электричество!»

— А вы?

— Все в порядке, отвечаю, что я могу еще сказать?

— И она верит?

— А как же? Я ее никогда не обманываю.

— Но вы же не знаете…

— Я на нее надеюсь: в жизни не было, чтобы она оставила какой-то прибор включенным.

На улице потеплело. Шел мокрый снег. В новеньком, тяжелом с непривычки зимнем пальто Камаев сразу вспотел. Рая потащила недавно в магазин: «Идем, Саша, хочу тебе обнову справить». И когда надел это пальто, едва не захлопала в ладоши: «Прямо на тебя сшито! Ты в нем как военный — подтянутый такой и строгий. Гусар, чисто гусар и еще пижон немного». — «Что-то не пойму, на кого же я все-таки похож — на гусара или на пижона?» — «А гусары, по-твоему, кто были? Настоящие пижоны».

У своего дома Ольга остановилась:

— Вас проводить, Александр Максимович?

— Спасибо, я сам. До свиданья!

Ольга не стала настаивать. Знала, что он любит ходить один и потому носит в кармане пальто легкую складную палку, а если дорога хорошо знакома, обходится и без нее. Предупредила как-то: «Опасно ведь так!» — «Не опаснее, чем зрячим — они чаще под машины попадают, — ответил. — Посмотреть на дорогу им „некогда“, а слушать не умеют. У нас же со временем вырабатывается какое-то шестое чувство, и мы ощущаем встречающиеся на пути предметы. Во всяком случае, на машину, столб не наскочу, а вот детских колясок у магазинов боюсь. Если не особенно внимателен, могу и налететь».

Ольга свернула к дому, прошла немного и остановилась — как он там? Александр Максимович шел медленно, но уверенно.

Он не спешил. Радовался хорошей погоде, запоздалому снегу, что приятно холодил лицо, и тому, что в воскресенье может покатать внучат на санках — довольнехоньки будут. И эта заманчивая мысль породила другую: самому вдруг захотелось прокатиться, нет, не на санках, а встать на лыжи и с горы, с горы, как когда-то. И не загазованным городским воздухом, показалось, пахнуло на него, а деревенским, с горчинкой от печных труб, с запахом свежеиспеченного черного хлеба и парного молока, и будто услышал голоса друзей-приятелей, которые кричат ему: «Курица, падай! Мужик едет!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

1.

По преданию, большая, вытянувшаяся по левому берегу речки Сергуловки деревня того же названия началась со двора татарина Камаева. Позднее около него стали вырубать лес и селиться русские. Вначале их было немного, и носили они разные фамилии. По в те далекие времена люди тоже не сидели на одном месте. Ездили по ближайшей округе то лошадь купить, то на ярмарке что-то продать. Когда спрашивали новых поселенцев, откуда они, отвечали: «От Камаева». Ну а если от Камаева, то и сами Камаевы. Так и случилось, что почти половину деревни с чисто русским и ласковым названием Сергуловка до революции занимали Камаевы, и здесь, на самом краю, за оврагом, стоял большой дом Ивана Даниловича.

Большой дом — большая и семья. Большая семья — большое и горе. Еще в молодости вник в смысл этих поговорок Иван Данилович и потому в жизни был стоек. Тряхнет в случае чего кудлатой головой, поскребет крепкий затылок, выпьет под соленый огурчик неизбывной русской водочки — и снова за дело. Девять гробов сколотил для детей. Перетерпел: и у других умирали. Такова жизнь крестьянская. Пока сын или дочь за юбку матери держатся, они не жильцы. Вот когда косить начнут, тогда еще можно строить на них какие-то планы. Девять детей похоронил, но ровно столько и выжили. И все, что парни, что девки, к любому делу горазды. Старшая, Анна, рядись не рядись, а двух мужиков стоит. Наталья тоже в девках не засидится. Перед такой работницей любой дом двери настежь откроет, И Марья бока не отлежит, в разговоре о работе не забудет. О парнях и толковище разводить нечего. Вот только Максим… Все, что надо, проворотит, и скорехонько, но к крестьянскому труду не прикипел. Михаил намного ли старше, а давно в коренниках ходит, Максиму же лишь бы попеть да поплясать, в лес за грибами и ягодами убраться. Там он первая рука, в лесу за ним и Анне не угнаться, разве что щебет какой-нибудь занятной пичужки услышит. Тут встанет как вкопанный, и хоть коси его. Что из него выйдет, одному богу известно…

Однако, пока Иван Данилович приглядывался и размышлял о неудавшемся, на его взгляд, сыне, Максим свою линию вывел. Едва заговорили в деревне о том, что он зачастил под окна ясноглазой, с тяжеленной русой косой Устиньи, едва поделилась этой новостью с мужем Ксения Яковлевна, Максим смиренно предстал перед родительскими очами и попросил заслать сватов.

— К кому это? — прищурился, будто не ожидал, Иван Данилович.

— Знаете же! Зачем спрашиваете?

— Вчера знал, а сегодня, может, у тебя другая на уме.

— Нет другой, — обиделся Максим.

— Гляди-ка, мать, у него губа не дура! Не зря по лесам шастал и в деревне красну ягодку нашел.

— Я и Устю в лесу рассмотрел, папаня, — довольный быстрым исходом дела, признался Максим.

Свадьбу сыграли песенную — дружки Максима постарались, — и обошлась она без пересудов и кривотолков. Даже у самых ядовитых деревенских кумушек не нашлось к чему придраться: «Пара, что и говорить, пара! Как хороший венок сплетен!»

В избу Ивана Даниловича Устинья вошла легкой поступью, с первых дней покорила главу семьи, быстро сошлась с новой матерью, братьями и сестрами мужа. С ее приходом будто светлее стало в доме, и каждому любо было посмотреть, как сноровисто печет невестка хлеб, доит корову, какими ловкими в ее руках становятся и коса, и лопата, и вилы. И Максим изменился, стал домоседом, не тянуло его ни в лес, ни к дружкам.

— Тоже в коренники выходит! — дивился Иван Данилович. — А я боялся, как бы их обоих в малиннике медведь не задрал.

Однако время шло, а люлька, в которой отлежали свое столько детей Ивана Даниловича и Ксении Яковлевны, пустовала. «Может, и к лучшему, — безрадостно тешил себя Иван Данилович. — Год ныне сирый, вот маленько оправимся, тогда и внучонку лучше будет. Так-то так, а если бездетной окажется Устинья? И такое иногда случается».

Ксения Яковлевна к бабке, понимающей толк, сбегала, невестку «полечиться» уговорила. Максим тоже хмурел, когда был не на глазах, но вида не подавал, а наедине с молодой женой похохатывал:

— Не тужи зря. Мы с тобой еще отца с матерью перегоним.

— Ну тебя. Скажешь тоже, — смущалась Устинья, а сердце млело и от заботы Максима, и от его ласки.

И пришло свое — упорхнула от Устиньи легкая походка.

— Как уточка ходишь! — ликовал Максим. — Вчера гляжу, что за колода мне обед тащит, переваливается с боку на бок? Ладонь ко лбу приложил, а это женушка ненаглядная. Да иди, иди поближе, не раздавлю.

— Тише ты!

— Тише? — не унимался Максим. — Да мне сам черт не страшен, мне…

— Макси-и-м! Черта-то к чему поминаешь?

В предпоследний день щедрого и надежного лета Устинья разрешилась от бремени.

— Санька будет! Александр Максимович. Мой на-след-ник! — ликовал Максим. — Бо-га-тырь! А орет-то как! В меня песенник пошел, в меня!

Дед притащил давно и хорошо обжитую зыбку, бабка окатила ее крутым кипятком, высушила, устлала старым одеялом и уложила Александра Максимовича.

— Вот тебе и хоромина до года, а там сменим. Да не верещи так, урос этакий. Устя, Устя, никак, проголодался? Подать тебе его али как?

Все бы и ладно, все бы и хорошо, но не успела невестка выкормить младенца, навалился на деревню тиф. Пометалась Устинья с неделю в горячечном бреду и затихла. Устинью снесли на кладбище, а Максим впал в горькую. Как начал с поминок, так и горел синим пламенем. Даже Санька ему не в радость. Изредка проведет рукой по светлой головенке и отвернется. Словно сердится на мальчонку, словно его винит в смерти Устиньи.

Долго ворочаются без сна дед с бабкой, тихо переговариваются меж собой. Прости его, матерь пресвятая богородица! Умиротвори душу, бедой омраченную!

Маленькие дети — горе, большие — вдвое! Вдвое ли?

В своей избе, в центре деревни, мать Устиньи — Марфу — одолевали другие думы. Попросить надо внучонка-то, попросить! У них эвон сколько и еще будут. Тот же Максим не утерпит, возьмет новую. Я бы уж доглядела за ним, побаловала, а там, глядишь, годочков через десять и работник в доме. Отдадут ли? Мальчонка-то больно хороший.

Весной, уже лужи пообсохли и грязь зачерствела, закудахтали по дворам выпущенные из стаек куры, собрала Марфа гостинец для внука, выглядела, когда в избе одна Ксения осталась, и пошла к сватье. Разговор, как принято, начала издалека. Похвалила чистоту во дворе, чай, для нее заваренный, об Устинье к месту слово вставила и прослезилась, потом только вымолвила:

— Дай Саньку мне! — И вздрогнула от своих слов — как истолкованы будут?

— Возьми, не чужой он тебе, — не поняла сватья.

— Знамо дело, не чужой! Глазоньки-то светлые, ясные — наши глазоньки! И волосенки! У маленькой Усти точь-в-точь такие были, мягкие и шелковистые!

Прижала к груди внука, услышала под заскорузлыми пальцами его сердечко, к запаху головенки принюхалась, и обожгло в груди, рванулось собственное сердце. Уткнулась в плечо Саньки и замолкла.

— Ты что это, сватья? — почувствовав недоброе, спросила Ксения.

— Та-а-к, — тихо всхлипнула Марфа. — Почудилось, будто Устю на руках держу. — И больше сдерживаться сил не хватило. — Отдай Саньку-т мне, Ксения! Христом богом прошу, отдай!

— Это как? — опешила сватья.

— А так! — снова бухнуло в груди и отдалось в голосе. — Не подержать на руках, а насовсем!

«Ой, неладно начала, траву не косила, а уже сушу!» — пронеслось в голове Марфы. Зачастила умоляюще, откуда и слова взялись: — На что он вам? Неуж у тебя без него дедов мало? За ним глаз да глаз нужен, я бы уж присмотрела за ним, мне бы он в память об Усте.

— Вот уж не из тучи гром, — схватилась за сердце и Ксения Яковлевна. — Ни с того ни с сего… У тебя тоже девки есть, наводишься еще с внуками…

— Дев-ки-и! — простонала Марфа. — Замуж выскочит — из дома упорхнут. А у тебя парнями пруд пруди. Вот унесу — и весь сказ, раз миром не хочешь!

Они уже кричали. Ксения взялась за рогач:

— Клади на место, а то!

— Попробуй тронь — лысой сделаю!

— Пока соберешься, я тебе ребра пересчитаю! Смотри, до чего довела парня! Криком исходит!

Марфа ошалело глянула на внука. Правда, ревет! И давно, поди! Прижала к себе, пнула дверь и метнулась на улицу.

— Застудишь мальчонку, застудишь, окаянная!

Истошный крик сватьи остановил Марфу на дороге.

— Не застужу, не бойсь! — процедила сквозь зубы, сорвала с себя пиджак убитого в гражданскую мужа, ввернула внука и побежала на свое подворье.

Вечером под любопытными взорами односельчан пошли всей семьей за Санькой. Бабка Марфа в переговоры вступила, но в избу войти не дозволила. Через дверь беседовали.

Сначала Иван Данилович увещевал, потом Михаил, рассудительный старшой, которого в Сергуловке с шестнадцати лет называли Михаилом Ивановичем, Анна и Наталья свое прокричали. Максим в сердцах пригрозил развалить избу — не помогло.

— Не отдам! — кричала через дверь Марфа. — Не отдам, и все. Рак пущай пятится назад, а я не буду. — А на угрозы Максима ответила: — Руши, руши, коли сына не жалко.

Максим ухнул по углу избы колом и пошел залипать горе. За ним поплелись и остальные.

Шустрые, не привыкшие уступать, Анна и Наталья хотели восстановить изначальное положение тем же приемом, которым воспользовалась бабка Марфа, но та была настороже: ворота держала на запоре и из дома не отлучалась. Пришлось собирать сельский сход. Пошумели и покричали на нем всласть — противники были у той и другой стороны, — но решили здраво: помимо бабок у Саньки есть родной отец и грех отнимать у него ребенка.

Санька был водворен в свою зыбку, в положенное время поднялся на ноги и начал кружить по избе, а потом и преодолевать ее порог. Зиму провел если не в сытости, то в тепле, весной первый раз увидел, как завязывается лист на деревьях, как черная земля становится зеленой, дождь увидел и осознал Санька, поля и синие леса за рекой, овраг перед домом, длинноствольные березы. Задерешь голову, чтобы посмотреть, что там у них в высоте делается, и едва на землю не падаешь.

Начало третьего десятилетия нового века было тяжелым: какой год ни возьми — то бескормица, то безродица. Бабке Ксении все чаще приходилось и торф в муку подмешивать, и лепешки из картофельной ботвы печь, и из лебеды да корней болотных всякие «разносолья» готовить. Чтобы как-то прокормить семью, дед Иван купил сушилку, и в ней все, от мала до велика, замешивали, сбивали, потом резали на небольшие брусочки и сушили белую глину. На безрыбье и рак рыба, нет извести и мела, так и глина хороша на побелку. Дед отвозил белоснежные брусочки в Тюмень и выменивал на разные съестные припасы, а порой, если удавалось часть товара сбыть за деньги, привозил домой и обновки.

Еще два лета позади остались, и еще шире открылся мир Саньке. Овраг излазил вдоль и поперек, на пруд с ребятами бегал и там барахтался в теплой воде, в деревне не раз бывал, завелись друзья-приятели. Целыми днями на улице Санька. — сам себе хозяин. Есть захочет, домой прибежит:

— Баб, дай молока!

Дунет кружку то парного, то студеного, из ямки, краюху хлеба умнет и снова под синее небо да белые облака, в траву-мураву да кустов заросли. Однако и дело знал Санька.

— Наш-то пострел везде поспел, — Хвалилась бабка Ксения. — Носится, носится, а пойдем глину работать, тут как тут: «И я блуски буду делать!» И попробуй отважь — уревется, урос такой. Посмеемся и дадим глины — на, режь. Не пойму, в кого такой и уродился — то ли в деда, то ли в Михаила? Рабо-отни-ик!

О Максиме помалкивала. Все еще чудил Максим горевал и жен менял. «Не могу под Устю подобран. Попадется — остановлюсь», — оправдывался.

В двадцать шестом, когда Саньке было четыре года, загуляла по округе эпидемия оспы. Болели ею и в семье Ивана Даниловича. Санька держался.

— Ладный подберезовик растет! И хворь его не берет, — говаривала Ксения Яковлевна.

— Типун тебе на язык, старая, — ворчал дед Иван. — Накликаешь беду на парня.

И будто в воду смотрел: все уже в деревне оклемались, в семье оздоровели, а Санька свалился. Да круто так, будто с обрыва в омут. Будь за ним уход материнский, у самого характер не такой вольный, может, и поднялся на ноги здоров-здоровешенек, но некому было посидеть у его изголовья, последить, чтобы не освобождал руки, — расцарапал лицо, останутся теперь на всю жизнь отметины. Это бы куда ни шло, не девка, проживет и с ними — видеть плохо стал внучонок. Пройдет, поди, образуется? Другие тоже первое время спотыкались, а отошло. Маленько-то видит, на улицу бегает.

На улицу он бегал и однажды с Анной под Новины увязался. Березник там ладный, жару много дает — хоть лен сушить, хоть баньку протопить.

Забрался на телегу, поехали, а в поле, когда солнышко сквозь тучи проклюнулось, обласкало землю и осветило ее ярко-ярко, закричал вдруг Санька:

— Тетка Анна, тетка Анна, на тебе пошто кофта белая?

Анна ахнула:

— Видишь?!

— Вижу! Вижу! Кофта белая, а юбка черная! Кофта белая, а юбка черная! — в буйном восторге орал Санька.

— Сохранил господь! Со-хра-ни-и-л!

Дома на радостях устроили проверку:

— Это какого цвета?

— А это?

Он то угадывал, то путал.

— Чего привязались к парню? — остановил экзаменующих дед Иван. — Не сразу Москва строилась, да он и цветов всех не знает.

— Знаю, знаю! — закричал обиженный внук и вздернул вверх белую головенку. — Солнышко за тучи ушло — не видите? Темно стало.

— Ишь ты! Он и нас учит! — И решили хором: — Будет Санька видеть! Будет!

Поди, и сбылось бы радостное пророчество, если бы оплошки не дали. У Натальи родился первенец. Навестить надо дочь, поздравить ее и новорожденного. Бабка Ксения кашу сготовила, пироги напекла и сладкие куличи. Один в спешке на пол плюхнулся, гостиничный вид потерял, и, чтобы не пропадало добро, решили отдать кулич внуку — дома останется, пусть поест вдоволь. Он постарался, крошек от лакомства не оставил и заболел возвратной оспой. Оттого, сказали знающие люди, что нельзя после выздоровления много сладкого есть. Потом еще один «кулич» получился. Свадьбу Марии играли, бабка всю ночь с помощницами пекли, жарили и парили, днем гостей, званых и незваных, полная изба набралась, душно в ней, жарко. Санька на своем месте, на полатях, находился, а там и совсем как на полке в бане. Выскочил на улицу, хватанул снежку про запас, чтобы жар снова не донял, и простыл. Месяц провалялся и поднялся уже совсем темным.

— Довели мальчонку! Был бы у меня, зрячим остался, — горевала в своей избе не примирившаяся со сватами бабка Марфа. — Куда он теперь, как жить будет? Ладно, если господь бог скоро приберет, а если нет, тогда как? Находится с сумой, ох и находится!..

2.

— Курица, а Курица! Айда на лыжах кататься!

— Счас. Ремень приколотить надо.

Курица — это он. Двое Санек Камаевых на улице. Одного, чтобы не путать, прозвали Курицей, другого — Киселем. Иванов Камаемых тоже двое. Один — Шершень, второй — Червончик. Гришке Камаеву только повезло: нет у него тезок и потому он просто Гришка.

Лыжи смастерил сам, коньки — тоже. И западенки — птичек ловить — своего изготовления. Только не держит их Санька — жалко. Поймает и выпустит: лети и не попадайся больше!

Несется с горы ватага Камаевых! Гора длинная, пологая. Хорошо с нее на лыжах скатываться! Санька впереди. Если кто на пути попадется, ему крикнут. Первое время обманывали: «Курица, мужик едет!» Санька падал, друзья хохотали, но шутки шутить отучил быстро. Крепкие кулаки в таком деле хорошо помогают.

Так и рос со своими сверстниками и радовался жизни, не сознавая, что она его обделила: сиротой стали называть, когда еще не понимал значения этого слова, а потом оно стало привычным и не задевало; глаза потерял, еще не научившись переживать, несмышленышем, приноровился к новому состоянию незаметно и принял его как должное.

Отец в конце концов женился по-настоящему, обзавелся еще одним сыном, а к крестьянскому труду так и не прибился. Милиционером одно время работал, потом закончил курсы, стал счетоводом и вышел бы со временем в бухгалтеры — успехи показывал отменные, — но перепил однажды зимой, схватил скоротечную чахотку и умер.

Отца Санька знал плохо и встречался с ним редко. Бабка Ксения заменяла ему мать, дед Иван за хлопотами и заботами на внука внимания обращал мало, но и не обижал, никогда не бил и не ругал. Жить было можно. Плохо и тоскливо стало Саньке лишь в тот год, когда друзья пошли в школу. Целыми днями один-одинешенек Санька, и одолевают его тяжелые думы. Он не такой, как все, ему даже учиться нельзя, и останется он неграмотным. Брал у ребят книжки, водил пальцами по страницам. Шелестят они под руками, как-то непривычно пахнут, но ни о чем не говорят, а друзья шпарят по ним наперегонки, и получаются у них то забавные рассказы, то стихотворения. Может, и ему можно научиться?

— Баб, а баб, — просил Ксению Яковлевну, — отведи меня в школу, хочу учительницу послушать.

— Нельзя, внучек. Там глазоньки нужны, ты мешать будешь, — сглатывала горький комок Ксения Яковлевна. — Пойди лучше на улку, поиграй. Денек тихий и теплый выдался. Поди, милый.

— Я ребят подожду, чего я один там буду делать? — грубил Санька, залезал на полати и тихо, чтобы никто не услышал, плакал.

Года через два после смерти отца бабка Ксения сказала:

— Завтра рождество. Разбужу тебя пораньше, и пойдешь поздравлять людей, просить подаяние. Молитву надо бы читать, да не научила я тебя… Обойдется, поди, тебе и без нее подадут.

Санька не знал, что просить подаяние стыдно, и с радостью согласился: сообразил, что лишний раз можно зайти к соседке Дарье, которая изредка угощала его горохом. Еле дождался утра, встал раным-ранехонько и побежал. Зашел в избу, постоял у порога и, набравшись смелости, сказал:

— Сегодня рождество, тетка Дарья. Дай мне гороха.

Женщина засмеялась и насыпала полный карман лакомства. Санька припустил домой.

— Ты что так быстро? — удивилась бабка Ксения.

— А я уже поздравил. Мне тетка Дарья вон сколько гороха дала!

Не того ждала от него бабка, но снова послать внука по дворам язык не повернулся. «Поди, и к лучшему. Поди, господь бог не повел его позорить семью! Разговоров бы было — не обобраться!»

Деревенская «вольница» оборвалась круто: Саньке шел двенадцатый, когда дали знать из сельсовета, чтобы привезли его в районо. Всю дорогу он тарахтел, спрашивал тетку Анну, мимо каких деревень и мест проезжают, а потом затих: почему-то стало страшно. Говорили в районо, что в Шадринске открывается школа слепых, там научат Саньку грамоте и учиться он может долго на всем готовом, пока десять классов не закончит.

Дома сразу же побежал к ребятам:

— Я тоже буду учиться!

— Болтай больше.

— Не знаешь — не спорь. Есть книги с точечками, по ним и без глаз читать можно.

— А писать?

— Писать тоже точками.

— Мели, Емеля.

— Я тебе помелю, я тебе!

«Уговорил» приятелей, и разговор принял практическую сторону:

— Шадринск — город большущий, Саня, так ты там не робей и никого не бойся, а то скажут: приехал деревенский парень, слепой парень — и забьют тебя, Санька.

— Не забьют, — не очень уверенно отвечал он.

А дома раздумался: ехать далеко, потеряется он в городе, заблудится, а то и правда забьют охальные и злые городские ребята. Тоскливо стало от этих мыслей, но делу уже был дан ход: на последние деньги купили теплую байковую гимнастерку, брюки, новые валенки — первые за всю жизнь обновы, — и Санька будто дважды кряду в бане помылся. Так необычно, так вкусно пахли новые вещи, что он и спать бы в них забрался, если разрешили.

Старинные ходики отсчитывали последние часы января нового, тысяча девятьсот тридцать третьего года. Ходики были безотказные. Не обошелся в детстве Санька Камаев без традиционной ребячьей рогатки. Но метко стрелять из нее мог только на звук, и ходики часто служили ему отличной мишенью. Сколько раз влеплял в них гальками, а они лишь крякнут, чуть замедлят ход, отчего замрет на секунду сердце — нарушил, поди? — и снова зачакают.

Поздно вечером тетя Анна и дядя Иван запрягли в кошеву мерина, все посидели в тягостном молчании перед дорогой, расцеловали Саньку, укутали в тулуп, обложили со всех сторон сеном — мороз на дворе стоял лютый — и повезли на станцию. Санька крепился, всем говорил спасибо, всех благодарил, а в горле щипало, голос хрипел, и хотелось плакать.

Поезд пришел на станцию под утро, и всю ночь пугали, тревожили людской гомон, хлопанье дверей, непривычные запахи. Потом что-то загрохотало и зашипело за окнами, пахнуло дымом и гарью. Все бросились к выходу. На негнущихся ногах поплелся за теткой Анной и он.

Город, большой каменный дом школы, кровати, простыни, непривычные запахи от стен, новой одежды, даже от пищи подавили ранее нигде не бывавшего Саньку, захлестнули потоком впечатлений. С неделю просидел он в углу диким зверьком, и в голове было одно: привезли его в Шадринск нарочно, чтобы избавиться от лишнего рта, и больше никогда не возьмут отсюда.

Трудно, со срывами привыкал Санька к новой жизни. По ночам без конца снилась Сергуловка, дед с бабкой, друзья-приятели, но в конце концов тоска по дому, устоявшемуся укладу жизни отступила перед толстым брайлевским букварем, уроками, домашними заданиями и новыми обязанностями, в число которых входили и занятия физкультурой. Они проходили в большом зале. Он был очень высоким, этот зал. Не раз Санька и другие ребята взбирались друг на друга, чтобы пощупать потолок, и не могли до него дотянуться. Есть ли он? Должен быть, иначе давно перемерзли бы все. Успокоились после того, как сумели достать до потолка палкой…

Через полгода, в жаркий июньский полдень, радостная от встречи с племянником Анна везла Саньку со станции на каникулы. Ехать надо было через всю Сергуловку, из конца в конец, и Анна без устали рассказывала встречным, что племянник едет из города, учится там хорошо и даже в пионеры вступил. И все охали и ахали, рассматривали белую рубашку Саньки и алый галстук на ней, непривычно коротко, под полубокс, подстриженные волосы и светлую челочку.

На другой день Сергуловку облетела новая весть: Саня Камаев натирает зубы каким-то белым порошком, и для этого у него есть специальная щетка! И не наврала Анна: читает такую толстую книгу, какой не найдешь во всей Сергуловке. Считает же до ста и даже больше — как семечки щелкает!

Захлопала калитка, заскрипела дверь в избу деда Ивана. Приятели и взрослые приходили и, поговорив о том о сем, просили: «Сань, покажи, как ты зубы чистишь. А читаешь?» Недоуменно качали головами и удивлялись, что в школе слепых учат тому же, чему и в сергуловской. Саня по три-четыре раза в день чистил зубы, от корки до корки прочитал прихваченный с собой учебник для второго класса, однако радости от удивления и восторгов односельчан не было. Первое время безвылазно сидел в ранее казавшейся просторной, а теперь тесной и маленькой избе деда. Потом понемногу привык к деревенской жизни, на вопросы отвечал, что ему хорошо дома, что он всему рад, а сам считал дни, оставшиеся до первого сентября, и тянуло его в Шадринск, в школу, где всегда людно и весело и где все такие же, как он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1.

Утро выдалось морозным и ветреным. Буранило. На столбах мутными пятнами раскачивались фонари. На автовокзал шли быстро, но все равно продрогли, а автобус опаздывал.

— Вечно так: в городе его не дождешься и за город вовремя не выедешь. Транспорта стало много, а порядки прежние, — возмутилась Ольга.

Камаев был в отличном настроении!

— Что я слышу, Оля? Вы ворчите?

— А что, Александр Максимович? В самом деле!

— Погода отвратно действует, или встали с левой ноги?

— Автобуса нет, — рассмеялась Ольга.

— Придет — никуда не денется, — заверил Камаев, утверждающе хмыкнул и предложил: — Хотите анекдот послушать? Вчера у нас одна старушка из Сергуловки ночевала и рассказывала, как она к зубному ходила. Пришла, говорит, я в пыликлинику, — продолжал он уже веселым старушечьим голосом, — очередь свою высидела и в кресло с большущей такой, выше меня, спинкой залезла. Уселась поудобнее и сижу, жду, что дальше будет. А фершал этот, здоровый такой бугай молоденький, фамилию мою проверил, черкнул у себя на столе что-то и говорит: «Открывай, бабка, рот. Да пошире». Я ему молвлю: «Чего я его распахивать буду, когда ты не спросил даже, где и что у меня болит, а я три ночи не спала, все маялась из-за этого вот переднего». Он мне на это: «Ты, бабка, зубы не заговаривай, открывай рот — я сам все увижу». И ко мне со щипцами лезет, а табачищем от него!.. И во рту эта, сигаретка по-нынешнему. Я ему: «Ты, милай, цигарку сначала выплюнь. Вон в углу рукомойник стоит, туда и брось». Он что-то буркнул, но пошел, а меня такая злость взяла, я чуть из кресла не выпадываю и кричу вдогонку: «И руки, руки умой, а то они у тебя чернущие!» Сказанула так, и самой смешно стало, а девчушки, что с этим фершалом работают, аж слезами исходят, люди в дверь заглядывают, интересуются, из-за чего у нас баталия развертывается.

— Ну а дальше, дальше-то что? — смеялась Ольга.

— А дальше? — в голосе Камаева послышались плаксивые нотки. — «Вам смешно, а зря я ему указания давала. Как начал он под пломбу дыру вертеть, я свету белого и не взвидела. Реву что есть мочи, а он: „Терпи, бабка, терпи, а то больно грамотная“. И вжик, вжик у меня во рту-то, пока паленым не запахло. Выползла я из этого кабинета мокрехонькой и почитай цельный час на лавке в коридоре в себя приходила… Не пойду больше, нет, не пойду! Побывала раз на том свете, и хватит! Заболит, так я нитку на его, окаянный, повяжу и — к дверной ручке».

Ольга смеялась до слез.

— Ну вот, я вас и развеселил, — довольно сказал Камаев. — Не наш подошел?

— Наш! — Ольга подхватила Камаева под руку. — Идемте скорее!

В автобусе было не теплее, чем на улице: холодом несло от перемерзших кресел, застывших стекол, в двери задувал ветер. Ольга запостукивала сапожками и снова заворчала. Александр Максимович снисходительно улыбался. Ему было с чем сравнивать, он помнил другое время. Автобусы тогда в Богданович не ходили, дорога большую часть года была непроезжей — то грязь непролазная, то заносы непреодолимые, — поезд шел раз в сутки, вечером, и приходилось им с Раей до соседнего городка почти всегда добираться пешком по шпалам. Один участок Сухоложского суда был в Алтынае. Туда тоже на своих двоих вышагивали — и почему-то чаще всего с помощником прокурора Натальей Александровной Петуховой. Вставали рано и шли лесом. И ему даже нравились такие прогулки. Пока идут, все проблемы, и свои и государственные, обсудят, чистейшим воздухом надышатся, пение птиц наслушаются. В суде же по молодости выступали резко. Другой раз так разнесут друг друга, что половину обратного пути в молчанку играют. И на поездах, на товарных, ездили. Наталья Александровна договорится с машинистом, чтобы остановился на секунду, и через полчаса они в Алтынае. А однажды машинист забыл о предупреждении. Ход, правда, замедлил. Начальник станции после этого года два анекдот рассказывал: «Значит, так дело было: сначала женщина с товарняка сиганула, потом куль картошки выбросили. Я жду, кто третьим выпрыгнет. Никого. А куль шевелиться начинает, на ноги вроде встает. Глаза протираю: адвокат Камаев собственной персоной!..»

Нет, что ни говори, а теперь лучше стало, минут через пятнадцать — двадцать они и на месте будут.

Белозеровы уже ждали у следователя. Можно было приступать к работе.

— С постановлением о предъявлении обвинения начнем? — спросила Ольга.

— Да, как всегда.

Достал из папки решетку, шило, стопку бумаги.

— Читайте, Ольга Александровна, а вы, Анна Никифоровна, и ты, Володя, если возникнут замечания, с чем-то будете не согласны, не стесняйтесь, говорите. У меня тоже могут быть к вам вопросы. А пока слушайте.

«28 апреля 1975 года около двенадцати часов дня Белозеров Владимир Леонтьевич, — начала читать секретарь, — с фермы колхоза „Пламя“ без цели хищении угнал трактор Т-40…

Проезжая по переулку Мира в поселке Глубокие, Белозеров нарушил пункты 3-й и 73-й Правил дорожного движения, не обеспечил безопасности движения, с управлением трактором не справился и совершил наезд на гражданку Красикову С. А.»

— Чуть помедленнее, Ольга Александровна.

— Хорошо. «…Красикову С. А., которая от полученных повреждений скончалась… Таким образом, Белозеров В. Л. совершил преступления, предусмотренные статьями 212-й прим частью первой и 211-й частью второй УК РСФСР…»

— Я не совершал преступления! Не совершал! Я не был на тракторе! — вскочил Белозеров.

— Ну-ка сядь, — одернул его следователь.

Вмешался и Камаев:

— Володя, мы пока знакомимся с материалами дела, а показания ты будешь давать в суде. Давай поспокойнее. Ольга Александровна, прочитайте протокол его допроса после предъявления обвинения, а затем все другие и протоколы очных ставок.

— Читаю: «Виновным себя не признаю, потому что в тот день ездил на лошади и к трактору даже не подходил.

Вопрос: О чем вы спорили с Глотовой в силосной яме через несколько дней после происшествия?

Ответ: Я не спорил с ней, а она говорила: „Зачем запираешься, если сбил женщину?“ Я ответил, что если Серегин сбил, то чего я буду на себя это брать. Там в то время была Валентина Савельева, а Бабушкина не было».

— Найдите, пожалуйста, самые первые показания Белозерова.

— Сейчас… Читаю.

Следователь томился, листал какое-то другое дело, уходил и приходил, а они работали. Особенно большие выписки Камаев делал из показаний свидетелей обвинения и очевидцев происшествия, отдельные места просил перечитать заново, чтобы сделать дословную запись. Досье росло на глазах.

«Адвокат должен знать дело лучше прокурора и лучше судьи, — учила его когда-то заведующая юридической консультацией Милия Ефимовна Шерман. — Поэтому, чем больше выписок вы сделаете в период подготовки, чем больше времени просидите над ними в раздумьях и сомнениях, тем легче будет парировать самый неожиданный довод процессуального противника и тем убедительнее построите защитительную речь. Кстати, Саша, вы знаете, что означает ваше имя? Нет? Алекс — защита. Андр — мужественный. То есть Александр — это мужественный защитник. Вот и будьте таким! А для этого нужен труд, труд и труд!»

Следуя этому совету, Александр Максимович никогда не жалел времени на самую скрупулезную подготовку к судебному заседанию. Был в его практике памятный процесс, который он сумел выиграть лишь потому, что до корочки изучил дело.

Во время войны, да и после нее, существовали так называемые уполминзаги (уполномоченные министерства заготовок), которые занимались заготовкой сельхозпродуктов у населения. По делу Сухоложского райуполминзага к уголовной ответственности привлекалась группа растратчиков, занимавшихся присвоением материальных ценностей, подлогами и приписками не один год. По нему же проходила работница аппарата девятнадцатилетняя Мария Толмачева. Сначала Камаеву показалось, что ее вина доказана и речь может идти лишь о смягчении меры наказания, однако девушка участие в хищении отрицала так пылко, что зародилось сомнение. «Я не знаю, как опровергнуть обвинение, но я не брала ни копейки, — говорила Толмачева. — И ошибиться не могла — работала внимательно. Все продукты, которые я якобы присвоила, должны быть списаны с моего подотчета, но как найти нужные проводки…» С помощью Раи стал изучать многотомное дело, напичканное приемо-сдаточными ведомостями, актами ревизий, справками, заключениями судебно-бухгалтерских экспертиз, отыскивая нужные документы. И нашел, и убедился в правоте Толмачевой, однако она пришла в суд вольной, а увели ее под конвоем.

В областном суде дело рассматривалось поздним вечером. Он изложил свои доводы, а потом началось штудирование материалов с членами уголовной коллегии: «Адвокат Камаев, вы оспариваете присвоение осужденной пятидесяти литров молока и утверждаете, что оно передано детскому саду. Чем вы можете подкрепить свои доводы?» — «Том пятый, лист дела семнадцатый, сдаточная ведомость, девятая строка сверху». И так по всем пунктам. Из Свердловска уезжал окрыленным: ему доступны и запутанные дела — приговор в отношении Марии Толмачевой был отменен, дело дальнейшим производством прекращено.

— Оля, найдите схему происшествия и перерисуйте, чтобы не тратить времени на ее изучение. Володя, взгляни на схему. Правильно составлена?

— Я же там не был.

— Но в каком месте задавили женщину, ты знаешь? Расположение улиц в поселке, ферма, дорога от нее правильно показаны?

— Вроде бы так.

— Да не «вроде бы», Володя! Мне нужно знать точно.

— Ну, правильно, — нехотя ответил подзащитный.

— Хорошо, — вздохнул Камаев, — читайте дальше, Ольга Александровна.

2.

Все оставшиеся дни недели Александр Максимович караулил свободный вечер, чтобы не спеша осмыслить дело Белозерова, и ничего не получалось: в среду читал лекцию на Курьинском курорте, на четверг еще раньше назначил заседание местного комитета, в пятницу утром позвонил сын Юрий и сообщил, что заболел Олег. Раиса Петровна тут же подхватилась и побежала на выручку. Александр Максимович зашел проведать внука вечером, после партийного собрания. Одно появление деда подняло настроение у внука, да и у внучки. А потом они строили из кубиков железную дорогу и расставались трудно:

— Деда, ты завтрр-ра пр-ридешь? — не выпускал руки Александра Максимовича Олег.

— Не знаю, мне надо поработать.

— Завтр-р-ра суббота. Завтр-р-ра не р-р-работают!

— Ну, хорошо, хорошо, приду.

— Ты с утр-р-ра приходи и до самого позднего вечер-р-ра. Ладно?

— Ладно, — млел Александр Максимович, — а теперь отпусти меня — вам спать пора.

На том и расстались, и с утра в субботу старшие Камаевы снова пошли к молодым на весь день, но после обеда Александр Максимович неожиданно объявил:

— Рая, ты оставайся, а я пойду, — и сказал таким тоном, что его не стали ни задерживать, ни уговаривать.

Времени на подготовку к делу в общем-то было достаточно: когда еще передадут его в суд, вручат обвинительное заключение, когда-то назначат к слушанью, но Александр Максимович не любил откладывать работу на крайний срок, предпочитал жить «с запасом», и, как всегда, не терпелось ему привести мысли в порядок и все разложить по своим полочкам.

Давно уже почти все следователи стали с высшим образованием, обвинение обосновывают прочно, и потому чаще всего приходится вести дела, по которым вина подсудимых убедительно доказана и признана ими. Соответствует ли мера наказания содеянному и личности подсудимого, правильно ли выбрана, если статья допускает такую возможность, — вот в основном и все заботы адвоката. Когда есть основания просить суд о переквалификации состава преступления на статью, предусматривающую более мягкую меру наказания, защита становится более интересной. И она по-настоящему увлекает, если увидишь вдруг, что улик собрано недостаточно, вина подсудимого в целом или по отдельным пунктам не подтверждается. Дело Белозерова обещало быть таким.

Обычно Ольга начитывала материалы дела на пленку, и по ним, прослушивая запись, он готовил досье. По делу же Белозерова придется самому переносить материал на пленку — магнитофон слишком тяжел, и его в Богданович не брали. Времени уйдет немало, но что делать, если привык работать, вслушиваясь в магнитофонный голос.

За стол Александр Максимович сел не сразу. Вначале походил по квартире, подготавливая себя к многочасовому труду, как бы разгоняясь для этого и по пути восстанавливая в памяти общую картину преступления.

Поселок Глубокое, где все случилось, находится в черте Богдановича, но это все-таки не город. Гости два дня гуляли в квартире, а на третий решили пройтись по улице, чтобы себя показать и людей посмотреть, чтобы все знали: внук Соломиных — Валентин Ивушкин женился! Высыпали за ворота, и здесь, пока ждали жениха и невесту, случилось забавное происшествие. Мимо проезжал всадник. Увидев его, закричала пожилая и, видно, очень веселая женщина Красикова:.

— Молодой человек! Возьми меня с собой, посади на заднее сиденье!

Свадьба засмеялась: ну и тетя Сима, вечно что-нибудь придумает! Шутку поддержали:

— Он еще седло для тебя не купил, только в магазин едет!

— Тетя Сима, доску тащи скорее, доску! Приколотим, и поедешь!

— А ей молоденький приглянулся!

Красиковой оставалось жить считанные минуты. И ничего не подсказало ей чуткое женское сердце? А может, потому она так и веселилась, что подсказывало и уже металось, рвалось? Свойственно же человеку ощущение надвигающейся беды, то, что принято называть предчувствием. Да… Гармонист рванул мехи, лошадь испугалась, затанцевала, пытаясь сбросить всадника, и сбросила бы, но гармонист оборвал игру и посоветовал:

— Уезжай-ка ты поскорее, парень, изувечит она тебя.

Еще посмеялись. Всадник ускакал. Гармонь заиграла снова, и понеслись по улице озорные частушки. Пели и плясали и старые и малые, и почти все были разряжены в красное: такова уральская традиция.

После выхода молодых пошли гулять. Увидев выехавший от кладбища, со стороны Сухоложского шоссе, трактор, свернули в переулок — кто-то осторожный и трезвый предложил: «Уйдем от греха подальше, ребята!» «Беларусь», не сбавляя скорости, повернул вслед за свадьбой. Красикова шла последней и не побереглась. Трактор сбил ее, проехал задним колесом, а потом и колесом тележки. Из него на ходу выскочил мужчина и убежал. Трактор продолжал двигаться по переулку, грозя врезаться в какой-нибудь дом. Надо было остановить его. Это сделал жених — Валентин Ивушкин. Он вскочил в машину с левой стороны и заглушил двигатель. За рулем сидела пьяная женщина. Ее вытащили и стали бить. Это была работница фермы Зинаида Николаевна Глотова.

Ну что ж, Зинаида Николаевна, ваши показания сначала и запишем, поскольку вы главный и едва ли не единственный свидетель обвинения. Камаев включил магнитофон и стал диктовать:

«В одиннадцать утра двадцать восьмого апреля я пошла на ферму и там увидела Белозерова. Он стоял у трактора Серегина.

Я хотела на телеге Белозерова привезти силос, но он сказал, что лошадь хромает, тогда я попросила подводу, чтобы съездить к Серегиным и узнать, нет ли там мужа, но Белозеров сказал, что отвезет меня на тракторе. Я не согласилась. Потом увидела, что он завел трактор. Я залезла в кабину, чтобы уговорить Белозерова заглушить машину, но он поехал. Я хотела выпрыгнуть, но он прибавил скорость.

Мы выехали на улицу Мира и поехали в сторону дома Серегина. В переулке, на правой руке, стояло много людей. Белозеров свернул в их сторону. Я закрыла глаза руками, а когда открыла, Белозерова в кабине не было. Трактор ехал по переулку, я заглушить его не могла».

Камаев выключил магнитофон, откинулся на спинку стула. «Пожалуй, здесь же, рядом, нужно записать показания Савельевой. Она излагает события совсем иначе». Он отыскал нужный лист и продолжал диктовать: «Я работаю с Белозеровым в одном корпусе. Двадцать восьмого апреля, после того как мы управились, он ушел на конный двор за лошадью, а я поехала обедать. До одиннадцати была дома, потом вернулась на ферму. Володя кормил лошадь. Я поехала за силосом и привезла воз. Володя тоже съездил, потом поставил на телегу ящик и поехал на мебельную фабрику за опилками. В это время прибыли работники милиции и спросили, где Белозеров. Я сказала. Спросили, во что он одет. Я ответила: „В зеленые брюки, клетчатую с серыми полосками рубашку и в синий хлопчатобумажный пиджак“».

Александр Максимович прокомментировал на ленту: «Это очень важно: одежда убегавшего была другой». И продолжал начитывать показания Савельевой:

«До того дня Серегин носил длинные волосы, они у него на пиджаке лежали, а двадцать девятого или тридцатого подстригся. Я слышала, что двадцать восьмого апреля трактором сбили женщину, но кто это сделал, не знаю. Да, утром в корпусе супруги Глотовы и Серегин пили водку. Зина пьянее всех была, еле на ногах держалась».

Это первый допрос Савельевой, а что она показала на втором? Александр Максимович пробежал пальцами по нужному листку. Есть кое-что интересное. Запишем: «О том, что женщину задавил Белозеров, говорили многие, но как-то с опаской. От людей я слышала, что мать Белозерова грозила: „Если кто на моего Вовку покажет, спалю хозяйство“».

Эта женщина выкладывает все, что знает — и «за» и «против». Слух об угрозе возьмем на заметку и проверим в судебном заседании: кто говорил, когда и при каких обстоятельствах. Анна Никифоровна такое утверждение Савельевой отмела начисто: «Не было того! А что говорят, так теперь на нас все валить можно, — и огорошила неожиданно здравой догадкой: — Та же Зинка Глотова могла все придумать. Ей же выгодно!»

Могла и Глотова. Не забыть вот что: Глотова и Савельева говорят, что пришли на ферму около одиннадцати, то есть одновременно. Почему же они не видели друг друга? Стоп! Стоп! Стоп! Если Глотовой к моменту приезда Савельевой на ферме не было, значит, Глотова уехала на тракторе раньше, и это также значит, что в этой части она дает ложные показания! Есть над чем подумать. Не первый ли это кирпичик в фундаменте защиты?

Сомнения в достоверности показаний Глотовой у Камаева возникли еще при знакомстве с делом — слишком выделялись белые нитки, которыми они были сшиты. Утверждала бы Глотова, что сама уговорила Белозерова поехать разыскивать мужа, другое дело, так еще могло быть. Но в то, чтобы Белозеров едва ли не насильно повез ее в поселок и она, бедная сиротка, даже выпрыгнуть не успела (зачем было залезать в машину?), не верилось. Липа все это! Но что-то мешало пока прийти и к убеждению в невиновности Белозерова.

Часа три еще просидел за столом Александр Максимович, записывая на пленку показания свидетелей и свои замечания к ним, давно его мучила жажда, несколько раз порывался сходить на кухню, чтобы утолить ее, и забывал. С улицы доносились возбужденные крики ребятишек — они играли в войну, — этажом выше шумно отмечали какое-то событие. Александр Максимович услышал все это, когда наверху началась неистовая пляска. Услышал и решил размяться, выпить наконец стакан воды.

Пока бродил по квартире, мысли в разные стороны разбежались. И о погоде, которая никак не установится в эту зиму, подумалось, и о делах в суде на будущей неделе, и о том, что забыл написать письмо старому другу в Шадринск, и о том, что надо в конце концов сделать колонку в ванной. Пусть и чурками ее топить придется, все своя горячая вода будет. Полчаса, наверное, прошло, пока снова к делу Белозерова вернулся. Утром еще в квартире сына услышал по радио фразу: «Когда есть два решения, одно из них должно быть верным». Усмехнулся над ее «мудростью», но запомнил. Теперь же перефразировал на свой лад: «Когда есть две версии, одна должна быть правильной». — И стал прорабатывать эти версии.

Необычности ситуации — женщину задавили трактором, а привлекают к ответственности скотника — после первого знакомства с Анной Никифоровной он удивлялся напрасно. Скрыла тогда Анна Никифоровна одну очень важную деталь: ее Володя умел управлять трактором и мог оказаться на нем в поселке. Итак, допустим, что Красикову сбил Белозеров. Семнадцатилетний парнишка. Естественно ожидать, что после серьезной психологической травмы должен наступить какой-то резкий перелом. Савельева же, первая увидевшая Белозерова после совершения им предполагаемого преступления, ничего необычного в поведении обвиняемого не заметила.

Повези Белозеров в поселок какую-нибудь девчонку, история выглядела бы более правдоподобной — влюбленные всегда отважны, во всяком случае стараются таковыми казаться, — но рисковать ради Глотовой, которая годится ему в матери… Ох, как все просто у меня получается! Мог, разумеется, Белозеров и с Глотовой поехать, ведь он не знал, и не мог знать, чем такая прогулка закончится. Ездил же на тракторах по территории фермы, почему бы не прокатиться и за ее пределы? Не исключено! Не исключено-то не исключено, однако вот какой вопрос возникает: стал ли бы Белозеров гнать трактор на предельной скорости? Вряд ли. Скорее всего ехал бы осторожно, с оглядкой, потому как знал, что за такое самоуправство его по головке не погладят…

Ладно, забудем пока о Белозерове и прикинем другой, весьма заманчивый для адвоката вариант: с Глотовой ехал Серегин. Совместная поездка этих лиц более вероятна. Быстрая езда — тоже. И пьяны оба были.

И сбежать Серегин мог, чтобы не отвечать за управление машиной в нетрезвом состоянии. Но в таких бегах обычно пребывают до полного вытрезвления, Серегин же оказался дома примерно через час. Как объяснить такую несуразность? И как же зародилось убеждение в том, что трактором управлял скотник? Кто первым сказал «а»? Глотова? Она назвала Белозерова, и через час после столь необычного для поселка происшествия у всех сложилась полная уверенность в виновности обвиняемого и затем перекочевала в материалы дела? Когда есть мнение, да еще и коллективное, его не так уж трудно и обосновать. Допустим, допустим. Но в таком случае Глотова должна, была предварительно договориться с Серегиным, а времени и подходящей обстановки для этого не было — Серегин покинул машину через несколько секунд после происшествия, Глотову задержали на месте до прибытия работников ГАИ. Более того, когда Глотову вытащили из кабины, она кричала: «Не я! Не я! Тракторист убежал!» Это очень примечательно, что в самый первый момент, едва придя в себя после случившегося, Глотова не назвала Белозерова.

Выходит, автор версии не она, а свидетель Кабаков, которому показалось, что за рулем сидел Белозеров. Глотова могла услышать Кабакова, сообразить выгодность такой ситуации, и потому, когда приехали работники ГАИ, она назвала фамилию Белозерова. Не здесь ли таится ключ к разгадке? «Показания Глотовой подтверждает свидетель Кабаков, который видел, что за рулем находился Белозеров…» — такую примерно формулировку следует ждать в обвинительном заключении. Убедительно: одна ехала, другой видел! Чего же больше?

Следствие исключило вину Серегина и приступило к сбору доказательств против Белозерова. Не сразу исключило. В мае Серегин провел несколько дней в камере предварительного заключения. Ни в чем, разумеется, не признался, и был освобожден. Еще бы! Теперь времени, чтобы обо всем договориться с Глотовой, было достаточно, и, надо отдать должное, Серегин избрал очень удобную позицию защиты: выпивал на ферме с мужем Глотовой, потом поехали в поселок на лошади, выпили еще, и «больше ничего не помню, был пьян — докажите, что было не так, а я умываю руки». Для того же, чтобы доказывать, надо было отрешиться от первоначальной версии, а это всегда трудно, и пошли по пути наименьшего сопротивления. Так, к сожалению, бывает — следователи не ангелы и подвержены порой самым обыкновенным человеческим слабостям.

Камаев прошел в другую комнату, снял с полки пухлый, почти в девятьсот страниц, сборник «Судебные речи известных русских юристов» (купил лет двадцать назад, сейчас ни за какие деньги не достанешь), подержал в руках и поставил на место. Жены дома нет, почитать некому, а хотелось освежить в памяти одну из лучших речей Владимира Даниловича Спасовича, произнесенную в Тифлисской судебной палате по знаменитому делу Давида и Николая Чхотуа и других, осужденных за убийство Андреевской. В этом деле городские слухи и толки тоже сыграли решающую роль.

Нетерпеливо подошел к телефону, набрал номер квартиры сына:

— Рая? Чем занимаешься? Книжку Олежке читаешь? Это хорошо, а когда домой придешь? Ничего не случилось. Соскучился!

Придется отложить «на потом». Камаев прошел к письменному столу и опустился на стул. Истина рождается не только в спорах с оппонентами, но и в собственных сомнениях. Он сидел недвижно, опустив голову на руки, почти лежал и, словно шахматист, у которого нет достойного противника, разыгрывал сам с собой партию за партией, стараясь понять характеры участников процесса, неясные еще взаимосвязи и взаимоположения.

Так что же, оговор? Глотовы и Серегины дружат и всегда помогут друг другу. И иное может быть у них на уме: несовершеннолетнему Белозерову много не дадут, Серегину же и под завязку могут отмерить. Глотовой не так уж трудно было сориентироваться после реплики Кабакова…

В дверь стучали. Пошел открывать, по пути ругнув сына, — никак не найдет времени поставить электрический звонок — и обрадовался: Рая пришла!

Открыл дверь.

— Ну, нагулялась?

— «Нагулялась»! Олежку еле спать уложили. Все требовал деда. Тяжело же с ними: одна ревет, другой кричит, все время ссорятся. Говорю Олегу: «Ты же старший, уступать должен!» Не понимает!

— И не поймет. Сам от горшка два вершка.

— Ты что звонил, Саша? Что-нибудь надо было?

— Надо, но завтра почитаем. Сготовь-ка ужин и ложись спать, — по тому, как он сказал это, раздумчиво и протяжно, Раиса Петровна поняла, что мысли мужа далеко и от нее, и от ужина, засидится он допоздна, потому что привык работать много. Иначе ему и нельзя.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1.

После окончания пяти классов (шестого в Шадринске не было) Камаеву и еще двум Сашам, Чистякову и Секачеву, дали направление в пермскую школу слепых, но он не просидел здесь за партой и одного дня — не понравилась директор школы, которая чуть что выходила из себя, топала ногами и кричала. Саша сорвался, нагрубил и на другой день оказался на улице с чемоданчиком в одной руке и палкой — в другой. Что делать? Прежде чем возвращаться в Сухой Лог, решил заехать в Шадринск, в свою школу, — там что-нибудь посоветуют. На вокзале услышал знакомый перестук палки: «Сашка Секачев! Он зачем здесь?»

— Тебя выгнали — я тоже решил уехать, — объяснил свое появление у железнодорожной кассы Секачев. — Из солидарности, — добавил он.

Первое чувство благодарности тут же перехлестнуло другое, и Саша стал уговаривать товарища вернуться в школу:

— Меня выдворили за дело, а ты при чем? Давай-ка…

— Не. Я с тобой, — стоял на своем Секачев.

Подсчитали деньги. Их хватило на то, чтобы купить билеты до ближайшей станции. Сели в поезд, забрались на третьи полки и поехали.

Ночью растолкал милиционер:

— Эй, огольцы, ваши билеты?

Протянули.

— Во дают! Вы от своей станции километров сто отмахали. А ну, слазьте!

— Нам в Шадринск, дяденька!

— Тогда и билеты надо до Шадринска брать. Все дурнее себя ищете? Нету сейчас таких. Слезайте, и на первой станции я вас высажу — пешком потопаете!

— Дождь на улице, и куда они ночью-то? — раздался жалостливый голос проводницы. — Пусть уж едут — темные они.

— А что ты раньше молчала? — взорвался милиционер. — Ладно, лежите там, но чтобы тихо у меня!

Милиционер ушел, а проводница скоро появилась вновь, протянула наверх по куску хлеба:

— Пожуйте, голодные небось…

Семейный разговор проходил трудно, с большими перерывами и тяжелыми вздохами. Сначала выговорились обе тетки — Наталья и Анна, потом за виновника взялся муж Натальи — дядя Доня:

— Значит, из-за упрямства ты свою жизнь и перечеркнул?

— Нет, из-за отношения.

— Ишь ты! Он уже и отношения к себе особого требует! А о том, что его, это отношение, надо заслужить, подумал? Где там! Тяп-ляп — и в лужу… Эх, Саша, Саша, надеялся я, что хоть ты у нас грамотным будешь, а теперь? С пятью классами так и останешься? Тоже, конечно, образование, но…

Все было правильно в этих словах, и потому они били особенно больно. Саша молчал. Ему нечего было сказать в свое оправдание ни дома, ни в Шадринске — поступил действительно неразумно, по-мальчишески. В школе его тоже отругали крепко, но и помогли, определили на работу в Челябинскую область, в районный центр Нязепетровск.

— Это же у черта на куличках, — прервал молчание дядя Доня. — И как ты там один жить думаешь? Были бы глаза, куда ни шло… — Он свернул цигарку, затянулся. — Вот что, парень, поезжай-ка ты лучше в Пермь, повинись, авось и примут обратно.

— Нет, не поеду, — отказался Саша, — а учиться я и в Нязепетровске смогу.

— Там есть школа слепых? — обрадовался дядя Доня.

— Я в обыкновенной буду.

— Ну, Саша, я считал тебя умным, а ты… — дядя Доня подошел к окну и со злостью выбросил цигарку. — Все! Что с ним толковать — выпрягся парень!

В Нязепетровск, большое, раскинувшееся на холмах село, с базаром по воскресеньям, двумя магазинами и столовой в центре, дощатым тротуаром, ведущим к райисполкому, Саша приехал в солнечный и погожий день. Вышел из раскаленного вагона, отдышался и услышал скрип телеги, потом голос мужчины средних лет:

— Тебе куда, парень?

— В артель пимокатов.

— Садись, довезу, все равно пассажиров нет.

В артель Сашу направили культурником — учить слепых рабочих грамоте. Приняли «первого преподавателя» хорошо. Лучший мастер — Петр Полушкин сводил в магазин, показал дорогу в столовую. Другой — Павел Темников устроил на квартиру, однако первая беседа с пимокатами едва не оказалась и последней. Учиться писать и читать артельщики не хотели.

— Нам это ни к чему, — говорили. — Мы валенки и без грамоты катать можем. Да и сам рассуди: наши пальцы грубые и твои точки не почувствуют. Дай-ка букварек пощупать! Так и есть — неровности чувствую, а как они расположены, сам аллах не разберет. Правильно, что в стране неграмотность ликвидируют, это мы одобряем, но это тех, у кого глаза есть, учить надо. А нас-то зачем? Да и поздно уже…

— Учиться никогда не поздно! — запальчиво возразил Саша, — Я сам только в одиннадцать лет начал!

Рабочие засмеялись:

— В одиннадцать! А нам знаешь ли по скольку? У тебя ум еще гибкий был — у нас уже шерстью покрылся.

— Возраст ни о чем не говорит, — не сдавался Саша. — Вначале я тоже не мог запомнить расположение точек, зато сейчас… Вот послушайте.

Прочитал небольшой рассказ из букваря. Попросили прочитать еще. Хорошо, что захватил с собой книжку Чехова. Часа два читал веселые рассказы любимого писателя. И хорошо, что догадался рассказать о Брайле и его системе.

— Да вы знаете, кто это для нас придумал?

— Кто, кто? Ученые небось…

— А вот и нет! Сын сапожника — слепой Брайль. Мальчишкой еще был! И после него ничего лучшего изобрести не могли. Пощупайте решетку. В каждой клеточке всего шесть точек, а в ней можно разместить шестьдесят четыре комбинации!

— У-у-у-у!

— Вот вам и «у-у-у-у»! В алфавите тридцать три буквы, так что и на знаки препинания, и на цифры остается. Разобраться в этих комбинациях и то интересно.

Еще с час уговаривал, пока Петр Полушкин не сказал:

— Ладно, я попробую, но если не получится, не взыщи.

Павел Темников тоже обещал попытаться.

— Ну, если Темников желает, то и мы тоже, — согласились наконец артельщики.

И как-то быстро втянулись в учебу. По вечерам аккуратно собирались в красном уголке, осваивали алфавит — всем вдруг захотелось научиться читать книги самим, читать много и так же быстро, как Саша. Раньше пимокаты не думали о самой возможности чтения и были спокойны. Теперь ими овладело такое нетерпение, что они были готовы учиться с утра до вечера. Саша часто рассказывал о прочитанных книгах, чем, сам того не подозревая, вызывал еще большее прилежание и заинтересованность.

Все хорошо образовалось и как бы само собой, без больших усилий с его стороны. С первой зарплаты купил валенки, рассчитал деньги на питание. Должно хватать при некоторой экономии. Вот если бы еще…

Школа была рядом. Через дорогу от артели сад, за ним и она. Днем он свободен, Сходил в районо, робко попросил, чтобы разрешили учиться. Над ним посмеялись. Пошел в райком комсомола. Там поговорили участливо, позвонили в районо и сказали, что ничем помочь не могут. Через неделю снова пошел в районо. Тот же красивый пожилой голос выговаривал на этот раз раздраженно: «Ты не можешь учиться вместе со зрячими. В наших школах повышенные требования, и потом существуют же специальные школы для слепых. Там и преподаватели имеют определенный опыт, и наглядные пособия соответствующие имеются… Нет, это совершенно немыслимо! Не будут же учителя только с тобой возиться — у них на руках целый класс…»

Написал в облоно. Там заявление Саши нашли настолько нелепым, что не стали и отвечать. Дядя Доня был прав!

2.

В начале второй четверти, в морозный ноябрьский день, к удивлению учеников Нязепетровской средней школы, Саша поднялся на второй этаж и спросил, как пройти в шестой класс.

— А тебе зачем?

— Буду учиться.

— Такой большой и в шестом классе?!

На это возразить было нечего — ему шел семнадцатый. Саша стоял, неловко переминался с ноги на ногу, растерянно улыбался, чувствуя, как кровь заливает ему лицо, а на лбу проступает липкая испарина. Решившись явиться в школу без направления, он продумал, казалось бы, все, а такого вопроса не ожидал.

Из затруднительного положения Сашу вывела чья-то крепкая рука, взяла под локоть и повела. Нашелся человек, который искренне возрадовался появлению еще одного переростка — второгодник Колька Кудрявцев. Кудрявцев был тоже выше и старше всех, ходил в валенках-бахилах, всегда взлохмаченный и всегда с расстегнутым воротом рубашки. Занятия посещал аккуратно, честно отсиживал на последней парте положенные часы и ничего не делал. Учиться Колька не хотел принципиально и ходил в школу лишь потому, что отец крепко драл ремнем. Когда ему становилось особенно скучно, а такое случалось часто, Колька доставал какую-нибудь приключенческую книжку и углублялся в чтение, чаще же потихоньку мастерил «поджигатели» и всякие другие нужные вещи. К этому привыкли и учителя и ученики и не обращали внимания.

— Садись со мной, — горячо говорил Колька Кудрявцев, — Два двоечника будет — все веселее. Парта вот тута. Садись!

Саша втиснулся в маленькую парту и замер: что будет дальше?

Раздался звонок.

— Какой первый урок? — спросил у Кольки.

— А шут его знает… Вон у девок немецкий раскрыт. А тебе зачем?

— Надо же приготовиться.

Престарелая учительница немецкого языка Эльза Карловна обычно с учениками не здоровалась — боялась, что не услышат и не ответят на приветствие. На этот раз, едва она вошла в класс, все стихли. Это насторожило Эльзу Карловну — готовят какой-нибудь подвох? Но между ними существовал негласный договор: она позволяла на уроках вести себя вольно, ребята, учитывая это, не преступали дозволенного.

— У нас новичок! — пробасил Колька Кудрявцев.

«Сейчас выгонит!» — екнуло сердце, Саша стал подниматься, чтобы безропотно выполнить приказ, но учительница, подойдя к нему, положила ладонь на голову, заставляя сесть, и задумчиво сказала:

— Я знаю, что ты хочешь учиться. Я много раз видела, как ты стоял под окнами школы. Это очень хорошо. Я люблю прилежных учеников, но как нам поступать, если ты не видишь? — голос был усталым, надтреснутым, с явно слышимым немецким акцентом.

Учебники для слепых Саша давно выписал из областной библиотеки и, на счастье, немецкий взял с собой. Раскрыл наугад:

— Можно я почитаю?

— Почитай что-нибудь и переведи, — согласилась Эльза Карловна.

— Ребята, он читает руками! — оповестил класс Колька Кудрявцев, и все сгрудились у задней парты.

Саша читал долго, пока учительница не остановила:

— Достаточно. Я тебе ставлю… Как твоя фамилия? Я с большим удовольствием поставила бы тебе пять, Саша Камаев, но ты не зачислен…

— Правильно, Эльза Карловна! — одобрил Колька Кудрявцев. — А вы запишите его в журнал, и будет полный порядок.

Класс посмеялся и стих. И это мешало Эльзе Карловне сосредоточиться: «Может, ученики нарочно привели этого Сашу Камаева? Может, они что-то замышляют и притихли лишь на время?» Но урок закончился благополучно. «Камаев хорошо повлиял на класс. Вот в чем дело!» — подумала Эльза Карловна и, забывшись, вопреки обычаю, попрощалась:

— До свидания, дети!

— До свидания, Эльза Карловна… — разноголосо ответили ученики.

На перемене весть о событии в шестом облетела всю школу. Ребята из шестого оказались в центре внимания и без устали рассказывали:

— Пальцами по толстой такой книге водит и читает по-немецки…

— Ври больше! По-русски он еще может читать, а на немецком как? Там же совсем другие буквы!

— Не знаю… Но сам видел. Да вот спроси хоть у Наташки. Натка, иди сюда!

В учительской никогда не вмешивающаяся в школьные дела Эльза Карловна уговаривала директора школы Александру Васильевну Лопотышкину:

— Сашу Камаева нужно обязательно принять! Он будет хорошо учиться!

Александра Васильевна молчала. Она знала о решении районо и была довольна, что самозванец поставил ее перед свершившимся фактом. Александре Васильевне нравилась настойчивость новенького, но она сомневалась: немецкий слепой может знать хорошо, по литературе, истории тоже может успевать, а по алгебре, геометрии? Александра Васильевна сама вела эти предметы, и следующий ее урок был в шестом. «Не буду сегодня спрашивать, пригляжусь, а там видно будет», — после долгих колебаний решила она.

Саша тоже знал, что следующий урок директора школы, и из класса не выходил. Пытался сосредоточиться на геометрии, но это не удавалось: то и дело распахивалась дверь — его рассматривали. Рядом вертелся Колька:

— Здорово ты отшпарил! Мне так ни в жизнь!

— Сказал тоже. Тебе проще — ты видишь.

— Само собой, но на черта сдался мне этот немецкий? Без него проживу, — не сдавался Колька.

До звонка так и не удалось ничего вспомнить. Александра Васильевна сделала вид, что не заметила Камаева, и стала объяснять условия новой задачи. Начертила на доске треугольник. Саша ловил каждое ее слово, точками тоже вычертил треугольник, печатными буквами обозначил углы. Кажется, все понял и теорему, с помощью которой решалась задача, вспомнил. Александра Васильевна спросила, кто хочет отвечать. Саша поднял руку.

— Я. Только я не могу на доске, — голос сорвался, и Саша продолжил почти шепотом: — Я сделал свой чертеж и могу объяснить…

Александра Васильевна помолчала, потом согласилась:

— Хорошо. Кудрявцев, принеси.

Колька радостно вскочил, подал чертеж:

— Вот это у него равнобедренный треугольник, с углами АБС. Задачу он решил с помощью теоремы…

— Кудрявцев, — улыбнулась Александра Васильевна, — я тебя просила принести чертеж, а не объяснять его… Кто из вас решал задачу — ты или Камаев?

— Камаев, — буркнул Колька, — но я смотрел, как он делал, и все понял. Давайте на доске покажу?

— В следующий раз я тебя обязательно спрошу, а пока садись, Кудрявцев. Отвечать будет Камаев.

Александра Васильевна не удовлетворилась объяснением одной задачи, погоняла Сашу по другим вопросам и удивленно произнесла:

— Знания есть. Где ты учился раньше?

— В Шадринске.

— В школе слепых?

— Да.

— Хорошая школа. Это чувствуется. — А почему ты ушел из нее?

— В ней нет шестого класса…

Третья отличная оценка была получена по истории. Чтобы не прослыть выскочкой, Саша не поднимал руку. Однако молодая учительница сама спросила его, и повторить только что услышанный от нее рассказ ничего не стоило.

— Экзамен тебе делают! Держись! — догадался Колька, — Жаль, что я подсказывать не могу, а то бы…

Колька оказался прав: учительница русского языка объявила о контрольном диктанте. Как писать? По Брайлю? А кто проверит? Печатными буквами по методу Тебольда, но писать надо быстро и много, где взять столько карандашей? Саша прошептал о своих затруднениях Кольке.

— Это раз плюнуть. Тебе сколько надо? Сейчас будут. Ткнул одну девчонку: — Эй, ты, дай карандаш! — другую, еще кого-то. — Что? Чем точить? Ха! Нож у меня всегда с собой. Шесть штук хватит? Пиши.

Урок начался. Учительница диктовала не торопясь, но Саша все равно не успевал. Колька, видя это, несколько раз просил повторить предложения. Учительница подошла к задней парте:

— Что с тобой, Кудрявцев? Ах, вот в чем дело!

Она взяла написанный Сашей текст.

— Я все разбираю, пока вижу одну грамматическую ошибку. Буду диктовать медленнее.

Были ли в жизни Саши более светлые и радостные, более утверждающие дни? Наверное, были. Но этот, такой напряженный, весь на нервах, на подъеме… После уроков с пимокатами засел за учебники. Утром поднялся рано и еле дождался часа, когда можно было пойти в школу. И шел в нее уже не посторонним, а своим. Сашу уже окликали, с ним здоровались! Порадовал и Колька Кудрявцев — он принес в класс металлическую сетку от решета. С ее помощью стало легче чертить геометрические фигуры. Сложные Колька вырезал из картона или гнул из проволоки. Александра Васильевна снова его похвалила:

— Правильно, Кудрявцев, Камаеву так будет легче.

— А мне интересней, — нахально улыбнулся Колька.

— И это хорошо.

Лентяй, второгодник, одинокий в классе, Колька Кудрявцев приходил на помощь при малейшем затруднении и, помогая Саше, стал работать сам: школьная жизнь впервые приобрела для Кольки определенный смысл. Перед зимними каникулами Александра Васильевна вызвала Кудрявцева к доске и убедилась, что знания по геометрии у него довольно основательные.

— Я выведу тебе за четверть хорошую оценку, Кудрявцев, — пообещала директор школы.

Колька потерял голос:

— Мне? Хор? — просипел он.

— Тебе, тебе, не твоему же другу — Камаев знает предмет на отлично. По алгебре ты заслужил такую же оценку. Если и дальше так будет продолжаться, в отличники выбьешься.

Колька еле проволок валенки-бахилы через класс, втиснулся в парту и долго сосредоточенно молчал. От Кольки несло жаром.

— Чего это она? — наконец пробасил он. — Совсем рехнулась!

После экзаменов Саша зашел к директору за документами.

— Уезжаешь все-таки?

— Да, Александра Васильевна. Меня на год сюда направляли, и я свое дело сделал.

— Жаль… В школу зрячих тебя в Шадринске теперь примут, а как жить думаешь?

— Обещали устроить пионервожатым… Спасибо вам за все, Александра Васильевна! Если бы не вы…

— Ладно, ладно, Саша… Чего там! Будь счастлив!

— Постараюсь, Александра Васильевна.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1.

В ночь перед судом Анна Никифоровна не прилегла. Дождалась, пока заснет Вовка, и стала готовить его в дальнюю дорогу. Смазала и поставила на печь сапоги — весна на носу, валенки не годятся; выгладила рубаху, без заплат, но и не новую — для кого там выряжаться; выстирала портянки и еще одни на всякий случай в мешок засунула — кто знает, где придется работать и будет ли где обсушиться, а так хоть первое время ноги сухими будут; полотенце вафельное положила, свежую печатку мыла. Собрала все быстро — давно обдумала, с чем надо отправлять сына, потому даже нитки с иголкой и то не забыла.

Соседка вчера забегала, спросила, не болеет ли она? Ответила, что болеть ей некогда, а когда соседка сказала, что выглядит плохо, усмехнулась: в конце апреля тот день был, а ныне февраль, считай год, как под гнетом ходит. И чего только за это время не передумала, сколько ночей без сна провела. Ломает, ломает летом себя на огороде, еле до кровати добредет, вытянется блаженно — теперь-то засну, ан нет, пройдет час-другой, глаза снова откроются и прилипнут к потолку. Полежит так и поднимется с тяжелой головой.

Первые месяцы еще грела какая-то надежда, думала, что если долго копаются, то должны до правды доискаться. Позднее эта надежда поубавилась, а когда с защитником с делом знакомились, то и совсем пропала, — много там на Вовку набрано!

Правильно ли, однако, сделала, что к худшему приготовилась? Не наворожить бы. И люди что скажут? С мешком пришла — значит, чует кошка, чье мясо съела. А господь с ними — пусть говорят что хотят… Защитник сказал: «Будем надеяться…» Твердо же ничего не пообещал. Выходит, тоже думает, что Вовку посадить могут… Сколько времечка-то? Пора и хлебы печь. Пусть поест своего, свеженького…

Анна Никифоровна разбудила сына, когда все было готово. Он поднялся, увидел у двери мешок, из которого выпирала круглая булка хлеба, и вопросительно посмотрел на мать. Анна Никифоровна поторопила:

— Умывайся. Это так, на всякий случай.

Завтракали молча — все переговорено давным-давно, а о погоде что толковать, пусть будет какая есть. Поели быстро и мало, Анна Никифоровна убрала со стола.

— Одевайся.

Сын влез в телогрейку.

— Теперь садись — так полагается.

Сели на лавку и разом повернули головы к будильнику — какой громкий у него ход!

Анна Никифоровна поднялась первой, пошептала что-то про себя. Вовка еще раз покосился на мешок. Вздох сына резанул по сердцу. Прислушиваясь к этой боли, Анна Никифоровна пошла к двери.

2.

В маленьких городках жизнь течет медленно, времени свободного больше, поэтому на судебных заседаниях народу бывает много, а на громкие процессы постоянные слушатели, чаще всего живущие неподалеку пенсионеры, «обеспечивают» и совсем полную явку.

По делу Белозерова одних только свидетелей было вызвано свыше сорока человек да любопытных пришло раза в три больше. В зале судебного заседания и в коридоре не протолкнуться.

Секретарь проверяла явку. Первой назвала фамилию Белозерова. Он отозвался и вспыхнул — в коридоре стало тихо, десятки незнакомых глаз уставились на него.

— Идите в зал, Белозеров, и садитесь. Скоро начнем, — сказала секретарь.

Он прошел в зал и в растерянности остановился: куда садиться? Если он подсудимый, то за барьер?

— На первую скамейку проходи. Пока… — подсказала какая-то женщина.

Это немного приободрило.

Впереди, справа и слева два небольших стола, а еще дальше, на возвышении, большой, накрытый красной скатертью. За ним три стула с какими-то особенными высокими спинками. «Там будут сидеть судьи», — догадался Белозеров. Сопровождавший его шепот: «Подсудимый! Такой молоденький, а что натворил!» — постепенно стих. Взгляды же, казалось, прожигали спину. Белозеров опустил голову — никогда не привлекал к себе столько внимания.

— Глотова! Глотова идет! Главный свидетель! — пронеслось по залу. — Разрядилась-то как, будто в кино пришла!

Подсудимый оглянулся. Глотова посмотрела на него с недобрым огоньком в глазах.

— Адвокат! Из Сухого Лога! — услышал Белозеров через некоторое время уважительный шепот и снова оглянулся.

Камаев вошел в зал без секретаря, привычно прошел к столу, достал досье. Пальцы отыскали копию обвинительного заключения, ту ее часть, где приводятся доказательства вины подсудимого. Со стороны казалось, что он задумался о чем-то — голова поднята, темные очки устремлены вдаль — и от нечего делать не спеша перелистывает бумаги. А он читал и продумывал план защиты.

За несколько дней до процесса Александр Максимович съездил в Богданович, чтобы еще раз «заглянуть» в дело и кое-что уточнить. Зашел к судье Миронову и убедился, что Дмитрий Федорович хорошо представляет сложность процесса. Пока можно быть спокойным.

Пришел прокурор Хомутинин и, садясь на свое место, коротко глянул на подсудимого. Белозеров сжался под его взглядом и еще ниже опустил голову.

— Прошу встать. Суд идет! — громко объявила секретарь судебного заседания. Все поднялись и стояли до тех пор, пока председатель не разрешил:

— Прошу садиться.

Он раскрыл дело, обвел глазами переполненный зал и объявил:.

— Судебное заседание объявляю открытым. Слушается уголовное дело по обвинению Белозерова Владимира Леонтьевича, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, в преступлениях, предусмотренных статьями 212-й прим частью первой и 211-й частью второй Уголовного кодекса РСФСР. Секретарь, доложите о явке свидетелей. Так, явились все, за исключением Серегиной. Она больна. Свидетелей прошу выйти из зала судебного заседания и не появляться в нем, пока вас не пригласят. Всем понятно? Ждем.

Процесс начался. Председательствующий установил личность подсудимого, разъяснил его права в судебном заседании, объявил состав суда, провел все другие подготовительные действия, затем зачитал обвинительное заключение.

— Подсудимый, встаньте. Вам понятно, в чем вы обвиняетесь?

— Понятно.

— Вы признаете себя виновным?

— Нет, я не ездил в тот день на тракторе, не ездил! — запальчиво возразил Белозеров.

— Хорошо. Садитесь.

Председательствующий опросил мнения сторон, тихо переговорил с народными заседателями и объявил:

— Посовещавшись на месте, суд определил: судебное следствие начать с допроса подсудимого, затем допросить свидетелей. Подсудимый, дайте объяснения по поводу предъявленного вам обвинения, расскажите, где вы были и что делали до двенадцати часов дня двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Вам понятно, что от вас требуется?

— Понятно.

— Мы слушаем вас.

— Дак… я работаю скотником на ферме колхоза «Пламя»… — Белозеров замолчал, не зная, о чем рассказывать дальше.

— Ну-ну-ну, смелее.

— Часов в пять утра пошел на ферму. Кормил телят. Часов в восемь приехал Глотов и сказал Серегину: «Давай сдадим бутылки и выпьем». Серегин согласился, и они поехали за водкой на лошади. Потом они пили в моих санях, а я пошел на конный двор. Там меня видели конюх Кузнецов и Демин. Я поймал лошадь, сел верхом и поехал обедать. Поел и вернулся на ферму… Тут же приехала Савельева. Было около одиннадцати часов. Мы каждый день приходим с обеда около этого времени. А часов в двенадцать или позднее я ездил за опилками на мебельную фабрику.

— Все?

— Все.

— Скажите, подсудимый, когда вы в этот день ездили за силосом?

— Сразу за Савельевой. Раздал его телятам и поехал за опилом.

— Мебельная фабрика далеко?

— Нет, но ехать надо за речку.

— На улице Мира вы никого не видели?

— Не… Когда ездил за опилом, ни одного знакомого не встретил. Вернулся, и Савельева сказала, что меня искали работники милиции. Я разгрузил опил и поехал снова за силосом. На телеге заснул. Меня разбудила мать и стала спрашивать, что я наделал. Я говорю: «Ничего не наделал». — «Как ничего не наделал, когда ты женщину задавил в поселке?» Я подумал: как я мог сбить человека и не заметить, но она сказала, что я задавил трактором. Я говорю: «С чего это я на тракторе в поселке окажусь?» А она мне: «Это тебя надо спросить. Идем к тем людям, которые все видели». Мы пошли в дом, где была свадьба…

Председательствующий вел допрос напористо, выясняя отдельные детали, задавал повторные аналогичные вопросы. Камаев внимательно слушал. После допрос поведет прокурор, потом Миронов предоставит слово ему, но, пожалуй, к этому времени все будет выяснено настолько дотошно, что… впрочем, один вопрос он задаст обязательно — видел ли Белозеров на улице Мира свадьбу. Пока он сказал, что нет. Странно! И почему Миронов не стал уточнять? Решил не заострять внимание Белозерова и вернуться к этому эпизоду позднее, чтобы застать врасплох?

— Скажите, подсудимый, вас кто-нибудь видел, когда вы приезжали обедать, и сколько времени вы пробыли дома? — продолжал допрашивать Миронов.

— Дома никого не было, а видел ли меня кто по дороге, не знаю. Я пообедал, накормил корову, еще немного опнулся и…

— Опнулся? Как это понимать?

— Ну, задержался. А сколько прошло времени, на знаю, я на часы не глядел.

— Где и когда вы в этот день видели Глотову?

— Глотову? Я ее не видел.

— А на ферме?

— Там ее муж с Серегиным пили.

А это как понять? Впрочем, могло быть и так: Белозеров ушел на конный, выпивка продолжалась, и в это время подошла Глотова.

— Когда вы возвращались на ферму после обеда, вы никого из знакомых на улице не встретили?

— Не, только свадьбу видел.

Вот оно! Пора бы привыкнуть к таким остреньким моментам. Ладно, ладно, волнуйся внутри, а лицо должно быть спокойным. А Миронов, значит, сознательно увел подсудимого подальше. Знает дело, знает!

— Где и когда?.

— Да на улице Мира. Они из избы выходили, и кто-то на гармошке играл.

— Подсудимый, вы помните, что я вам задавал этот вопрос? — голос Миронова стал жестким.

— Помню… — растерялся Белозеров.

— А что вы ответили, тоже помните?

— Что ответил?.. Сказал, что не видел.

— А сейчас «увидели»?

— Так вы спрашивали, как я за опилками ездил, а они толклись на улице раньше, когда я на ферму возвращался.

— У прокурора есть вопросы к подсудимому?

— Есть, — кивнул Хомутинин. — Белозеров, вы знакомились с материалами дела?

— Знакомился.

— Показания Савельевой помните?

— Помню.

— Вы говорите, что выпивали Серегин и Глотов?

— Но…

— Да не «но», а кто выпивал на ферме?

— Ну, Серегин и Глотов.

— Савельева же говорит, что с ними была и Глотова. Не можете объяснить, почему она видела трех человек, а вы только двух?

— Не знаю… Глотову я на другой день видел, когда мать пришла с ней ругаться и спрашивала, зачем она на меня врет.

— Только спрашивала?

— Но…

— Опять «но»! А кто на Глотову с вилами кинулся, вы или ваша мать?

— Да врет она! Никто на нее не кидался. Мать только схватила вилы и сказала: «Пырнуть тебе под бок, чтобы не трепала чего не было», и все.

— И все? Хорошо. Вы ездили на тракторах?

— Не…

— Подсудимый Белозеров, этот факт подтверждают многие свидетели. Почему вы его отрицаете?

— Я не ездил… Я не умею.

— Пусть так. Почему вы сбежали с фермы, когда приехали работники милиции?

— Не сбежал я, не сбежал! За опилками ездил. Спросите Савельеву! — почти закричал подсудимый.

— Белозеров, — четко выговорил прокурор Хомутинин, — мы спросим всех, кого надо и о чем надо, а пока суд допрашивает вас.

— Я не сбегал! Я не сбегал! — в отчаянье возразил Белозеров. — О милиции-то узнал, когда с фабрики приехал, а до этого…

— Подсудимый! Ну-ка спокойнее. Если будете так вести себя, мы удалим вас. Понятно? — вмешался Миронов. — У прокурора есть вопросы к Белозерову?

— Пока нет.

— У адвоката?

— Нет.

— Перерыв на пятнадцать минут, — объявил Миронов.

Председательствующим судебных заседаний редко приходится наводить порядок. Обычно люди сидят здесь тихо, проникаясь уважением к строгости и какой-то даже торжественности судебного следствия, творимого на их глазах. Во время допроса Белозерова в зале стояла полная тишина, лишь изредка прерываемая сдержанными вздохами. И эта тишина разом взорвалась, все с облегчением поднялись со своих мест и двинулись к выходу.

Анна Никифоровна подошла к Камаеву.

— Ну что, Александр Максимович? — спросила с надеждой.

— Что-что? Процесс только начинается. Скажите своему, чтобы вел себя потише.

— А он у меня такой: если неправда, ни за что не смолчит — хоть режь его!

— Это хорошо, но в суде не кричат!

— Я скажу, — помолчав, пообещала Анна Никифоровна.

3.

После перерыва Миронов пригласил Савельеву.

В зале легкое движение, словно ветер ворвался в него и прошелестел сухими листьями — от показаний Савельевой зависит очень многое.

— Свидетель, суд вас предупреждает об ответственности за дачу ложных показаний по статье сто восемьдесят первой Уголовного кодекса РСФСР. Эта статья предусматривает лишение свободы на срок до пяти лет. Распишитесь, пожалуйста, и расскажите, что вам известно по делу. Слушаем вас, — приступил к допросу Миронов.

— Красикову задавили двадцать восьмого апреля. Я в тот день пришла на ферму к семи утра, — голос Савельевой слегка подрагивает, она откашливается. Все нормально — так волнуется почти каждый свидетель. — И вот утром, позднее только, Глотовы и Серегин выпивали. Это точно. Я правду говорю. Глотова пьянее всех была, на ногах стоять не могла, все валилась. Что еще?

— Вы не помните, когда ушли домой?

— Около девяти. Глотовы и Серегин остались на ферме, продолжали пить.

— Вы пошли одна или с кем-нибудь?

— Я ушла одна, вернее, уехала.

— Во что был одет Серегин в то утро?

— Серегин?.. На нем был темный пиджак, какая-то зеленая рубашка и… серые брюки, сапоги…

— Он был на ферме в серых брюках?

— Вроде бы в серых. Ну, они не такие чтобы светлые, не праздничные, грязные, но серые.

— А волосы?

— Волосы у него еще длинные были, прямо на пиджаке лежали. Они у него темнее, чем у Белозерова, Белозеров намного выше Серегина, и я до сих пор не понимаю, как их можно спутать… Я была дома до одиннадцати. Это помню хорошо, потому что работала в саду, а будильник стоял на окне, и я все время на него поглядывала. Потом поехала на ферму, на это ушло минут десять — пятнадцать. На ферме был один Белозеров.

— Скажите, Савельева, от фермы до силосной ямы сколько примерно метров?

— Да это рядом, метров двести — двести пятьдесят. Я нагрузила силос, ну, сколько я его грузила? Минут двадцать — тридцать. Стала выезжать и встретила Белозерова — он спускался в яму. Я разгрузилась и поехала второй раз. Белозеров к тому времени нагрузился, и мы опять с ним встретились…

Сколько ни допрашивали Савельеву Миронов, народные заседатели, особенно прокурор, она дала те же показания, что и на предварительном следствии. Первое волнение ее прошло, женщина отвечала спокойно и уверенно.

— Свидетель Савельева, вы грузили силос минут двадцать — тридцать. Не мог в это время Белозеров увезти Глотову в поселок, совершить наезд и вернуться? — приступил к допросу адвокат.

— Нет.

— Почему?

— Так Глотовой в это время уже не было, а потом я бы услышала трактор.

— Кстати, вы видели трактор, когда вернулись после обеда?.

— Вот этого не помню, — после некоторого раздумья ответила Савельева. — Утром он стоял, а потом не обратила внимания.

— Скажите, кто раньше ушел с фермы, вы или Белозеров?

— По-моему, он. Ему еще на конный надо было идти.

— Когда выпивали Серегин и Глотовы, Белозеров был на ферме?

— Не помню… Вообще-то должен быть, но кто его знает…

И еще один вопрос задал Камаев Савельевой. Она была очень важным для защиты свидетелем — подтверждала алиби Белозерова, — но давала показания и против него. Камаев решил убедить и судей, и всех присутствующих в том, что Савельевой можно верить. Он спросил ее, ездил ли подсудимый на тракторах.

— Да, — честно ответила Савельева. — На Т-20 ездил, и не раз, Серегин же и заставлял, а на Т-40, на котором задавили женщину, я лично не видела.

Не отказалась от своих показаний и Глотова, даже не попыталась сгладить некоторые противоречия. Решила, видимо, стоять на своем до конца.

У прокурора к Глотовой вопросов было немного, но один очень важный, и Камаев записал ответ на него: «Я сразу же говорила, что ехал Белозеров. Меня задержали на месте до приезда работников ГАИ, и я им сказала о Белозерове».

Миронов устроил перекрестный допрос подсудимому, Глотовой и Савельевой и спросил, есть ли вопросы к Глотовой у адвоката.

— Разрешите? — приподнялся Камаев. — Глотова допрошена подробно, но мне хотелось уточнить кое-какие «мелочи». Последнее слово он выделил для Миронова.

— Хорошо, уточняйте, — разрешил судья, и в его голосе Камаев уловил улыбку — понял его Миронов, будет слушать внимательно.

— Свидетель Глотова, вы подтверждаете свои показания о том, что перед уходом на ферму выпили всего-то «сто грамм» с соседкой-бабушкой?

— Да…

— Вы редко пьете?

— Почему? Как все, по праздникам и так, когда что случается.

— То есть довольно часто?

— А кто сейчас не пьет? У кого денег нет и кому не подают, — бойко ответила Глотова.

— Савельева показала, что в то утро вы еле держались на ногах.

— Савельева врет из-за того, что мы часто с ней ругались.

— Товарищ председательствующий, разрешите вопрос к Савельевой?

— Пожалуйста.

— Савельева, были у вас ссоры с Глотовой?

— Она путает меня со своей золовкой.

— Тише, тише! Я удалю из зала тех, кто пришел сюда повеселиться, — предупредил судья, — Савельева, вы утверждаете, что никогда не ссорились с Глотовой?

— Нет, почему же? По работе ругались, так там с кем не сцепишься из-за того же силоса. Но зла у меня на нее не было.

— А сейчас?

— А сейчас как я к ней могу относиться, если она зазря парня топит.

— Продолжайте, адвокат.

— Глотова, вспомните, где и с кем вы встречали свой день рождения?

— Ну, на ферме, выпили немного с Серегиным, — после небольшой паузы ответила Глотова.

— На ферме, с Серегиным. А почему не дома?

— Дома вечером гуляли.

— А днем или утром, так сказать, предварительно?

— Ну так.

— И в каком месте?

— В насосной, — нехотя призналась Глотова.

— На вопрос прокурора вы ответили, что работникам ГАИ сразу показали на Белозерова. Почему вы не назвали его фамилию, когда вас вытаскивали из трактора. Вспомните, что вы кричали тогда?

— …Что тракторист убежал…

— Тракторист убежал. Хорошо. Но ведь вы утверждаете, что ехали с Белозеровым. А он скотник. Как вас понимать?

Глотова нервно теребила платок.

— Свидетель, отвечайте на вопрос адвоката, — потребовал судья.

— Не знаю, почему так сказала… Видно, себя не помнила.

Зал осуждающе загудел.

— Попрошу соблюдать тишину! — пресек возмущенный ропот Миронов.

— Вы сказали, Глотова, что не пошли утром на ферму из-за того, что ждали гостей. Они приехали? — продолжал допрос Камаев.

— Не-е-т, — не понимая, куда клонит адвокат, протянула Глотова.

— Ваш муж говорит, что вы были больны. Кому верить?

— А что он знает, муж?

— Он не знал, что вы ждете гостей?!

Свидетель, мешкая, вытирала с лица пот.

— Отвечайте же, Глотова! — снова вмешался судья.

— Может, и не знал, а может, просто соврал — не хотел о гостях говорить и сказал, что я заболела.

— В какое время вы пришли на ферму?

— Около одиннадцати…

Движение в зале.

— Нет, позднее, в двенадцатом.

— Вы видели там Савельеву?

— Нет.

— Почему же? Она была на ферме.

— Может, и так, но я ее не видела.

— За что вас обсуждали на собрании?

— За пьянку! — с вызовом ответила Глотова.

— За пьянку на ферме с мужем и Серегиным двадцать восьмого апреля?

Глотова молчала.

— Вы показывали, что просили у Белозерова лошадь, чтобы привезти силос. Вы были в состоянии нагрузить его?

Глотова молчала.

Камаев был удовлетворен. Два важнейших свидетеля допрошены, и если одна из них, Глотова, давала путаные показания и вызвала недоверие не только у слушателей — возмущенный ропот неоднократно проносился по залу, — но и у суда, то другая, Савельева, не погрешила и на йоту.

4.

Белозеровы возвращались домой пешком.

— Не будем ждать автобуса, — сказала Анна Никифоровна. — И так голова пудовая, да еще бензин нюхать. На своих двоих доберемся, на воле-то вон как благостно.

Анна Никифоровна бывала в судах и прежде, да и в тот злополучный день ездила в Богданович послушать интересное дело. Его отложили, и она хотела вернуться домой, но соседка уговорила остаться на другой процесс. Эх, знать бы, где падать и куда соломку подкладывать! Обернулась бы сразу — все по-другому могло выйти. Привела бы свадьбу к Серегину: смотрите, люди добрые, смотрите на него и на моего Вовку, узнавайте, кто бежал от трактора. Лохмы свои Серегин еще не успел изничтожить, одежа на нем та же была и обувка. Признали бы его, не отвертелся! И по следам можно было все установить: пустить ученую собаку или приложить сапоги Серегина. Грязь была, следы остаться должны и знаткими быть. Думая так, Анна Никифоровна и до другого дошла: опростоволосилась она, тетеря старая, ой как опростоволосилась! Могла кривду на правду и вечером вывести — Вовку показать людям догадалась, а сводить их к Серегину на ум не пришло. Успокоилась, что сына не признали! От запоздалой догадки этой в жар ее бросило, будто плеснул кто рядом ковш холодной воды в раскаленную докрасна банную печурку.

— Что наделала-то я! — простонала Анна Никифоровна и остановилась.

— Ты что, мам? — спросил сын.

— Та-а-к… Вспомнила одну поговорку: «У бабы волос длинен, а ум короток». Знаешь такую?

— Слыхал.

— Ну, раз слыхал, то пойдем дальше.

Не призналась в своей оплошке. Что после драки кулаками махать и на Вовку лишнее наваливать? Тонкий еще, гибкий.

Убедилась ноне, что на судах хорошо быть, когда они тебя прямо не касаются. А если сердце в кулак зажато, если допрос каждого свидетеля душу переворачивает, тогда совсем другое дело.

Адвокат сказал, дня три суд продлится, и снова ничем не обнадежил: «Рано предсказывать, Анна Никифоровна, потерпите». А терпеть-то каково? Ладно, устою, неожиданно решила Анна Никифоровна, хоть три, хоть все пять дней эта мука будет, и мешок каждый день стану в суд таскать: если первый раз взяла, то надо до конца — так велит примета!

— Мама, — неожиданно заговорил сын, — свидетели будут показывать, что тракторист во двор Казаковых забежал. Помнишь, когда читали дело, там есть об этом.

— Ну?

— И они говорят, что дом этот на правой стороне переулка, а Серегина — на левой, наискосок, и если бы он перебегал к своему дому, они видели бы. Я вчера ходил и смотрел с того места. Оттуда только головы видны, если кто по улице Свободы проходит. А если еще дальше к речке спуститься, так тебя и совсем заметить нельзя. Переулок же на горе, мама!

— Знаю.

— Так скажи об этом Александру Максимовичу.

— Говорила, — думая о своем, вздохнула Анна Никифоровна.

— А он?

— Сказал, что это ему известно.

— Он же слепой!

— Ну и что? Съездил, поди, и ему все обсказали, Я ему много что рассказывала, но он больше нас с тобой ведает. Люди правильно говорили — усердный он, Александр Максимович-то, и защитит он тебя, обязательно защитит.

Успокаивала сына и жалела: молчит он, молчит, а думки тоже вокруг одного вьются. Да и как иначе? А чья, ее или его, ноша тяжелее, попробуй разберись. Ее, поди, все-таки. Материнскому сердцу всегда больнее достается, а годы такие, что малую беду и ту на рысях не проскочишь, большая же — того и гляди под корень срубит. И правда, не свалиться бы, тьфу-тьфу, не ко времени.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1.

Вечером, едва поужинав, Александр Максимович сел за стол — хотел отобрать главное после первого дня процесса, но не пошло что-то дело. Помаялся, помаялся и, чтобы отвлечься, достал баян, однако и на нем поиграл недолго. Позвонил сыну и расспросил о внуках, потом «гонял слонов» по квартире, несколько раз устраивался поудобнее то в кресле, то на диване, посидев немного, вставал и снова бродил из комнаты в комнату. Так вот бездельничая, к великой своей радости, укрепился в невиновности Белозерова: убедили в этом показания Савельевой и даже Глотовой, да и все поведение подсудимого, его искреннее возмущение неправдой. Незаметно и план на завтрашний день составился, когда, пожалуй, чаша весов и перетянет на одну из сторон. А ежели так, здраво рассудил Александр Максимович, надо пораньше в кровать завалиться и выспаться как следует…

Первым из очевидцев происшествия суд допрашивал Кабакова, человека уже пожилого, обстоятельного.

— Так женщину задавили метрах в ста от моего дома. Я был за оградой с сыном, — начал свидетель тихим размеренным голосом. — Сын стоял спиной к дороге, а я — лицом. Смотрю — по улице какой-то сабантуй идет. Все ряженые — кто пляшет, кто поет. Дошли до третьего переулка и свернули в него. И тут, эко место, трактор несется, и на нем как есть Вовка Белозеров. Смотрю: эко место, трактор попер на людей, прямо в кучу! Когда эта женщина попала под колеса, я сказал сыну, чтобы ехал на мотоцикле и вызывал «скорую» и милицию.

— В каком часу это случилось, не припомните? — спросил судья.

— Так в двенадцатом.

— Скажите, свидетель, кем вам приходится Кашинцева и говорили ли вы ей, что Красикову сбил Белозеров?

— Кашинцева моя сноха. Вообще-то мне показалось, что за рулем был Вовка. Но может, и не он.

— Белозеров и Серегин похожи друг на друга?

— Пошто, эко место? Такого большого сходства нет, но стекла в кабине были грязными, можно и ошибиться.

— Все-таки вы убеждены, что трактор вел Белозеров? — повел допрос прокурор.

— Пошто это? Я же сказал…

— Хорошо. А на предварительном следствии что говорили, помните?

— Так то же и говорил. Сначала мне показалось, что ехал Вовка, а там — кто его знает.

— Больше вопросов к свидетелю не имею, — заявил прокурор Хомутинин.

— Адвокат?

— Свидетель Кабаков, давайте уточним: говорили или нет вы Кашинцевой о том, что трактором управлял Белозеров?

— Никому ничего я не говорил и ей не говорил.

— Почему же она ссылается на вас? И в обвинительном заключении записано: «Свидетель Маркова показала: о том, что Белозеров в тот день был за рулем трактора, она слышала от Кашинцевой, а Кашинцева говорила, что Кабаков Петр Савельевич стоял около дома и видел, как проехал Белозеров Владимир…» Выходит, все-таки говорили, если ваши слова записаны в таком важном документе. Вам поверили и потому ссылаются на вас.

Выдержку из обвинительного заключения адвокат процитировал, не случайно: давно уже обратил внимание на слабость этого утверждения. Поначалу удивился: «Ничего себе — убедительное доказательство — из третьих уст!» Позднее решил с него и речь начинать, чтобы сразу создать нужное впечатление, и не утерпел, использовал заранее.

— Ничего я не говорил ей! — в голосе свидетеля раздражение: чего прилип к человеку? — Предположение свое мог высказать.

— Пред-по-ло-жение, — повторил адвокат, — но не умеренность. Кстати, как у вас со зрением?

— Да не похвастаюсь… Седьмой десяток добиваю.

— Последний вопрос: пока вы были за оградой, всадник по улице не проезжал?

— Не-е-т.

— Больше вопросов к свидетелю не имею, — сказал Камаев и облегченно вздохнул.

Он давно привык: что бы ни случилось, сохранять невозмутимость и беспристрастность, но тут не мог скрыть улыбку удовлетворения — прокурор может смело вычеркнуть Кабакова из списка свидетелей обвинения.

Анна Никифоровна перехватила улыбку адвоката и впервые почувствовала в душе облегчение. А Камаев уже снова сосредоточился: вот-вот начнется допрос других очевидцев происшествия, очень важный для исхода дела. Пальцы заскользили по строчкам обвинительного заключения: «Показания свидетелей, гостей свадьбы, о том, что они видели Белозерова верхом на лошади, незадолго до наезда на Красикову, не подтверждаются материалами дела. Красикова сбита в двенадцать — двенадцать десять, а Белозеров проезжал на ферму раньше. Кроме того, свидетель Воробьев показал, что видел всадника накануне, а не двадцать восьмого апреля…»

Да, время в уголовных делах чаще всего выходит во главу угла. Ничего не значащие в обычной жизни десять — пятнадцать минут приобретают вдруг первостепенное значение. Установить же предельно точное время совершения преступления сплошь и рядом бывает труднее трудного: кто из очевидцев наезда, убийства ли догадается в нужный момент взглянуть на часы? Дело Белозерова не исключение. От одиннадцати тридцати до двенадцати десяти — так довольно приблизительно определяют свидетели момент гибели Красиковой. Поэтому следует опровергнуть утверждение следствия о том, что гости свадьбы видели Белозерова днем или двумя раньше, и доказать обратное — всадник пытался проехать по улице Мира за несколько минут до происшествия, убегал от трактора не Белозеров, а другой человек.

И надежды адвоката постепенно сбывались. Свершившееся застало людей врасплох, все были немало напуганы и взволнованы, к тому же под изрядным хмельком, поэтому каждый запомнил немного, но сведенные воедино впечатления давали довольно точную картину случившегося. Никто не успел рассмотреть убегавшего в лицо, однако одежда запомнилась многим — и длинные черные волосы, коренастая фигура мужчины тридцати, если не старше, лет. Кое-кто встречался с Белозеровым и Серегиным в кабинете следователя и в коридоре прокуратуры, и там, в спокойной уже обстановке, присмотревшись к тому и другому, все взвесив и поразмыслив, люди приходили к убеждению: наезд был сделан не подсудимым. Свидетель Панова твердо стояла на том, что на трактористе были стоптанные яловые сапоги, а свидетель Воробьев, оказалось, просто перепутал дни.

— Я вышел на улицу с гармошкой, — давал показания гармонист Ляпустин, — и увидел у дома во втором переулке привязанную лошадь. — Камаев достал схему и проверил, мог ли свидетель видеть дом Белозерова. Убедился, что мог. — Потом вышел парень, сел на лошадь и поехал по направлению к нам, — продолжал свидетель. — Лошадь испугалась гармошки и затанцевала. Я перестал играть и махнул рукой: поезжай, мол, назад. Парень повернулся и уехал. Было точно так, хоть у кого спросите. Мы еще постояли какое-то время, поджидая молодых, прошли метров триста по улице, и появился трактор. За это время Белозеров не мог доехать до фермы на лошади, пересесть на трактор и вернуться в поселок.

— Вы утверждаете, что на лошади был Белозеров? — спросил судья. — Почему вы не называли его фамилию на следствии?

— Я говорил просто о всаднике, потому что не знал его фамилию, а это был он — Белозеров.

— Свидетель, суд вас предупредил об ответственности за дачу ложных показаний. Вы нам правду говорите? — задал вопрос народный заседатель.

— А что же еще? Я здесь не жил, никого не знаю, одиннадцать лет служил в армии, и мне нет смысла кого-то защищать или оговаривать. И уж если на то пошло: мать приводила Белозерова на свадьбу, все посмотрели на него и сказали, что от трактора убегал не он. Жена Серегина тоже прибегала и обещала привести мужа на опознание, но ушла и не вернулась.

— Вы уверены, что видели всадника двадцать восьмого апреля, а не днем или двумя раньше? — спросил прокурор.

— Уверен: двадцать шестого и двадцать седьмого мы на улице не гуляли.

2.

Во время перерыва адвокат прочитал записи показаний только что допрошенных свидетелей и успокоился окончательно: обвинительного приговора не будет! Он закрыл папку, поднялся и тут же снова опустился на стул, пораженный внезапно пришедшей мыслью: «Если Белозеров возвращался на ферму на лошади, а трактор в это время шел в деревню, то где-то их пути должны пересечься! Во всяком случае, Белозеров должен был видеть трактор!..»

Камаев достал копию схемы происшествия. А, вот в чем дело: от фермы к деревне идут две дороги — одна полем, другая в объезд, мимо кладбища, со стороны Сухоложского тракта. Путь движения трактора показан, а как возвращался на ферму Белозеров, неизвестно…

Походить бы, размяться, но нельзя — налетишь еще на кого-нибудь!.. Все так, все так, но не повредит ли он Белозерову, если начнет уточнять? Спросить, пока перерыв, и в зависимости от этого… Нет, истина должна быть добыта честно!

В коридоре возник шум. Что там такое?

— Савельева Глотову чехвостит, — разъяснил причину скандала чей-то женский голос.

Другой сразу же отозвался:

— И правильно: так завралась, что дальше некуда. Губит парня, бесстыжая, и хоть бы что, не моргнет даже своими зенками.

Камаев едва дождался окончания перерыва, и перед тем как суд приступил к допросу нового свидетеля, попросил разрешения задать вопрос Глотовой и пояснил:

— Я понимаю, что несколько нарушаю порядок ведения следствия, однако считаю необходимым выяснить одно обстоятельство теперь же.

— Пожалуйста, — не очень охотно разрешил Миронов.

— Глотова, на предварительном следствии вы вначале показали, что трактор шел полем, затем изменили показания. Почему?

— Я перепутала.

— Значит, трактор шел…

— Возле кладбища.

— Товарищ председательствующий, разрешите несколько вопросов к свидетелю Ляпустину?

— Задавайте, — совсем недовольно разрешил судья. — Ляпустин, встаньте.

— Вы говорили, что видели лошадь, привязанной у дома Белозерова. Не помните, какой по счету этот дом от угла и на какой стороне переулка?

— Третий, на правой стороне, — не задумываясь, ответил гармонист.

— Когда вы прогнали Белозерова, он куда поехал?

— По тому переулку, где его дом.

— А дальше?

— Не знаю. Я больше на него не смотрел.

— Выходит, он хотел ехать по улице Мира, но после встречи с вами изменил направление? Правильно я вас понял?

— Правильно.

Камаев услышал, как судья стал листать дело. Отыскивает схему. Это хорошо!

— У меня есть еще вопросы к Белозерову. Разрешите?

— Я протестую! — поднялся прокурор. — Адвокат прекрасно знает, что для уточнения всех неразрешенных вопросов Уголовно-процессуальный кодекс предусматривает так называемые дополнения к судебному следствию. Почему же суд идет на поводу у адвоката?

— Суд снимает ваш протест, — объявил судья, посовещавшись с народными заседателями, — Продолжайте, адвокат.

Тишина в зале погустела. Люди еще не знали, чего добивается Камаев, но почувствовали, что вот-вот должно произойти что-то очень важное и необходимое. И в этой тишине отчетливо прозвучал глуховатый голос защитника:

— Мне необходимо показать Белозерову схему происшествия. Разрешите? Белозеров, подойдите, пожалуйста, и посмотрите на схему. Она выполнена точками, на все отчетливо видно. Различаете, где ваш дом, дом Серегина, место наезда?

— Да…

— Теперь расскажите суду, какой дорогой вы вернулись на ферму после того, как лошадь испугалась гармошки.

Белозеров стал объяснять, а судья — Камаев отлично слышал это, — набрасывал новую схему.

— И еще один вопрос, Белозеров, — Камаев едва не назвал его просто Володей. — Когда ты ехал на ферму, тебе никто не попался из знакомых?

— Не.

— Машина, может быть, какая-нибудь шла?

— Не.

— Мотоцикл, повозка, трактор?

— Никого не было. Я один ехал.

— Вопросов к Белозерову не имею, — сказал Камаев и неторопливо, чтобы не привлекать внимания, полез в карман за платком.

Он подверг подзащитного серьезному испытанию. Мог тот, не разобравшись в ситуации, почувствовать легкий путь к спасению — если видел трактор, значит, не он вел его, — и сказать: «Да, видел». И заврался бы!

Все оказалось элементарно просто: две параллельных улицы, вверху — Мира, внизу — Свободы. Они соединены тремя переулками имени Мира. В третьем, ближе к Сухоложскому тракту, почти у пересечения с улицей Мира, место наезда; внизу, на углу с улицей Свободы, дом Серегина; дом Белозерова — во втором переулке. Белозеров проехал мимо дома на улицу Свободы, затем свернул в первый переулок и по нему выехал в поле. Трактор шел другой стороной, потому подсудимый его и не видел. А вдруг я все-таки что-то не учел и мое представление ошибочно? Лучше, пока не поздно, уточнить, чем молоть чепуху в защитительной речи.

Не колеблясь больше, Камаев заложил схему в решетку, обозначил в ней первый переулок — он не был показан — и точками начертил путь Белозерова на ферму. Проверил еще раз и обратился к суду с просьбой.

— Я набросал новую схему, прошу посмотреть, правильна ли она?

Послышался шелест бумаги — судья сверял схему адвоката со своей, — и тут же его несколько удивленный голос:

— Все правильно, адвокат Камаев. Вы не ошиблись.

— Благодарю.

3.

Весь этот день на улице сияло солнце и стучала капель. К вечеру, однако, подморозило, вдоль домов на тротуарах образовались бугристые ледяные полосы. Снег почернел и осел, стал рыхлым и звонким. Порывистый ветер нес с собой влагу.

Анна Никифоровна вышла на крыльцо и зажмурилась — так сладко холонуло на нее после душного, наполненного людьми зала чистым воздухом, свежестью, что закружилась голова, и Анна Никифоровна оперлась на плечо сына.

— Скоро и огород копать, а семян у меня ныне мало, — подумала вслух. — Скворушки вот-вот прилетят… Люблю эту птицу — один поет, а будто целая стая! И работнички!

— Ты что, мама? Месяца два еще ждать.

— Все равно скоро. Я чувствую, — убежденно возразила Анна Никифоровна и спохватилась: — Эк, что весна-то со мной творит! О чем раздумалась!

— Тетя Нюра, айда скорей на автобус, чего мешкаешься? — позвали соседки.

— Идите. Мы пешком.

— Так темно уж.

— Ничего, глаза не выколем. Пойдем, Вовка, — позвала сына.

Распахнула жакетку и пошла, чувствуя, как распирает легкие морозный воздух, холодит внутри и вливает силы. Быстро пошла, как на работу. Да так оно и было. Надо печь истопить, корову накормить и подоить, заждалась, поди, хозяйку, бедная, ужин сготовить, в избе прибрать — да мало ли что еще подвернется под руку. Боль, досаждавшая все последние месяцы, отступила, Анна Никифоровна вновь почувствовала себя бодрой и сильной.

Завтра, поди, все и кончится, думала. Что тянуть-то? И без того все яснее ясного. Доведись до нее, так она бы и теперь насовсем отпустила Вовку, а Серегина и эту его Глотову — в каталажку, пусть бы там поворковали. И в самом деле, чего валандаться? В каждый перерыв подходили к ней люди, свои и совсем незнакомые, подбадривали, сочувствовали: «Крепись, тетя Нюра! Оправдают сына». Поняли, на чьей стороне правда, разобрались, так неуж судьи против народа пойдут? Не может того быть!

Так тешила и баюкала себя, все убыстряя и убыстряя шаг, пока сын не прервал ее раздумья:

— Ты куда бежишь, мама?

— Домой! Куда еще? — ответила резковато — сбил Вовка с радужных надежд, не вовремя сунулся.

Шаг, однако, поубавила. Что спешить? Теперь она все успеет и на все ее хватит.

Впереди, за полем, светились теплые огни поселка.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

Показания Серегина были предельно сжаты и полностью согласованы с показаниями собутыльника Глотова: да, утром выпили на ферме, пили вдвоем, без жены Глотова. Не хватило. Поехали за водкой на лошади, трактор остался на ферме. Выпили еще, прямо на телеге. Как и когда попал домой, не помню. Был сильно пьян. Нет, на мне в тот день были новые кирзовые сапоги.

На этом треволнения Серегина могли и закончиться: что тянуть жилы из человека, который ничего не помнит? И уже обнадежился он, и уже поглядывал безмятежно, и уже, оставшись в зале, с некоторым даже любопытством слушал показания других свидетелей: «Перемелется — мука будет», — решил Серегин и потому даже определение суда о выезде в Глубокое для допроса его жены выслушал спокойно: что от этого изменится?

Так думали многие. Недовольный говорок пробежал по залу: часа два-три проездят, сиди и жди, пока вернутся!

Решение допросить больную женщину Миронов принял скрепя сердце. Думал ограничиться оглашением ее показаний и, наверное, так бы и поступил, если бы не подтвердила в судебном заседании очень уж уверенно свидетель Панова, что бежавший от трактора мужчина был в старых яловых сапогах. «У яловых и голенища по-другому выглядят — гармошкой они, и подметка гладкая, не в шишечках, и каблук не такой». Если бы не удалось установить, что Белозеров яловых сапог не имел.

Миронов собирался провести допрос быстро, не очень уверенный в том, что больная могла запомнить, в какой обуви был в тот день ее муж. Но получилось иначе. Серегина заявила, что двадцать восьмого апреля муж уходил на работу в старых сапогах. Она запомнила это потому, что стаскивала сапоги, когда муж пьяный прямо в них улегся на диване. Сомневаться в справедливости показаний Серегиной не приходилось, и это был еще один сюрприз судебного заседания.

Пришлось провести дополнительный допрос Серегина. При жене он сказал, что был в яловых, без нее снова заговорил о кирзовых.

— Все утверждают, что вы были в старых сапогах. Почему вы так упорно отрицаете это? — начал выходить из себя Миронов. — Вы отказываетесь давать показания?

— Нет…

— Мы слушаем вас.

— Так… Ну как сказать?.. Ну, был в старых!

— Объясните суду, почему так долго приходилось добиваться от вас истины? Чего вы боялись?

— Я ничего не боялся, я… я стеснялся…

Все точки над «и», казалось бы, были поставлены. Почему Серегин упорствовал в признании, тоже было ясно. Но адвокат в ходе процесса убедился и в другом: Серегин был подготовлен к совершению аналогичного преступления не только в тот злополучный день, но и в любой другой. Ему нельзя доверять управление трактором! Он опасен! Хорошо бы в этом плане добиться признания Серегина…

— Серегин, вы помните, что писали в объяснительной записке в день происшествия?

— Помню немного, — не сразу и настораживаясь, ответил Серегин.

— Вы писали, что распили с Глотовым бутылку белого и столько же красного, заглушили трактор и ушли домой.

— Та-а-к…

— Четвертого мая на допросе вы рассказывали другое: оказывается, вы не «ушли домой», а отправились на лошади снова за водкой, выпили ее, и наступил провал памяти. Чем вызвано такое изменение показаний?

— Ну, как чем? Сначала я забыл, а потом… — начал заученно Серегин, но адвокат перебил его:

— Вы все время настаиваете на том, что вообще ничего не помните!

— Это после третьей бутылки, а до нее я еще немного соображал, — последовало спокойное разъяснение.

— А не потребовалась ли вам эта третья, заключительная, для того, чтобы «все забыть» и ничего не объяснять?

— Как хотите, так и считайте, — раздраженно ответил Серегин.

— Хорошо. Не может ли суд узнать, чем была вызвана такая ранняя и обильная выпивка?

Серегин хмыкнул:

— Да с похмелья…

— Перебрали накануне?

— Было дело.

— А днем раньше?

— Ну, тоже выпивал!

— И все эти дни ездили на тракторе в состоянии опьянения?

— Так мою работу за меня никто не сделает.

«Наконец-то сам себя и посек!» — удовлетворился адвокат и от дальнейшего допроса отказался.

2.

Вечером, едва он переступил порог, Раиса Петровна спросила с надеждой:

— Закончили, Саша?

— Можно бы, во всяком случае, прения провести, да прокурор попросил отложить до завтра, чтобы к речи подготовиться.

— А ты бы и сегодня мог? — спросила Раиса Петровна с привычной насмешливостью.

— Мог бы, мог, — ответил раздумчиво, — но и мне лишний вечер не помешает. Кое-что продумать тоже надо.

— И так уж все продумал — извелся с этим процессом, — Раиса Петровна знала, какой оборот приняло дело в суде, и спросила с удивлением: — Ты думаешь, прокурор будет просить об осуждении?

— Кто знает… Кто знает… Возможно.

— А ты?

— Мне сам бог велел добиваться оправдательного приговора.

Прокурор Хомутинин работает в Богдановиче недавно, отношения с ним пока сугубо официальные, и как он поведет себя дальше, действительно сказать трудно. Это не Тарасов, первый прокурор, с которым Александру Максимовичу столько лет пришлось работать под одной крышей и сколько раз идти «в одной упряжке». Немногословен был человек, с виду — грозен: и рост, и осанистая фигура, и голос — все соответствовало занимаемой должности. Душа же у Георгия Георгиевича была живая, трепетная, отзывчивая. Тарасову перед прениями можно было шепнуть на ушко: «Берегитесь, Георгий Георгиевич: иду на Вы!» Или того проще: «Разделаю я тебя сегодня под орех! Валидольчик есть в кармане?» И он пригрозит бывало: «Я давно на тебя нож точу, Камаев! Скоро зарежу!» — и расхохочется. Хорошо с ним работалось!

Как-то во время защитительной речи на колхозной электростанции что-то случилось. Он не знал этого и продолжал говорить. В зале зашушукались.

В чем дело?

— Адвокат Камаев, — раздался голос судьи Кропотина, — прервитесь на время — света нет.

Вот оно что! Электричества не давали долго, потом послышался бас Тарасова:

— Адвокат Камаев, лампочка горит уже пять минут. Вы не уснули?

Всю обратную дорогу Тарасов был оживлен — рассказывал, как адвокат Камаев заснул, произнося речь, и проснулся лишь после того, как были вызваны пожарные и окатили его из кишки.

— А кишка прямая, прямая была! Кропотин, ты видел — подтверди!

Молодые тогда были — и пошутить любили, и разыграть друг друга, и обижаться на розыгрыш еще не научились.

Прокуроры — народ разный. У каждого, как и у человека любой другой профессии, свои привычки, наклонности, интересы. И огромная ответственность. Поэтому работают, отдаваясь делу до конца. Если в шутку, то адвокат для прокурора — «враг под номером первым!»: «Опять настрочил жалобы, и приговор полетел!», «Добился своего: вернули дело на доследование!»

Все так, все так, однако и скованы они одной цепью. При рассмотрении уголовных дел стол обвинения еще может пустовать, суд вправе вынести приговор и без участия государственного обвинителя. Но если в судебное заседание приходит прокурор, то оно без адвоката не начнется: чтобы суд был справедливым, он должен вершиться на народе и быть состязательным. «Противные стороны» наделены в процессе одинаковыми правами. Адвокат даже имеет некоторые преимущества — бремя доказательств лежит на обвинителе, а любое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. И суд выносит приговор, лишь выслушав доводы сторон, взвесив все «за» и «против». Они часто — плюс и минус, соедини — вольтова дуга полыхнет. Но не потому, что прокурор всегда должен обвинять, а адвокат — защищать, выгораживать, помогать доверившемуся человеку любыми способами оправдаться или как-то замять, сгладить вину. Нет, и прокурор, случается, просит суд о вынесении оправдательного приговора, и адвокат не оспаривает вины подзащитного, если она найдет достаточное подтверждение в судебном заседании.

Порой длительная совместная работа, споры на процессах приводят к ненужной раздражительности, нетерпимости и даже к острым конфликтам. Тогда встает вопрос о несовместимости. И такое не исключено. В президиуме коллегии адвокатов Камаева не раз спрашивали о взаимоотношениях с прокурорами и судьями. Он неизменно отвечал, что они хорошие. Этому удивлялись и пытались понять, как он этого добивается.

А он никак не добивался, ему всегда везло на тех и других. Отношения как-то сами собой складывались деловыми, часто даже дружескими, однако без панибратства. Прокурор Владислав Михайлович Ширинкин вот уже три года работает в Сургуте, а в отпуск приезжал, так первым делом к нему. Посидели вечерок, повспоминали о «былых сражениях». Письмо недавно из города Талица пришло — просили выехать и принять участие в процессе. Это Николай Иванович Еловских постарался. Любопытная ситуация — прокурор рекомендует пригласить адвоката из другого района!

Да, со своими прокурорами Камаеву всегда работалось дружно, а вот при выездах в другие города и районы бывают и осложнения. Теряются вначале прокуроры при виде его: «Слепой адвокат! Эт-то еще что такое?» Но ничего, проходит время, и все встает на свое место. С Хомутининым пока ничего не вырисовывается, только официальность… Какую позицию он займет завтра?

— Опять до полуночи сидеть будешь? — вздыхает жена.

— А что делать? Надо подготовиться к выступлению, хотя до него, возможно, дело и не дойдет.

Эта мысль окрепла, когда еще раз проанализировал все материалы дела. Обвинительный приговор исключен: не очень крепкие подпорки обвинения в судебном заседании не выдержали непосильной нагрузки и рухнули, однако и оправдательный — вряд ли возможен. За ним должно последовать определение о привлечении к уголовной ответственности Серегина. Пойдет ли на это суд? Улик против Серегина вроде бы и достаточно, но сцементированы между собой они пока слабо. Можно ожидать, что прокурор попросит вернуть дело на доследование.

А какую позицию занять ему? Алиби подзащитного установлено прочно, его не поколебать. Совершенно неожиданно выяснилось, что наезд на Красикову наблюдала еще одна женщина, которая будто бы сказала: «Этот чертов тракторист всегда так гоняет, что ребенка на улицу выпускать опасно». Если так, то она местная, наверняка знает виновника в лицо и может стать тем, кем был до судебного заседания Кабаков — прямым свидетелем обвинения.

3.

Прокурор, как и думалось, ходатайство заявил. Поколебавшись, Камаев не стал возражать.

— Суд уходит на совещание для выяснения определения, — объявил Миронов.

Все привычно поднялись со своих мест. Анна Никифоровна устремилась к Камаеву:

— Это что же такое, Александр Максимович? Дергали-дергали и теперь снова? Каждому ясно, что не виноват Вовка, а вы вроде и не верите!

— Успокойтесь, Анна Никифоровна. Я полагаю, что суд вернет дело на доследование, но уверен, что в отношении Володи оно будет прекращено.

— Так это же опять допросы?

— К сожалению…

Для Анны Никифоровны такой исход был полной неожиданностью. Ее возмутило, что сына не оправдают, он останется под подозрением, и снова начнутся допросы, бессонные ночи, тревоги и ожидания. Она не понимала и не могла понять значения и целесообразности случившегося и находилась в таком состоянии, что успокаивать ее было бесполезно, потом разве, когда немного отойдет…

У адвоката есть неприметная для постороннего глаза и весьма тяжкая сторона профессии — разговор с родственниками после неудачно закончившегося процесса. Он труден всегда, но особенно, если до суда подсудимый находился на свободе. В этом случае домой возвращаются как с похорон, но если после кладбища первую, и самую острую, боль в какой-то мере снимают поминки — они для того и устраиваются, — тут спасительных средств нет. Родственники растеряны и подавлены. Как так? Почему? Адвокат же просил о другом! И ищут ответа у него же и винят во всем его — он что-то не сделал, или сделал не так, или не сумел сделать так, как надо. И наступает отчужденность.

Зал опустел, подсудимого увели, а жена, мать, отец, дети — рядом, и в душе на чем свет ругают адвоката и себя за то, что доверились ему, а не кому-то другому. Во время этих полных недомолвок разговоров, тягостных пауз и вздохов всегда бывает горько и обидно.

В свое время Александра Максимовича потрясла предельной откровенностью и обнаженной беспощадностью к себе и своему делу книга хирурга Николая Амосова «Мысли и сердце», поразила схожестью переживаний хирурга после неудачной операции и адвоката после неудачно закончившегося дела. Амосов писал, что у него так и не выработалось профессиональной привычки утешать убитых горем родственников, Камаев ее не приобрел тоже.

Он не стал объяснять Анне Никифоровне, что в общем-то все закончилось благополучно, однако неприятный осадок от разговора с нею остался. И от процесса в целом.

В отличие от Анны Никифоровны он давно постиг элементарную истину: суд и осуждение близки, знал, что суд принимает дело к своему производству лишь в том случае, если есть к этому достаточные основания. Поэтому оправдательные приговоры выносятся не часто, и они тем реже, чем качественнее и объективнее ведется расследование, однако Камаеву, как и Анне Никифоровне, в душе тоже хотелось окончательного результата.

Через три часа Миронов огласил определение о возвращении дела на доследование. Анна Никифоровна больше не подошла… Ну что же? Он сделал все, что мог… Вот только стоило ли соглашаться с ходатайством прокурора? Может быть, надо было возразить? Возразить, возразить… Обстоятельства сложились так, что суд скорее всего вынес бы такое определение и по собственной инициативе. И все-таки… Ладно, нечего голову ломать. Теперь бы поскорее домой добраться, вытянуться на кровати и… Черта с два — заснуть не удастся. Еще несколько дней придется «прокручивать» весь процесс заново, а уж сегодня-то бессонная ночь обеспечена.

Камаев нащупал стрелки часов и снова чертыхнулся — автобус в Сухой Лог пойдет не скоро.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1.

Неподалеку от восточной части поселка равнину перерезал угрюмый лог, который издавна получил название Сухого. От него, говорят, и сам поселок стали звать Сухим Логом, хотя стоит он на Пышме-реке.

Не очень быстра Пышма, однако пробила русло в твердых породах, берега ее высоки и живописны. Километрах в пятнадцати на запад от районного центра у деревни Глядены (одно название чего стоит!) выступают обнажения каменных пластов и нависают над водой почти отвесно. Швейцария — не меньше! И на восток от Сухого Лога есть примечательное местечко, где еще в прошлом веке возник Курьинский курорт. И тут на равнинной, казалось бы, местности вышел на показ Урал-Камень, будто какой великан забавы ради выложил левый берег гранитными плитами. В Гляденах одно загляденье, и в Курьях — тоже, и еще кое-где, стоит лишь присмотреться.

В воскресенье середины июня сорок первого года Рая с подружкой Нинкой Шевелевой пошли в лес проверить, не поспела ли земляника-ягода. Возвращались домой поздно, когда потянуло с севера, от Алтыная, вечерней прохладой, распелись и услышали, что кто-то на окраине поселка тоже выводит на баяне «Спят курганы темные». Переглянулись, пошли быстрее и у одного дома, в палисаднике, увидели русоволосого в темных очках парня.

«Санька Камаев!» — узнала Рая. Она помнила Саньку босоногим и чумазым, а теперь — брюки наглажены, рубашка чистая и сам весь будто только из бани вывалился. Кто это так следит за ним? Неужели сам?

Саша оборвал мелодию, поднялся:

— Здравствуйте, девушки!

— Здравствуйте! — голос Раи был едва слышен.

— Так хорошо вы пели…

— А ты хорошо играешь, — отозвалась Нинка.

— Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит тот кукушку? — напряженно улыбнулся Саша.

— Точно, — подхватила Нинка, и все рассмеялись. Первая скованность прошла. — Сыграй еще что-нибудь.

— Заходите.

«Какой несмелый стал Санька! Раньше никого не стеснялся. А улыбка та же — до ушей, и все зубы на воле».

Девушки прошли в палисадник, сели на скамейку. Саша играл долго и охотно, а Рае все хотелось спросить, помнит ли он ее, но неловко как-то, и Нинке почему-то не сказала, что давно и хорошо знает Сашу Камаева.

В следующую субботу подружки пошли на танцы, но в клубе куражился баянист Иван Журавлев, шумели его хмельные дружки, и хотели было девушки уходить домой, да Нинка вспомнила о Саше — не хуже Ивана поиграет. А Рае и танцевать расхотелось, и совсем не прельщала встреча с Сашей — как объяснить ему, почему не напомнила о себе в то воскресенье? Но Нинка настойчивая — захочет чего, так вынь и положь. Пришлось уступить и пойти вместе с ней за новым баянистом.

Появление Саши у танцоров восторга не вызвало. Скорее наоборот: переглядывание, жидкие хлопки, осторожный смех и громкий свист. От всего этого Раю в жар бросило.

Саша заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Это понравилось. Быстро образовался круг. Рая не пошла танцевать и увидела, как Степан Шевелев, Нинкин брат и друг Ивана Журавлева, вразвалочку пошел к Саше, сказал что-то на ухо. Саша продолжал играть. Степан наклонился к нему и заговорил снова. Саша отрицательно покачал головой, и тогда не привыкший к возражениям Степан рванул ремень. Баян всхлипнул и свалился с коленей, но Саша успел удержать его левой рукой, а правой оттолкнул Степана, да так сильно, что тот, хватая руками воздух, полетел со сцены. В зале стало тихо. Все замерли, ожидая драки. Пискнул баян — Саша встал, удобно пристроил его на груди и остался на ногах. Лицо его покраснело и напряглось — он ждал нападения.

Степан тоже поднялся и снова не торопясь пошел на сцену. «Изобьет, а может, и порежет!» — пронеслось в голове Ран. Она бросилась за ним:

— Не смей! Не лезь!

Каким-то образом оказалась между Сашей и Степаном, совсем рядом увидела бешеные глаза Степана, потом гримасу боли и удивления на его лице — какой-то парень завернул Степану руки. На помощь подоспели ребята с электростанции и вытолкали Степана вместе с Журавлевым на улицу.

Саша, будто ничего не случилось, продолжил начатый вальс, а закончив его, запел не очень громким, чуть глуховатым голосом: «В далекий край товарищ улетает…» Это было неожиданно. Песню подхватили. Он повел вторую…

Ох и попели в тот вечер, и потанцевали, и даже поплясали. Приглянувшегося баяниста проводили домой на рассвете, а когда занялся день, по радио объявили о войне…

2.

Война едва ли не через месяц ополовинила Сухой Лог. Каждый день, даже по воскресеньям, играли духовые оркестры, надрывались пьяные гармошки, тренькали балалайки. Мобилизованные нестройными шеренгами отмеривали короткий путь от военкомата до станции, под многоголосый бабий рев садились в солдатские теплушки и уже на ходу, под стук колес, отдавали последние распоряжения по дому, выполнение которых далеко не каждому суждено было проверить.

Вскоре стали прибывать эшелоны с эвакуированными. Сухой Лог снова пополнился людьми и стал более тесным, чем ранее.

Саша приехал на летние каникулы погостить у сестры отца, Натальи Ивановны, и пока задержался. С первого дня войны муж тетки — Евдоким Иванович, приходя с работы, первым делом спрашивал районную газету, выходил на крыльцо, усаживался поудобнее и читал вслух, чтобы мог слышать Саша, сводку Совинформбюро. Присоединялась к ним и Наталья Ивановна.

На фронте творилось что-то непонятное: немцы наступали от моря и до моря и проходили в сутки до двадцати — двадцати пяти километров. Это обескураживало даже дядю Дошо.

— Выдохнутся, — обещал он, — потопай-ка каждый день столько.

Однако немцы почему-то не уставали и уже были на подходе к Москве и Ленинграду, а наши войска «под давлением превосходящих сил противника» оставляли город за городом. Тревожное наступило время, неуверенное.

Однажды к вечернему чтению подошла и тетка Анна, Погоревали вместе и понадеялись тоже, Евдоким Иванович скрутил очередную цигарку, высек обломком напильника из камня искру, поджег фитиль — со спичками стало плохо, — прикурил и, утянув фитиль в трубочку, сказал:

— Хорошо, что зашла, Анна, надо посоветоваться, как с Сашей быть!

— А сам-то он что решает?

— В Шадринск метит, а я думаю, что ему там делать нечего. На карточки не протянет — в одну неделю их изжует, а тут и картошка своя, и все другое…

— Я же там работаю, дядя Доня, и учусь, — неожиданно для себя перебил Саша Евдокима Ивановича, — Оставаться в Сухом Логу ему не хотелось.

— Пионервожатого вместо тебя найдут, а учиться и здесь можно, — отрезал Евдоким Иванович. Он был тихим и покладистым человеком, однако толочь воду в ступе не любил. — Так и порешим, — тут же подвел итог короткому на этот раз семейному совету.

Возражать было трудно. Тем более что работа была и в Сухом Логу. В июле Сашу вызвал первый секретарь райкома комсомола Игнатий Суханов. Саша с Сухановым еще не встречался. Говорили, что ростом он невелик, однако силу имеет недюжинную, а характер задиристый. Говорили также, что дел у Суханова великое множество и потому, когда он их успевает проворачивать, ест и спит, неизвестно — всегда вроде бы на ногах, свет в кабинете горит за полночь, если же окно темное, то все равно искать Суханова в Сухом Логу бесполезно, мотается где-нибудь по деревням и селам.

— До меня дошел слух, что ты здорово отличился в клубе. Верно это? — начал Суханов без предисловий, едва успев поздороваться и усадить Сашу.

— Как отличился? — насторожился Саша.

— Да так, что молодежь до сих пор тот вечер не забыла. Понравилось, как ты поешь и на баяне играешь.

— А, вон вы о чем, — вспомнил он последний предвоенный вечер. — Попросили — поиграл.

— Так вот какое дело, Камаев, почему я тебя вызвал. Баяниста Ивана Журавлева призвали в армию. Были у нас еще двое в запасе — ушли туда же. Но война войной, а повеселиться молодым все равно хочется. Понял, куда я клоню?

— Понял.

— Вот и хорошо. Продкарточки выдадим. Зарплата — по ставке. Договорились?

— Согласен.

— Ходить тебе далеко… Ты вот что, найди какого-нибудь мальчишку-провожатого, и делу конец, — посоветовал на прощание секретарь.

И Саша стал работать баянистом. Мальчишку же искать не стал, решил сам освоить дорогу. А она была трудной. Тротуаров нет, чуть дождь пройдет, грязи по колено. Не раз падал и набивал синяки.

— Саша, давай я тебя водить буду — сломаешь шею на наших горах, — предлагала Наталья Ивановна.

— Спасибо! Я сам, — отговаривался он.

— Ой, смотри, не долго и до беды.

— Я осторожно.

Ходил без провожатого, и дорога с каждым днем становилась «ровнее»: запомнил количество шагов до пересечения улиц, врезались в память опасные места и ямы, лежащие близ домов бревна. Ходил медленно, словно прогуливаясь, но суд и магазин старался пройти быстро — там всегда толпились женщины и то удивлялись, то обсуждали, как он идет, тяжело ему или привык. Наиболее сердобольные предлагали довести до клуба.

— Спасибо! Я сам, — заученно отказывался и ускорял шаг. Охи и ахи мешали «слушать» дорогу.

Как-то на улице встретилась Рая.

— Ты куда, Саша?

— На работу.

— Я провожу тебя.

— Не надо, Рая… Я сам, — замялся он.

— Ладно, «сам», идем.

— Идем, если не боишься, что люди скажут, — не очень охотно согласился Саша. Он знал, что быть провожатым многие стесняются, и боялся, чтобы это чувство не испытала и Рая.

— На каждый роток не накинешь платок, — ответила беспечно Рая.

Еще несколько раз проводила его до клуба, и пошли разговоры. Мать Нинки Шевелевой — Шевелиха, как звали ее в поселке, — поделилась новостью с матерью Раи: «Слыхала? Райка-то твоя спуталась с баянистом. Кажинный божий день гуляют под ручку — в открытую и без всякого стеснения! Эка-то девка и нашла кого?..»— «Подожди городить-то! О Саньке Камаеве, что ли, толкуешь?» — «О нем, о нем, бабонька!» — «Фу ты, а я думала… Он же наш, сергуловский. Они росли вместе…» — «Э, не говори! Эки-то дела с малых лет и начинаются. Не веришь? Ну, мое дело предупредить, а ты смекай, что к чему, да смотри за девкой-то, смотри!»

Мать Раи наговору не поверила, но сомнение в душу закралось. Потаила его несколько дней и попрекнула. «Виновнице» бы отшутиться, мать успокоить — Рая же на дыбки. Ответила резче, чем надо бы: «А если это правда?» Мать покачнулась от ее слов и закричала: «Так он же слепой! Слепой! Ты что, не знаешь этого!»

Вскоре Рая стала замечать, как косятся на нее прохожие, как оглядываются и перешептываются — пущенный Шевелихой слух пошел гулять по поселку. Наверное, на Раю косились и раньше, но тогда, не задетая обывательской сплетней, она не замечала этого. Теперь же нарочно сдерживала шаг: «Не торопись, Саша, что это мы как мыши шмыгаем?» — и выше поднимала голову.

Мать Раи не погрешила против истины, сказав Шевелихе, что они росли вместе. Дом деда Саши — Ивана Даниловича — стоял по одну сторону оврага, дом Раи — напротив. Но Санька Камаев почему-то терпеть не мог свою сверстницу. Едва услышит, что Рая на улице, сразу за камни, палки и давай швырять на ее голос. Рая тоже постоянно следила за ним. Она боялась Саньки — сколько раз спасали резвость да быстрые ноги, — и еще больше боялась за него, замирала в страхе, когда Санька несся с горы на лыжах, высоко, выше всех ребят, залезал на деревья. Те чувствуют высоту и остерегаются, а ему хоть бы хны. Взбирается, пока не начинают под ним гнуться уже совсем тонкие ветки. Убегала с улицы, чтобы не видеть такого, но долго не могла оставаться в неведении, боязливо выглядывала из-за угла дома и снова пряталась, как будто Санька мог ее заметить.

3.

Саша дал дяде Доне согласие остаться в Сухом Логу. Но его тянуло в Шадринск еще больше, чем в те первые летние каникулы, проведенные в Сергуловке. И тлела в душе надежда: если не станут принимать в здешнюю школу, настаивать не будет и в районо не пойдет, а припрет родственников к стенке и уедет. С этой маленькой и единственной надеждой он и пошел в конце августа в школу. Директор долго шелестел документами, Саша ждал, что вот-вот он произнесет привычное: «Ты не можешь учиться в обыкновенной школе, тебе надо…» А вместо этого услышал: «Хорошо, мы принимаем тебя в восьмой класс. В восьмой „В“». Все рухнуло, Саша даже пожалел, что закончил седьмой с отличием.

В здании школы разместился госпиталь, и ее перевели в другое место. Дорога до школы стала едва ли не в два раза длиннее. Первое время выручал соседский парнишка Коля Мосеев. Он же внес и «рационализаторское предложение»: «Саша, давай до реки по железке ходить будем — и ближе и ровнее». Саше оставалось лишь удивляться, как такая простая мысль не пришла ему самому. Позднее нашелся и более надежный помощник — Миша Хорьков. Миша учился в параллельном классе и снимал квартиру недалеко от реки — родители его жили в Алтынае. Однажды, когда Саша возвращался из школы один, Миша догнал его, проводил до железной дороги, показал, где живет сам, и предупредил: «Перед занятиями будешь заходить за мной, а после школы жди меня — стану провожать». И ни разу не забыл о своем обещании, ни разу Мише не помешали свои неотложные дела. Они и уроки часто вместе учили (Саша заходил в таких случаях к Мише пораньше), и карту изучали — Миша каждый день переставлял на ней флажки, обозначая линию фронта. А дела там все еще шли так плохо, что «глаза бы не смотрели», как говорил Миша.

…Утро началось обычно. Саша наносил воды и дров, подмел двор, накормил корову и сел готовить уроки. В полдень пошел в школу. На улице встретилась соседка Екатерина Александровна Топорищева.

— Саша, посидел бы ты сегодня дома — погода портится, похоже, буран будет, — предупредила.

— Февраль на дворе, Екатерина Александровна, а в феврале всегда бураны, — разъяснил он соседке.

А ветер уже бросал в лицо пригоршни снега, телеграфные провода гудели тревожно. Ничего, утешал он себя, за полчаса пути не забьет, пойдет поезд — услышу.

Обычно, когда поезда догоняли его, Саша слышал их далеко — они шли лесом гулко. Звук встречных заглушала выемка у реки, но, наверное, поэтому при выходе из нее машинисты давали предупреждающий гудок. Да и без него всегда можно успеть сойти с полотна — на мосту через Пышму поезда давали о себе знать особенно четким перестуком колес.

Настоящий буран, однако, налетел так внезапно, что в одно мгновение лишил всех привычных ориентиров. Ветер, до того сдерживаемый чем-то, словно сокрушил это препятствие и, вырвавшись на простор, ошалело заметался во все стороны, не зная, куда мчаться и что сокрушать еще.

В недалеком лесу на разные голоса застонали сосны, снег забил рельсы, и дорогу все время приходилось нащупывать палкой. Вернуться? Нет, надо вперед. Пошел быстрее. Еще немного — и можно сходить с полотна…

В гул бурана вдруг ворвались какие-то новые звуки! Что-то похожее на шипение… Показалось, что дрогнули шпалы… Но гудка не было! Если бы приближался поезд, полотно подрагивало сильнее. Только успокоил себя этим, резко нанесло гарью, и тут же послышался явственный звук работающих колес. Почему? Откуда? В ужасе метнулся с насыпи вправо. Что-то коротко и грозно прогрохотало над головой. Сильный толчок в спину свалил с ног. Снег набился в рот, уши, за воротник, в валенки, слетела шапка. Что произошло? Не мог же ветер в одно мгновение похоронить его под сугробом. Стал выкарабкиваться и услышал хриплый, сорванный голос Миши Хорькова:

— Санька, дьявол! — Миша всегда ругался так. — Ты чуть под снегочист не попал!

Вот оно что! Потому и гудка не было, потому и снегом занесло.

— Пошел тебя встречать — боялся, что ты не там свернешь, — кричал Миша. — Смотрю, идешь, а снегочист на тебя. Я орать — ты не слышишь. Машу машинисту, чтобы остановился — не видит. Ну, думаю, все! А глаза открыл — ты вот он! Живой! Вставай, держись за руку!

4.

Летом сорок первого года часто шли ливни.

Это потому, говорили старики, что перемешали на войне воздух снарядами и бомбами, перепутали с дымами от пожарищ, и заметались по белу свету сырые тучи. В сорок втором война еще ширилась, и, казалось бы, дождям лить да лить, однако небо все время было прозрачно-голубым, облака лишь изредка показывались на горизонте, а солнце палило нещадно. Видно, приспособилась природа, как и люди, к новому положению, отстояла данное ей равновесие. В скорое окончание битвы уже никто не верил, уже свыклись с мыслью, что победы придется ждать долго и поработать на нее немало.

В ожидании второй голодной зимы Наталья Ивановна засадила огород плотно и поливать не ленилась. Для этого Саша каждое утро наполнял бочку водой.

Он стоял у колодца, крутил валок, подхватывал полное ведро и выливал в бездонную бочку. Работа однообразная, но она не казалась ему тяжелой и нудной, потому как полезна и необходима. И весела, если разобраться: гремит цепь, слышно, как ударяется ведро о воду, как плещется она в глубине, потом цепь резко натягивается — можно крутить валок в обратную сторону. Снова плещется вода, на этот раз в ведре, а потом, когда он поднимет его над бочкой и опрокинет, хлынет вниз упругой волной, и звук тут будет разный: звонкий, ясный, если бочка пуста, и глухой, близкий, если она полна. Любая работа не в тягость, если по душе.

Во дворе было тихо. Лишь на черемухе гомонили воробьи да соседский петух время от времени созывал кур на лакомый кусочек, и те с кудахтаньем неслись к нему. На железной дороге прогрохотал товарняк — шел пустой на Егоршино. Как много поездов стало ходить за углем и лесом! Полчаса не пройдет, а уже новый мчится… Кто-то легкий и торопливый пробежал по улице, стукнула соседская калитка, скрипнула дверь в дом, и сразу раздался истошный крик Ефимьи Валовой:

— Да что же он опять наделал! Да нет больше моих силушек! И как это ему в башку взбрело?

Еще одна калитка проскрипела. На улицу выбежала другая соседка — Екатерина Топорищева:

— Что у тебя, Ефимья?

— Ой, не спрашивай! Ой, лучше не жить мне на белом свете — мой Ванька Федора убил!

— Что говоришь-то? Как убил? Зарезал, что ли?

— Ладно хоть не зарезал. Попросил у Федора закурить. Тот не дал. Ванька в него камнем и бросил с насыпи. Ой, с утра успел нажраться, окаянный. Петяшка вот прибежал: Ваньку в милицию забрали, а Федора в больницу повезли. Умер Федор-то, умер!

Событие это взбудоражило всех. До вечера гомонили на улице бабы и винили Ефимью: не следила за парнем, много воли давала, вот и получилось: отец на фронте фашистов бьет, а Ванька в тылу своих губит.

Расплата настигла Ваньку через месяц. Пошли на суд всей улицей, пошел и Саша Камаев. Недолго посидели в зале, и раздался знакомый перестук каблучков.

Рая!

— Встать! Суд идет!

Ее голос, но как изменился! Какой требовательный и торжественный!

Саша пришел в суд впервые, и все для него было ново и неожиданно: судебное заседание, оказывается, совсем не похоже на собрание, где часто говорят одновременно, спорят, смеются. Здесь все беспрекословно подчинялись одному человеку, судье Кропотину. Адвокат и даже прокурор (всегда думал, что прокурор самый главный, он все вершит) обращались к судье подчеркнуто вежливо, если нужно было задать кому-то вопрос, спрашивали разрешение.

Окончился суд быстро. Допросили Валова, нескольких свидетелей, потом были прения сторон и последнее слово подсудимого.

Прокурор говорил коротко и требовательно. Хулиган убил человека. За что? За то только, что он не дал ему закурить. Смотрите, как легко Валов лишил семью кормильца, а наше общество — честного труженика, вместе со всеми ковавшего общую победу над врагом. Убийце не место в нашей среде. Он должен быть наказан по всей строгости закона, и я прошу его лишить свободы сроком на десять лет…

Зал тяжело вздохнул, всхлипнула Ефимья Валова, на скамье подсудимых обеспокоенно заерзал Ванька, и снова стало тихо: говорил защитник. Его речь показалась Саше гораздо бледнее, но в одном он с ним согласился — Ванька был несовершеннолетним, не получил ни воспитания, ни образования, интересы его были ограниченны. Защитник просил суд учесть это и смягчить Валову меру наказания, которую просил прокурор.

Ваньке дали семь лет лишения свободы.

Подошла Рая, спросила:

— Ну как, правильно решили?

— Правильно! — отозвалась Екатерина Топорищева. — И наказали, а как же иначе, и не на полную катушку — все-таки учли, что малый еще.

— А ты, Саша, как думаешь?

— Не знаю, — покраснел он. В суде Рая стала для него другой, совсем не такой, как он понимал ее раньше, Рая причастна к такому таинству, о котором он и понятия не имел, ведет протокол судебного заседания. Неужели успевает записывать слово в слово? Хотел спросить ее об этом, но не решился. — Не знаю, — повторил Саша. — Тут как-то необыкновенно… «Какую чушь несу», — подумал он и покраснел еще больше.

Неожиданный поворот в судьбе сверстника потряс Сашу. Был Ванька Валов разболтанным, однако и не совсем плохим парнем. Охотно помогал матери по хозяйству, по первому зову бежал к соседям. Не встретился бы ему Федор, и ничего не было, сыпани Федор Ваньке махорки — поговорили бы и разошлись. И Федор жив, и Ванька на свободе. Наверное, и сыпанул бы, если знал, чем все закончится…

Федор поступил, конечно, правильно — не дал закурить мальчишке, да еще и пьяному. Наверное, еще и отругал, обозвал как-нибудь — за ним это не задержится. Но ведь и Ванька мог промахнуться, не в самое уязвимое место угодить камнем, поранить только, и тогда Федор отлупил бы мальчишку, всыпала ему дополнительно Ефимья, и тоже бы все закончилось вполне благополучно. А теперь — один мертв, другой в тюрьме из-за какой-то случайности. Одно движение и — смерть, и — семь лет лишения свободы. Семь лет! Вот она, жизнь-то, что вытворяет!

После суда Саша, кажется впервые, серьезно задумался о превратности судьбы и об ответственности человека за свои действия, Саша стоял посреди двора с забытой в руках метлой в состоянии полной растерянности, его лицо выдавало напряженную работу мысли. А пожалуй, думал он, все случайности и нелепицы, которые в первую очередь пришли ему в голову, «не сбежались» бы на узкой тропке, будь Ванька трезв! Прошел бы он мимо Федора тихонечко, поздоровался с ним почтительно, попросить закурить не осмелился, и вот тогда действительно ничего не было бы.

Так что же, водка виновата? Или тот, кто напоил Ваньку? А если он напился с такими же, как он, мальчишками? Степан Журавлев пытался сорвать танцы, потому что был пьян, но он-то толкнул Степана трезвым, и если бы Степан убился при падении со сцены — такое тоже могло быть, — выходит, и его, Сашу Камаева, могли посадить за решетку? Так как же поступать в таких случаях? Подставлять левую?

Неизгладимое впечатление произвел на Сашу и суд. Несколько дней он восстанавливал в памяти все детали судебного разбирательства и завидовал Рае. Она работает в суде! Вот и ему бы, рядом с ней! А кем? Судьей? Нечего и думать. Слепой судья! Прокурором? Тоже не сможет. Адвокатом? А что он делает, кроме того, что защищает хулиганов и убийц? И зачем вообще их защищать? Но суд учел просьбу адвоката, не десять лет дал Валову, а только семь. Выходит, адвокат тоже для чего-то нужен?

Поговорить бы с Раей, посоветоваться. Засмеет, пожалуй… Нет, она не такая. Достал решетку, отточил карандаш и написал записку: попросил зайти ненадолго по очень важному делу — последнее время Рая не провожала его и в клубе не появлялась, ссылаясь на занятость. И вовремя пришла эта мысль — Наталья Ивановна собиралась в центральный магазин «Уралторг», суд по пути.

— Передала, обещала прийти вечером, — сказала Наталья Ивановна по возвращении. — А что случилось-то?

— Да так, ничего.

— Ну и ладно, что ничего, а то смотрю, беспокойный ты какой-то.

Ожидая гостью, Наталья Ивановна вымыла полы, застелила стол чистой скатертью, достала из ямки варенье. А он то тихо наигрывал на баяне, то шел во двор слушать: не идет ли? И не выходили из головы слова Натальи Ивановны: «Не по себе дерево рубишь, племянник! Тебе нужна девка невидная, лишь бы работящей была, за тобой ходила, хозяйство вела, а ты вон какую окрутить надумал! Смотри не споткнись, парень!» Правильно. Где уж ему! А душа не соглашалась, не принимала привычные житейские правила, и уже не предстоящий, утром задуманный разговор с Раей тревожил его, а что-то другое, более значительное и пока непонятное.

Рая пришла в десятом, уже в сумерках.

— Бегу прямо с работы, — объяснила.

— Так поздно?

— Еще дольше приходится задерживаться — кто сейчас считается со временем? Ой, а это зачем? — смутилась, увидев накрытый стол.

— Сама же говоришь, что дома не была. Вот и поешь у нас. Сейчас самовар подогрею, — успокоила Наталья Ивановна.

После ужина она ушла, чтобы оставить их наедине.

— Ну, зачем приглашал, Саша?

Робея и путаясь, он рассказал о деле, при этом несколько раз назвал девушку Раечкой, смутился и замолчал, тревожно ожидая ответа. Рая не спешила. Она знала, как трудно стать адвокатом, и знала, что работать им еще труднее. Сможет ли Саша при его положении?.. Вряд ли. Рая обдумывала, как ответить помягче, чтобы не обидеть и не убить зародившуюся мечту, и тут ей пришла спасительная мысль:

— У нас работает новая женщина, тоже адвокат, — начала нерешительно Рая, — Милия Ефимовна. Она москвичка, очень умная. Я могу и ошибиться, а она… Точно, Саша, я поговорю с ней и скажу тебе. Хорошо?

— Хорошо, — тяжело выдохнул он.

— Ну что ты, Саша? Ты не расстраивайся, ладно? Я завтра все узнаю и скажу тебе, а сейчас побежала я — поздно уже.

Рая ушла. Саша долго стоял у калитки и горько смеялся над собой: «Зазнался! В интеллигенцию метишь? Девушку только до ворот способен проводить, а куда взлететь захотел?!» И каялся, что так неразумно открылся Рае — какими глазами она смотрела на него, когда он лепетал о том, что хочет стать адвокатом? И клял себя за необдуманность, за легкомыслие, и стыдно ему было до слез!

Рая сдержала слово, пришла на следующий же вечер.

— Здравствуй, Саша!

Обыкновенные эти слова сказала как-то очень весело, и он воспарил:

— Здравствуй, Раечка! — Опять Раечка! А, была не была. — Ты не представляешь, как я тебя ждал! — чуть задержал протянутую руку — хотел пожать крепко, но не посмел. — Я так тебя ждал… — Он говорил быстро, сбиваясь, словно торопился высказать все, что у него накопилось за этот долгий-долгий для него день.

Рая видела его таким впервые. Сашин порыв тронул и ее, она тоже вспыхнула, но своего волнения не выдала:

— Хочешь узнать, что сказала Милия Ефимовна?

— Милия Ефимовна? Кто это?

— Я же говорила! Наш новый адвокат!

— А-а-а…

— Ты понимаешь, Саша, она знала одного слепого адвоката! И она… Как же она сказала?.. «Скажите ему, деточка (она всегда меня так зовет), что практически слепому человеку работать адвокатом можно, надо только иметь секретаря, но чтобы стать юристом, ему, то есть тебе, придется затратить сил в десять раз больше, чем нам. Нужно каторжное трудолюбие. Если он готов к этому, если у него хватит терпения, он выучится на адвоката», — вот что сказала Милия Ефимовна.

— Правда? — обрадовался Саша.

— Милия Ефимовна сказала еще, что в Свердловске есть юридическая школа. В ней готовят и адвокатов, и судей, и прокуроров…

— Нужно среднее образование? — быстро спросил он.

— Нет. Всего семь классов, а ты закончил восемь. Тебя примут… Давай напишем заявление. Я помогу.

5.

Через год, весной сорок третьего, Сашу Камаева снова неожиданно вызвал секретарь райкома комсомола Игнатий Суханов. Встретил в дверях, похвалил:

— Молодец, что точно явился! — предупредил: — Времени у меня в обрез — посевная, так что давай по-быстрому. Твои однокашники досрочно сдают экзамены и уходят в военное училище, а «оруженосец» Миша Хорьков, слышал я, навострил лыжи в энергетический техникум. Верно это?

— Верно.

— Как в школу ходить будешь?

— Один. Ходил же раньше.

— В юридическую писал?

— Да, и снова — получил отказ.

— Причина?

— Та же — слепой!

— Хм, теоретически слепой со зрячими и в школе учиться не может, а ты учишься, и еще как! Договоримся так: на днях еду в Свердловск, ты поедешь со мной. Может, двойной тягой осилим эту горку. А пока бывай, некогда мне…

В Свердловск они съездили, но вернулись ни с чем. Даже Суханов оказался бессильным, даже обком комсомола. «Зачем учить человека специальности, освоить которую он никогда не сумеет? Ну, примем мы его в школу, может быть, он даже и закончит ее, допустим невероятное — закончит с хорошими отметками. А дальше что? Как он будет работать? С секретарем?! Так секретарю надо платить! За его счет? Начинающий адвокат, и к тому же слепой? Вы полагаете, что у него будет какая-то клиентура? Да его стороной станут обходить, дай бог, чтобы сам себя прокормил. Должности секретаря в штатном расписании нет, и потому возникает и такой вопрос — как обеспечить секретаря карточками? Извините, пожалуйста, но все это нереально. Бред какой-то!». Суханов горячился, доказывал, бегал по новым инстанциям, дошел до обкома партии, но в конце концов сдался:

— Не понимают нас с тобой, Саша, видно, и в самом деле мы немного оторвались от земли…

Шли летние каникулы, на дворе разгоралось лето, ласкало жгучими лучами, пряными запахами трав и близких, набирающих силу лесов. Саша днем обихаживал огород, вечером играл на баяне в клубе. Дни проходили размеренно, спокойно и тоскливо, как течет вода в маленькой какой-нибудь лесной речке: неторопливо, без всплесков и крутых волн. Изо дня в день и из года в год — те же привычные берега, тот же шепот лесов и те же склоненные к воде ветви ив.

Первые отказы на заявления о поступлении в юридическую школу его не смутили — не сразу Москва строилась! А вот безрезультатная поездка в Свердловск подкосила. Потерял Саша путеводную нить, иссякла надежда. Замкнулся, стал нелюдимым Саша. Не узнать было парня. Лучше всех понимала его состояние Рая и, как могла и умела, старалась подбодрить, отвлечь от одолевавших Сашу тяжелых мыслей. Не забыл о нем и Суханов, снова пригласил к себе:

— Есть приятная новость! Можно поступить в университет на исторический факультет.

— Так я только девятый закончил…

— Знаю. Студентов сейчас мало: они на войне, и Наркомпрос разрешил прием на гуманитарные факультеты девятиклассников со сдачей экзаменов за среднюю школу. Я думаю, есть прямой смысл.

Предложение было настолько соблазнительным и таким неожиданным, что Саша растерялся:

— Это хорошо, но мне не успеть.

— Успеешь, — перебил Суханов. Он был решительным человеком, и особенно решительным был его резковатый голос. — Все лето впереди. Мы тебя устроим баянистом в пионерский лагерь. Подбери себе чтеца неленивого — путевку выкроим, — вечером будешь работать, а днем — зубрить. Действуй, Саша!

Так и совершил «разворот кругом» в его судьбе вездесущий и всемогущий Игнатий Суханов. И вышло все так, как он предсказал: днем Саша слушал и конспектировал, что ему читал соседский мальчишка Колька Мосеев, вечером играл на баяне. Если Колька уставал, его подменяли пионервожатые, девчонки из школы — Лиля Щепанская, Шура Лагунова, Вера Никонова. Перед экзаменами съездил в Шадринск, получил там русский язык по учебнику Брайля и подготовился к экзаменам основательно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1.

Камаевы приехали в деревню первым автобусом, нагруженные двумя увесистыми сумками. Посуду нужную прихватили, кое-какой инструмент, продукты, рабочую одежду. Все самое необходимое, а набралось. От остановки шли быстро и по привычке, и от нетерпения поскорее приняться за дело и наверстать упущенное. Второго или третьего июля позвонили из горисполкома и попросили почитать лекции по брачному законодательству на кустовых семинарах вновь избранных депутатов сельских Советов. Первые три дня отпуска пришлось проколесить по району в «газике» горисполкома. Теперь только вырвались.

Покупке дачи Раиса Петровна противилась всю зиму:

— Саша, зачем тебе это надо? В квартире тесно, да?

— Просторно, — посмеивался он, — но скучно. Ни дров поколоть, ни воды принести, ни в огороде покопаться. А без физического труда человек становится ленивым, у него мускулы дрябнут. Ты задумывалась над тем, почему горожане держат столько собак? Говорят, Рябинин заразил своими «Верными друзьями» и Троепольский — Белым Бимом. Че-пу-ха! Люди заводят догов и бульдогов, чтобы те их выгуливали. И не смейся — я дело говорю.

Сколько таких перепалок было, но Раиса Петровна с первого разговора, когда Александр Максимович еще издалека начал наводить ее на нужную мысль, поняла, что возражения будут бесполезны и только раззадорят его. Так и случилось. Добившись согласия жены, он не стал медлить, и приобрели они покосившуюся развалюху с вросшими в землю воротами. Когда смотрели эту «хоромину», Раиса Петровна не поскупилась на краски: дом придется поднимать, баньку ремонтировать или строить новую, ворота менять, печь перекладывать, веранду делать — не разместиться всем в одной комнате.

— Все успеем, Рая, какие наши годы, — весело пообещал Александр Максимович.

Раисе Петровне пришлось утешиться тем, что дом недалеко от автобусной остановки, на тихой улице, соседи хорошие. В общем-то тоже немало для такой ответственной покупки. Кое-что провернули до отпуска — по вечерам и в выходные дни. Работали всей семьей: и покрасили потолок, оклеили стены обоями, все выскоблили и вымыли. Теперь решили приготовиться к ремонту бани. Очистка двора не входила в планы, но как удержаться, если ходишь по нему и спотыкаешься. Час поработали — и двор будто просторнее стал. Вымахавшие едва ли не в рост человека травы, накопившийся годами мусор — все вынесено в дальний угол огорода.

— Ну вот, — подвел Александр Максимович итог, — одно полезное дело закончили.

— Не совсем. Надо в огороде вдоль забора траву убрать и дорожку к колодцу расчистить, — возразила Раиса Петровна.

— Раз плюнуть! — бодро заверил жену Александр Максимович.

— Смеешься? Подожди, я тебя до вечера еще умотаю. Не будешь похохатывать.

— Буду, Раечка, буду. Я сегодня счастливый! Я сегодня до дела дорвался! Хм, когда-то я тебя Раечкой про себя называл, а теперь и вслух могу. Отчего бы это, а?

— Оттого, Саша, что избаловала я тебя. Трудись давай — ишь устроил перерыв за разговорами.

Едва расчистили дорожки, Раиса Петровна скомандовала:

— Пойдем приберем за воротами.

Он рассмеялся:

— С тобой не заскучаешь!

— Тебе двигаться хотелось — вот и забочусь.

Бревна и доски шофер привез без них и свалил как попало. Потянули одно бревно — не подается. Другое — тоже.

— Подожди, Саша, лом принесу.

— Так справимся.

— Справишься тут, — Раиса Петровна убежала за ломом, а когда вернулась, одно бревно было поставлено на попа. Александр Максимович небрежно придерживал его и довольно улыбался. Раиса Петровна ахнула: — Ну и силен у меня мужик! Ну и силен! Да как ты его вытащил-то?

— Глаза боятся — руки делают. Понесли? Вот видишь, как у нас хорошо получается, а ты хотела меня, как Полухина, в четырех стенах заточить.

Старого знакомого, Петра Николаевича Полухина, они навестили неделю назад. Вспомнили вдруг, что пропал человек, нигде не показывается, и решили узнать, в чем дело. Узнали…

До войны Петр Полухин плотничал и успел столько домов поставить, что и не сосчитать. «У Петра глаз верный и руки золотые», — говорили люди. И правильно: так одно бревно к другому подгонит, так раму вставит, что и конопатить не надо. Уважали Петра Полухина и за тихий, ровный характер, за то, что крепко держал слово. Через месяц после начала войны призвали Полухина в армию и — на фронт, через Ладогу, на Карельский перешеек, где еще до него вгрызлись в землю солдаты, чтобы стоять здесь до сорок четвертого года. Ему не повезло. Недели три всего и повоевал. Рванул рядом снаряд, взрывная волна хлестнула по глазам, швырнула на землю, и наступил для Петра Полухина полный мрак.

В госпитале, уже за кольцом блокады, продиктовал сестре письмо, рассказал жене о своем положении, спросил, примет ли его. Если нет, будет проситься в дом инвалидов. «Не надо об этом, — возразила сестра. — Как не примет? Вы еще молодой и красивый». Полухин комплимент мимо ушей пропустил и еще раз сказал, чтобы написала все в точности. В войну почта не спешила. Показалось Полухину, что год прошел, пока получил ответ. Прослушал его, попросил перечитать и догадался, что сестра ни о недуге его, ни о доме инвалидов ни словечка не царапнула. Второе послание сочинял с солдатом. Оно пришло домой через две недели после возвращения Полухина. Приняла Мария мужа, поплакала, поголосила, но приняла, куда денешься.

Быстро вернулся из армии Петр Полухин. Пять месяцев всего и отсутствовал. Радоваться бы ему, что снаряд не разнес его в клочья, что жена верной осталась и сын родился, а хмур Полухин и невесел. Какая к черту радость, когда стал для семьи обузой, ходить самостоятельно и то не может. Раньше, бывало, калитка не закрывалась, шли к нему днем и ночью: «Петр Николаевич, пособи! Петр Николаевич, пойдем посмотрим, как лучше сделать!» Теперь только Мария калиткой хлопает. Сидит, курит целыми днями Полухин, прикидывает, как жить дальше. А толку от дум этих! Нет глаз и не будет, без них и руками делать нечего, разве что цигарки свертывать и хлеб в рот отправлять, женой заработанный.

Однако со временем душевное смятение преодолел, а через несколько лет и вовсе удивил людей. Рядом со старой избушкой дом начал рубить Петр Полухин, большой — три окна на улицу! Не верили вначале, толпами приходили, хвалили и удивлялись. Надоело отвечать на вопросы, слушать досужие советы, изменил распорядок дня: днем отсыпался, ночью строил. Сам стены срубил, потолок и пол настелил, косяки подогнал. Чтобы делать рамы, станок специальный придумал, и собрали ему такой станок любопытные и отзывчивые мастера. Построил и возгордился, уважение к себе почувствовал. С пылу-жару колодец выкопал и оборудовал, забор новый поставил — и пошло-поехало, все сам стал делать.

А получил новую квартиру, въехал в нее и нигде больше не появлялся. Зачем? Туалет под боком, ванна тоже. Раньше вышел во двор и задержался, дело какое ни есть нашел. Пошел покурить — и снова подышал чистым воздухом. Теперь тоже можно курить на улице, да стесняется. В своем доме его никто не видел, а тут два этажа окна распахнули. Лучше уж не показывать свою убогость. Так решил Петр Николаевич, и не могли Камаевы убедить его в том, что нельзя себя заживо хоронить в квартире.

— Рая, может, на него Симонову «натравить»? Она кого хочешь расшевелит.

— Не знаю, Саша… Я думала врача попросить.

— Что врач? Он психологию слепых не знает… — Камаев замолчал, прислушиваясь.

По улице кто-то шел. Кажется, сосед, его тезка Александр Данилович… Он.

— Здорово, работнички! Когда пожаловали?

— Здравствуй, Александр Данилович! Утром. Ты еще спал.

— Ха! Я поднялся, когда ты девятый сон смотрел. Баньку думаешь строить?

— Где там строить? Подлатать маленько. У тебя печника нет ли хорошего на примете?

— Есть. Только легонький больно.

— Тогда не надо. Своего позову. Тихий он, правда, но печка — дело серьезное, пусть тихо, лишь бы не лихо, чтобы не переделывать потом.

— Оно так… Матки-то сгнили. Новые есть ли у тебя?

— Железные поставлю. Из труб.

— Железные?!

— А что? Стукнусь, так не сломаются.

— Все смеешься, сосед?

— Не совсем. Вставай с корточек-то. Пойдем на крылечко.

— Пойдем… А ты как узнал, что я на корточках сидел?

— Так не молоденький. Косточки-то пощелкивают.

— Не молоденький, верно. На пенсии уже. Перед уборкой вот попросили помочь, так борта наращиваю. Вчера задержался после обеда, заведующий мастерской на меня рот и открыл. Я выслушал его, кепку козырьком назад и пошел. У него голос сразу растаял. Вернись, говорит, Данилыч, я пошутил. Я ему: я тоже пошутил. На том и помирились. Хорошо быть пенсионером: улыбаешься, кому хочешь, здороваешься, кто сердцу мил… А ты что-то все сам и сам. Неуж и бревнышки один таскал.

— Со мной, — вступила в разговор Раиса Петровна, — а от досок отстранил. Ты, говорит, споткнешься и ногу сломаешь, что я тогда буду делать?

— А сам не боится упасть? — поинтересовался сосед.

— Так я осторожно хожу, а она носится.

— Сдается мне, что как ни осторожничай… Доведись до меня, я бы и в своем доме дверь не нашарил.

— Это так кажется, а помучишься — всему научишься.

— Вы бы посмотрели, как он дрова колет! — похвалила мужа Раиса Петровна.

— Что? Дрова?!

— По две машины за зиму сжигали когда-то, и колол все сам до последнего сучочка. Сын Юра в шестом уже учился, когда однажды выскочил на улицу со слезами на глазах; «Папа, дай топор! И больше колоть не будешь — я сам большой!» Отстранил!

— И пилить можешь? — полюбопытствовал сосед.

Александр Максимович рассмеялся:

— Пилить меня тетка Анна с пеленок приучила. Я, конечно, криво веду, а она сердится: «Куда гнешь, окаянный! У, чтоб тебе повылазило!» Да ты не удивляйся. Я с детства слепой и ко всему привык, а вот перед твоим приходом мы Нину Петровну Симонову вспоминали. Она уже после войны, взрослой, зрение потеряла — опрокинула на себя кастрюлю с супом. Из школы пришлось уйти, поработала несколько лет заведующей детским садом, а в сорок девятом году пришлось поехать в Одессу к Филатову. Пробыла там полтора месяца, и глазной бог сказал: «Атрофия необратима. Если хотите сохранить остаток зрения — никакой работы, никаких нервных потрясений и никаких лекарств!» Вот тут она и приуныла: учительница, всю жизнь с книгами, а теперь ни заголовок прочитать, ни строчки написать. «Это не самое страшное, — сказал я, когда пришла за советом. — Научитесь читать по Брайлю». — «Филатов мне то же говорил, а у меня один объем брайлевской книги дрожь вызывает. Да и не научиться мне». Показал ей, как это делается, рассказал о приемах чтения и письма — овладела тем, и другим, ожила и стала ходить по квартирам учить читать и писать других слепых, а потом несколько лет даже председателем нашей первичной организации ВОС работала. Вот так!

— Саша, ты еще о Капустиной расскажи и о Бородиной, — попросила Раиса Петровна.

— Могу для просвещения Александра Даниловича, — охотно согласился он, — Александра Семеновна Бородина совершенно слепая, а сама огород полет, картошку окучивает да еще и корову держит. В доме у нее такой порядок, что Рая все мечтает там экскурсии для зрячих женщин устраивать, чтобы поучились. А Евдокия Васильевна Капустина! В возрасте была, когда грамотой овладела (Симонова ее и научила), и с тех пор дня без книжки не живет. На машинке шьет!

Сосед почесал затылок:

— Да… А как же она машинку заправляет, нитку вдевает?

— Темный ты человек, Александр Данилович, — расхохотался Камаев, — Тащи нитку и иголку. При тебе вдену.

— Век живи, век учись… Другой бы кто рассказал, не поверил… Спасибо за беседу! Побежал обедать, чтобы снова кепку козырьком назад не крутить.

— И я пойду готовить, — спохватилась Раиса Петровна.

2.

Пообедали быстро.

— Хорошо покормила, питательно! — похвалил Александр Максимович жену и примостился на диване.

Через минуту в домике раздалось тихое посапывание. Раиса Петровна усмехнулась, быстро вымыла посуду и присела к мужу:

— Камаев, ты спать сюда приехал? Вставай-ка давай!

— Неужели заснул? — тут же вскочил он.

— Ты в этом сомневаешься? Чем займешься?

— Пойду печку разбирать.

— А я посмотрю, что под полом делается. Пошли, Камаев, хватит вылеживаться. Вот тебе рубашка, платок на голову, а то потом волосы не промоешь.

Александр Максимович пошел в баню, нащупал печь, трубу, похвалил про себя сына — самые верхние кирпичи были им сняты, громоздиться наверх не надо. Взялся за первый, расшевелил, вытащил. За вторым потянулся и не заметил, как несколько часов пролетело. От работы оторвал бодрый голос соседа:

— Максимыч! Рабочий день закончился. Шабашить пора!

— Я в отпуске, на меня трудовое законодательство не распространяется. Что, уже пять?

— Половина шестого. Ты куришь ли? — поинтересовался Александр Данилович.

— Бросил.

— Вон как! А долго ли курил?

— Да двадцать семь лет.

— Ого! Здоровье пошатнулось или газет начитался?

— Слово дал, что «завяжу» к рождению внука. Пришлось сдержать.

— А что, Александр Максимович, — задал сосед очередной прощупывающий вопрос, едва Раиса Петровна ушла в дом, — ты, поди, и водку не пьешь?

— Пью, Александр Данилович, по праздникам, как без нее обойдешься, если друзья нагрянут…

— Это не то, — вздохнул сосед-пенсионер, — я хотел сообразить с тобой… В нашей части улицы и стопку положить на лоб не с кем. Ну ладно, бывай, коли так. Пойду хозяйством заниматься.

— И я потружусь, «пока видно», — пообещал Александр Максимович.

Александр Данилович хотел было возразить; зачем ему свет, если не видит, но вовремя понял шутку и только хмыкнул.

Отношения с соседями сложились хорошие. Увидели они в новеньких не дачников, которым лишь бы выпить да закусить, на солнышке среди бела дня пожариться, а под стать им тружеников. Сельский житель таких уважает. Возьми при нем лопату, топор ли или просто из колодца ведро воды добудь, он тут же поймет, на что ты способен, и характеристику на тебя нарисует.

Александр Максимович продолжал разбирать печь. Дело привычное. Давно уже, когда сын не старше внука был, задумал он по примеру Полухина (тот его и подбил) строить дом, просторный, под круглой крышей, и чтобы помимо всего прочего были в нем комната для Юры и кабинет для самого. Родственники — а тогда еще все многочисленные братья и сестры отца были живы — вначале посмеивались:

— Куда тебе! Рабочих найдешь, и мы поможем, но ведь, хозяйский глаз все равно нужен. Живи пока, а когда-нибудь и квартиру с теплой уборной получишь.

Но он загорелся:

— Буду строить! Жена — «за», ее слово для меня закон, а законы я привык уважать. У нее, кстати, и глаза есть… Если что не по уму сделаете, «бюро» собирать будем, наказывать.

Сруб был почти закончен, плотники наседали, чтобы ямы под фундамент быстрее готовил, а никто за эту тяжелую работу не брался, да и без нее порядком в долги влезли, и решил он сам копать траншею. Попросил, правда, сделать разметку и натянуть по бокам проволоку. И выкопал длинными весенними вечерами любопытным на удивление и себе в удовольствие и ликовал как маленький, что успел к сроку и что похвалили его за качественную работу плотники. Его возможности они оценили быстро, и потом только и слышалось: «Хозяин, тащи доски сюда!», «Пока мы тут, ты рамы, рамы давай в дом вноси!», «Мох достал, хозяин? Волоки к этой вот стене — конопатить будем. Да пошевеливайся туды твою…» Чего он тогда не переделал, какие тяжести не перетаскал, но больше всего замаялся с печью. Никак не шла — дымила, а не грела строптивая иностранная голландка. Три раза перекладывал ее печник, а «хозяин» столько же раз разбирал, очищал кирпичи от засохшего уже раствора, аккуратно, под руку мастеру, складывал, готовил и таскал, под руку же, новый раствор да угощал папиросами. Все работы прошел. Банная печурка — это что! Александр Максимович быстро добрался до проржавевшего котла, поднатужился, вытащил его во двор, чтобы не запнуться ненароком.

Вернулся в баню — кирпич к кирпичу продолжала расти стопка.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1.

Кирпич к кирпичу… Так и жизнь наша. Укладываем мы свои кирпичики едва ли не со дня рождения один к одному — то массивные, то почти крохотные, то хотя и большие, но легковесные, как крымский туф-камень, а порой и вовсе никуда не годные — за что позднее до самой смерти стыдно бывает. Какого материала больше пойдет, такова и крепость возводимого дома окажется, но это чаще всего к старости узнается, когда уже ни переделать, ни укрепить.

Камаев самый нужный кирпич заложил в военном сорок третьем году. Сначала этот кирпич выпирал, казался чужеродным, потом Александр Максимович, тогда еще Саша, сумел его и заподлицо подогнать, чтобы фасад не портил.

Университетский гардеробщик давно приметил светловолосого, с крутым говорком парня. Был парень слепой, одет бедно, по-деревенски. Лицо всегда озабочено. Говорили, что тоже сдает экзамены. (?!) В день зачисления парень спускался по лестнице совсем другим.

— Неужто сдал? — не удержался гардеробщик.

— Не верите? А это что? — Саша с удовольствием достал из кармана пиджака студенческий билет..

— Надо же! Поздравляю!.. — опешил гардеробщик.

— Спасибо! — поблагодарил Саша, еле сдерживаясь от рвущейся изнутри радости.

Он зачислен! За-чис-лен! В это плохо верилось и ему самому, однако все волнения лета — сдаст, не сдаст? — бессонные ночи последних недель, иссушающая душу зубрежка — все позади! Он студент! Через пять лет закончит университет, станет преподавателем истории… Попросится в Шадринск, в свою школу (как только Раю уговорить? Ну, обойдется, поди, время еще есть…) и уж постарается, чтобы его ученики тоже пошли в вузы. Он убедит, докажет, что слепые могут не только валенки катать и делать щетки. Надо лишь захотеть, поверить в себя!

Саша пересек улицу Вайнера, ступил на брусчатку площади 1905 года, вышел к плотинке и постоял там, приходя в себя и слушая город. За спиной грохотали трамваи, проносились машины, шуршали шаги прохожих. С пруда доносились удары весел и голоса ребятишек. Где-то вдали, на ВИЗе наверное, что-то тяжело ухало. Мощный репродуктор доносил голос Левитана.

Саша двинулся дальше, вышел к почтамту. Еще квартал прямо — и поворот на улицу Карла Либкнехта. В середине ее, напротив библиотеки, общежитие. Он поднимется на второй этаж, пройдет коридор и… дома.

Саша жил в небольшой и потому считавшейся привилегированной комнате. Кроме него и Пети Борискова в ней обитали Паша Бубнов, высокий и тощий парнишечка; Наум Дукельский, самый старший из всех, лет тридцати, он учился на филологическом и на том же факультете преподавал латынь; Юрий Абызов, аккуратный и очень усидчивый демобилизованный сержант. Рядом с койкой Бубнова и напротив Дукельского спал Сергей Лапин, удивительно мягкий и душевный человек. Саша узнавал его по поскрипыванию корсета. Лапин был ранен в позвоночник на Ленинградском фронте, перенес первую блокадную зиму и все еще, сколько бы ни ел, чувствовал голод. Впрочем, голодными были все, но Лапин особенно, и потому на приглашения к общему столу неизменно отвечал: «Спасибо, я сыт».

Поселился Саша в этой комнате благодаря Борискову. До этого в ней жил студент Рыбаков. Денег у Рыбакова почему-то было много, продуктов тоже. Готовил на плитке неторопливо, ел подолгу и часто — хоть из комнаты убегай. Надоело Борискову глотать голодную слюну, и он объявил:

— Приехал слепой парень. Поселим его у нас, а Рыбакова я выдворю.

При всеобщем одобрении Борисков перетащил койку Рыбакова в большую комнату, добыл у коменданта другую, привел Сашу и сказал:

— Будешь жить с нами. Ребята не возражают…

Саша дошел до общежития, присел на ступеньки каменного крыльца — захотелось вдруг отдохнуть как дома — и задремал. Разбудил его Борисков:

— Ты что, хлебнул на радостях и заснул, как солдат на посту?

— Да нет, хотел передохнуть немного, все забыть…

— Нашел место! Идем домой… Вот твоя кровать. Ложись. Постой-ка, ты есть хочешь?

— Спасибо! Завтра поеду домой.

— «Завтра»! Сегодня маковая росинка во рту была?.

— Нет, — краснея, признался Саша.

— А вчера?

— На утро немного оставалось.

— На два утра и на столько же вечеров, — присвистнул Борисков. — Двигай к столу — у меня пайка хлеба. Сейчас за кипятком схожу.

Борисков принес чайник, разлил кипяток в кружки, бросил в них для сладости сахаринчику, пододвинул одну кружку Саше:

— Вот чай, — примерился, распластал пайку пополам, — а вот и хлеб.

Хлеба было на два прикуса, и они управились с ним быстро. Кипяточку же попили всласть, разомлели.

— Петя, а на фронте очень страшно? — давно хотел задать этот вопрос, но все как-то не получалось.

Борисков хмыкнул;

— Не знаю.

— Почему? Ты же воевал?

— «Воевал»! Меньше, чем мы за столом сидим. И так, что и вспоминать не хочется. В армии служил, верно, а…

— Ну давай, если начал, — подогнал Саша.

— Поучили нас немного, месяц под Воронежем укрепления строили. Руки лопатами и кирками до костей протерли, потом ночью подняли по тревоге и повели на передовую, а днем немцы наступление начали, Я был подносчиком в минометном расчете и успел доставить несколько десятков мин… «Юнкерсы» налетели. Наводчика и заряжающего убило, меня контузило и завалило землей…

— Ну а дальше?

— Дальше уже «интереснее» получилось. Двое суток пролежал в завале, считай на том свете побывал, но санитары как-то нашли меня, а может и не санитары — солдаты из похоронной команды. Я о таких в госпитале узнал, лежал с одним. Откопали и понесли к братской могиле, но тут я, видно, пришел в себя от свежего воздуха и застонал. Они развернулись и — в медсанбат… Обычно после контузии глухота наступает, у меня вот на зрении отразилось. Пока немного вижу… — Борисков замолчал, потом встрепенулся: — Ты спишь, Саша?

— Нет, что ты? Слушаю.

— Хорошо у нас получается: я молчу — ты весь во внимании, — пошутил и тут же погрустнел Борисков. — Обидно мне, Саша, что так вышло, потому и помалкиваю о своих фронтовых «подвигах». — Он легко вскочил на ноги, прошелся по комнате и бросился на кровать. Голос его стал глухим, видно, Борисков лежал лицом к стене. — Я в конце ноября сорок второго вернулся в Асбест, а у отца на столе уже красненькая повестка лежит. Красненькая — это с кружкой, ложкой, на фронт, словом. И сказал он мне: «Хорошо, Петя, что ты дома, ты еще не жил, а мне можно и погибнуть». Я стал доказывать: не всех убивают, бывает, что и ранят только… А он чувствовал. Убили его под Сталинградом через три месяца… даже раньше. Мать у нас до войны умерла, и пришлось мне сестренок, Аню и Настю, в детский дом отводить. Вот так… Окончу университет, заберу! Пока же — я здесь, а они там. С голода, конечно, не умрут, но все равно плохо.

По радио передавали концерт русской песни — заливалась Русланова, в зале кто-то неумело играл на рояле, оттуда доносился смех.

— Ты смотри никому не говори, как я «воевал». Это я только тебе, по дружбе.

И тут прорвало Сашу.

— Я тебя понимаю, я тебя хорошо понимаю, Петя! Ты не стыдись, что мало пробыл на фронте. Ты же не виноват в этом! У нас в Сухом Логу, в госпитале, была палата, так там лежали раненые, которые даже не успели доехать до передовой. Разбомбили поезд. Главное в другом, в том, что ты пошел на фронт добровольно! Я бы тоже так сделал. — Саша перевел дух и продолжал спокойнее: — Прошлой зимой нам задали сочинение на свободную тему. Сел я его писать, и из меня вдруг стихи поперли о слепом парне, который не может защищать Родину, и потому неспокойно и стыдно ему, мечется он, ищет свое место в жизни и завидует друзьям-школьникам, которые вот-вот пойдут на фронт и, возможно, погибнут. А он останется. Зачем?.. Получил за сочинение отличную оценку, учительница даже классу его прочитала… Я к тому это, Петя, что если бы… разве я был бы здесь? Ребята в училище ушли…

— Ну вот и до мрачных мыслей добрались. — Борисков встал, потянулся так, что захрустели кости, зевнул: — Пойду за топливом — надо же вас, бирюков, отогревать.

Заготовку дров он взял на себя добровольно. По вечерам исчезал куда-то и возвращался то с доской, то со старым стулом, однажды притащил письменный стол. Погода стояла не очень холодная, и этого было достаточно.

— Где ты берешь все это? — спросил его как-то Саша.

Петр расхохотался:

— Ворую, где же еще.

— Давай пойдем вместе.

— Нет уж, нетушки — с тобой еще попадешься кому-нибудь под горячую руку…

В бывшем здании университета с начала войны разместился завод, факультеты были разбросаны по всему городу. Саше повезло: исторический был в двух кварталах от общежития. Среди студентов Саша выделялся не очень — добрая половина из них была покалечена войной, и не он один ходил с палкой. Первое время Сашу не раз даже спрашивали, на каком фронте воевал. Скоро и эта напасть минула, к нему привыкли. И он быстро освоился в новой обстановке — помогли и общительность характера, и «привычка к перемене мест». С каждым днем утверждался Саша и в самом главном: учиться в университете он сможет! Уже несколько раз выступал на семинарских занятиях, и получалось не хуже других. Рука только сильно уставала — учебников по Брайлю нет и приходилось все конспектировать. К студенческому быту тоже приспособился, даже суп варить научился. Закладка простая: картошка, капуста, если есть, лапша. Труднее всего было освоить чистку картофеля. Борисков несколько раз вырывал нож: «Ты же основной продукт в хлам превращаешь!» Стал каждую картофелину разрезать на ломтики и уже не проходил ножом по очищенному месту.

Жили голодно — много ли хлеба, жиров и крупы давали по карточкам, и потому картошка и в самом деле была основным продуктом. Саша ездил за ней по выходным через две недели, и по возвращении комната «пировала».

Прямого поезда до Сухого Лога не было. Саша выезжал из Свердловска утром, к вечеру добирался до дома и через несколько часов снова спешил на вокзал. Так было и в этот злополучный для Саши Камаева день. При возвращении в Свердловск кое-как пробился на подножку, одной рукой ухватился за поручень. В другой — футляр из-под баяна, в котором возил картофель, и палка. Протиснуться в тамбур, даже подняться на одну ступеньку, не удалось. Дверь открыта, стоит кому-нибудь давнуть как следует — и поминай как звали. Ветер рвет футляр из руки, сбивает дыхание. Особенно страшно было на мосту. Свист, грохот, смерть! Мелькнул в памяти буран, при котором едва не попал под снегочист. Мелькнул и померк — пустяком показался. Сашу все-таки вытолкнули, ударили чем-то по голове, но уже на станции Кунара при остановке поезда. Кто-то прыгнул вслед за ним, пытался вырвать «баян». Отбился палкой.

После Кунары стало свободнее. Сумел протиснуться до дверей вагона. В Богдановиче на пути к вокзалу стоял товарняк. Как его обойти? Где у него начало и где хвост? Услышал, что люди лезут под вагоны, и нырнул вслед за ними. Был еще на рельсах, когда стукнули буфера и поезд тронулся. Метнулся вперед и отделался легким испугом. А в Свердловске и испугаться не успел. Из-за шума трамвая не услышал машины и был сбит ею на улице Ленина. Какие-то ребятишки помогли подняться, довели до общежития и передали с рук на руки Борискову.

Вскоре случилось еще одно ЧП, взбудоражившее всю комнату. Борисков зашел за чем-то к соседям и увидел, как Рыбаков, кривляясь и посмеиваясь, приглашал дистрофиков-студентов, нет, не попробовать, а лишь понюхать густой, наваристый борщ, и те по очереди, судорожно сглатывая комки в горле, подходили к кипящей кастрюле. Увидев Борискова, Рыбаков расплылся в добродушнейшей улыбке, бросился навстречу:

— Вовремя зашел, товарищ Борисков! Хоть ты меня и выселил, я не обижаюсь. Нюхни, может, поправишься.

«Товарищ Борисков» развернулся, ударил, и хозяин борща оказался на полу.

— Дай еще! Дай ему еще! — кричали дистрофики.

В свою комнату Борисков ворвался разъяренным.

— Есть у кого курнуть, славяне? Душа горит! — рассказал о случившемся и горько заключил: — Надо было еще поддать, да у меня сил-то тоже — в один удар только и вложился. Стрелять таких надо, а не бить!

Поднялся из-за стола Сергей Лапин, проскрипел корсетом в дверях, но скоро вернулся. Бухнул на койку и, хотя не спал, в завязавшийся спор не вступил. Саша лег после того, как угомонились ребята. Заснуть же не мог долго. Пытался понять и осмыслить случившееся и не мог. «Стрелять таких надо!» — сказал честнейший и справедливейший Борисков. «Стрелять» — непривычное и жесткое слово. Не фашист же все-таки этот Рыбаков, но что-то есть в нем такое… В Сергуловке тоже был один его сверстник. Тот давал понюхать настоящий ржаной хлеб. Но ему было лет пять-шесть. Он не понимал… Это почему же не понимал? Тоже знал, что делает, и тешился своей властью. Так что же это — с детства такое? И кто страшнее — взрослый или ребенок?

Метались в голове мысли, возникали все новые вопросы, а ответа на них не находилось. Нет, не разобраться ему, не разрешить сомнения — мало читал, мало знает жизнь, чувствует, кажется, все правильно, а вот объяснить не может. Если бы мог читать настоящие книги, день и ночь пропадал бы в библиотеке, а по Брайлю их мало, особенно серьезных, умных. Хорошо еще, что не остался в свое время в пермской школе… А может, плохо? Нет, все-таки хорошо. Он думал об этом не раз и свой поступок не оправдывал, но о главном не сожалел. Пришлось труднее, но и интереснее. Он пробился, вошел в мир зрячих, к чему стремился всегда, пусть вначале и бессознательно. В Сергуловке со сверстниками был на одной ноге, в Шадринске больше времени проводил с городскими ребятами, с ними катался на коньках, купался, переплывал реку. Чтобы ни в чем не отставать, даже с вышки нырял — не головой вниз, солдатиком, но все-таки прыгал. Так надо жить и дальше. Только так! Мир зрячих шире, многообразнее. При постоянном общении с ними вырабатываются новые навыки, понятия, знания. Взять те же споры. Они вспыхивают в комнате часто. То о литературе заговорят ребята, то о театре, а чаще всего о войне. Тут бросай все — и слушай, ума набирайся. Повезло ему — к хорошим людям попал, знающим. Пять лет с ними вместе прожить да заниматься как следует — многое постичь можно. Можно! В этом убедил Сашу недавний разговор с Дукельским. Оказывается, слепые еще давным-давно были и искусными механиками, и талантливыми скульпторами, и часовщиками, и даже выдающимися учеными! По преданию, рассказывал Дукельский, в Японии существовала даже каста слепых. Она была живой хранительницей исторических событий. Слепой профессор Джон Симпсон, директор консерватории в Новой Каролине, множил в уме двадцатизначное число на равное ему, а окружной судья Гильзе в Германии легко возводил любое трехзначное число в куб! (Слепой был судьей! Почему же он не может работать адвокатом?!) Это поразило больше всего и еще то, что некоторые древние философы сами лишали себя зрения, чтобы полностью отдаться умственному созерцанию. («Пожалуй, они переборщали, но факт любопытный», — отметил про себя Саша.)

— Все закономерно: сами условия жизни толкают слепого человека к усиленному размышлению, внимательности, сосредоточенности. Мир эмоциональных переживаний, теоретических размышлений становится «своим миром», слепые глубже впитывают и лучше запоминают любое новое впечатление, они, если хочешь знать, более любопытны, более способны, чем зрячие, хотя для ознакомления с каким-то новым предметом, явлением слепым нужно затратить гораздо больше времени, — убеждал Дукельский, а ему можно было верить — один университет у Дукельского уже был за плечами.

2.

По радио передавали сводку Совинформбюро.

Голос Левитана звучал особенно торжественно: он сообщал об освобождении многих украинских городов и населенных пунктов, перечислял трофеи. И только зазвучали победные марши, в дверь постучали.

— Войдите, — крикнул Саша — он был один в комнате.

— Абызова я могу видеть? — спросил девичий голос.

— Его нет…

— А он здесь живет? А где он сейчас? А правда, что он воевал под Харьковом и раненым выходил из окружения? Скоро Киев освободят, из вашей комнаты там никто не сражался? Нет, ну ладно, в других поищу…

Пока Саша отвечал девушке, по радио успели передать областные последние известия. В них мелькнуло объявление о приеме на курсы по подготовке адвокатов.

Окно заклеить пока не собрались, в комнате гулял ветер. Саша залез под одеяло, накинул сверху пальто, немного согрелся. Курсы, курсы… Раньше бы другое дело… Шесть месяцев! В институте готовят юристов четыре года, в юридической школе — два. Ерунда какая-то! Но если поступить на курсы, можно стать адвокатом, работать вместе с Раей, и очень скоро!

Мысль эта подогрела. В нетерпении отбросил одеяло, сел на кровати. После курсов примут и в институт, потому что нельзя будет сказать: «Ты не сможешь работать по специальности…» Черт возьми, это то, что надо! Но что скажет Суханов, Рая, ребята, особенно Петя Борисков? Променять университет на курсы — не смешно ли? Короткий путь не всегда надежен — правильно, однако и длинный иногда уводит в другую сторону. Учителем он стать не думал, историей не увлекался, и в университет-то попал по воле случая, ради того, чтобы получить высшее образование. Так что же? Образование ради образования? А мечта, стремление, желание, весь смысл дальнейшей жизни по боку?

Что же делать и как быть? Снова заколдованный круг! В попытках разорвать его прошла ночь, а утром Саша поехал по знакомому адресу; Малышева, 2, где размещались юридический институт и школа, и узнал, что курсами будет руководить старый знакомый — директор школы Дежуров. Поколебавшись, Саша постучал в его кабинет и услышал:

— Я уже дважды разъяснял тебе, почему не могу принять в школу. Сейчас могу сказать то же самое. Извини меня — спешу на лекцию.

Под директором скрипнул стул, послышались грузные шаги. Дежуров взял Сашу под руку и вывел из кабинета… Щелкнул английский замок, по деревянным ступенькам простучали сапоги.

Саша был готов к отказу, но не к такому грубому и бесцеремонному. Прошло минут пятнадцать, пока начал спускаться по лестнице. По привычке пересчитал ступеньки. Их оказалось пять. «Я по ним похожу!» — решил он.

В городе бесновался ветер, шуршали мерзлые листья, сыпал мелкий снег. Наверное, лучше было дойти до улицы Ленина и сесть на трамвай. Саша пошел пешком — если сосчитал ступеньки, надо изучать и дорогу.

В первый день работы курсов, перед началом лекций, выступил Дежуров. Он поздравил слушателей с началом занятий, пожелал упорной учебы и выразил надежду на то, что все двадцать восемь курсантов станут стажерами коллегии адвокатов.

Ответное слово держала староста группы Белла Ракитина и в конце спросила:

— Вы не ошиблись, Михаил Яковлевич? Вас слушали двадцать девять человек.

По аудитории пронесся шорох — видимо, все повернулись к Саше, двадцать девятому. Он уловил недовольный вздох директора.

— Здесь незаконно присутствует лишний человек — Камаев. Вольнослушатель, так сказать, но, я думаю, мы найдем с ним общий язык, и он не будет мешать вам. Так ведь, Камаев?

— Я хочу учиться, а не мешать… — Саше хотелось сказать директору многое, но он сдержался.

На другой день для него не оказалось стула.

— В чем дело? — спросила старосту преподаватель Александра Модестовна Быстрова.

— Этот человек не зачислен — он слепой, — пояснила Ракитина, — и Михаил Яковлевич специально приказал убрать лишние стулья.

— Выполнение этого приказа не делает вам чести, Ракитина, — перебила старосту Быстрова и отдала свой стул: — Садитесь, пожалуйста.

Маленький плацдарм был завоеван. Саша на нем закрепился и сдавать не собирался — приходил на занятия раньше всех и не спеша занимал свое место.

— Куда это ты, рыцарь, исчезаешь по вечерам и являешься таким, будто на тебе пахали? А может, сам пашешь? — спросил недели через две Борисков.

— Пашу, Петя, пашу, — признался Саша и рассказал о своей тайне.

— Лю-бо-пыт-но! За двумя зайцами погнался… Какого же ухватить хочешь?

— Понимаешь, я давно хотел стать адвокатом…

— Тогда надо уходить из университета.

— Не могу. Пока не могу: на курсы я не зачислен, карточки там не дадут, общежития нет. Да что карточки! Директор книги запретил выдавать, а сегодня пообещал вызвать милицию.

— Гад твой директор! — вскочил Борисков. — А ты что, толстовец? Почему не воюешь? Я бы на твоем месте… Хочешь, я в обком комсомола схожу?

— Надо будет, сам схожу, — отказался от помощи Саша.

— Сам так сам. Тяни, только ноги не протяни.

— Постараюсь.

Так и учился: с утра в университете, вечером на курсах. Дежуров его «не замечал». Саша тоже не лез ему на глаза, а слушатели и преподаватели уже признавали своим. Особенно приметил Сашу кандидат юридических наук Карл Сергеевич Юдельсон. Разговорился как-то с Сашей, расспросил о его житье-бытье, очень удивился, узнав, что он учился в обыкновенной школе, и проникся уважением.

— Пока ничего обещать не могу, но постараюсь помочь, — пообещал в конце разговора.

Вскоре Сашу пригласил председатель президиума областной коллегии адвокатов Степан Иосифович Мокроусов, вручил официальное направление, поразглядывал, пока шла беседа, так и этак и вызвал секретаря:

— Катя, выдайте товарищу деньги, чтобы купил отрез на пальто, а то у него оно немного поизносилось…

Саша не помнил, как дошел до общежития. Вошел в комнату, плюхнулся на койку и никак не мог прийти в себя от случившегося: все мытарства и невзгоды позади! Успокоившись немного, рассказал о Мокроусове ребятам.

— А я что говорил? — заметил Борисков, — Давно надо было сходить — под лежачий камень вода не бежит.

Юрка Абызов съязвил:

— Попроси Дежурова, чтобы купил тебе шляпу с пером, трость с золотым набалдашником, и станешь адвокатом без всяких курсов.

А Саша раскачивался из стороны в сторону и не то тихо смеялся, не то всхлипывал. Из этого состояния его вывел Петр Борисков;

— Что сидишь Буддой? Открывай футляр — будем праздновать победу! Но картошку я буду чистить сам — у тебя сегодня руки дрожат.

Война еще продолжалась, и до настоящей победы было далеко, еще сотни тысяч наших солдат и офицеров должны были погибнуть, чтобы заставить Германию капитулировать, но жизнь неуловимо менялась к лучшему. Дошло до того, что однажды в столовой появился суп с колбасой. Старшекурсники говорили, что такая роскошь впервые с начала войны. С каждым днем становились все более обнадеживающими и сводки Совинформбюро, в Москве зазвучали салюты. К этому времени обычно собирались все ребята, слушали стоя и торжественно молчали, чтобы потом, когда смолкнут громовые раскаты, начать очередную дискуссию.

Жить становилось веселее. Давно ли был освобожден Киев, а четырнадцатого января нового, сорок четвертого года перешли в наступление войска Ленинградского и Волховского фронтов, и вечером едва ли не впервые разговорился молчаливый Сергей Лапин:

— Вы понимаете, это же наши километров на двести по фронту двинулись! Шуганут теперь немца — и блокаду снимут, и Новгород освободят! А если и другие фронты поддержат, то к весне мы далеко на западе будем.

До ночи рассказывал Лапин о Ленинграде, о том, каким красивым и чистым он был до войны и каким — в блокаду, предвещал скорую и окончательную победу. Вскоре добровольно ушел на фронт Наум Дукельский. В зале стало тихо — никто, кроме Дукельского, не умел играть на рояле.

Саша шел с занятий в одиннадцатом часу вечера. На ужин не рассчитывал — футляр из-под баяна был пуст, — но еще в коридоре уловил такой дурманящий запах, что ноги сами занесли в комнату. Так и есть: Борисков варил гороховый кисель.

— Ко времени подоспел, Саша, я тут такую вкуснятину приготовил, пальчики оближешь.

Отказываться и дожидаться второго приглашения Саша не стал, сразу прошел к столу, нетерпеливыми руками принял поданную Борисковым кружку. Следующий день тоже обещал быть сытым — Петя насыпал стакан гороховой муки:

— Вот здесь стоит. На завтра.

Утром он поднялся пораньше, чтобы освободить плитку для товарищей, набрал в кастрюлю воды, высыпал в нее муку и воткнул вилку в розетку. Минут через пятнадцать в комнате запахло гарью. Стал мешать — гарь не проходила. Кто-то чихнул, кто-то спросонья выругался. Вскочил Паша Бубнов и выключил плитку.

— В холодную воду муку засыпал? Ну и балда, надо в горячую и мешать.

Неожиданно рассвирепел Абызов и набросился на Борискова:

— Выспались, называется! Ты добренький, я знаю, но надо было научить человека! И сам бы мог сварить — не переломился.

Борисков хохотал:

— Не только первый блин комом бывает, первый кисель тоже! А кисель мукой я ему отпустил сознательно, — прохохотавшись, ответил Абызову. — Он все любит делать сам. Это уважать надо.

Засмеялся и Абызов, и маленький инцидент был исчерпан. Но гарь есть гарь, она имеет неприятный специфический запах, и этот запах «дошел» до ректорского кабинета:

— Слепой студент Камаев сам варит на плитке и утром едва не спалил общежитие. Кстати, лекции он посещает нерегулярно, а говорят, учится на каких-то курсах.

Ректор решил отчислить Сашу из университета и выселить из общежития. Об этом решении каким-то образом тоже стало известно. Петя Борисков поднял «по тревоге» комнату и повел к ректору. Комната «живописала», как Саша варил кисель, и скромно поведала о том, что из этого получилось. Скетч благодаря старанию Борискова был разыгран великолепно. Просмеявшись, ректор изменил свое намерение: жить в общежитии до окончания курсов разрешил, но из студентов все-таки отчислил.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1.

В работе до седьмого пота отпуск прошел быстро. Далеко не все, что намечали, успели, но кое-что сделали, и главное — баню. Сын обшил ее внутри и снаружи досками, и стала она просторной, светлой и новенькой. Александр Максимович, как всегда, работал «на подхвате» — фуговал и пилил доски, чтобы они были без сучка и задоринки, подносил к бане, готовил впрок для строительства веранды. За изгородь для сада взялся с женой. Получилась она немного кривая, но в этом Раиса Петровна виновата — разметку под столбы неправильно сделала, а верх изгороди удался на славу — ровненький, ни одна штакетника не выпирает. Сосед Александр Данилович по нескольку раз в день забегал и посмеивался: «Хочу посмотреть, как ты палец вколотишь», но нужный момент пропустил. Несколько килограммов гвоздей извел Александр Максимович, последний вбивал яростно, с наслаждением, увлекся и взвыл, когда молоток пришелся по большому пальцу. Вечером показал его соседу: «Сбылись твои надежды — радуйся!»

И лето промелькнуло быстро, хотя было затяжным и засушливым. До половины сентября молодежь разгуливала на пляжах в плавках, в октябре даже пожилые ходили в костюмчиках. Зима наступила тихая и теплая, снег выпадал редко и тут же таял. Переменилась погода на Урале, на кавказскую стала равнение держать.

Минувший год тоже пролетел незаметно: когда годы под уклон спешат, они, как счетчик таксомотора, начинают пощелкивать. Александр Максимович на это не жаловался, понимал, что так и быть должно.

Прошлой зимой с юрисконсультской работы перешла в адвокатуру Алла Константиновна Агалакова, затем, после окончания юридического института, в Сухой Лог направили молодого специалиста Александра Васильевича Головко. За три с лишним десятка лет Камаеву приходилось и вдвоем работать, и одному весь воз везти, но трех адвокатов в консультации не бывало.

Помимо основной работы Александр Максимович по-прежнему вел юрисконсультство, читал лекции, однако времени свободного стало больше. Он зачастил в библиотеку. Читал и классиков, и зарубежных писателей, незаметно для себя увлекся Шукшиным, Распутиным, Астафьевым и Потаниным. Перечитал не торопясь, не так, как в школе, «Войну и мир».

Следить за литературой ныне стало проще: множество книг записываются на магнитофонную пленку в отличном исполнении артистов и рассылаются в библиотеки для слепых. Принес такой ролик домой и сиди слушай. Со многими книгами так и познакомился, а Толстого решил прочитать по Брайлю. Все двадцать шесть томов, по два килограмма каждый, перетаскал домой, а пальцы пробежали по страницам романа едва ли не полсотни километров! Зато ведь и удовольствие какое!

Вздохнул посвободнее с двумя помощниками Камаев, и все-таки даже с ними выпадали такие деньки, что не разогнуться. Сегодня намеревался заглянуть в консультацию на минутку и идти в милицию знакомиться с делом, но клиентов пришло так много, что пришлось задержаться. Помог коллегам разгрузиться и собирался уходить, как вошла женщина и объявила, что ей нужен Камаев.

— Садитесь, пожалуйста, слушаю вас.

Женщина рассказала, что у нее умер брат, и она претендует на половину оставшегося после него дома. Из дальнейшего разговора выяснилось, что вторую половину она «оставляет» жене брата. Вначале не хотела получать наследство — ребенок все-таки у брата есть, «но эта, его мадам, не успела сороковины справить и снова замуж выскочила. Вот я и не хочу, чтобы она братовы труды на водку перегоняла!» Говорок у женщины бойкий, за словом в карман не лезет и в своей правоте абсолютно уверена.

— Напишите мне заявление о восстановлении срока для вступления в наследство.

— Не могу, — отказал Камаев. — Суд вашу просьбу не удовлетворит. Вы были на похоронах, следовательно, о смерти брата узнали своевременно и срок пропустили без уважительных причин. Дом, как я понял, вам тоже не нужен. Вы хотите досадить. Нет, я не могу принять ваше поручение.

— То есть как это «не могу»? — вскочила женщина. — Отказываете в помощи трудящемуся человеку?

В разговор вмешались Агалакова и Головко, тоже пытались убедить женщину отказаться от необоснованных претензий, но та стояла на своем.

— Всегда у нас так — что надо, так нельзя или еще что-нибудь. А я все равно своего добьюсь, провалиться мне на этом месте, — пообещала на прощанье и громко хлопнула дверью.

Камаев помолчал, подавляя раздражение, потом заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Сдается мне, что у нас появляется «новая порода» людей. Для достижения поставленной цели они идут напролом, ни с чем не считаясь. И таким, к сожалению, все чаще удается добиваться искомого. Опасные эти люди и несчастные — цель, достигаемая неправыми средствами, и сама неправа, а добьешься таковой один раз, захочется и второй попробовать, третий… Ладно, нам пора с Олей в милицию. Если меня будут спрашивать, назначайте свидание на завтра. Идемте, Оля.

Дело Макарова, с которым они шли знакомиться, было по назначению. Александр Максимович взял его на себя не потому, что бесплатные дела делил поровну, а из-за его сложности.

Валентин Макаров привлекался к уголовной ответственности за кражу ножа, убийство этим ножом брата Александра и совершение хулиганских действий. Вместе с ним по делу проходила жена — Нина Макарова. Вначале, когда Ольга прочитала постановление о предъявлении обвинения, протоколы допросов Макарова и некоторых свидетелей, слухи о сложности и спорности дела показались Камаеву несколько преувеличенными. Общая картина происшествия вырисовывалась довольно отчетливо. Шестого ноября братья Валентин и Александр Макаровы договорились собраться в праздник семьями. На другой день утром Валентин и Нина Макаровы изрядно выпили, развеселились и решили пригласить в гости чету Вагиных. У Вагиных Валентин Макаров, как утверждало следствие, похитил кухонный нож. Из квартиры Вагиных первыми ушли мужчины и, дожидаясь женщин, распили у Макаровых еще бутылку водки. Женщины же встретили на улице Александра Макарова с женой — Алтуфьевой, их товарища Панова и его подружку Соболеву. Компания увеличилась, неожиданно вспыхнула ссора. Она переросла в драку. Нина Макарова позвала на помощь мужа. Дрались братья Макаровы, Нина, Панов и, возможно, Вагин. Все происходило на улице еще в светлое время в присутствии многих посторонних людей. Трудно ли при таких обстоятельствах установить того, кто нанес ножевые ранения Александру Макарову? Так думал Камаев на первых порах, однако скоро убедился, что все не так просто, как ему казалось.

— Давайте-ка, Оля, разберемся сначала с ножом. Что-то до меня не доходят его «странствия». Ради чего Макаров утащил его? Была бы финка, какой-нибудь охотничий, чем-то особенный, другое дело, а кухонный?.. Что говорят по этому поводу Вагины? Прочитайте, пожалуйста.

Они углубились в дело, изучая доказательства, собранные следствием по обвинению Валентина Макарова. Камаев иногда перебивал секретаря и размышлял вслух, чтобы позднее, когда будет готовиться к делу и прослушивать пленку, эти размышления помогли, не позволили упустить каких-нибудь мелочей. На этот раз он создавал «запас» не только по привычке. Осенью его пригласили на совещание интеллигенции Всероссийского общества слепых и попросили выступить с докладом об особенностях работы незрячего юриста по правовому обслуживанию организаций. Доклад был не готов, и Александру Максимовичу хотелось заранее подготовиться к делу, чтобы выкроить время для разработки доклада.

Напряженно осваивая новый материал, он в то же время не мог избавиться от воспоминаний по одному давнишнему делу, и они, хотя и оставались на втором плане, мешали, пока не понял, что эти воспоминания не случайны — память в нужный момент связала похожие ситуации, чтобы предупредить: «Будь осторожен!»

Лет двадцать назад за городом встретились две компании. В одной — отправившиеся на охоту братья Андрей и Борис Крупчановы с приятелем Сидоровым, в другой — мужья с женами. Тоже из-за какого-то пустяка вспыхнула ссора. Сидоров выстрелил и ранил женщину. Следом был ранен мужчина. К уголовной ответственности за покушение на убийство привлекли Сидорова и Андрея Крупчанова. Вину свою они не признавали. Сидоров пояснял, что первый выстрел произошел в тот момент, когда у него отобрали ружье и, ломая, стукнули прикладом о землю, Андрей Крупчанов утверждал, что в свалке не участвовал и стоял в стороне. Стычка была скоропалительной, и ни один из враждебно настроенных к Андрею свидетелей прямо не сказал о том, что второй раз курок спустил он. Их показания были довольно противоречивыми и сходились лишь в одном: когда они пришли в себя после второго выстрела, Андрей стоял с двумя ружьями. Третье к этому времени было сломано. Значит, виноват он. На самом деле мужчину ранил Борис. Об этом ему, защитнику, Андрей сказал после вынесения приговора. «Почему молчал в суде?» — вскинулся он на него. «Тут такое дело… Мы договорились, что я отсижу за брата. У него жена, ребенок, а я холостой, мне проще. Так что жалобу писать не надо». — «Как это не надо, если ты невиновен?» — «Я рассказал вам об этом как адвокату, и вы обязаны сохранить тайну», — напомнил Крупчанов. «Не всегда. Бывают случаи…» — «Я отопрусь от своих слов, а свидетели вам не помогут — они не видели, кто стрелял второй раз».

Признание Андрея не было полной неожиданностью. Процесс проходил вяло, не все в нем клеилось, и даже обычно грозный обвинитель Наталья Александровна Петухова выступала довольно сдержанно. Камаев давно чувствовал какой-то подвох, но Андрею доверился не сразу: «Как же так? Оба ружья были у тебя?» — «Да. После выстрела Сидорова упала женщина. Все сгрудились около нее. Борис выстрелил, люди бросились врассыпную, а когда опомнились, я успел выхватить ружье у брата и отбежать в сторону».

У милиции Камаева поджидала мать осужденного и подтвердила его признание. После долгих колебаний Камаев не стал обжаловать приговор и до сих пор не уверен, правильно ли поступил. Советовался со многими юристами, серьезных возражений не слышал, но и успокоения не приходило.

То дело было все-таки попроще. Там выстрелить могли двое. Здесь виновного придется отыскивать среди четверых. При этом каждая из женщин выгораживает своего и более или менее прозрачно намекает на чужого мужа. Всего лишь намекает. Случайные очевидцы происшествия или на самом деле не видели, кто орудовал ножом, или боятся сказать правду. Могли, конечно, и не видеть — не стремились особенно приближаться к дерущимся. И пожалуй, больше всех запутала следствие Макарова. Клялась, что ранения нанес Панов, потом стала обвинять Вагина. Как избежать судебной ошибки и найти истину?

Мысли были возбуждены, метались, рождали ассоциации, путались и сбивались, отыскивая правильное решение, и не находили его. Усталости же Камаев не чувствовал и проработал бы до позднего вечера, но в половине шестого взмолилась Ольга:

— Александр Максимович, может, хватит? В следующий раз дочитаем.

— Утомились? А что же вы раньше не сказали?

— Так вижу, что вы увлеклись.

— А что я? Как говорит моя Рая, я кого угодно умотаю. Не позвонил сегодня. Будет мне на орехи. Ладно, идемте, Оля, только на работу заглянем на минутку.

В консультации их не ждали.

— Успели изучить? — удивилась Агалакова.

— Не все, Алла Константиновна, но записали многое, — Камаев похлопал по портативному магнитофону, которым обзавелся недавно и к которому, как к каждой новой вещи, относился с большим уважением. — Великолепная штучка! Половина дела в ней хранится! Прижмет, так я магнитофон в Москву захвачу и в поезде поработаю. А вам, Алла Константиновна, придется защищать жену Макарова. Вы женщина, вы ее лучше поймете.

— Согласна. А дело и правда сложное?

— Для меня пока сплошная загадка. Вам будет легче: Макарова обвиняется в хулиганстве и даче ложных показаний…

— По сто восемьдесят первой?!

— Как ни странно, да.

— Что-то новое в судебной практике, — удивился и Головко. — Свидетелей редко привлекают по этой статье, а тут обвиняемую?..

— Приятно, что дал вам пищу для размышлений.

На другой день Камаев пошел в камеру предварительного заключения. Он уже встречался с Макаровым, но появились новые вопросы. «Высокий, лицо мужественное, глаза синие, черноволосый», — описала подзащитного Ольга. Это как-то не вязалось с тихим неуверенным голосом Макарова, с его полным, как казалось, безразличием к своей судьбе.

— Я познакомился с материалами по вашему обвинению, и мне нужно уточнить ряд моментов, — начал Александр Максимович, когда привели Макарова. — Скажите, пожалуйста, вы заходили у Вагиных на кухню, чтобы выпить воды?

— Нет. Мы были у них недолго, всего несколько минут.

— Из-за чего вы подрались с братом?

— Он ударил жену.

— Ранее вы с ним ссорились?

— Всякое бывало, особенно в детстве, а вообще жили дружно, — голос Макарова чуть дрогнул. — Да мы с ним последнюю корку пополам делили!

— Кто его убил?

— Не знаю.

— Где были вы, когда упал брат?

— Дома.

— Вагин принимал участие в драке?

— Не знаю. Может быть, в то время, когда я уходил?

— Свидетели показывают, что вы бегали с напильником и угрожали расправиться с убийцей. Кого вы имели в виду?

— Панова. Люди кричали, что это он… И я не знаю, что сделал бы с ним, если бы он не убежал.

— Где вы взяли напильник?

— Не помню. Дома такого не было.

Макаров отвечал спокойно и как-то вяло, без сбоев я пауз, без желания оправдаться. «Сейчас я тебя подбодрю, а то заснешь еще, чего доброго», — решил Камаев и задал следующий вопрос:

— Вы сказали: «Я не знаю, что сделал бы с ним…» С Пановым. Как вас понимать? Могли и убить?

— Мог. За брата мог. В горячке, конечно.

— Но с братом вы тоже дрались «в горячке». Выходит, могли и его?

— Нет! Нет! Нет! — живо откликнулся Макаров.

— Тогда кто: Панов, Вагин, ваша жена?

— Не знаю… Можно закурить?

— Пожалуйста. Так кто же все-таки?

— Сейчас всех можно подозревать.

«Вот-вот, — насторожился Камаев, — нам уже и курить захотелось и от прямых ответов мы уходим».

— Так, может быть, Нина? — продолжал он настаивать.

— Что вам сказать? Она южанка, характер у нее вспыльчивый, но убить брата… Нет, она не могла!

— В деле есть записка вашей жены: «Валя, я же не брала нож. Значит, ты взял. Зачем — вспомни. Нож старый». Как вы ее расцениваете?

— Вы думаете, что она просила меня взять вину на себя?

— Да, у меня сложилось такое впечатление: «ты взял» — выходит, ты и убил. Она даже приметы ножа на всякий случай указывает.

— Я над этим не задумывался.

— А если бы, допустим такое, убийство совершила она и попросила вас…

— Да не могла она этого сделать! — прервал Макаров Камаева.

— Успокойтесь, пожалуйста. На предварительном следствии вы, не признаваясь в убийстве брата, такую возможность допускали. Чем это было вызвано?

— Мне говорили, что все улики против меня, и мне тоже так казалось. Да я тогда в таком состоянии находился, что мне было все равно. Мне и теперь не верится, что брата нет в живых.

Макаров разговаривал с ним более откровенно, чем раньше, однако ни в чем не убедил. Что-то мешало им понять друг друга. Быть может, само преступление, обстоятельства, при которых оно было совершено, — против всего этого возмущалась душа адвоката. Настороженность чувствовалась и со стороны Макарова. Он даже спросил в конце разговора, какой институт заканчивал Камаев. А Камаеву не пришлось учиться в институте.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1.

Александр Максимович уже несколько лет работал заведующим юридической консультацией. Далеким-далеким казался ему тот день, когда впервые переступил порог суда в качестве стажера адвоката! Поднялся в пять утра, в восемь был в суде и почти час просидел в коридоре на скамейке со своим «секретарем» — соседским мальчишкой Сашей Быковым. Потом раздались твердые шаги и бодрый голос судьи Кропотина:

— Стажер Камаев? Здравствуй! Заходи ко мне — познакомимся.

Провел в свой кабинет, подвел к стулу:

— Садись, Камаев. Нелегкую ты себе стезю выбрал. Одолеешь?

— Буду стараться.

— Дело наше трудное, нервное, работаем на износ, а ты еще… Ну, как-нибудь… Можешь считать, что тебе повезло: адвокат у нас знатный, москвичка. Она из тебя юриста сделает.

Кропотин понравился сразу и простотой своей, и тем, что обещал помочь на первых порах: «Заходи в любую минуту, не стесняйся», и тем, как рассказывал о заведующей консультацией Милии Ефимовне Шерман:

— Временная она у нас — война кончится, муж с фронта приедет, и снова в Москву укатит. А работать с вей одно удовольствие: умна, напориста, принципиальна. Настоящий адвокат! Так что не теряй времени. Слушай ее беседы с клиентами, приглядывайся к тому, как ведет себя в процессе, даже сопереживать учись, только не так бурно — она чуть не по каждому обвинительному приговору слезы льет.

Зашел прокурор Тарасов, крепко пожал руку, сел, и стул под ним тяжело охнул. Услышав, о ком речь, подхватил:

— Да, ты уж не реви, а то в два ручья пустите, так и суд затопите — он у нас одноэтажный. Слушай, Кропотин, рассказать ему анекдот о Шерман? Так вот слушай, Камаев…

Скоро по всему зданию раздался басовитый хохот прокурора. Тарасов рассказывал, очевидно, только что придуманную историю об одной кассационной жалобе Милии Ефимовны и сам же больше всех смеялся.

Саша вышел из кабинета Кропотина в ликующе-ошарашенном состоянии: приготовился к недоверию, настороженности, а его приняли как старого знакомого, который вернулся в свои края после кратковременной отлучки.

А где-то через год Александр Максимович пережил самую тревожную и самую радостную ночь в своей жизни. Начиналась весна, с близких гор скатывались вешние потоки, на дорогах буйствовали ручьи. Пахло снегом и уже оттаявшей землей. Природа готовилась к пробуждению. Каждые полчаса, а то и чаще Александр Максимович выходил на улицу и спешил к телефону в проходную швейной мастерской. Сторож, глуховатый, преклонных лет старик, молча открывал дверь, и та ворчливо скрипела. Он так часто звонил, что уже стеснялся сторожа, который, наверное, угрюмо и снисходительно поглядывает на него и недоумевает: «Чего мается человек? Жена в родильном доме. Эка невидаль! Разрешится — куда денется».

Когда пришел последний раз, нужный ему номер был долго занят: кто-то, видно такой же нетерпеливый и неспокойный, дозвонившись, не торопился прекращать разговор. Александр Максимович все просил и просил телефонистку соединить его с родильным домом, пока она не взорвалась:

— Да подождите вы! Освободится — сама позвоню!

Опустился на табурет, однако не просидел и пяти минут, как снова назвал номер.

— Да, слушаю, — сразу же раздалось в трубке.

Александр Максимович почему-то не уловил, что эти слова обращены к нему.

— Я слушаю вас! — в голосе раздражение.

— Извините, пожалуйста, снова Камаев. Как там?..

— А, Камаев! — голос смягчился, в нем зазвучали мажорные нотки. — Поздравляю вас с сыном!

— Сын?! — закричал Александр Максимович. И тут же: — Он видит?!

Удивительная вещь: никогда не боялся, что его ребенок может родиться слепым, и все-таки этот вопрос вырвался. Видно, давно таился в подсознании и ждал своего часа.

— Да, да, конечно. Не беспокойтесь и ложитесь спать — поздно уже.

Он с трудом разжал пальцы, долго нащупывал рычаг, чтобы повесить трубку. О том, что забыл попрощаться и поблагодарить дежурную по роддому, вспомнил лишь под утро, а пока с удивлением прислушивался к тому, как частит и сбивается с ритма сердце. Александру Максимовичу хотелось кричать, плясать, неистовствовать: сын живет на свете! Его сын!

Он так и не прилег. Ходил по комнате, пил чай, смеялся, среди ночи затеял капитальную уборку, перебрал детское приданое, а через неделю снова метался в четырех стенах, выбегал на крыльцо и слушал, не идут ли Рая и теща Наталья Ивановна. Встретил их в дверях и протянул руки. Рая поняла этот жест и передала сына. Александр Максимович пронес его в комнату, положил ка диван, сам опустился на колени и замер.

Невесомый комочек дышал тихо, с едва заметной хрипотцой. Александр Максимович осторожно отвернул край одеяла и прикоснулся губами к щеке сына. Запах детского тельца заставил уткнуться в одеяло и дышать, дышать…

— Ты что, Саша? — позвала жена.

— Ни-че-го-о, та-а-к.

Рая никогда не видела его слез, и Александр Максимович хотел скрыть их от нее, но когда показалось, что достаточно успокоился, и поднялся, спазмы снова сжали горло, и он заплакал навзрыд, больше не таясь и не стесняясь.

— Что с тобой, Саша? Все хорошо… — затрепетал голос Раи. — Ну вот, радоваться надо…

— Молчи, молчи!

2.

Он давно был для всех Александром Максимовичем. Его хорошо знали в Сухом Логу и во всех деревнях района. Жилось же по-прежнему трудно, на одну зарплату: Рая, хотя и работала его секретарем, денег за это не получала. Только через семь лет новый председатель президиума областной коллегии адвокатов Николай Павлович Сорокин посоветует: «Пиши наверх. Если разрешат, официально оформим личным секретарем и будем платить». Попытка не пытка. Написал — надо когда-то и о себе позаботиться — и, к своему удивлению, получил разрешение. Вздохнули свободнее. Пока же выручал огород.

В послевоенные годы никто не говорил о научно-технической революции, еще и термина такого не было, а она, эта революция, уже начиналась — стихийно, исподволь, без указаний: появились первые председатели колхозов с высшим, а чаще со средним специальным образованием, молодые и энергичные директора заводов. В суд, прокуратуру, милицию тоже стали приходить специалисты с более высокой квалификацией. Люди старались восполнить упущенное за военные годы и набросились на учебу. В институты и техникумы валом повалили фронтовики; те, кто работал, шли на заочные отделения, учились экстерном. Это время чем-то напоминало первые послереволюционные годы, только тогда постигали азбуку, теперь спешили получить солидную профессиональную подготовку. Камаева от учения отговаривали:

— Зачем тебе лишние хлопоты? Работаешь адвокатом и будешь работать. Не выгонят — как-никак инвалид первой группы. Тебе можно и без «корочек».

И приводили в пример Кузьму Александровича Осипова:

— По всему Уралу любого юриста спроси, кто такой Осипов — каждый знает. А какой институт он кончал? Никакого! Сам своим умом и усидчивостью до всего дошел. Правда, библиотека у него богатейшая, кодификацией занимается серьезно. Вот и ты так действуй. Практика у тебя уже есть, память — любой позавидовать может, так что не мудри.

Все, казалось бы, правильно. За исключением «пустяка»— Осипову доступна любая книга, ему — очень немногие.

Поехал в юридический институт, чтобы поступить на заочное отделение.

— Не можем принять — у вас нет среднего образования, — сказали ему.

— Я учился в университете, выдержал приемные экзамены. Вот студенческий билет, посмотрите.

— Э, батенька, это в войну было. Теперь другие требования. Получайте аттестат зрелости и — милости просим.

Он так бы и поступил, если бы в Сухом Логу была школа рабочей молодежи. Поразмыслив, сдал документы на заочное отделение юридической школы, а учебниками стал запасаться для института, чтобы всю программу проштудировать основательно, для себя, а не для отметок. За три года можно успеть, если постараться. Можно, и успели бы, однако занятая работой в консультации, сыном и хозяйством, Рая не успевала прочитывать объемистые институтские учебники и не раз соблазняла:

— Саша, может, пройдем этот курс по книжке для юридической школы?

— Нет, этот номер не пройдет, — лихо отвечал он.

— Но не могу я больше, не двужильная все-таки.

— Отдохни — я себе другого чтеца найду.

— За это платить надо! Бесплатно кто тебе читать будет?

— Конечно, а ты как думала?

— Так денег у нас…

— Ничего — ужмемся. На овощи перейдем, — бодрился он. — Переживем.

Раисе Петровне приходилось сокращать и без того скромный семейный бюджет, чтобы оплачивать «чтецов» до тех пор, пока об этом не узнали в коллективе и не всполошились:

— Александр Максимович, скоро сессия. Если вам надо что-то почитать, так вы скажите, — то и дело предлагал какой-нибудь добровольный помощник. — Я с удовольствием, тем более что и самому кое-что надо вспомнить.

— Спасибо, — смущенно отнекивался он, — если потребуется, я попрошу.

— Давайте-ка, Александр Максимович, без всякого «если». Знаем мы вас!

Помогли. И к государственным экзаменам брайлевских конспектов накопилось пуда два, несколько чемоданов пришлось с собой брать.

Школу заканчивали втроем: Камаев, судья Кропотин и следователь Иванов.

Следователь Иванов… Когда Саша учился в восьмом классе, подошел к нему в клубе парнишечка:

— Я секретарь комсомольской организации школы Лева Иванов. Хотим мы самодеятельность организовать, чтобы давать концерты в госпиталях, а без баяна, то есть без тебя, сам понимаешь…

Сколько они тогда этих концертов дали! Из десятого Лева ушел в артиллерийское училище и вернулся в Сухой Лог после ранения. Захотел стать следователем. Саша одобрил намерение товарища и пошел к прокурору Тарасову.

Георгий Георгиевич выслушал ходатайство без воодушевления, буркнул:

— Приведи. Надо посмотреть.

Привел.

— Как ты собираешься стать следователем, если Уголовный кодекс в руках не держал?

— Держал, — возразил Лева, — и уголовно-процессуальный проштудировал. Саша давал.

Тарасов хмыкнул:

— Конюхом возьму, чтобы продкарточки получил, а там видно будет. Пойдешь?

— Пойду, — не моргнув, ответил Лева.

Через месяц, может и больше, Лева закончил три, не очень сложных правда, уголовных дела, и Георгий Георгиевич сказал:

— Не знаю, получился ли бы из тебя конюх, а юрист выйдет. Оформляю следователем.

Готовились к экзаменам коллективно. Кропотин и Иванов пошли на это ради Саши — они читали, он слушал. Если возникал какой-то трудный вопрос, он доставал свой конспект, и тогда слушали они. Жили дружно. Серьезно поспорили лишь перед первым экзаменом. Кропотин хотел сдавать в числе последних:

— Преподаватель умается, не до нас будет.

Иванов колебался. Камаев стоял на том, чтобы брать билеты первыми, и с ним в конце концов согласились:

— Быть по-твоему, но если завалимся, ужо тебе…

Позднее всегда сдавали с утра, по привычке даже на вручение дипломов явились раньше всех. Камаев сидел подтянутый и напряженный, слушал приглушенный разговор, сдержанный смех и, забывшись, крепко сжимал локоть жены. Раиса Петровна приезжала с сыном Юрием на каждый экзамен, чтобы подкормить мужчин, приготовить на несколько дней домашний обед, приехала и на торжественный выпуск.

Председатель экзаменационной комиссии Карл Сергеевич Юдельсон называет его фамилию. Раиса Петровна торопливо и неловко ведет мужа к столу президиума. Юдельсон вручает диплом и тихо говорит:

— Я всегда верил в вас и не сомневался в том, что вы сможете успешно работать, — а потом, обращаясь в зал, уже громко, не для одного Камаева: — Я с удовольствием вручаю диплом с отличием адвокату Камаеву Александру Максимовичу. Я расцениваю этот диплом как подвиг. Да, подвиг, потому что из ста пятидесяти выпускников этого года мне предстоит вручить всего два диплома с отличием…

Юдельсон хотел сказать еще что-то, но в зале захлопали, а «виновник» овации стоял с опущенной головой, слышал, как рядом тяжело дышит Рая, и ему хотелось сказать о том, как помогла она ему, как помогли Кропотин и Иванов, но не мог вымолвить и слова.

На выручку пришел Юдельсон:

— Я рад, что вы меня хорошо поняли, — сказал в зал, — поэтому не будем больше пугать молодого человека, — Он, видимо, кивнул на сына. В зале засмеялись, но аплодировали до тех пор, пока Камаевы не вернулись на место.

Вручение дипломов продолжалось. Председатель экзаменационной комиссии вызывал все новых выпускников, и снова раздавались аплодисменты. Больше всех старался сын, хлопал, не жалея ладоней, громко и долго. Жесткие, шершавые корочки диплома давно нагрелись, а Александр Максимович все сжимал и вертел их в руках и не решался положить в портфель. Теплая волна признательности к людям захлестнула и понесла в прошлое. Кто-кто, а он знал, что ему счастливо удалось избежать самых страшных последствий недуга: когда окружающие относятся к слепому презрительно, на каждом шагу подчеркивают его неумелость или чрезмерно жалеют и заласкивают. В том и другом случае человек становится слабым, инертным, не способным к направленной волевой деятельности.

Бабка Ксения и дед Иван, братья и сестры отца, особенно Наталья и Анна, сметливым крестьянским умом улов или его стремление быть наравне со всеми и не отторгали от семейных дел, а наоборот, взваливали побольше. Дальше его вели по жизни уже другие, но такие же чуткие и отзывчивые люди: Александр Михайлович Козьмин, Николай Александрович Комаров, Петр Алексеевич Сементинов — его первые учителя в Шадринске; престарелая преподавательница немецкого языка Эльза Карловна, приоткрывшая ему дверь в школу зрячих, директор школы Александра Васильевна Лопотышкина, широко ее распахнувшая, верный Санчо Пансо — Колька Кудрявцев — в Нязепетровске; всегда готовые прийти на помощь Миша Хорьков, Игнатий Суханов в Сухом Логу; потом народный судья Василий Андреевич Кропотин, прокурор Георгий Георгиевич Тарасов, заведующая консультацией Милия Ефимовна Шерман. Сколько она вложила в него, и как щедро! В ту пору он вдруг увлекся стихами. Милия Ефимовна то осторожно хвалила, то разносила в пух и прах, а однажды деликатно, как она умела, заметила: «Знаете, Саша, я тоже пишу стихи, однако есть золотое правило: кем хочешь будь, но будь совсем. Вы поняли меня, Саша?» И еще раньше, теперь он понимает, как трудно Милии Ефимовне было сделать такое замечание, сказала: «Саша, у вас очень хорошие волосы, но зачем такая грива над глазами? Вам лучше пойдет, если будете зачесывать волосы назад. Обнажится лоб, лицо станет открытым, располагающим…» Следующее житейское замечание преподнесла так, что он расхохотался: «Саша, что это вы так любите косоворотку, вышитую петухами, курами и прочими фигурами? Адвокату — а вы скоро станете им — больше подходит белая сорочка с галстуком…»

А Петя Борисков! Если бы не он… Душа человек Петя Борисков, в чем-то отчаянный и дерзкий, в другом застенчивый и робкий.

Мир не без добрых людей, правильно, и все же ему повезло особенно. Кажется, судьба сводила с ними по известной лишь одной ей прихоти, и каждый, кто больше, кто меньше, в меру своих сил, возможностей и времени, помогал ему тоже случайно, но во всем этом была и какая-то закономерность. Благосклонная судьба подарила ему и Раю с ее подчас неудержимым стремлением первой прийти на помощь — ему ли, соседям по квартире, прохожему на улице. Поначалу он пытался ее сдерживать… Бесполезно — заложено в характере с пеленок. Рая не только жена, она и друг, и советчик.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1.

Из Москвы Камаев приехал в отличном настроении. Он всегда возвращался из столицы таким — набегается там, настоится в очередях в «Детском мире», покупая подарки для внуков, и будто молодеет. А тут к тому же и доклад прошел хорошо, и совещание было интересным, и одно забавное происшествие, случившееся по пути на работу, немало подзадорило. Пришел он в консультацию веселым и, едва поздоровался, спросил:

— Вы меня видите?

— Видим… — не понимая, в чем дело, ответили адвокаты.

— А могли и не увидеть! Мог я уже и на операционном столе лежать, если не хуже. Один ротозей в люк полез, а ограждение не поставил. Я уже и ногу занес, чтобы ему на плечи свалиться, как слышу: «Туды твою… ослеп, что ли?» Я ногу назад, ему тоже по заслугам воздаю. Он вылезает, от него жаром-наром и перегаром несет, но увидел меня и ласково так: «Товарищ Камаев? Извините, не знал, что вы здесь пойдете». Ну и я растаял от такой вежливости. Поговорили и мирно разошлись, к взаимному удовольствию.

Посмеялись, Александр Максимович с ходу рассказал о московских впечатлениях и новостях — как умолчать об этом? — потом поинтересовался:

— Дело Макаровых изучили, Алла Константиновна?

— Изучила, — вздохнула Агалакова, — и очень хотела поговорить с вами о нем.

— Что, тоже сплошные вопросы?

— Есть, и очень серьезные.

— Ну что же, пока никого нет, давайте все и обсудим.

2.

Процесс Макаровых проходил трудно. Ко времени слушания дела жену погибшего, Алтуфьеву, не выписали из родильного дома. Попытки доставить ее в суд хотя бы на короткое время успехом не увенчались, и два дня судебного заседания пошли прахом. Заново процесс начался через десять дней. Опять пришлось допрашивать подсудимых, свидетелей, проводить очные ставки, оглашать и исследовать необходимые для обоснования приговора документы. На это ушло еще полтора дня.

Народный судья Аркадий Яковлевич Лиховид вел дело спокойно и бесстрастно. Голоса не повышал, признания подсудимых не добивался и от свидетелей не требовал точного повторения показаний, данных на предварительном следствии. Всех выслушивал внимательно, не перебивая, и потому казалось, что он ведет процесс медленно, несколько даже вяло. Камаев привык к его манере рассмотрения дел и угадывал скрытую от постороннего взгляда целеустремленность Лиховида, а по тому, каким пунктам обвинения судья уделял особое внимание, на допросы каких свидетелей тратил больше времени, довольно точно определял и возможный приговор. На этот раз Лиховид ввел в заблуждение и его. К концу судебного следствия оснований для осуждения Макарова за кражу ножа и убийство брата было не больше, чем по делу Белозерова, и Александр Максимович готовился просить об оправдании подсудимого по этим пунктам обвинения за недоказанностью состава преступления. У суда же, как казалось ему, было другое мнение, и Камаев никак не мог понять, на чем оно основано.

К такому же выводу пришла и Агалакова. В последний перед дополнениями перерыв спросила:

— Александр Максимович, вы не думаете заявлять ходатайство о направлении дела на дополнительное расследование?

— Нет, Алла Константиновна, и если его заявит прокурор, буду возражать.

— Почему?

— Не очень давно, вы еще в консультации не работали, в аналогичной ситуации я поддержал такое ходатайство и потом получил нагоняй в президиуме. Не совсем нагоняй, мнения расходились, но мою позицию большинство спорящих нашли неверной. Нет оснований для осуждения, значит, должен быть оправдательный приговор. И правильно: если следствие допустило ошибку, привлекло к ответственности не того человека, пусть оно и ищет настоящего виновника, а необоснованно привлеченный должен быть оправдан. Раньше бывало иногда, что дело отправляли на доследование лишь для того, чтобы его тихонечко прекратить. И адвокаты шли на такой компромисс — все тихо, мирно, и жалобы писать не надо. Теперь такая практика осуждается.

— А дело, о котором вы говорили, как закончилось?

— Белозеровское? Да вот таким же образом: тихо и мирно.

— Так, может, и теперь?..

— Нет, Алла Константиновна, здесь другой случай. Одна статья у Макарова все равно останется.

Прокурор, однако, ходатайства не заявил, суд не проявил инициативы тоже. Будет приговор. Какой?

Государственный обвинитель обвинение поддержал полностью в отношении обоих подсудимых и просил суд приговорить Макарова по совокупности составов преступлений к десяти годам лишения свободы, Макарову — к четырем.

— Слово для защиты подсудимого Макарова предоставляется адвокату Камаеву, — объявил Лиховид.

Александр Максимович поднялся медленно и начал негромко. Его первые слова были едва слышны:

— Товарищи судьи! Еще дореволюционные юристы говорили, что лучше оправдать десять виновных, чем осудить одного невинного человека. Будем же и мы придерживаться этого канона.

Александр Максимович ненадолго умолк, справляясь с первым волнением, и продолжал уже окрепшим голосом:

— Если следовать обвинительному заключению, то все началось с кражи ножа. Его стоимость, как свидетельствует справка, семьдесят копеек…

У меня была возможность еще при ознакомлении с материалами дела заявить ходатайство о прекращении его производством по этому пункту обвинения ввиду малозначительности состава преступления. Я не сделал этого. И не сделал сознательно: был убежден, что суд отвергнет кражу за недоказанностью обвинения.

Давайте поставим перед собой вопрос: «Был бы Макаров привлечен к уголовной ответственности, если бы речь шла лишь о такой краже?» Ответ на него очевиден: «Нет, не был бы. Нож потребовался следствию для того, чтобы обвинить Валентина Макарова в убийстве». Поэтому мне придется подробно разобрать имеющиеся в деле материалы и сначала защитить подсудимого от самого малого, от чего, казалось бы, и защищать не нужно.

Да, незадолго до драки супруги Макаровы — Валентин и Нина — заходили в квартиру Вагиных, однако Вагин никогда, ни на предварительном следствии, ни в судебном заседании, не говорил, что Макаров украл у него нож. Вагин только предполагает, что подсудимый мог это сделать. Показания жены Вагина носят такой же предположительный характер.

Напрашивается вопрос: «А зачем вообще Макарову было похищать нож?» Для убийства брата — утверждает следствие. С этим можно было бы согласиться, если бы удалось установить, что убийство заранее обдумывалось и готовилось, а такими данными мы не располагаем. Теоретически можно допустить: Макаров похитил нож, чтобы свалить вину на Вагина. Но для этого убийство должно быть совершено тайно, а не при всем пароде, как случилось на самом деле.

На допросе после предъявления обвинения Макаров показал: «Видимо, я машинально положил его в карман». Имеется в виду нож. Но что такое это «видимо»? Видимо — это «наверное», «может быть», «вероятно», «могло быть и так» и, наконец, — «пусть будет так». В судебном заседании Макаров пояснил: «Я дал такие показания, потому что все улики были против меня, и думал, что я виноват».

Но, товарищи судьи, если подсудимый полностью и категорически признает свою вину, то и в этом случае для вынесения обвинительного приговора суд должен подтвердить такое признание не вызывающими никакого сомнения доказательствами. Это тем более необходимо, если вина им лишь допускается.

Государственный обвинитель, опровергая версию о том, что нож на место преступления мог быть принесен Вагиным, только что говорил: «Вагин взять нож с собой не мог. Он шел в гости, и такой надобности у него не было». Государственный обвинитель, видимо, не заметил палки о двух концах, запрятанной в таком утверждении: Вагин шел в гости, а Макаров приглашал в гости. Какая же надобность прихватывать нож была у Макарова? Открывать бутылки и консервные банки, резать хлеб? Вы знаете, что в квартире Макаровых изъято два кухонных ножа. Далее прокурор сказал: «Вагин не может точно показать, заходил ли Макаров на кухню, но Макаров не новичок в доме, он мог туда зайти и взять нож». Вот с этим согласен: мог зайти и мог взять, как каждый, заходя в чужую квартиру, может что-то прихватить с собой. Однако это надо доказать, и это бремя лежит на обвинителе. Доказательств же у прокурора нет, ему приходится прибегать к сомнительным предположениям, забыть на время, что всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого.

Одно очень важное и серьезное для суда, по мнению прокурора, доказательство в деле все-таки есть — записка Макарова жене. Давайте вспомним, при каких обстоятельствах она появилась. Макаров арестован. Он сознает, что над ним нависло тяжкое обвинение, знает, что задержаны его жена, Вагин и Панов, и вскоре узнает, что они освобождены. Значит, рассуждает он, видимо, виноват все-таки я. Снова «видимо» и ничего более, Макаров не просит никого подговаривать, давать показания в его пользу, как-то повлиять на ход следствия. В записке нет указания и на то, что нож взят им и он убил брата. Можно ли такую бумажку рассматривать как признательное показание, о чем просит вас прокурор?

Нож Вагина приобщен к делу в качестве вещественного доказательства. Предполагается — снова предполагается! — что убийство совершено им. И вам в совещательной комнате наряду с другими придется решать вопрос о том, этим ли ножом убит Александр Макаров? Судебно-медицинский эксперт к такому заключению не пришел, его вывод не распространяется дальше утверждения: «Раны нанесены ножом с односторонним лезвием». А вам, очевидно, придется прийти к мысли, что они нанесены каким-то другим орудием. И вот почему: жена Александра Макарова — Алтуфьева кухонный с пластмассовой ручкой нож Вагина не опознала. По свидетельству Алтуфьевой, на месте происшествия она подобрала и отбросила в сторону другой нож — с металлической, а не пластмассовой ручкой и рисунком на ней, Нина Макарова накануне такой нож видела у Панова: «Я взяла его. Лезвие узкое, ручка с каким-то рисунком из белого металла». Совпадение весьма знаменательное! Можно, конечно, допустить, что Макарова каким-то образом узнала о показаниях Алтуфьевой и дала точно такие же, однако в равной степени, и это ближе к истине, допустимо другое: на месте происшествия было два ножа! Один — приобщен к делу, второй — «бесследно исчез». Каким из них убит Александр Макаров, мы не знаем. Мы не знаем также, кто убил его.

Перехожу к анализу доказательств по основному пункту обвинения Макарова.

Товарищи судьи, вы, наверное, обратили внимание на то, что драка проходила как бы в три периода. Это очень важно для правильной оценки поведения каждого из ее участников. Первый период: Александр Макаров нанес удары Нине Макаровой, она ответила тем же. Затем вмешался Панов. Обратите внимание: и Панов! Второй период: Нина зовет на помощь мужа, в драку, защищая жену, включается подсудимый. Панов уходит. Дерутся братья и Нина. Этот эпизод заканчивается тем, что подсудимый убегает в квартиру. Начинается главный, третий период. На сцене вновь появляется Панов — за ним сбегала Алтуфьева. Дерутся Александр и Панов. Свидетельница Абросимова — ее подробно допрашивали вчера, а я уточнил ее показания еще и сегодня — так описывает заключительный момент развернувшейся на ее глазах трагедии: «Александр пятится от двери подъезда и около канавы падает навзничь. Одна нога подогнута. Панов стоит у дома, скрючившись и прижавшись к стене». Я спрашивал Абросимову: «А где в это время были супруги Макаровы?» Она ответила: «Инна была тут же, а Валентина не было, потом он выскочил из подъезда с напильником». Эти показания полностью совпадают с изложением события Макаровым: «Я был в комнате и там услышал крик: „Александра убили!“ Я схватил напильник и выбежал на улицу, чтобы отомстить убийце».

Такая «расстановка сил» позволяет прийти к выводу: Александр получил ножевые ранения и упал в заключительный момент потасовки, когда Валентин был в квартире.

Панов стоит на том, что он защищал Александра, однако на очной ставке с Бровкиной, отрицая нанесение ножевых ударов, Панов признавал, что дрался и с подсудимым, и с Александром! Бровкина и ранее, и в судебном заседании прямо указывает на парня в синей куртке, который нанес удары чем-то блестящим в живот и грудь погибшему. В синей куртке в тот вечер был Панов! Аналогичные показания давала в свое время и Хорькова, соседка Макаровых по квартире. Позднее она стала рисовать другую картину: «Подсудимый два раза ударил Александра головой о стену дома, затем нанес два удара ножом в грудь, отвел и посадил на землю». Очевидцы же происшествия при всей разноречивости показаний в других деталях свидетельствуют, что Александр дошел до места падения самостоятельно.

Никто не подтверждает и ссылки Хорьковой на то, что она была в этот ответственный момент на улице. Хорькова выглядывала из окна, а из окна, как мы убедились при выходе на место происшествия, Хорькова не могла видеть, что происходило у стены дома.

Метаморфоза в показаниях этой свидетельницы удивительна. Вначале я думал, что она произошла из-за угрозы привлечения Хорьковой к ответственности за дачу ложных показаний. Оказывается, ларчик открывался проще. Хорькова полностью разоблачила себя в судебном заседании, заявив, что Нина Макарова побила ее дочь, и тогда Хорькова пошла в милицию и дала показания против подсудимого!

Товарищи судьи! Сегодня я задерживаю ваше внимание дольше обычного, но надеюсь, что это оправдано. Макарову предъявлено тяжкое обвинение. Я нахожу его необоснованным, во всяком случае недостаточно подтвержденным, и мне не обойтись без самого тщательного разбора собранных следствием доказательств. Я не оправдываю само преступление, а защищаю человека, в нем обвиняемого. Убийство, при каких бы обстоятельствах оно ни произошло, всегда вызывает гнев и осуждение. Убийство в пьяной драке, из-за мелочной ссоры — тем паче. Мы рассматриваем еще более тяжелый случай: предполагается, что брат убил брата. Я слышу возмущенный ропот в зале, но повторяю: да, пока лишь предполагается, ибо по нашим законам человек считается виновным после вынесения приговора. До него — он невиновен!

Пока невиновен и Макаров, хотя многие присутствующие в зале в душе его уже осудили: вел недостойный образ жизни, пил, дрался и раньше, работал спустя рукава. Что стоит такому пустить в ход нож? Изолировать надо Макарова от общества, и чем скорее, тем лучше! В суде оглашалось письмо матери братьев Макаровых. Она просит дать Валентину самое суровое наказание, если он виноват. Раз уж мать так пишет, так о чем же еще рассуждать? Я понимаю эту несчастную женщину, я разделяю ее гнев и скорбь. И уверен, что суд учтет требование матери. Но суд обязан учесть и ее условие — «если виноват».

В делах подобного рода большое значение имеет анализ поведения подозреваемых до совершения преступления и после него. Поведение лиц, так или иначе причастных к трагедии до ее окончания, мы проследили. Давайте сделаем то же самое, но уже в другом времени, за чертой финиша. Картина здесь вырисовывается довольно любопытная и наводит на многие размышления.

Итак, обычная драка неожиданно для всех, кроме убийцы, закончилась тем, что один из ее участников оказался смертельно раненным. Панов и его подруга Соболева тут же исчезают с места происшествия. Говорят, что побежали вызывать «скорую», но почему-то не вызвали. Казалось бы, Панову и Соболевой следовало вернуться и узнать, убит Александр Макаров или только ранен. Они же усаживаются на скамейке в скверике и о чем-то беседуют. Договариваются идти в милицию, но приходят почему-то в общежитие, и там Панов клянется другой знакомой: «Тома, я не убивал!» Однако судьба Александра его все-таки волнует. Снова с Соболевой он спешит в больницу. Заходит туда одна Соболева. Паков ждет результата на улице.

А далее? Далее, пока идет следствие, Панов неоднократно приходит на квартиру Макаровых и, по утверждению Нины, упрашивает ее обвинить в убийстве Вагина. Не отрицая этих посещений, Панов говорит, что заходил к Макаровой по ее просьбе. Поверить в это трудно — вы знаете, что Макарова боялась оставаться с Пановым наедине, всегда старалась пригласить кого-нибудь из соседей, а последний раз даже не пустила Панова в комнату.

Почему так мечется и неспокойно ведет себя Панов? Чего он боится? И почему на его куртке и под ногтями обнаружена кровь погибшего? Она обнаружена и на одежде подсудимого, но Макаров оказывал брату помощь, Панов же сразу сбежал.

Вагин упорнейшим образом, вопреки всему, и чем далее, тем убежденнее, говорит: «Я там не был!» А между тем все свидетели видели Вагина у дома Макаровых. На первом судебном заседании это подтвердила даже его жена, ныне по понятным причинам в суд не явившаяся. Сам Вагин на предварительном следствии признавал, что был в квартире Макаровых, выпивал с Макаровым, но, делал оговорку Вагин, ушел до начала драки. В суде он изменил показания, говорил, что не хотел идти в гости, поэтому отстал от Макарова по пути и вернулся домой, но не мог попасть в квартиру из-за потери ключа. Пошел на завод, чтобы сделать отмычку, и вдруг обнаружил ключ в кармане. Можно было бы и поверить Вагину, но дело в том, что ему в описываемой так тщательно ситуации не были нужны ни ключ, ни отмычка — его жена и жена Макарова после ухода мужчин некоторое время оставались в квартире, и попасть в нее было проще простого.

Был Вагин у Макаровых, присутствовал при драке! Был! В этом мне не надо вас даже убеждать.

Есть данные о том, что Вагин принимал непосредственное участие в драке. Не потому ли, по свидетельству Соболевой, после совершения убийства жена толкала Вагина в спину и говорила: «Уходи, уходи отсюда поскорее!» Эти показания проходят как бы вторым планом, должного внимания им не придано, однако Вагин понимает, насколько они для него опасны, и потому настойчиво «уводит свою фигуру» подальше от места происшествия.

Теперь о поведении Макарова. Не кажется ли вам нелогичным, что предполагаемый убийца бросает на месте происшествия нож, а затем, узнав о смерти брата, хватает первое попавшееся в руки орудие, выбегает на улицу в совершенно диком состоянии и кричит: «Всех убью за брата!» Мне могут возразить: это хорошо разыгранная уловка. Позвольте с этим не согласиться. Не верю, что Макаров мог так быстро перестроиться, и не потому, что еще молод и неопытен в таких психологических вывертах, а потому, что был изрядно пьян, а у пьяного на первый план выходят эмоции, на макиавеллистические штучки в таком состоянии человек не способен.

Убийца ищет убийцу! Вот этот-то «поиск» больше всего заставляет меня сомневаться в правильности предъявленного Макарову обвинения. Виновные так себя не ведут!

Когда вспыхивает надежда, что брат еще жив, Макаров бросает напильник и бежит за «скорой помощью», медицинские работники прибывают к раненому по вызову Макарова, а не Панова и Соболевой.

Вы, наверное, дадите оценку и такому факту: после свершившегося Нина Макарова старается привести раненого в чувство, делает ему искусственное дыхание и лишь после этого набрасывается на Алтуфьеву и кричит: «Это из-за тебя, коза, убили деверя!» Смысл этой фразы понятен: Панов появился в компании Макаровых благодаря Алтуфьевой, он ее старый друг. И не таятся ли в этих словах скрытые пружины, которые остались неизвестными ни следствию, ни участникам нынешнего процесса?

А что нам известно? Никто из свидетелей, кроме Хорьковой, не видел не только нанесения Макаровым ранений брату, но и ножа в его руках. Бровкина прямо указывает нам на Панова, Хорькова — на Макарова. Бровкина несовершеннолетняя, к ее показаниям нужно относиться очень осторожно. Но еще большей осторожности требуют показания Хорьковой — человек, который сегодня готов обвинять в самом тяжком преступлении одного, а завтра другого, не заслуживает доверия.

Товарищи судьи, мне пришлось разобрать поведение не только Макарова, но и Панова, и Вагина. Я не могу утверждать, что убийство совершил Панов или Вагин, я лишь допускаю такую возможность, но я не вижу и достаточных оснований для того, чтобы признать виновным Макарова.

Я заканчиваю, товарищи судьи, и, считая вину Макарова в краже ножа и убийстве недоказанной, прошу по этим пунктам обвинения вынести оправдательный приговор. Макарову вменяется в вину также совершение хулиганских действий, которые квалифицированы по части второй статьи 206-й Уголовного кодекса. Макаров участвовал в драке, но, принимая во внимание, что эти действия были совершены не беспричинно, не из озорства, а по личным мотивам (он защищал жену!), правильно их квалифицировать, на мой взгляд, следует по части первой статьи 112-й, которая карает за нанесение легких телесных повреждений, связанных с кратковременным расстройством здоровья.

Речь Агалаковой была короткой. Ей не требовалось подробно разбирать обстоятельства дела, да и защита Макаровой была значительно проще. Последние слова подсудимых заняли не более пяти минут, и через полчаса судьи удалились в совещательную комнату для вынесения приговора.

В консультации Александр Максимович сразу же прошел за стол, тяжело опустился на стул и сказал, обращаясь к Агалаковой:

— Вашу Нину от ответственности за дачу ложных показаний, конечно, освободят (вы этот вопрос поставили совершенно правильно) и за хулиганские действия дадут немного, а моего посадят надолго.

— Вы думаете?

— Думаю, Алла Константиновна…

— Так кража и убийство не доказаны. Я больше всего, знаете, на кого думаю? На Панова.

— Я тоже. Этот скромный и тихий молодой человек вызывает у меня серьезные подозрения, и совершенно непонятно поведение Вагина — на рожон лезет, а отрицает, что был у Макаровых. Грешным делом я и в вашу Нину «камни бросал», учитывая ее темперамент. Смотрите, как активно вела себя в процессе, какие умные вопросы задавала. Мой сидел Ильей Муромцем, ни словечка не вымолвил. А она! Однако ее фраза: «Это из-за тебя, коза, деверя убили!» — исключает ее вину в этом плане. Остаются трое: Панов, Вагин и Макаров. Хотел бы я знать, кто все-таки?

— Судьи скажут.

— Скажут… Только когда… Такие спорные дела сразу редко решаются. Придется мне, пожалуй, жалобу писать. Не завидую я судьям, да и о нас то же самое можно сказать, — усмехнулся Камаев. — Чем бы это заняться, чтобы время убить?

— Можете поплясать, Александр Максимович, — предложила Ольга.

— Вот только этого мне и не доставало, — сказал устало и сразу, поняв шутку, спросил: — Письмо? От Борискова?

— Нет, из Кемеровской области.

— От Володи Матвеева, выходит. Тоже хорошо.

Борискова он нашел года два назад. Написал ему небольшое письмо, напомнил о себе, не особенно надеясь получить ответное, но получил, на двенадцати страницах. Неделю после этого ходил именинником, и Олю несколько раз просил перечитать отдельные места, и к Рае то и дело обращался с этой же просьбой, и засыпал с трудом: все вспоминал совместную студенческую жизнь, многие уже забытые сценки из которой напомнил Борисков, молодость, то трудное и незабываемое военное время и без конца радовался за Борискова, что остался он по-прежнему неугомонным, стойким и чутким. Столько лет не виделись, по существу, потеряли друг друга, а откликнулся сразу, будто расстались месяц назад и не пролегли между ними десятилетия.

Вспоминал Александр Максимович строчки из письма Петра Борискова и гордился: ответственным секретарем отделения Союза писателей по Карелии работает, пьесы его шли по всей стране, орденом «Знак Почета» отмечен и еще совсем недавно получил «Красную звездочку»! Зря, выходит, прибеднялся Петя, рассказывая о неудачном пребывании на фронте, — был на передовой недолго, но орден заслужил в сорок первом, а тогда ими награждали скупо.

Рассказывал Борисков и о судьбе других жителей «привилегированной» комнаты. Дукельский, оказывается, вернулся в университет осенью сорок пятого года. Он отличился при взятии Кенигсберга. Лапин стал большим ученым и работал в Ленинградском университете, а Абызов — переводчик, живет в Риге. На банкете после окончания «Прибалтийской театральной весны» и услышал Борисков его голос: «Пусть покажется Петя Борисков! Встань, друже, объявись народу!»

Борисков с ними встречался. Вот бы и ему! Ему труднее. Ладно, надо возвращаться к делам насущным:

— Оля, прочитайте, пожалуйста, письмо Володи Матвеева.

— Пакет большой, видимо, по Брайлю.

— «Секретное» накатал. Дайте мне тогда.

Взял письмо, нетерпеливо разорвал жесткий конверт, прочитал вслух первую строчку:

— «Здравствуйте, Александр Анисимович!» — и расхохотался: — Ого! Меня перекрестили! Ладно, переживу. Главное — суть.

Несколько лет назад в консультацию направили на неделю или две слепого студента юридического института Матвеева. Понравился Александру Максимовичу парень, передал ему из своего багажа все, что мог, но много ли успеешь за такое короткое время? Обещал Володя написать сразу же, как устроится на работу, но ни звука. Решил Камаев поискать его, добыл адрес, написал, и вот ответ. Сообщал Матвеев, что в Кемерово ему не обрадовались, хотели было «отфутболить» куда-нибудь подальше, но спасло направление института. Остался, хотя и «погоняли» по области: работал в Новокузнецке, Урге и, наконец, осел в Мысках. Женился, двое девочек уже у Володи Матвеева. Годы-то как летят! Думал, недавно был Матвеев в Сухом Логу, а оказывается, в семьдесят втором. Ну, молодец, молодец — не сдался, не запаниковал, хотя начинать пришлось трудно.

Рассказал Александр Максимович о Матвееве коллегам, порадовался вместе с, ними его первым успехам, задумался. В общем-то у парня все в порядке. Первые пороги преодолел, дальше легче будет. Как там рассуждал лермонтовский Печорин? «С детства у меня было предубеждение против слепых, глухих, безруких и безногих, как будто с потерей какого-либо органа человек теряет и еще что-то, очень значительное…» Может, и не совсем точно вспомнилось, но смысл такой. И о том, что придется Володе на первых порах столкнуться с недоверием, непониманием, он предупреждал, а дать кое-какие практические советы не успел: о том, как поменьше «шуметь» в процессах, как быстрее входить в контакт с клиентами… Завтра же надо написать. А почему завтра, почему не сию минуту? И дело будет сделано, и время до вынесения приговора пройдет быстрее.

— Оля, вы не против немного потрудиться?

— Нет.

— Тогда давайте сочиним ответ Володе Матвееву. Пишите!

«Здравствуй, дорогой Володя!

Твое письмо получил. Спасибо! Извини, что пишу не по Брайлю, так скорее. Ограничусь пока самым главным. Позднее напишу подробнее „по-нашему“.

Ты, на мой взгляд, взял хороший старт. Особенно порадовала твоя удачно сложившаяся семейная жизнь. Это очень важно. В первую очередь хочу откликнуться на вопрос о контактировании с окружающими. Да, клиенты каждый день разные. И сначала они испытывают к нам недоверие: „Слепой адвокат! Что он может?“ Надо помочь таким людям преодолеть сомнение, как можно быстрее расположить к себе, и здесь, если хочешь, в какой-то мере нужно быть артистом. И психологом. С первых слов клиента необходимо понять его характер, настроение, с которым он пришел в консультацию, и в зависимости от этого строить беседу. В любом случае в нее следует включаться активно, заинтересованно, всем видом показывая, что твое внимание сосредоточено только на разговоре. Юмор не вредит, но пользоваться им надо осторожно, при уверенности, что он будет оценен. Быть официально строгим и сухим тоже ни к чему.

В отношении конспектирования на процессах. Писать надо обязательно, без этого не обойтись. Я пишу много, но замечаний не получаю даже в незнакомых судах. Секрет простой: приучил себя к обычной тонкой бумаге, отказался от толстой „брайлевской“ и шума не произвожу, нездорового внимания не привлекаю. Осязание у тебя хорошее, навыки письма есть, так что переходи на обычную бумагу. Учти, однако, что наше письмо даже по тонкой бумаге может раздражать окружающих, поэтому пружинь пальцы, чтобы смягчить звук.

Надо научиться и многому другому: свободно, без напряжения, ходить, быть всегда опрятным. Для зрячих имеет большое значение, войдешь ты в зал с провожатым или без него, сразу ли найдешь свой стол и как опустишься на стул. Они обратят внимание и на твой костюм. Зрячий всегда заметит непорядок в одежде, прильнувшую к пиджаку нитку, грязь на брюках. Мы — нет. Поэтому провести лишний раз по костюму щеткой нелишне, и она всегда должна быть под рукой. Моя жена не выпустит меня за порог, пока не осмотрит с ног до головы. Приучи к этому и свою жену. И секретаря. Тебе может показаться, что я пишу о мелочах, но поверь, что они имеют для нас большое значение. Кого-кого, а нас в первую очередь встречают по одежке.

Да, вот еще что: полезно тебе, Володя, обзавестись портативным магнитофоном. Он намного облегчит работу. Магнитофон можно использовать и на предварительном следствии, и в судебном заседании, с ним и от „шума“ избавишься. Я жалею, что в свое время не овладел пишущей машинкой — жена печатала, ни к чему было, — а тебе она очень и очень пригодится. Подумай над этим, Володя, и не жалей времени на овладение доступными нам техническими средствами и денег на их приобретение…»

— Адвокаты, на приговор! — пригласила секретарь судебного заседания.

— Что, уже?

— Так три часа прошло.

— Идемте, Алла Константиновна.

— Встать, суд идет!

В безмолвной тишине прозвучали твердые и быстрые шаги Лиховида, вразнобой с ними — народных заседателей, Аркадий Яковлевич кашлянул и стал зачитывать определение.

Доследование?! Суд согласился с доводами защиты, не счел возможным вынести обвинительный приговор! Будет частный протест прокурора, придется писать возражение и поддерживать суд.

Ну что ж, не первый раз. Определение составлено доказательно, областной суд вряд ли отменит его. Потом, после доследования, месяца через два, новое рассмотрение дела в судебном заседании.

Они подождали с Агалаковой, пока народ выйдет из зала, и пошли к себе. В коридоре в спину ударил злобный шепот:

— Хороший, видать, кус отвалили адвокатам! Вон как постарались! Да этих Макаровых без суда к стенке можно поставить, а тут доследование какое-то выдумали!

Пройти мимо, сделать вид, что ничего не слышал? На каждый роток не накинешь платок… Нет, людской глупости надо давать отпор. Камаев резко остановился, повернулся и спросил:

— Товарищи, кто тут говорил об «отвале»?

— Я, а что? — раздался вызывающий женский голос. — Скажете неправда, да?

— Сейчас уточним. Алла Константиновна, вы сколько получили за защиту Макаровой?

— Нисколько… Она же под стражей, родственников нет, — недоуменно ответила Агалакова.

— Я столько же и по той же причине, — сказал Камаев женщине. — Окажитесь вы в подобном положении, и вам юридическая помощь будет оказана бесплатно — гарантировано Конституцией. Не верите?

Женщина молчала.

— Если стесняетесь народа, идемте в консультацию, Я вам все подробнее разъясню. Идемте!

— Она уже все поняла.

— Она робкая и только за спиной может, — раздались голоса парней.

В коридоре засмеялись.

— Не ожидали, Александр Максимович? — спросила Агалакова, едва они вошли в консультацию.

— Вы о чем?

— Об определении.

— Откровенно говоря, нет. Больше рассчитывал на приговор. Недооценил Лиховида. — Камаев был не против обсудить детали так неожиданно закончившегося процесса, но письмо было не дописано, а задерживать Ольгу не хотелось, и он уклонился от продолжения разговора, — Оля, может быть, завершим начатое?

— Я готова.

— На чем мы остановились?

— Советовали купить магнитофон и овладеть пишущей машинкой, — улыбнулась Ольга.

— Да, да, вспомнил. Одну минуточку… надо переключиться… — Однако переключиться быстро не удалось, пришлось подождать, пока уйдет Агалакова. — Пишите, Оля:

«Что мне хочется сказать тебе еще? Большинство людей считают нас несчастными, обиженными жизнью, мы вызываем у них чувство сожаления и даже недоброжелательства. Вспомни „проклятого слепого“, который утащил вещи Печорина. А сколько на страницах книг слепых попрошаек, людей спившихся, свихнувшихся? Сколько в военной, и не только в военной, литературе несчастных, лишившихся зрения, слуха, конечностей и потому помышляющих о самоубийстве. Согласен — потеря руки или ноги, глаз вызывает тяжелейшие переживания, но если ты настоящий человек, если есть в тебе корень, ты преодолеешь возникшие осложнения. Кстати, о „настоящем человеке“. Полевой создал образ Мересьева, и он же „перегнул палку“, описывая невероятные страдания потерявшего зрение летчика Мечетного в повести „Анюта“. Будет спасен глаз — будет жизнь, нет — он несчастнейшее существо, обреченное на прозябание. Чепуха это! Не только слепые, но и слепоглухонемые живут полнокровной жизнью, становятся кандидатами и докторами наук. Так зачем же лить воду на колесо обывательской жалости? Я себя несчастным не считаю. И ты, думаю, тоже. Жизнь улыбается и нам.

„Вокруг меня весь мир покрылся тьмою, но там, внутри, тем ярче свет горит…“ — сказал Гете. А чтобы он горел постоянно и с пользой для людей, зависит от нас самих. Не так ли, Володя?

Хотел написать коротко, но „не хватило времени“.

Привет твоей жене, сестре Нине, дочуркам и коллегам по работе!

Надеюсь, наша переписка на этом не оборвется. Пиши, Володя.

Всего тебе доброго…»

— Оля, в конвертик его и по пути бросим, а пока прикинем, что нас ждет на этой неделе. Завтра дел нет. Я с утра схожу на автобазу с Раей, а вы свободны. Послезавтра — гражданское дело.

— Отчет еще о работе за месяц надо составить, — напомнила Ольга.

— Вот послезавтра им и займемся. Успеем?

— Конечно.

— В пятницу будем знакомиться с делом Аргунской. Пожалуй, день уйдет; много документов, есть бухгалтерская экспертиза… А в субботу…

— В субботу?! — удивилась Ольга.

— В субботу я, как председатель местного комитета, приглашаю вас с мужем на два дня в дом отдыха. В прошлый раз вы увильнули от коллективного мероприятия, и напрасно — скучающих не было. Все?

— Кажется.

— Идемте домой, Оля. На сегодня довольно!

На дворе стояла водополица. Ольга вела Александра Максимовича осторожно, старательно обходя незамерзшие лужи. Некоторое время шли молча.

— Праздник скоро, — начал Камаев, — вы к нему подготовились?

— Праздник? Какой? — удивилась Ольга.

— Первое апреля!

— Скажете тоже.

— Скажу. Этот день ответственный: надо самому не попасть на удочку и подловить кого-нибудь, — он коротко хохотнул: — Звонит мне однажды знакомая дама и говорит, что меня приглашает председатель горисполкома. Ну что, я человек дисциплинированный — иду. Прихожу, здороваюсь, сажусь. Председатель молчит. Думаю, занят чем-нибудь, бумаги спешные читает. Помолчали так, и он спрашивает: «Вы по какому вопросу?» Я говорю: «Не знаю. Вы же меня приглашали». — «И не думал, — говорит он и смеется: — Купили вас, очевидно. В честь первого апреля». Купили так купили. Бывает и на старуху проруха. Посмеялись мы с ним, я извинился и ушел.

Год проходит, опять этот веселый денек наступает, и звоню я этой самой даме и говорю по секрету, что вышел Указ об объединении районов и наш снова к Богдановичскому присоединяется. Через полчаса об Указе знают оба этажа, а через час слышу в трубке знакомый и страшно разгневанный голос: «Александр Максимович, я считала вас солидным человеком! Да вы, вы…» — «Я пошутил. Извините…» — «Да разве можно так шутить? — перебивает. — Меня председатель на ковер вызывает. У нас тут паника!» Обиделась и года два со мной не разговаривала. Хочу нынче напомнить о себе… Вы что остановились?

— Так пришли.

— Уже ваш дом?

— Нет, ваш, — смеялся голос Ольги. — Раиса Петровна вон в окно выглядывает.

— Купили, значит, меня за разговорами? Ну подождите, доживем до первого апреля — я вам отомщу.

— Буду помнить. До свиданья, Александр Максимович.

— До свиданья, Оля. Спасибо вам!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Прошло два года. Осенью семьдесят девятого суд переезжал в новое помещение, где, как мечтал Александр Максимович, каждому адвокату выделили по кабинету!

Сбылось, казалось бы, неосуществимое, и председатель президиума областной коллегии адвокатов Иван Николаевич Батаков на радостях объявил:

— С вас теперь спрос двойной — делайте консультацию показательной, — и пообещал: — Деньги на новую мебель дадим!

И захватили, закружили Камаева хозяйственные хлопоты по переезду, приобретению новой обстановки, устройству адвокатских «апартаментов», и в самое напряженное время прервались — Александр Максимович заболел гриппом. Пришлось забраться в постель, валяться же просто так он не привык и потому, едва стало легче, — книги под руку и стопку бумаги. Сначала небольшой план составил — что в первую очередь провернуть по выздоровлении, потом стал набрасывать что-то вроде дневниковых записей, которые вел более или менее регулярно.

Грипп, оказывается, штука серьезная, посмеивался над собой Александр Максимович. В молодости, бывало, выпью стакан теплой водки, на ночь заберусь на печь под шубу — и к утру все как рукой снимет. Теперь не получается: и печки нет, и стар стал. Рая тоже слегла, принимает всякие таблетки и меня старается ими напичкать. Сопротивляюсь, пью только чай с медом. Так «дружно» и лечимся.

Днем читал «Вора» Леонова. Увлек самобытный язык, простые житейские сравнения. «В этой губернии солнце пораньше прочих встает, а вся судьба ее не слаще волчьей ягоды». Хорошо сказано! В одной фразе — целая картина! «Человечьим голосом распевала на ветру калитка». Или: «Дергач в ближнем поле принялся усердно перепиливать тишину». Тоже лучше не напишешь. Я в той «губернии» не жил, но все понятно: и волчья ягода знакома, и пение калитки и дергача слышал.

Для нас, незрячих, я бы понимание явлений жизни, довольно условно конечно, разделил на три формы: простую (все, что под рукой, окружает нас непосредственно), более сложную (когда предметы находятся на расстоянии и воспринимаются на слух либо на осязание) и наиболее сложную (когда понятие формируется с помощью описания и абстрактных размышлений). Собственно, таким же образом приходится осваивать все усложняющиеся понятия и зрячим, так что тут между нами нет большой разницы.

Скоро «Вору» конец, и ни одного наивного или оскорбительного выражения о слепых, а они встречаются почти в каждом произведении. Мы на глазах, постоянно выбиваемся из все ускоряющегося людского потока, нарушаем привычный ритм. Как удержаться и не воздать нам должного, не привести удачное сравнение. Думаю, что происходит это потому, что писатели не знают психологии слепых, не верят в их духовный потенциал. Он же с каждым годом раскрывается все больше и больше, и я верю, что слепые напишут книги, которые с удовольствием станут читать зрячие. Пока, однако, такого писателя назвать не могу. Николай Островский и Эдуард Асадов не в счет — они писали на основе впечатлений, полученных до недуга. А ведь были писатели слепые с детства. Были! Помню, читал что-то о французе Морисе де ла Сюзеранне, о Гольмане, которого по приказу Александра I вернули из Иркутска и отправили на австрийскую границу, испугавшись, что он «не так» опишет путешествие по России. Надо будет сделать запрос в центральную библиотеку, нет ли у них книг слепых писателей.

На другой день Александр Максимович снова «накалывал» строчки:

…Чувствую себя лучше. Подхожу на звонки к телефону. Узнал, что загрипповал шофер, и вывозка мебели из Камышлова сорвалась. Досадно! Так хотелось встретить Новый год в нормальных условиях, и на тебе!

Театр начинается с вешалки, а наша консультация — с коридора, где клиенты дожидаются очереди — иногда довольно долго. Настоящей приемной не будет и в новом помещении, значит, надо создать хотя бы минимум удобств в коридоре: поставить там не скамейки, а хорошие стулья, графин с водой, стол, хорошо бы цветы. Подкину эту мысль нашим женщинам, они что-нибудь и получше придумают. Пожалуй, можно и магнитофон использовать. Начитать на пленку небольшие беседы на актуальные темы, установить в коридоре динамик и включать магнитофон, когда собирается много народу.

Вечер. Проспал начало игры с чехами на приз газеты «Известия». Когда включил телевизор, счет был 2: 1 в пользу гостей. Только утешил себя, что времени еще много и наши отыграются, так и случилось. За грубость удален Бубла, Харламов забрасывает шайбу!

Люблю хоккей, а уж матчи с чехами не пропускаю никогда. Играет свою роль и чувство патриотизма, и получаемое наслаждение. Откуда, казалось бы, ему быть? В самом деле, откуда, если отсутствует визуальный источник восприятия?

А давно ли болельщики просиживали вечера не у телевизоров, а у приемников и репродукторов и с тем же вниманием, если не с большим, слушали репортажи Синявского?

Вспоминается еще один матч с чехами. Его судьбу решала одна шайба. Сидеть я уже не мог, ходил из угла в угол и слушал, слушал. Голос у Озерова стал пропадать, он долго молчал — атаковали чехи, — и вдруг комнату заполнил знакомый озеровский «Го-о-о-л!» Я заорал еще громче, из спальни выбежала перепуганная Рая. Узнав, в чем дело, обозвала меня дураком и ушла спать. Я не возражал: пусть я последний дурак, но наши ребята снова стали чемпионами!

Сегодня днем, не на ночь глядя, разговорились с Раей о быстротечности жизни. Обычно стараемся избегать этой щекотливой темы, а тут что-то накатило. Я сказал, что лет двадцать еще проживу. «Когда тебе пятьдесят стукнуло, ты тот же срок назначал», — напомнила Рая. «Ну и что? Установил и укорачивать не собираюсь!» — возразил ей в запальчивости. Посмеялись над моим «запросом», и тут она себя и выдала: «А и правда, хорошо бы, Саша. С правнуками бы понянчились!» Знай наших! На двадцать первый век замахиваемся, поглядеть нам его хочется!

— А что? Если жизнелюбие — талисман долголетия, то доживем.

Content

Павел Кодочигов
Все радости жизни

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА