Анатолий Терещенко

Женское лицо СМЕРШа

Посвящается 70-летию СМЕРШа, у которого было женское лицо

Предисловие

И пусть не думают, что мертвые не слышат, Когда о них потомки говорят.

Николай Майоров

Автору этой документальной повести с эпиграфом поэта-фронтовика Николая Петровича Майорова, погибшего в одном из сражений 1942 года, довелось более тридцати лет отдать службе в органах военной контрразведки. Из них он около двадцати лет прослужил в центральном аппарате 3-го Главного управления КГБ СССР, где застал живых свидетелей блестящих операций армейских контрразведчиков в годы Великой Отечественной войны. Среди них были и женщины — в прошлом сотрудницы легендарного СМЕРШа, служившие Родине «не славы ради, а чести для».

Хочется поименно назвать плеяду тех военных контрразведчиц, которые прошли войну, а с некоторыми довелось встречаться, беседовать и работать: Алексеева З.П., Антипова Л.В., Борисова Ф.Ф., Воробьева В.А., Ворошилова З.П., Гришина Н.А., Диденко М.И., Ерасова Л.И., Зиберова А.К., Костина Е.Я., Мосеева М.С., Рудакова А.И., Сафронова А.Н., Смирницкая В.А., Сосипаторова Л.А., Тишкина B.C., Ушакова А.Г., Хритина Н.М., Швагерова А.С., Е.П.Юнина, Ф.Ф.Борисова и др.

Они были на разных должностях: переводчицы и стенографистки, секретари и следователи, машинистки и установщицы, шифровальщицы и оперативные работницы, сотрудницы наружной разведки и хозяйственники, кадровики и цензоры…

Несмотря на некоторую специфику своей деятельности, все они делали главную работу — защищали Отчизну.

Некоторые из них уже ушли из жизни, другие продолжают идти вместе с нами по нелегкому пути сегодняшних будней в преддверии 70-летнего юбилея со дня возникновения Главного управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР.

Вчерашние молодые, красивые и крепкие духом десятиклассницы, студентки и служащие, пронизанные патриотическими порывами, шли туда, куда им предлагала страна, принявшая на себя удар сильного и коварного противника. И это несмотря на обжигающие сознание дни и годы репрессий.

Отечество в опасности — и забывались все невзгоды, огорчения и унижения. Каждый в то время считал, что он из тех — как кто-то сказал из великих, — кто хочет скорее выстирать флаг, вместо того чтобы сжечь его. Политики уходят, а народ и его страна остаются. Верили в победу, а дальше в лучшую жизнь и мадонны из военной контрразведки, которая с 1943 по 1946 год называлась хлестким словом СМЕРШ.

По-разному сложилась жизнь у этих защитниц Родины, но все они в одинаковой степени прошли обжиг своих характеров в горниле войны.

Книга состоит из двух частей: документальной и художественнодокументальной. В документальной части автор повествует о мадоннах СМЕРШа, с которыми пришлось общаться или знакомиться с материалами на них. Они, конечно же, в отставке: младшй лейтенант Диденко Мария Ивановна, лейтенанты госбезопасности Рудакова Анна Ильинична и Швагерова Анна Степановна, старшие лейтенанты госбезопасности Сафронова Анна Николаевна, Воробьева Валентина Андреевна, Алексеева Зинаида Павловна, Костина Евгения Яковлевна, капитаны госбезопасности Зиберова Анна Кузьминична и Федосья Федосьевна Борисова и майор госбезопасности Тишкина Валентина Семеновна.

Вторая часть книги отдана художественной повести.

В этом произведении в качестве персонажей выступают старшие лейтенанты Лидия Ванина и Зинаида Шепитько, вобравшие частицы жизни и службы каждой из вышеперечисленных сотрудниц военной контрразведки. В описании жизни и деятельности подруг нет ни одной выдуманной истории — все они из жизни сотрудниц военной контрразведки, в разное время рассказанных автору.

Героини повести, как и их живые мадонны СМЕРШа, в то опасное для страны время действовали по принципу: не спрашивай, что твоя отчизна может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для своей страны, попавшей в беду.

И они многое делали и сделали для своей Родины!

Поэтому не хочу говорить об уходе некоторых из жизни, они будут в нашей памяти стоять живыми, потому что бессмертны своими скромными делами, как считали они.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В этой части пойдет рассказ о девяти отважных женщинах, отдавших много сил и здоровья службе в военной контрразведке с первых дней войны, в том числе и в период деятельности СМЕРШа с 1943 по 1946 год. Автору этих строк посчастливилось работать с некоторыми из них в центральном аппарате 3-го Главного управления КГБ СССР, которое отвечало за безопасность в Вооруженных Силах СССР.

Как говорится, всё интересное притягательно. В семидесятых и восьмидесятых годах уже прошлого столетия, — как стремителен бег времени(Ш), — молодые сотрудники 3-го Главного управления КГБ СССР не раз организовывали встречи с ветеранами — чекистами, в том числе и женщинами — сотрудницами эпохального военного времени.

Как-то перед очередным выступлением бывших сотрудников СМЕРШа первый заместитель начальника Главка генерал-лейтенант Александр Иванович Матвеев, сам прошедший все одна тысяча четыреста восемнадцать дней военного ада, кстати, написавший книгу «1418 дней и ночей Великой Отечественной войны», заметил о желательности выступлений сотрудниц.

— А ну-ка, мадонны СМЕРШа, расскажите и вы о своих фронтовых путях-дорогах. Неужели нечего рассказать? Не верю!

Будучи по характеру скромными сотрудницами и в силу специфики службы, они никогда не говорили о своем участии в конкретных операциях подразделений военной контрразведки, в которых им довелось служить. Как поясняли дамы, хрущевская «оттепель» после преступной казни руководителя СМЕРШа генерал-полковника Абакумова B.C. и ареста некоторых невиновных руководителей оперативных подразделений, так опустила само понятие сотрудника госбезопасности, что о фронтовой работе никто не желал заикаться. Многие честные и порядочные коллеги были отправлены на нары. Массово проходила очередная чистка профессионалов. А потом события давно минувших дней с учетом специфики памяти растворялись в мытарствах быта и работы.

Мне запомнилось это словосочетание генерала — «Мадонны СМЕРШа». И вот с годами вызрела мысль написать об этих очаровательных молодых девушках, веселыми и счастливыми глядевшими с укором в наше запутанное сегодняшнее время с затертых черно-белых фотографий, подернутых со временем коричневым налетом.

Время властно над фотографиями, но не властно над героическими делами наших старших товарищей. По существу, эти дела можно и нужно называть по-другому — они совершали подвиги!

СТЕНОГРАФИСТКА АБАКУМОВА

Старший лейтенант государственной безопасности в отставке Зинаида Павловна Алексеева, сотрудница СМЕРШа НКО СССР, участница боевых действий в составе Управления особых отделов НКВД СССР Карельского фронта, а затем была прикомандирована к ГУКР СМЕРШ НКО СССР.

Стенография — этот метод быстрого письма. Он тоже часто использовался в органах военной контрразведки. Обратимся к истории этого феномена. Стенография (от греч. stenos — узкий, тесный и grafo) — скоростное письмо, основанное на применении специальных систем знаков и сокращенных слов и словосочетаний, позволяющих вести синхронную запись устной речи и рационализировать технику письма. Скорость стенографического письма превосходит скорость обычного письма в семнадцать раз!!!

Термин «стенография» введен в 1602 году в Англии Дж. Уиллисом.

Эта система допускала, что каждый знак мог иметь четыре наклона в четырех разных направлениях, и исходная позиция могла быть написана двенадцатью видами.

В 1837 году Исаак Питман представил свою систему стенографирования, основанную на звуках, то есть все слова пишутся так, как слышатся, а не так, как произносятся по буквам.

В 1888 году англичанин Грегг усовершенствовал систему стенографирования, в таком виде она существует и в наши дни.

Именно эту профессию приобрела Зинаида Павловна Алексеева, о которой пойдет повествование.

Давая интервью автору, она воскликнула:

«Ой, первый раз буду говорить с пишущим коллегой-оперативником, который понимает тебя с полуслова, а то всё говорила с журналистами, далекими от нашей службы, не знающими сути нашей работы, а потом читаешь и краснеешь и за них, и за себя».

— Зинаида Павловна, расскажите о своих фронтовых буднях.

— Я работала в органах госбезопасности с апреля 1941 года. В 18 лет добровольно ушла на войну. Оказалась на Карельском фронте. Потом, в 1944-м, меня вызвали в Москву в Главное управление контрразведки СМЕРШ и оставили там для прохождения дальнейшей службы. Уже после войны я вместе с мужем работала в Управлении МВД Великолукской области.

— Наверное, в ходе службы приходилось общаться с разными категориями лиц, интересуемыми органы военной контрразведки?

— Да, работала на допросах разных преступников — от пойманных агентов немецких спецслужб до пленных гитлеровцев, в том числе высокого уровня. Даже после войны. Помню где-то в августе или сентябре 1946 года, я в то время находилась в Германии, в нашей оккупационной зоне. Шел допрос немецкого офицера, который работал с Яковым Джугашвили — сыном Сталина. Допрашивал его начальник контрразведывательного отдела офицер по фамилии Коротя — грамотный оперативник. А если честно, то просто умница. Он профессионально поставленными вопросами вытягивал из него одно признание за другим. Сомнений никаких не было, что перед нами был тот человек, который имел отношение к делу. А потом, смысла говорить ему неправду не было, — это же 10 был 1946 год. Многие события остались в прошлом. Ничего уже не исправишь.

Помню, как немцы листовки сбрасывали с фотографиями, где был Яков и два немца. Может быть, этот как раз один из них и был. Гитлеровцы точно знали, что это сын советского вождя. Немец говорил, что они хотели операцию провести, чтобы через листовки довести до каждого русского воина, что сын Сталина сдался в плен. В то же время подчеркивал, что вел он себя достойно. То, что ему предлагали, он все отрицал, на уловки не шел.

В специальном сообщении Сталину военные контрразведчики писали, что его сын держался достойно и мужественно — это была самая основа документа! Это была правда!

Поверьте, мы любили и почитали Сталина. Не надо за это как-то нас осуждать, это наше личное дело. Это частица нашей отгоревшей жизни. Помню однажды, как на нашем Карельском фронте кто-то пошутил:

«Сталин к нам приехал! Сталин на нашем фронте!»

И такой был подъем у всех, вы даже представить не можете:

— Сталин на нашем фронте, бить будем всех подряд!

Вы понимаете, какое настроение было у солдат? Не было Сталина, конечно, — уж мы, контрразведка СМЕРШ, это знали! Но все как-то поверили, этот слух шел по всему фронту…

Разве такая неправда не была правдой почитания своего Верховного Главнокомандующего в войсках?

Была!

* * *

— Как вы попали в стенографистки шефа СМЕРШа Абакумова?

— Хм, интересный вопрос, как попала? Судьба — и только!

15 ноября 1944 года в связи с выходом Финляндии из войны был расформирован Карельский фронт. После этого войска, в том числе и нашего фронта, стали перебрасываться на Дальний Восток для войны против милитаристической Японии. Штаб бывшего Карельского фронта стоял в Ярославле.

Но я на Дальний Восток не поехала, пришла шифровка, чтобы я прибыла в Москву, и после Нового года, в январе сорок пятого, я находилась уже в Москве. Нас было шестеро девчонок, приехавших с разных фронтов. Посадили нас в кабинет Селивановского — заместителя Абакумова. Там мы все и работали…

Старшая группы приходила и забирала результаты нашей машинописной деятельности. При этом учитывалось, кто, сколько страниц за день отпечатал. Я печатала профессионально быстро. Машинисткой 1 — й категории считалась та, которая в день могла напечатать 50 страниц, остальные принадлежали к высшей категории или «вне категории». Я печатала по 120 страниц в день…

— А как произошло ваше знакомство с Абакумовым?

— С ареста…

— ???

— Да, с внезапного ареста!

— Кого?

— Меня!

— Как?

— Дело было так. Мы, прикомандированные, получали денежное довольствие не в финотделе, а в полуразрушенной церковке на Пушечной улице. И вот как-то я пришла туда, стоят в очереди пять-шесть офицеров, ждем получки. И меня, помню, спросили:

— С какого фронта?

— С Карельского, — отвечаю я.

А кто-то сказал, что это теперь уже вроде бы Дальний Восток…

Но я эту информацию мимо ушей пропустила. Мне было ни к чему, — я зарплату получала. Подошла к окошку — получила. Радуюсь — богатенькая! Вернулась на свое рабочее место, и вдруг, — звонок старшей машинистки:

— Козина (девичья фамилия Алексеевой. — Авт.), к Абакумову!

Пошла.

Мы на седьмом этаже работали, а его кабинет находился на четвертом. Меня просто чьи-то руки быстренько втолкнули в его апартаменты. Гляжу генералов полно в его кабинете. А он, шеф мой, рослый Абакумов, сидит вдалеке за длинным столом, такой маленький, как мне показалось, и злой. Генералы стоят навытяжку, словно намагничены его разносом. Взглянул на меня Виктор Семенович и как рявкнет:

— Кто тебе сказал, что ваш фронт на Дальний Восток идет?

Я ничего ему сразу не смогла ответить, так как не сообразила, в связи с чем этот вопрос он задал мне. Да он и не слушал бы меня, потому что сразу резанул словесно:

— На шесть суток ее!

Сказал, и меня повели. Правда, вольностей и жесткости «конвоиры» не допускали. Один из них был Градосельский, — такой высокий, молодой мужчина.

— Я его знал, — заметил ей.

— Очень хорошо, значит, представляете. Ну, он привел к дежурному. Тот мне приказал снять ремень и препроводил в комнату, где находились столик, табуретка и откидные нары, прикрепленные на день к стенке. Вот там я все шесть суток и отсидела.

— Обиды не было на начальника?

— Нет, конечно, так как молодость не злопамятна, так как она всегда при силе и выдержке. Что мне тогда, молодой, было отсидеть несколько суток.

Но после «отсидки» на гауптвахте я снова встретилась с Абакумовым. А произошло это событие так. Мои подруги-коллеги вскоре разъехались по фронтам. Спрашиваю у старшей:

— А что мне делать?

Она отвечает:

— Работать!

Ну, я и грею клавиши. Как-то пришла с работы, включила черную тарелку — бумажный репродуктор и слышу: Абакумову присвоено звание генерал-полковника.

Пока утром ехала на работу, родилась мысль — напишу рапорт на новоиспеченного генерал-полковника, чтобы меня отправили снова на фронт, штаб его, как я уже говорила, стоял в Ярославле. Пришла на рабочее место, и застучали клавиши машинки, выбивая текст:

«Б связи с тем что я работаю здесь не по специальности, прошу меня откомандировать обратно на мой фронт

Козина».

Понесла в приемную. Передала рапорт молодому пареньку со словами:

— Не могли бы вы доложить Абакумову?

— Доложу.

И я ушла к себе. Проходит некоторое время и дежурный кричит в трубку:

— Козина, к Абакумову!

Иду и думаю, что вот сейчас он меня отправит в Ярославль, к своим. Стучусь и открываю дверь. Вижу, он один сидит, не в форме. На нем белая рубашка. Подхожу поближе. Он вдруг спрашивает:

— Ну и что такое? Почему тебя используют не по специальности? Какая у тебя специальность?

— Стенографистка…Меня вызвали в командировку, а я здесь работаю машинисткой, а стенографистке на машинке не положено работать, — отвечаю ему.

— Почему?

— Потому что скорость тогда теряется.

Он смотрит на меня, явно не понимая мой ответ, а потом задает вопрос:

— Ну, ты же москвичка…

— Да, москвичка…

— Так война же скоро кончится…

— Да, — говорю, — я понимаю.

— И чего ты, москвичка, поедешь на фронт? Оставайся здесь работать, — говорит он так убедительно.

— Хочу войну закончить на фронте. Вот кончится война, вернусь в Москву…

— Ну ладно, я подумаю! И потом скажу, — задумчиво произнес он.

На следующий день, утром, буквально только вошла в кабинет - звонок:

— Козина, к Абакумову!

Иду и думаю: «Сейчас, наверное, скажет: уматывай, чтоб я тебя не видел, а то мешаешь сосредоточиться!».

Только вошла в кабинет, а он мне и говорит:

— Ну, вот что, я подумал и решил: будешь работать у меня. Мне такая стенографистка нужна, станешь моей личной стенографисткой.

В кабинете находился ещё один генерал. Это был, как потом выяснила, его заместитель по кадрам Иван Иванович Врадий. Абакумов и говорит ему:

— Оформи ее моей личной стенографисткой и имей в виду, я ее наказывал. Сделай так, чтобы в личном деле этого следа не было.

Врадий молча кивнул и покинул кабинет.

Мне тоже надо было уходить. Но Абакумов вдруг заметил: «Видишь, — он указал в конец своего длинного кабинета, — там стоит столик? На нем телефон. Вот это твое рабочее место. Будешь приходить и здесь начинать работать независимо, я здесь или не здесь. Садишься и работаешь».

Вот и весь разговор! Потом каждый день я приходила, садилась и работала.

— Работы, наверное, много было?

— Нет, наоборот, раза два он мне продиктовал и все. Но приходила я на работу всегда точно, в утреннее время. Трудилась я нормальный рабочий день, как все машинистки: в 7.00 все заканчивали. И я тоже работала в таком режиме. Он меня никогда не задерживал. А ведь шеф бывало покидал кабинет в 5 — 6 утра!

Абакумов был очень внимательный человек к оперативному составу, к своим подчиненным. И подчиненные его за это уважали — видно было, чувствовалось. Сама обстановка в Центре такая была — уважительная.

— Как у вас в памяти запечатлелось известие о завершении войны?

— Вспоминаю, было утро 2 мая. Сижу, работаю. Вдруг на моем столе зазвонил телефон правительственной связи «ВЧ». Мужской, знакомый голос стал диктовать «шапку»:

«Начальнику Главного управления СМЕРШ генерал-полковнику т. Абакумову B.C.

Спецсообщение.

Сегодня, 2 мая 1945 года, Германия капитулировала. Передал Сиднее».

Он, наш бывший руководитель Карельского фронта, меня узнал по голосу, а потом спрашивает:

— Козина, как ты попала на Лубянку?

Я коротко ему рассказала. После того начались звонки. Именно на этом месте я познакомилась с моим будущим мужем Алексеевым, — начальником секретариата у Сиднева. Что касается отношений с Абакумовым, то они все время были чисто служебные. Он работает и я работаю.

— Чем объясните такое благожелательное отношение к вам?

— Думаю, как совестливый человек, решил пожалеть меня за наказание, явившееся результатом взрыва эмоций. А, как известно, холерики быстро остывают. Ничего другого не было.

Вспоминаю ещё один забавный случай. Абакумов подписал приказ на премию много работающим машинисткам. Мы решили сброситься и купить ему букет. Задуманное сделали. Он, конечно, был удивлен и растроган. Наверное, первый раз в жизни женщины ему дарили букет…

* * *

Кроме работы в аппарате у Абакумова стенографисток активно привлекали следователи. Только прикомандированных со всех фронтов их, помню, было девяносто три. Бывало так, в 9 вечера у 4-го подъезда автобус стоит, спускаюсь туда, еще две стенографистки, следователи — и нас везут в Лифортово, там по кабинетам расходимся, допрашивать. В 5 утра все заканчивают, автобус довозит нас до метро, и все разъезжаемся по домам. В 10.00 надо было вернуться на рабочие места…

Приезжаю на работу и тут же в неё включаюсь. Надо расшифровать тексты, что записала. Допрашивали следователи предателей, карателей, шпионов, военнопленных.

После того мы с Алексеевым расписались, он мне предложил ехать к нему на 1-й Белорусский фронт.

Тогда я и сказала Абакумову о таком своем желании.

— Ну и зачем тебе туда? Ты ж москвичка, что ты там будешь делать?

— Да вот я выхожу замуж…

— Ну и что, и кто он, как фамилия? — поинтересовался Виктор Семенович.

— Алексеев.

— Это тот, что у Сиднева работает, секретариатом руководит? — Да!..

— Ну, хорошо, и зачем ты туда поедешь? Мы его сюда отзовем, найдем ему рабочее место, и служите Родине на здоровье, и женитесь на здоровье.

— Я же в коммуналке живу, — пожаловалась я. — У нас одна комната…сестры, мама. Куда же?

— Дадим жилье, квартиру дадим!

— Разрешите, я в отпуск поеду? Я только в отпуск съезжу — и все.

— Ну ладно, скажи в кадрах, что я разрешил…

Вот такой был Абакумов. Был он человек заботливый. Представляете, знал, что некто Алексеев служит у Сиднева и на какой должности. Вот память! А что касается отпуска, то он у меня затянулся на полгода.

Как-то приезжает Абакумов в Германию и у Сиднева спрашивает:

— Кайтесь, кто скрал и прячет мою стенографистку? Ведь полгода уже прошло, — хватит, хватит!

По приезде из Германии Абакумов возглавил МГБ. Нас с мужем направили в Московское управление, а потом переехали в Великие Луки.

Об аресте своего шефа узнала из газет…

В завершении скажу вам: Виктор Семенович любил и людей, и свою работу, и вообще любил жизнь!

ЖЕНЩИНА-МЕТЕОР…

Капитан государственной безопасности в отставке Федосья Федосьевна Борисова, сотрудница СМЕРШа НКО СССР, бывший старший оперуполномоченный Особого отдела Краснознаменного Балтийского флота.

Впервые это имя автор услышал из уст своего первого оперативного начальника генерал-майора Николая Кирилловича Мозгова в его выступлении на день чекиста во Львове — в Особом отделе КГБ СССР по Прикарпатскому военному округу. Повествуя о фронтовых буднях во время службы в Особом отделе, а потом СМЕРШе на Балт-флоте, он вспоминал некоторые операции и оперативников, участвовавших в них.

Рассказывал он и о женщине — старшем оперуполномоченном на Балтике Федосье Федосьевне Борисовой. Потом, годы спустя, он подарил сослуживцу по Прикарпатью книгу «Чекисты Балтики», где публиковались его воспоминания — «Тревожные дни на Ханко». В этой книге упоминалось и имя Борисовой. Ей была посвящена отдельная статья.

Говоря о ее деятельности, географии службы и ее характере, он назвал сотрудницу военной контрразведки «женщиной-метеором». На самом деле это была очередная мадонна СМЕРШа, исколесившая по местам службы почти всю страну.

Родом она была с Украины.

Родилась в образованной и большой семье с восьмью детьми. Отец, Федосий Третьяченко, был учителем в большом селе Старая Буда Киевской области. В конце двадцатых годов на Украине жилось не сладко. И люди срывались с родной земли и отправлялись за счастьем в Сибирь. Уехала осваивать Алтайские земли и семья учителя. Любимой дочери Федосье было всего десять лет.

Это было время свирепствования на Алтае остатков белогвардейских банд. Они расправлялись с учителями, военными, коммунистами и вообще сторонниками советской власти.

Вот как вспоминала наша героиня тот период.

Банда Шишкина налетела днем откуда-то из лесу, оставляя за собой кровь, трупы, слезы, наводя ужас на местных жителей…

Черная слава бежала впереди них. Бандиты прошли рядом с селом Егорьевкой, в котором учительствовал отец.

Первым бандиты схватили локтевского судью Василия Муромцева. Привязали за ноги к хвосту коня и погнали. Бился живой человек о дорогу, об ухабы да камни. В кровавое месиво превратилось его лицо. В таком виде он и принял смерть мученика. И братьев его убили эти звери. А секретарю райкома комсомола Павлу Локтеву голову шашкой срубили. Откуда такая ненависть лютая бывает у людей? 18

Наверное, от того, что они превращаются в такие моменты в звероподобные существа.

Отец в тот период в Змеиногорске оказался. Совещание там проходило учителей и директоров школ. Бандиты откуда-то узнали об этом. Налетели, ворвались в здание, арестовали педагогов и заперли в тюрьму. Расправа готовилась чуть позднее. Но нашлись смелые люди. Из Рубцовки на конях поскакали в Усть-Каменогорск, где красные стояли. Успели предупредить, красноармейцы разгромили банду. Заключенных освободили. Так отец остался живым, но от стресса стало сердце болеть, и в 1931 году его не стало.

И вот тут-то Феня остановилась на человеческой подлости. Она вспомнила, что за две недели до нападения банды приезжал к ним инспектор школ. Принимал его отец дома: накормил, напоил. Говорили о школьных делах. Отец партийным был, инспектор знал это. А оказалось, что этот человечишка с бандитами заодно. И совещание-то учительское собрано было по его указанию. А, может, он сам и был этим Шишкиным.

Когда наши освободили арестованных, отец рассказывал, как «инспектор» на коне прискакал с бандой. За одной лошадью труп локтевского судьи, весь в крови, волочится, а «инспектор» гарцует на своем коне да показывает, кого из учителей брать. Увидев отца, пообещал ему: «Вечером расстреляем».

Сегодня, по вине партийного руководства СССР, мы лишенные Большой Родины, которую предали и разломали, часто от них самих, перекрасившихся под либералов-рыночников и их последователей, мы слышим, что Советам власть досталась легко, она, мол, валялась на дороге. Глупость все это. Слишком прост и слеп тот человек, который думает, что Советская власть нам даром досталась, вроде подарка новогоднего. Нет, за нее жизнями плачено.

* * *

Эти кровавые картины из детства постоянно будили мысли девушки, как дальше строить свою жизнь. Природа ее не обидела: высокая, сильная, красивая, общительная, с ямочками на щеках…

Когда разгромили банду, поплакала Федосья, ее чаще называли

Фенечка, по погибшим товарищам, а потом вытерла покрасневшие глаза жесткой ладошкой и дала себе жесткий обет:

«Нет, распускаться нечего. Слёзы — слабость наша. Иной раз, проливая слезы, мы ими обманываем не только других, но и себя. Слезы — оборонительная жидкость. С врагом бороться — силушка и знания нужны. Только слабость не прощает, только бессилие не забывает».

А после этих слов, сказанных молча себе, она отдалась общественной жизни. Выбрали Феню в состав райкома комсомола города Локоть. Потом она стала заведующей женотделом в райкоме партии. Окончила юридические курсы. Стала нотариусом, членом суда, увлеклась стрельбой. Потом по призыву Хетагуровой к девушкам уехала строить Комсомольск-на-Амуре. В Хабаровске работала в аппарате управления НКВД оперуполномоченным, — боролась с сектантами, расхитителями, бандитами.

Вскоре вышла замуж за коллегу оперуполномоченного Борисова, которого вскоре перевели в Ленинград. Он был коренным жителем Северной Пальмиры.

В июне 1940 года Федосья Борисова тоже оказалась в северной столице. Война застала сотрудницу НКВД внезапно, как и всех советских людей. За каких-то полгода голодной блокады Федосья Фе-досьевна потеряла свою монументальность, сбавила вес. Ещё бы, голодала как все, прыгала по крышам, сбрасывая или туша на месте зажигалки, обслуживала через Ладогу «Дорогу жизни». Помогала, чем могла, родственникам мужа. Одним словом, метеор, а не женщина, везде успевала.

Потом с нею познакомились работники Особого отдела Краснознаменного Балтийского флота. Забрали её в Ленинградскую морскую базу КБФ. Предложили работу по обслуживанию морских госпиталей. На первый взгляд объекты слабые в смысле разведывательных устремлений гитлеровских спецслужб, но старший оперуполномоченный Федосья Борисова нашла сферу приложения своего богатого опыта и на этих объектах.

Как-то через агентуру она получила сигнал, что один из медиков с высшим образованием стал проводить с врачами странные беседы по склонению их к измене Родине. Нужно было перепроверить эти 20 сведения. И вот на её столе лежат несколько мелким почерком исписанных донесений. Она читает, и кровь приливает к щекам:

«Как же так можно вести себя в годину тяжелейших испытаний?! На нас напал враг, а не мы на него. А этот тип твердит: люди, бегите из страны, потому что Германия нам родная страна, она добра желает. Что он не видит, что фашисты сделали за несколько первых месяцев войны? Нет, он настоящий враг!»

Она ещё раз перепроверила эту информацию. Факты подтвердились. И только после этого материалы с делом, назовем его «Предатель», стали достоянием Особого отдела НКВД Ленморбазы КБФ…

А вот другой случай, когда сотрудница военной контрразведки предотвратила идеологическое разложение среди медперсонала одного из оперативно обслуживавших госпиталей. Один санитар етап активно распространять сведения антисоветского содержания с призывами бросать оружие и сдаваться немцам. Сначала медперсонал считал его, чуть ли не больным на голову, но потом выяснилось, что он вполне здоров и обиделся на власти за отсидку в тюрьме, — обворовал магазин…

Всяких историй было много за время блокады.

* * *

В 1943 году, как известно, особые отделы приобрели новое название — СМЕРШ. Федосья Борисова стала старшим лейтенантом. Госбезопасность тоже на плечи положила погоны. 18 января 1943 года силами Ленинградского и Волховского фронтов блокада была прорвана, а через год она была полностью снята.

Госпиталя пошли вслед за фронтами загонять фашистского зверя в берлинское стойло. Чего только не насмотрелась мадонна СМЕРШа. Были и казусы.

Так, развернули госпиталь в Койвисто, теперь это Приморск, стали принимать раненых с островов Биорки, Тюрисари, Пейсари. Госпиталь так и шел за армией, за частями, личный состав которых отбивал эти острова у противника.

Сотруднице СМЕРШа доложили, что среди раненых какой-то иностранец. Заинтересовалась Борисова этим человеком.

На раненом одежда окровавлена, изодрана, ее сразу выбросили. Ночью подобран на поле брани, почти без сознания. Подходит врач к чекистке и говорит:

— Этот тип, наверное, вашу службу заинтересует. Он, очевидно, не немец, а финн. Посмотрите, поговорите.

— А откуда известно, что он финн? — спрашивает Федосья Федо-сьевна Борисова.

— Говорит не по-нашему и не по-немецки, впрочем, и на финский язык его речь очень мало похожа.

Сотрудница СМЕРШа захотела сама поговорить с ним. Зашла в палату, присела у кровати. Пыталась заговорить с ним. Странные слова человек произносит. Решила подождать несколько дней, понимая, что не только лекарства, но и время лекарь. Зашла снова в палату и спрашивает его:

— Ты сам-то откуда будешь?

На лице появилась маска осмысленности. И вдруг он отвечает:

— С Урала! С Урала я буду!

Оказалось, свой боец был. Просто от болевого шока стал заговариваться…

Летом 1944 года Борисова трудилась в администрации госпиталя для выздоравливающих офицеров. Приходилось работать и с военнопленными.

Вели себя со слов Федосьи Федосьевны последние послушно, отвечали на все поставленные вопросы. Эсесовцы были высокомерны, но спесь с них быстро сбивали разоблачениями их участия в конкретных преступлениях.

Со слов Елены Серебровской, побывавшей у нее дома в северной столице, — «…она не одинока. Чуть ли не на каждом этаже многоквартирного дома есть у неё знакомые, друзья. У одних она, случается, посидит, покараулит дошкольника. Другие забегут к ней: «Чего вам купить в молочном магазине? Рощинский творог привезли, и сметана свежая…»

Простыми, земными людьми были сотрудницы СМЕРШа.

Это сегодня некоторые болтуны и Иваны, не помнящие родства, хотят их сделать зверьми, не от мира сего существами.

Не дадим!

Они были людьми!

СОТРУДНИЦА ШТАБНОГО ОТДЕЛА

Старший лейтенант госбезопасности в отставке Валентина Андреевна Воробьева — ветеран СМЕРШа и ведущего штабного отдела ВКР, прослужившая в центральном аппарате на Лубянке более сорока лет. Она практически летописец и свидетель истории возникновения, развития и существования СМЕРШа и дальнейшего совершенствования контрразведывательных органов.

Война!..

Для многих из сегодняшних современников она виртуальна, познаваема только через книгу, кино, телевидение и как редкость — устные повествования тех, кто ее пережил, за исключением «афганцев» и «чеченцев», участвующих в этих сумасбродных сшибках.

А очевидцев-участников Великой Отечественной войны остается все меньше и меньше. Поэтому надо спешить, чтобы уловить через живое слово реальный отзвук того страшного времени для страны и нашего народа, которое наступило после 22 июня 1941 года.

Сороковые-роковые, особенно их первая половина, были своего рода травматической эпидемией, безжалостно отправившей на тот свет миллионы жизней. Наполеон I не случайно заметил, что война состоит из непредусмотренных событий. Жизнь многих советских граждан была поломана именно этими непредусмотренными событиями.

Одной из героинь, пытавшейся вместе с коллегами по службе на Лубянке предусмотреть возможность нападения фашистской Германии, а потом участвовала в незримой битве спецслужб, была и остается в моей памяти и многих моих коллег В.А. Воробьева. Для старшего поколения военных контрразведчиков — наша «Валюша», для нас, более молодых, — наша «Андреевна», — бывший секретарь 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР старший лейтенант в отставке Валентина Андреевна Воробьёва.

Это ее мы в шутку называли «Валя-пулеметчица» из-за скорости печатанья на пишущей машинке. Нет, она скорее не печатала на своей «Оптиме», а громко писала, причем быстро и грамотно.

В связи с 90-летием органов военной контрразведки и зная, что 23 февраля у неё день рождения, автор решил с коллегой полковником в отставке Евсеевым В.Ф. навестить нашего дорогого человечка, от звонка до звонка проработавшей в ГУКР СМЕРШ НКО СССР с 1943 по 1946 год. Она пережила рождение этого легендарного органа и его ликвидацию после войны.

Встретила нас внучатая племянница Ирина и, словно извиняясь, пропела:

— Бабушка подойти к двери не смогла. Сломала ногу…

— ???

— Ходила в магазин и поскользнулась. Сами знаете, как с наледью справляются сегодня коммунальщики.

И вот мы сидим за маленьким овальным столом в небольшой комнатушке однокомнатной квартиры. На скатерти, быстро накрытой бутербродами и нарезанной колбасой хлопотуньей Иришкой, появились и наши подарки: конфеты, буклеты, книги, торт и цветы.

— Ну зачем же вы это, у меня все есть, — по обыкновению стеснительно замечает скромная мадонна СМЕРШа.

— А вы зачем?

— Уж, извольте, от нашей славянской традиции никуда не денешься: гость в избе, хлеб на столе. Так уж издревле на Руси повелось. Она нас узнала, несмотря на почти двадцатилетний перерыв в общении.

Пока обставлялся стол, она подслеповатыми глазами ласково смотрела на нас «молодых» — семидесятилетних мужиков.

— Не представляете, как я рада, как я рада, что вы пришли в этот день. Ведь я ровесница Советской, а теперь уже Российской Армии — родилась ведь 23 февраля 1918 года. Спасибо, мои дорогие, что навестили меня, плохо слышащую и видящую старушку, — знакомым и таким добрым голосом говорила с нами наша зрелость из рубежей в несколько десятков лет.

Посыпались вопросы…

— Валентина Андреевна, скажите, когда начался ваш трудовой стаж?

— Сразу же после окончания школы и курсов машинописи. В непростом в смысле продовольствия, даже в Москве, в 1932 году, когда меня приняли машинисткой в одно из управлений Главного штаба ВВС РККА, где я проработала до 1939 года. А потом как-то позвонил мне незнакомый мужчина, предложил встретиться и переговорить в отношении «дальнейшего профессионального роста». Назвал место и время встречи. Адрес был таков — Кузнецкий мост, дом четыре. Побежала на встречу в обеденный перерыв. Так оказалась я там, в кругу сине-красных фуражек. Поняла — это НКВД. Предложили должность секретаря-машинистки оперативного отдела. Я, скажу вам откровенно, с радостью согласилась, так как выгадывала материально. Оклад мой в 240 рублей сразу подпрыгивал до 756!!! Разница любого бы обрадовала. Так вот с тех пор я и трудилась на одном месте — в штабном отделе. Офицеры Управления особых отделов, а затем СМЕРШа обслуживали подразделения Генштаба и центральных управлений РККА.

— Надо понимать, что генштабовский отдел всегда был первый?

— Нет, нумерация менялась, а вот по степени опытности у нас всегда были высокие профессионалы. В Первом мы с вами работали!

— Вы застали войну, работая на Лубянке, застали руководителей тех лет, оперативных работников. Расскажите подробнее об этом периоде, молодому поколению будет интересны подробности.

— Общеизвестно, что недавнее забывается быстрее, чем давнее. Оно цепче держится, такая уж особенность человеческой памяти. Действительно я всю службу прошла в «генштабовском отделе» — подразделении центрального аппарата военной контрразведки. Начала я работать при начальнике 4-го (Особого) отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР генерале Бочкове Викторе Михайловиче. Кстати, он был участником боевых действий на Халхин-Голе и в войне с Финляндией. Закончил он службу, кажется, в звании генерал-лейтенанта.

Его сменил уже начальник военной контрразведки Михеев Анатолий Николаевич. С августа 1940 года его должность называлась так, — начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР. Вскоре после реорганизации, это было зимой сорок первого, его должность величалась — начальник 3-го управления Наркомата обороны СССР. Скромный и красивый был мужчина. Помню, как сегодня, 19 июля 1941 года он был назначен начальником Особого отдела Юго-Западного фронта. Погиб в начале войны при отступлении Юго-Западного фронта на территории Полтавской области…

* * *

Со многими начальниками работала…

Работала при Абакумове Викторе Семеновиче, а потом быстро сменявшимися руководителями: Селивановском, Королеве, Едуно-ве, Гоглидзе, Леонове, Гуськове, Фадейкине, Циневе, Федорчуке, Устинове. Пошла на пенсию в 1981 году при генерале Душине Николае Алексеевиче.

Вот видите, сколько мне лет и скольких начальников я пережила!!! Без кокетства, скажу прямо: за девяносто перевалило, а жить-то хочется. Есть желание увидеть новую Россию в блеске славы и мощи. Кризисов не боюсь, всегда их хватало, а мне сегодня всего хватает. Да и много ли мне надо?! В мои годы теперь больше заботит уже не столько качество жизни, сколько количество.

— При каких обстоятельствах вы застали начало войны?

— Войну, мои дорогие, я застала профессионально, печатая на машинке какой-то срочный материал. Завывание первых бомб над Москвой услышала только через месяц после фашистского нашествия — 22 июля 1941 года. А в конце августа, точной даты уже не помню, я регистрировала оперативные документы: обобщенные справки, агентурные сообщения, приказные брошюры и прочие материалы. Вдруг мой слух четко уловил работу быстро приближающегося самолета. Потом этот звук перешел в дикий рев. Когда я подбежала к окну и взглянула вверх, Боже мой, буквально вдоль Лубянки не очень высоко пронеслось темное крыло с черно-белым крестом. Затем раздался страшный взрыв с оглушительным треском и звоном разбивающихся стекол. Земля содрогнулась. Я мышкой шмыгнула в подвал, там было наше бомбоубежище. Углового четырехэтажного дома по улице Кирова, теперь это Мясницкая, как не бывало. Удивительно сегодня, но за сутки москвичи буквально руками разобрали кирпичные завалы рухнувших стен, и к утру следующего дня на месте дома стояла чистая площадка. Конечно же, были человеческие жертвы.

С началом войны все без исключения — оперативный состав и руководители отделов ушли — на фронт. А какие красивые мужчины служили в нашем штабном подразделении, с ума можно было сойти, глядя на них в гимнастерках при ремнях и портупеях. Военная выправка у всех была исключительная — наглаженные, подтянутые, подстриженные…Надо заметить, никто из «стариков» не вернулся с войны в родной отдел. Большинство погибло на фронтах.

— А кем же заменили «красивых мужчин?» Работа ведь не должна была стоять?

— Конечно! Пришли выпускники высшей школы НКВД и разных курсов, которых тоже дергали в командировки, а некоторых направляли на фронт. Но постепенно утечка кадров замедлялась по мере продвижения Красной Армии на Запад.

— А какой был режим работы на Лубянке при объявлении воздушной тревоги?

— В нарушение указаний сверху продолжали работать. Ведь много было срочных документов. Окна занавешивали плотными шторами, стекла во избежание ранения прохожих заклеивали крест на крест бумажными лентами. Правда, руководители нас ругали за то, что не заботимся о своем здоровье и жизнях.

Требовали спускаться в бомбоубежище. Но разумные доводы начальства тогда никого из нас не убеждали. Молодые были, горячие. Тогда мы не размышляли над тем, что молодость — это недостаток, который быстро проходит. Нам казалось впереди вечность.

Однажды во время воздушной тревоги я побежала с напечатанным документом к Виктору Семеновичу Абакумову. Он внимательно прочитал справку, встал из-за стола, поправил широкий армейский ремень на ладно сидевшей на нем гимнастерке из темно-зеленого габардина с накладными карманами. Потом заложил руки по-толстовски за пояс, как он нередко практиковал, когда у него повышалось настроение, и, сверкнув карими очами, совсем не строго спросил:

— А почему это вы, Валентина Андреевна, нарушаете рабочий режим в центральном аппарате, не укрылись вовремя в подвале? По зданию ведь объявлена воздушная тревога! Она же всех, — всех касается.

И вот тут я его поймала.

— Товарищ начальник, — сказала я, — потому что знала, вы же будете ждать этот документ, он же очень срочный. Использование его связано с жизнями наших солдат и офицеров на фронте. А еще, где бы я вас искала, если бы вы сами побежали в бомбоубежище?

— Ух, и язычок у вас, ишь как повернула. Быстренько нашлась, что ответить, — улыбнулся начальник в явном настроении и, поблагодарив меня за срочно отпечатанную справку, тут же отпустил.

Как говорится, необычные случаи обычно повторяются. Я часто носила ему и запечатанные конверты, и открытые документы. У меня о нем осталось самое приятное впечатление. Он нам, секретарям, никогда никаких разносов не учинял.

— Какой все-таки был Абакумов: апостол или тиран СМЕРШа? Ведь вы его часто видели в работе. Каким виделся вам его портрет: внешний вид, черты характера, отношение к подчиненным?

— Красавец — вот мое обобщающее слово, говоря о внешнем виде Виктора Семеновича. Комиссар госбезопасности 2-го ранга был высок, спортивного телосложения. Несмотря на то что его голова находилась на достаточно высоком уровне от пола, ей хватало крови, чтобы питать мозги. Мыслил он глубоко и перспективно. У него всегда были аккуратно зачесанные назад темно-русые волосы. Его открыто смотрящие на собеседника карие глаза, прямоугольное лицо и высокий лоб выдавали решительную, сильную и смелую личность. Характером был крут, но за дело. Но вот, что я заметила: к молодежи, хотя и сам был молодым — за тридцать, относился с заботой, а вот нерадивых начальничков часто распекал за явные ошибки и просчеты. Они иногда в сердцах жаловались на него в секретариате. Но самое главное, о его порядочности говорит тот факт, что, находясь на нарах за решеткой, в следственном изоляторе, он никого не оговорил и свою вину в предательстве полностью отрицал, несмотря на страшные пытки и издевательства.

Недавно я прочла книгу историка Олега Смыслова «Генерал Абакумов», советую почитать. Там есть много подробностей о режиме содержания Абакумова и его поведении на следствии.

В ноябре 1952 года по распоряжению министра госбезопасности Игнатьева заключенного № 15 (Абакумова) поместили в камеру № 77. Его со средневековой жестокостью заковали в кандалы, которые снимали только во время приема пищи. Какое зверство!

Неужели мы, русские, такие? Нет, нет и еще раз нет! Преступники, совершившие преступления, не имеют национальности. А вот допрашивающие таким способом генерала — преступники.

Потом, правда, «смягчили» режим содержания, остальное время суток арестованный сидел в наручниках. Причем в дневное время с руками за спину, а в ночное время — с руками на животе. Многие следователи, что ужасно, — наши коллеги — пытались сломить его, но он не проявил ни малейшей слабости. Абакумов не дал им повода выбить из него нужные Сталину, а потом и Хрущеву показания. Последний его очень боялся, понимая, что всесильный хозяин СМЕРШа много знает, какую кровь и сколько крови этот партийный работник пролил на Украине и в Москве. Угробили Абакумова его завистники и шептуны возле Тела.

И всё же заслуги его были, невозможно отрицать факт успешной работы военной контрразведки во время войны. Я думаю, это мои коллеги той поры из СМЕРШа, руководимые Виктором Семеновичем, в буквальном смысле спасли Красную Армию от развала и паники в самое тяжелое начальное время войны. А ещё, я считаю, это мое личное мнение, нельзя судить человека той сумасшедшей эпохи по меркам сегодняшнего дня, как это недавно делала быстро перекрасившаяся партийно-политическая элита. Чего стоят, например, откровения бывшего заместителя начальника Главного политического управления Советской Армии, генерал-полковника Волкогонова, ставшего сразу же после 1991 года помощником Ельцина. Быстро поменял окрас, лишь бы попасть в новую властную нишу. Но за этот грех ему и ему подобным, наверное, придется отчитываться перед Божьим Судом. Да ну их в ж… этих перевертышей.

Продолжим лучше о Викторе Семеновиче.

Как физически крепкий молодой мужчина он любил спорт. Его главной спортивной страстью был футбол, он опекал нашу ведомственную команду «Динамо». Сотрудники говорили, что ни одого интересного матча он не пропускал, как Брежнев хоккейных баталий.

Причина его падения, скажу по-простому, — элементарная человеческая зависть. И старые кремлевские сидельцы с глубокими корнями в политике, и новые, смотревшие им в рот, не могли простить ему того, что Сталин чисто внешне так близко приблизил Виктора Семеновича к себе и назначил министром госбезопасности СССР. Берия на этот пост все время толкал Меркулова. Они постоянно капали на руководителя МГБ и подкапывались под него.

Есть вина и самого Абакумова, который в последние годы из-за близости к вождю посчитал, что «взял бога за бороду». Он считал по своей простоте и прямолинейности, что у него в жизни есть только два главных понятия — Вождь и его Последователь, а с остальными «последователями» можно не считаться. Вот и получилось, что эти «остальные» легко подставили молодого министра. Летом, кажется в июле 1951 года, он был снят с должности министра госбезопасности и вскоре арестован. Расстреляли его при Хрущеве 19 декабря 1954 года в Ленинграде через один час пятнадцать минут после вынесения приговора. Ему даже не дали возможности обратиться с просьбой о помиловании.

— Я все напишу в Политбюро, — успел сказать Виктор Семенович до того, как пуля попала ему в голову. Так во всяком случае говорят и пишут многие.

Новый вождь, ещё раз подтверждаю, испачканный кровью невинных жертв, особенно на Украине и в Москве, избавлялся от опасных свидетелей, каким был Абакумов. Руководитель грозного и всевидящего СМЕРШа много знал об ошибках и даже преступлениях новых поводырей советских людей.

В это же самое время по указанию Хрущева был арестован и один из руководителей внешней разведки генерал-лейтенант Судоплатов, отсидевший по прихоти нового вождя пятнадцать лет, как говорится, от звонка до звонка. А вина одна единственная, естественно надуманная, — работал при Сталине и Берии. Но разве человек виновен, что родился в такой период?! Судьба слепа, но разит без единого промаха.

— Не Фортуна слепа, а мы зачастую тащимся с закрытыми глазами по дороге жизни.

— И это верно. Мог бы Виктор Семенович и разглядеть пороги на реке событий и перспектив службы. Высота и знание обстановки позволяли.

— Валентина Андреевна, распространялся ли на женщин, сотрудниц СМЕРШа, сталинский режим работы? Имеется в виду с ночными бдениями и большим перерывом на обед.

— Конечно, и в войну, и до самого 1953 года мы работали с 8.00 до 23.00, а то и позже, с перерывом на дневной отдых между 15.00 и 20.00. Много вкалывали и, естественно, уставали, особенно пальцы и мозги. Как тогда говорили мои коллеги-машинистки: «Работают руки — кормит голова».

— При таком режиме не боялись ходить ночью?

— А чего было бояться? Действовал комендантский час. Москва была пуста. Я жила в коммунальной квартире в районе Чистых прудов, в малюсенькой комнатушке. Всегда смело шла домой, была уверена, никто не нападет. А если и встретится хулиган или бандит, — патрули тут же придут на помощь. На всякий случай я носила свисток с шариком. Это не то, что сейчас. Кричи не кричи, все равно тебя ограбят. Люди стали не те. Обеднели душой, здоровую ментальность потеряли. Молодежь стала равнодушна, облученная западной поганью из телеэкранов: кровь, пьянство, наркота, секс и деньги, деньги, деньги…Пустота. А отсюда и порог болевого восприятия в обществе понизился до нуля, как образно говорят, — до уровня плинтуса.

— Как вы оцениваете современные кино- и телефильмы о ваших коллегах периода войны?

— О работе наших ребят во время войны в основном врут фильмы и их создатели…Посмотрела «Штрафбат» и «Смерть шпионам»

— передернулось что-то внутри, и захотелось сразу же хорошо вымыть руки и лицо. Сколько в этих картинах неправдоподобия, грязи, напраслины. Несправедливость так и прет из каждого показанного эпизода. Так и хочется спросить: а кто заказывает эти пасквили? За какие деньги? Наверное, бюджетные, — налогоплательщиков. Неужели государственным чиновникам безразлично, какое пойло будет пить молодежь? Так мы скоро и Россию потеряем, как потеряли Советский Союз. У предательства одно лицо и нравы одни. Молодежь надо воспитывать на героизме, а не на мерзости…Увы, в нашем несовершенном мире гораздо легче избавиться от хороших привычек, чем от дурных…

* * *

Племянница принесла старые альбомы с затертыми и обломанными на углах черно-белыми фотографиями. Мы подолгу всматривались в просветленные лица людей того поколения. Вот Валя с одноклассниками в школьные годы, потом где-то на улице Москвы. А тут уже Валентина Андреевна в гимнастерке с погонами старшего лейтенанта госбезопасности, орденом и медалями на груди. С разрешения хозяйки мы сфотографировали некоторые снимки и записали несколько монологов на диктофон.

Потом заговорили о приближающейся весне. Сразу же лицо Валентины Андреевны посветлело и потеплело.

— Знаете, мои дорогие, давайте выпьем по три чарки, — предложила она. — Сначала помянем ушедших, потом за здоровье живущих, а третью за процветание Отчизны.

Мы согласились!..

— Выпьем за тех моих друзей по Лубянке, которые в сорок первом ушли на фронт и не вернулись. Они были чистыми людьми, а не жупелами, какими пытаются их бедных и несчастных сегодня изобразить. Молодые, погибшие на войне, — как изъятая из года весна. Служба в военной контрразведке, — это была настоящей и постоянной войной. Я не знаю, знаете ли вы, что средний срок службы оперативника госбезопасности — военного контрразведчика СМЕРШа на фронте составлял около трех месяцев — до выбытия по смерти или ранению.

А что видим сегодня, историю переписывают, все время мажут черной краской, памятники рушат, а ведь их много не бывает, по могилам предков стервецы топчутся, дома, в том числе с исторической значимостью, в столице поджигают ради какой-то «точечной застройки». Не по-христиански, братцы, это все…ох, не по-людски…

Чокнулись рюмками только два раза — за здоровье собравшихся и за Отчизну.

— Моя память держит большой список тех, кого сегодня нет с нами, — пусть земля им будет пухом, — опять она вернулась к теме павших.

Иришка сидела за столом и только внимательно слушала в знаменательный день свою любимую бабушку и пришедших к ней двух седовласых «молодых» ветеранов — ее недавних и последних коллег по службе. Судя по реакции, ей было интересно послушать о Зазеркалье далекой жизни, в которой она совсем не ориентировалась.

Потом, когда вновь заговорили о войне и ушедших на фронт молодых оперативниках, девушка встрепенулась и промолвила:

— А Валентина Андреевна в войну и за войну тоже награждалась.

Мы вопросительно взглянули на хозяйку стола.

— Почему мы никогда не видели у вас наград? На День Победы вы крепили на груди только красный бант или гвардейскую ленточку. Понимаем, вам нескромно перечислять все, чем отметила служба на Лубянке. Ну, так и быть, назовите, пожалуйста, хотя бы самые близкие вашему сердцу правительственные награды?

— Я бы все показала, только уже не помню, где положила. А что касается самых дорогих, то это, конечно же, орден Красной Звезды, полученный в тяжелом и трагичном сорок первом году, и медаль «За оборону Москвы», которую мне вручили уже в конце войны. Они мне самые дорогие.

Время пробежало быстро, и когда стали прощаться, Валентина Андреевна смахнула передником набежавшую слезу и промолвила, задыхаясь от волнения:

— Заходите чаще, я вас всегда буду ждать! Мне уже осталось чуть-чуть, поэтому каждый ваш визит — это путешествие не в «терра ин-когнита», а в очень знакомую страну под названием Лубянка!

Смотрел я в это время на чуть покрасневшее от наперсточных порций «Столичной» лицо нашей Валентины Андреевны и подумал, каких красивых внешностью и душой лепила «тоталитарная» система. Она их не обкрадывала нравственно, не заставляла по большому торговаться совестью, не прививала иглой индивидуализма холодного равнодушия. И она их не втравливала в жизненную гонку за длинным, часто дурно пахнущим рублем. То тяжелое время их закалило морально и сделало порядочными людьми.

Уверен, такими они останутся на всю отведенную им судьбой жизнь.

ШИФРОВАЛЬЩИЦА МАРИЯ

Младший лейтенант в отставке Мария Ивановна Диденко, участница Сталинградской битвы, сотрудница военной контрразведки Московского округа ПВО и центральных аппаратов МГБ СССР и 3-го Главного управления КГБ СССР.

С Марией Ивановной Диденко автор этих строк знаком с 1974 года по службе в центральном аппарате военной контрразведки КГБ СССР. Это человек удивительной судьбы. Проработав вместе около 15 лет, она ни одним словом не обмолвилась о боевых буднях на фронте. Считалась просто участницей войны, которых в семидесятых годах было еще достаточно на службе в подразделениях военной контрразведки.

И вот встреча четверть века спустя.

Мы сидим с Марией Ивановной в Совете ветеранов Департамента военной контрразведки ФСБ РФ в бывшем здании Особого отдела Московского военного округа на Пречистенке, 7, и мирно беседуем о пережитом. Если честно, меня волновали ее воспоминания о периоде работы в СМЕРШе, о чем она никогда не говорила.

— Мария Ивановна, меня интересует ваша служба в годы войны, в том числе и период СМЕРШа. Время, наверное, было не из легких?

— Вы правы, мне нынче перевалило за девяносто, но даже сегодня чисто физически легче переживать с таким мешком солидных лет за плечами, чем в период военного лихолетья. Хотя и была молодой и сильной. Нахлебалось горя наше поколение. Я была на войне больше в окопах, на маршах, в отступлении и наступлении, чем в кабинетах. Свою жизнь в СМЕРШе я бы скорее назвала походной.

— А как вы попали в органы госбезопасности?

— Жила я до войны в Москве на Сретенке с мамой и сестрой. Окончила восемь классов и решила приблизиться к какой-нибудь конкретной профессии. Хотелось поскорей помочь матери. Поступила в строительный техникум. Сразу же влилась в круговорот активной жизни. Меня избрали секретарем комсомольской организации. Отучившись два курса, по рекомендации райкома комсомола в 1940 году была направлена в органы НКВД. Меня определили в 3-є Управление народного комиссариата Военно-Морского флота СССР.

Назначили на должность помощника оперуполномоченного. Первым моим начальником в органах был комиссар госбезопасности Петр Андреевич Гладков. Осенью 1942 года подразделение переименовали в 9-й отдел Управления особых отделов НКВД СССР.

В 9-м отделе я познакомилась с моей коллегой Антониной Николаевной Смирновой, красивой и статной женщиной. Через некоторое время я заметила, что после отдельных звонков она краснела и отвечала на вероятные вопросы позвонившего ей неизвестного мне человека как-то сбивчиво, невпопад, словно волновалась с ответами. Понижала голос, чтобы я не услышала.

— Тоня, ты чего — вся горишь от стеснения, влюбилась, что ли? — спросила я однажды после такого звонка.

Антонина еще больше покраснела и призналась, что на нее «положил глаз» сам Виктор Семенович Абакумов.

— Ну и что, значит понравилась.

— Стыдно…

Со временем они стали прогуливаться по Кузнецкому мосту, замечали наши сотрудницы. Красивая была пара.

И действительно, со временем наш шеф развелся с первой женой, и второй его супругой стала моя подруга. У них родился сын. В 1951 году после ареста Абакумова задержали и Антонину Николаевну вместе с двухмесячным сыном. Ребенку пришлось организовывать в заключении детское питание: у матери на нервной почве пропало молоко. Рассказывали, что следователям приходилось подкармливать младенца…

— Какая она была?

— Внешне чуть выше среднего роста, лицо слегка продолговатое, русые волосы, глаза серые с голубизной. Кожа лица отливалась аристократической белизной. Одевалась она со вкусом. Помню, любила ходить в голубом кашемировом платье. Девчата, наши сотрудницы, были без ума от этого красивого платья…

Но всё это случится потом после сорок пятого, а пока шла война…

Я стала проситься на фронт.

— Как и когда это произошло?

— Когда на устные мои просьбы кадровики не реагировали, я решилась на авантюру — написала рапорт на имя Виктора Семеновича Абакумова.

— Передали в кадры?

— Нет, я его понесла сама. Понимала, что он решит вопрос положительно, так как не надо забывать, какое время это было — канун Сталинградской битвы. Патриотические порывы приветствовались.

— На какой фронт вас направили и на какую должность?

— Наш эшелон прибыл в город Горький. Там, как потом я выяснила, в четвертый раз формировалась 24-я армия, входившая в состав Донского и Сталинградского фронтов. Командующим армией был генерал Галанин. Потом после сорок третьего года армия получила новое наименование — 4-я гвардейская.

Меня назначили помощником оперуполномоченного с возложением функций секретаря особого отдела одного из соединений армии. Я отвечала за сохранность сейфов с агентурными делами и другими секретными материалами. Вооружена была пистолетом ТТ и автоматом ППШ.

В каждом металлическом ящике находилась бутылка бензина и спички для срочного уничтожения документов в случае непредвиденных обстоятельств. Мне также поручили быть ответственной за охрану вместе с личным составом отделения арестованных предателей, членовредителей и немецких лазутчиков до суда.

— Как вы попали из Горького под Сталинград?

— Дивизии армии погрузили в эшелоны и направили в сторону Сталинграда. Остановился наш состав в степи. Спешились и пешком 36 шли до Калача. Было очень жарко. Многие, в том числе и я, сапогами натерли ноги до крови. Под Калачом попали под такой обстрел, что думала не выберусь живой. Гул, взрывы, дым, стоны раненных, ржанье покалеченных лошадей, обезумевшие лица контуженных и кровавые останки людей — и наших, и немцев на земле и даже на крышах домов и ветвях деревьев. Наших павших военных, к сожалению, было больше. Это все война…

А потом Сталинград, ничего нового вам сказать не могу. Об этой эпопее уже написано столько, что мне неудобно повторяться, кроме того, что на берегу Волге, в этом Сталинградском пекле погиб мой отец Васильев Иван Павлович. Царство ему небесное! Не встретилась с ним, а ведь могла…

— Какие фронтовые пути-дороги вас встретили после Сталинграда?

— Меня направили на трехмесячные курсы шифровальщиков в Москву. Они тогда располагались в этом здании, где мы с вами сегодня находимся. Отучилась тут положенный срок и сразу же была направлена секретарем-шифровальщицей особого отдела НКВД, а после 19 апреля 1943 года — отдела контрразведки СМЕРШ, 3-го гвардейского танкового Котельниковского корпуса 5-й гвардейской танковой армии Ротмистрова. С сослуживцами прошла дорогами Украины, Белоруссии и Прибалтики. Запомнила имя командира нашего корпуса, — генерал-майор Вовченко Иван Антонович.

Помню в Белоруссии, в районе Молодечно, у одной из деревень случилось ЧП. Отдел перемещался на новые позиции. Секретке выделили вездеход-амфибию. Машина мощная, готовая ездить по бездорожью и плавать по воде.

При подъезде к реке Уша «закипел», а потом и загорелся двигатель. Стали тушить пламя, но не тут-то было. Машина вспыхнула факелом.

Взвод охраны стал срочно выгружать сейфы из полюбившегося нам вездехода. Побежала искать помощи. В одном доме веселилась компания. Среди офицеров я увидела знакомого корпусного прокурора. Он был пьян. Все равно я у него попросила помощи — секретные ведь документы, а немцы на том берегу. Он что-то промямлил невразумительное. Тогда с командиром взвода мы решили задержать машину то ли его, то ли какого-то другого офицера и доставили документы в назначенный пункт.

В конце войны была направлена секретарем-шифровальщицей в отдел контрразведки СМЕРШ 29-го танкового корпуса 5-й танковой армии.

Войска корпуса принимали активное участие на Курской дуге. Особенно запомнились бои во встречном сражении под Прохоровкой. Наша пятая армия под руководством Ротмистрова была на острие атак немцев. Как сейчас помню, в середине июля сорок третьего года уперлись лбами две броневые силищи — немецкая и советская. Фашистам не удавалось захватить Прохоровку, прорвать оборону наших войск и выйти на оперативный простор, а нашим войскам никак не удавалось окружить группировку противника.

И вдруг, это случилось 12 июля 1943 года, земля заходила ходуном от артиллерийско-танкового огня с обеих сторон. В единоборстве встретились броневые машины. Они были похожие на громадных черепах, ползущих друг на друга и также неуклюже по-черепашьи переворачивающихся на свои броневые панцири. Горела сталь, как дерево. Сотни костров с густым черным и едким дымом заволокли пространство боя.

— А как действовали военные контрразведчики вашего отдела?

— В наш особый отдел СМЕРШа 29-го танкового корпуса то и дело приезжали с докладами начальству оперативники. Получали инструктажи и тут же отправлялись на поле брани. Я замечала тогда, что все они были в пыли, чумазые, пропитанные пороховыми газами. Они сражались на передовой не только своим специфическим оружием, но и огневым.

— Были ли смертельные случаи со стороны ваших сотрудников?

— А как же, с любого сражения кто-то не возвращался, погибал. В том аду у нас погибли трое.

— А чем вы, Мария Ивановна, были загружены в тот период?

— Работы было много: тут и регистрация секретных документов, и отправка шифровок, и раскодирование входящих шифротелеграмм, и сохранность секретного делопроизводства. Гарантии не было, что мы не попадем в окружение. Но все-таки была уверенность, что после Сталинграда на Курской земле мы выстоим.

— После самой битвы, какое впечатление оказали на вас детали и панорама этого грандиозного сражения?

— Впервые я почувствовала запах горелой стали, пылающей брони. До этого не было такого ощущения. Танки горели, как спички. Теперь после боев они стояли покореженные, перевернутые, с разорванными гусеницами и снесенными башнями и остывшими. Серо-грязные их тела с налетом пыли казали жуткое зрелище. Вокруг валялись в неестественных позах застывшие наши и немецкие воины. Тошнотворный запах от разлагающихся трупов людей и лошадей не давал полной грудью вдохнуть воздух. Поэтому мне казалось, наверное так оно и было, организм испытывает кислородное голодание. За сутки животы падших лошадей от жары раздувались до неимоверных размеров. Потом они лопались сами по себе, обдавая округу зловонием, если кто-либо из солдат не протыкал эти огромные пузыри штыком.

Не забыть мне Курской битвы никогда…

— А дальше, на каких баталиях вам пришлось побывать?

— Наша 5-я танковая армия и ее 29-й танковый корпус участвовали в Белгородско-Харьковской стратегической операции, вели бои по расширению плацдарма на реке Днепр юго-восточнее города Кременчуг, сражались в Корсунь-Шевченковской наступательной операции. Потом были Белоруссия, Литва и Восточная Пруссия.

Многие эпизоды забылись, сколько воды утекло!

В Белоруссии видела, как пострадало местное население от немцев. Одни печные трубы стояли по хуторам, деревням и селам. Домов нет, стен нет, а печи курятся вовсю. Возле них крутятся бабы да копошатся детки.

Видела, как из леса привели к нам в отдел те же бабы с вилами наперевес «пленного» полицая — местного предателя, прятавшегося в лесу от народного гнева. Привели поколотого, но самосуда не дали мы им осуществить. Судили на месте военно-полевым судом — шлепнули. А в другом районе видела аналогичную картину. Того по приговору правого и скоротечного суда вздёрнули — повесили. Это всё лики войны.

Помнится на границе Белоруссии и Литвы наткнулись наши оперативники на логово «лесных братьев». Жестокие были националисты. Много нарубили «красной капусты» — так они называли свои жертвы из числа наших военнослужащих, советского и партийного актива, евреев. Привели их тоже в отдел. Разные и они были. Одни переживали. Просили пощадить, другие смотрели волками на нас.

Подключили следователя. Нашлось десятка два свидетелей. Наиболее кровожадных предали суду, а молодежь отпустили после профилактических бесед.

В Прибалтике наши оперативники постоянно участвовали в облавах против хорошо вооруженных лесных «литовских полицаев», ведущих по существу партизанскую борьбу. Особой страницей в деятельности литовской полиции являлось участие в холокосте — уничтожении еврейского населения.

— Мария Ивановна, я недавно прочитал в одной из газет, что в годы Второй мировой войны на территории Литвы было уничтожено почти девяносто четыре процента литовских евреев. Правдоподобна ли эта цифра?

— Вполне. Причем уничтожение евреев литовские вооруженные формирования нередко осуществляли не дожидаясь приказа немецкого военного командования с целью первичного грабежа. Жертв тщательно обыскивали, забирали драгоценности, потом раздевали и уже нагими вели на расстрел. Местом массовых казней евреев гитлеровцами и их литовскими пособниками были форты Каунаса, а также специально созданный для этих целей лагерь в местечке Поныри. Именно в этом лагере только за один день в апреле 1943 года было уничтожено два эшелона советских граждан в количестве более пяти тысяч человек. Я эту цифру хорошо запомнила, так как готовила и отправляла в ОКР СМЕРШ армии шифровку год спустя после этой трагедии.

В Литве было очень много уклонистов, когда на призывные пункты военных комиссариатов многие просто не приходили.

В Восточной Пруссии сотрудники СМЕРШа нашего корпуса встречались с дикими случаями ведения партизанской войны недобитыми нацистскими солдатами и офицерами спецслужб и вермахта, сколоченными в диверсионно-террористические отряды под названием «вервольф».

Видела их волчьи, колючие взгляды. Вначале не хотели отвечать на задаваемые вопросы. Потом они сдавались на милость победителей и отправлялись в плен.

В конце войны я была контужена, слава богу, не зацепила разорвавшаяся неприятельская бомба осколком.

Отлежала в госпитале и снова на войну…

— А после войны?

— А после войны направили служить в Особый отдел МГБ СССР Московского округа ПВО, где я проработала несколько лет. Помню треклятый 1951 год, когда арестовали нашего шефа Виктора Семеновича Абакумова, а затем и ее супругу Антонину Николаевну Смирнову с малюткой-сыном, о чем я уже говорила вам раньше.

Потом предложили работу в центральном аппарате 3-го Главного управления КГБ СССР, где и прослужила я в 10-м отделе до пенсии.

О прожитом и пережитом не сожалею, так судьба мне напророчила. Пока больше нахожусь в вертикальном положении.

— Значит, долгая жизнь вам завещана.

— Дай бог!…

ПО СЛЕДАМ АКТИВНЫХ ОПЕРАЦИЙ

Капитан госбезопасности в отставке Анна Кузьминична Зиберова, участник Великой Отечественной войны, сотрудник ГУКР СМЕРШ НКО СССР.

Воспоминания Анны Кузьминичной Зиберовой автору не раз доводилось слышать, когда она выступала перед разными аудиториями, в том числе перед молодыми сотрудниками, какими мы были в 70-80-е годы, и ветеранами, ставшими в новом тысячелетии.

Ей было что вспомнить, потому что она служила на одном из острейших участков оперативной деятельности, связанном с установкой и наружным наблюдением. Это такие, как Анна Кузьминична, приносили оперативникам материалы, после которых можно было уверенно ставить точку в главной версии — перед ними враг, и более целеустремленно продолжать вести дела по проверке и разработке лиц, попавших в поле зрения органов госбезопасности.

Некоторое время назад раздался телефонный звонок.

— Это Анатолий Степанович?

— Да!

— Здравствуйте, дорогой коллега. Вас беспокоит Анна Кузьминична Зиберова. Прослышала, что вы написали книгу об Абакумове. Это правда?

— Да, Анна Кузьминична, она уже вышла.

— Я хотела бы получить её от вас.

— Это не проблема…

Через несколько дней, после передачи ветерану СМЕРШа книги «Абакумов. Жизнь, СМЕРШ и смерть…», Зиберова снова позвонила автору и сообщила, что с удовольствием прочла повествование о своем начальнике, которого уважала и уважает до сих пор.

— А я вам передала свою книгу «Записки сотрудницы СМЕРШа». Получите ее в Совете ветеранов. По прочтению я бы хотела услышать от вас отзыв…

Действительно, в Совете ветеранов мне передали эту книгу. Титул был исписан прямым каллиграфическим, хорошо разбираемым почерком.

В верхней части она привела слова народного поэта Кабардино-балкарии Кайсына Кулиева:

Мир и радость вам, живущие,

Не от ваших ли забот жизнь идет,

Земля цветет.

Существует в мире сущее.

Мир и радость вам, живущие!

А внизу написала:

«Уважаемому Терещенко Анатолию Степановичу на добрую память о моей боевой молодости, о службе в военной контрразведке СМЕРШ и дальнейшей работе, которой посвятила всю свою жизнь.

Желаю вас здоровья, долголетия и творческих успехов.

С глубоким уважением, А.Зиберова 14 октября 2011 г.»

Конечно, автор был польщен таким вниманием мадонны СМЕРШа. Он с удовольствием прочел её мемуарную книгу, которая выгодно отличалась от других произведений подобного жанра прежде всего искренностью и честностью. Она показалась по-настоящему интересной и написанной человеком, хорошо владеющим литературным языком, а потому и золотым пером. Ещё бы так не писать — автор закончила в 1942 году филологический факультет Московского городского педагогического института им. Потемкина, соединившегося в последующем с пединститутом им. Ленина.

О детских годах она говорила с придыханием. Видно тяжело было вспоминать то тяжелое время.

— Перед поступлением на учебу в 1929 году повела мама меня в школу, чтобы записать в первый класс. Директор принял нас, побеседовал с нами и предупредил, что учителя будут навещать семьи, и если увидят иконы в квартире, ждите, мол, неприятностей. А у нас в красном углу висело и стояло на киоте несколько красивых образов. На семейном совете отец порекомендовал их снять, подальше от греха. Пришлось нам с матерью их сять и отнести в церковь. Иконы были очень дорогие и красивые, доставшиеся по наследству от прабабушки.

В начале 1929 года началось массовое закрытие церквей. Помещения бывших храмов использовались под склады, овощехранилища, квартиры, клубы, а монастыри, поскольку они были окружены высокими стенами, — обычно под тюрьмы и колонии. Началось разрушение храмов, памятников старины. В 1929 году на Рогожской заставе закрыли церковь Рождества Христова, в ней сделали общепитовскую столовую.

В 1930 году закрыли Симонов монастырь. В 1931 году взорвали храм Христа Спасителя. Обратите внимание: на станции метро «Новокузнецкая» стены облицованы светлым мрамором, полы — разноцветным гранитом, по центру на металлических подставках установлены светильники, сидения мраморные. Мало кто знает, что все это было вывезено из храма Христа Спасителя.

Вообще, в двадцатые годы, когда утвердилась пролетарская власть, «по просьбе трудящихся» сломали свыше четырех сот храмов — половину всех, что насчитывалось в Москве. Это было неприятное, холодное духовно время…

* * *

Судя по её выступлениям перед аудиторией, она прекрасно владеет и ораторским искусством. Метод убеждения ей привила служба установщицы.

Слушая её, я всякий раз задавался вопросом, как могло случиться, что в этой хрупкой, небольшого росточка девушке, судя по фотографиям, появилось в душе столько решительности, смелости, выдержки и силы воли, чтобы выдержать суровую службу в органах СМЕРШа во время войны.

— Как вы попали в органы госбезопасности?

— После окончания института меня распределили в Калининский областной отдел народного образования преподавателем русского языка и литературы средней школы, а муж мой — Харитонов Анатолий Иванович был летчиком, служил на подмосковном аэродроме «Мячниково». Он стал тогда добиваться, чтобы меня оставили в Москве или направили в часть, в которой он проходил службу.

Наркомат высшего образования на это не давал согласия, тогда друг мужа — полковник Н.А. Мартынов, старший следователь по особо важным делам, работавший в Управлении, которое возглавлял B.C. Абакумов, рекомендовал меня на работу в НКВД СССР. Вскоре я была приглашена на беседу к B.C. Абакумову, после которой 15 ноября 1942 года и была зачислена в 10-й отдел Управления особых отделов НКВД СССР…

— А как вы попали в установщицы?

— 20 ноября 1942 года помощник начальника отделения Иван Федорович Зернов привел меня на конспиративную квартиру на улице 25-го Октября. В отделе было два отделения: «наружка» и «установка». Я была зачислена в «установку», где и проработала до 1952 года. Кроме этих двух отделений имелась группа обыска и ареста. В ней было двое мужчин — высокие, плотные, здоровые.

Мне объяснили, чем занимается контрразведка, какие задачи стоят перед ней. С первых дней войны контрразведчики вели беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами.

Противник активно использовал бывших военнослужащих Красной Армии, которые под видом побега из плена направлялись для внедрения в наши боевые подразделения. Эти агенты помимо всего имели задания по ведению пораженческой агитации, распространению провокационных слухов, склонению военнослужащих к переходу на сторону врага и сдаче в плен.

Усвоив основные задачи, я стала привыкать к распорядку отдела. Нам внушали, что каждый сотрудник должен знать только то, что ему требовалось по работе. Конспирация была во всем. Мне дали псевдоним «Хаценко» — созвучно с фамилией Харитонова, которую я тогда носила. Все донесения подписывала этим псевдонимом. Выдали оружие — маленький пистолет, не помню какой системы. Он всегда лежал в моей сумочке и был такой тяжелый, что прорвал дно нескольких сумок. Вместе с оружием лежала записная книжечка, где я зашифрованно записывала задания, делала небольшие наброски о каждом проверенном объекте. В целях конспирации нам давали документы, зашифровывающие нас и нашу ведомственную принадлежность.

— Вы имеете в виду документы прикрытия?

— Ну, да!

— Какая тогда у вас была «крыша?»

— Главным из документов прикрытия являлось удостоверение уголовного розыска, которое выдали всем сотрудникам «установки» и наружного наблюдения. У меня также имелись удостоверения Наркомата среднего образования и работника почты и связи, а иногда срочно выписывали то, что непосредственно требовалось для выполнения конкретного задания.

— Естественно, работы было много. Из чего она состояла?

— Режим труда у нас сложился очень суровый, выходных и праздников не было, дисциплина очень строгая. Начальник всякий раз предупреждал всех: заболеешь, то хоть на корточках, но доберись до телефона и сообщи дежурному, что с тобой случилось, где ты находишься, нужна ли какая помощь?

Но мы в то время были молодые, весь день и в любую погоду на улице, поэтому почти никто из нас не болел. Работали напряженно с утра до вечера, не жалея себя. Утром получали задание и расходились по всей Москве. Обеденный перерыв с 17.00 до 20.00. К восьми вечера возвращались на «конспиративку», отчитывались, что сделали за день. Работали до часа ночи. Начальники оставались до пяти утра, пока работали наши руководители, а их «задерживали» ночные бдения И.В. Сталина.

Отдел располагался на конспиративной квартире, а начальник, его заместитель и два секретаря работали в доме два на площади Дзержинского.

— Как было воспринято образование СМЕРШа?

— С энтузиазмом и сразу. 19 апреля 1943 года, как известно, наше Управление особых отделов НКВД СССР было преобразовано в ГУКР СМЕРШ НКО СССР. Теперь мы подчинялись наркомату обороны. А наркомом был сам Сталин. Представляете, какой авторитет у нас появился, ну и ответственность в связи с этим повышалась.

Это было тяжелое время — середина затяжной войны. После поражения под Москвой и Сталинградских потерь гитлеровские спецслужбы усилили заброску агентов, диверсантов и террористов в прифронтовые полосы и в тыловые районы страны, в том числе и в Москву…

— Вы трудились на ответственном участке, можно сказать, передовой оперативной работы, связанной с установкой и наружным наблюдением за подозреваемыми лицами в преступлениях, — проверяемыми и разрабатываемыми. Не могли ли вы вспомнить и рассказать об интересных эпизодах в этой работе.

— Вот один из них.

Нашей службе сообщили, что необходимо установить личность некого полковника, прибывшего с фронта и остановившегося якобы в своей квартире. Его семья находилась еще в эвакуации. Офицера серьезно подозревали в принадлежности к вражеской агентуре.

Радиоперехват получил объективные данные о том, что объект должен «…вернуться назад через линию фронта». «Вернуться» мог только агент спецслужб противника. В связи с этим нашей оперативной группе была поставлена задача — перехватить его на квартире. Группа срочно выехала по адресу.

Квартира находилась на верхнем этаже, уже запамятовала, на каком. Лифт не работал, так как электричество было отключено. Поднялась наверх. Постучала в дверь — никто не открывает. Тогда я повернулась к двери спиной и стала бить ногами. Неожиданно дверь распахнулась и я, потеряв равновесие, стала падать в сторону прихожей. Сразу же почувствовала, что меня схватили за воротник чьи-то сильные руки и поволокли по полу. Неизвестный меня втащил в какую-то комнатку и закрыл на замок. Приглядевшись, я поняла, что меня «пленили» в туалете…

Прошло несколько минут, и я услышала, что кто-то бегает по квартире. Поняла по голосам — свои, оперативники! Обрадовалась. Первый из ворвавшихся в квартиру через черный ход коллег схватил этого полковника. Открыли и основную дверь. И тут «влетает» начальник нашего отдела Збраилов и первый вопрос задержанному:

— Где девушка?

— Если бы знал, что она ваша, убил бы, — ответил неприятный, плюгавенький человек. Его вынесли на руках из квартиры, посадили в машину и увезли на Лубянку.

Там с ним должны были работать оперативники…

* * *

Война!!!

Её недаром называют травматической эпидемией, жатвой которой являются миллионы невинных граждан, вброшенных в пекло волей, как правило, не военных, а политиков. Лучшие умы человечества предупреждали о пагубных последствиях войн словами, что нет ни одного народа, который обогатился бы вследствие войны, что старики объявляют войну, а умирать идут молодые, что, если бы исход войны можно было предвидеть, прекратились бы всякие войны. Но этого прозрения природой, увы, человеку не дано, так как все войны состоят из цепи непредусмотренных событий, о чем когда-то говорил Наполеон.

Жизнь любого человека неповторима и хрупка. Она собирается каждый день из фрагментов определенных подробностей в удивительную форму, которая при повороте, как в калейдоскопе, разрушается. Этот поворот делают события, впрессованные в конкретное время. Трафаретных повторов в жизни не бывает. Не время проходит, а мы проходим через время непредусмотренных событий, которое не имеет в планетарном масштабе ни начала, ни конца.

Не обошли «непредусмотренные события» и близких Анны Кузьминичны. Война забрала сначала мужа — военного летчика Анатолия Харитонова, брата Алексея Овсянникова, двух братьев супруга, а под конец военного лихолетья и отца.

Говорят, фронтовики обращаются к войне, как к одушевленному предмету, предвестнику и последователю беды. Даже некоторые песни об этом: военной поры — «Ах, война, война, война, что же ты наделала…» или ее послевоенного перепева Булата Окуджавы: «Ах, война, что ж ты сделала, подлая…»

— Бытует мнение, что хозяин СМЕРШа Виктор Семенович Абакумов принимал личное участие в ходе проведения острых оперативных мероприятий в Москве? Та ли это? И был ли такой случай в вашей практике?

— Конечно, это произошло летом 1943 года с небольшим курьезом.

Наша радио-контрразведка запеленговала рацию, работавшую в доме на Рождественке. Установила точно дом. Мне было приказано выяснить, в какой именно квартире и кто в ней работает. Тщательно проверила весь дом, получила сведения, что в одной из квартир остановился офицер, приехавший на несколько дней с фронта в командировку. Остановился у своей двоюродной сестры, которая работала на заводе и часто оставалась там по несколько дней. Соседи были в эвакуации, и приехавший офицер практически был один в квартире. Было установлено, что он свободно ходит по Москве. От-48 метился в военкомате. Получает там сухой паек, то есть ведет себя как обычный командировочный.

Руководство приказало установить за ним наружное наблюдение. Во время слежки проверили документы — всё в порядке. И вдруг радиоперехват снова нас потревожил сообщением, что объект передает по рации, что в такой-то день и час он выйдет из дома и в таком-то месте будет переходить линию фронта.

Вы представляете, получить такое сообщение, — естественно, сотрудники отдела на ушах. Мне было поручено находиться в подъезде и, увидев, что офицер выходит из квартиры, махнуть белым платком повыше того этажа. Кстати, стекло из форточки наши сотрудники заранее выставили.

Прибыла я рано, вошла в подъезд и вдруг к своему ужасу вижу, что этот офицер уже спускается вниз. Увидев меня, остановился, пропустил, и боковым зрением я замечаю, что он смотрит мне вслед. Прохожу один этаж, второй, третий — он все стоит! Дошла до последнего этажа. Стучу в квартиру.

— Кто это? — спрашивает за дверью старческий голос.

Называю первое имя, пришедшее мне на ум. Дверь любезно открывается.

Захожу и прошу стакан воды. Когда старушка пошла за водой, быстренько выскакиваю обратно и, сняв туфли, спускаюсь к окну. Выдавливаю стекло из форточки, так как я была на другом этаже, порезав при этом руку, и машу окровавленным платочком. Увидев из окна, что к подъезду пошли парами (парень и девушка) наши сотрудники, я села на ступеньку лестницы и от перенесенного волнения или, как сегодня говорят, стресса заплакала.

Позже мне стало известно, что после моего красно-белого сигнала к объекту быстро подошли два наших сотрудника, заломили руки за спину и втолкнули предателя в подъехавшую машину. Сделано всё было молниеносно, так что прохожие не успели даже сообразить, что же произошло.

Шеф СМЕРШа Абакумов и наш начальник отдела Збраилов стояли около Архитектурного института — на углу Рождественки и Кузнецкого моста. Абакумов направился вслед за машиной на Лубянку, а Збраилов подошел к нам, похвалил за четкую работу. Старший группы «наружки» поинтересовался у Збраилова, кто стоял рядом с ним. Когда услышал, что Абакумов, растерялся, заволновался. Оказалось, он не узнал шефа СМЕРШа и гаркнул на него из-за того, что тот все время интересовался, как идут дела,? А он послал его на три заборно-стенные буквы.

— Ой, что теперь мне будет? — загоревал он.

Збраилов засмеялся и ответил, что ничего не будет, так как Виктор Семенович и сам сильно нервничал, а потому такие «детали» не замечаются, когда достигается победа. Абакумов и Збраилов часто присутствовали при задержании особо опасных преступников.

— Ну и были какие-то последствия за ругань вашему сотруднику?

— Естественно, никаких. Для оперативника Абакумова это были всего лишь издержки сложного чекистского производства.

И действительно это так.

Мне как оперативнику такие факты известны, когда нервы пытались вывести из терпения идущего по следу преступника, но холодный ум приказывал ему: держись! Помню, на одного из больших начальников, неожиданно приехавшему ради праздного интереса в район наблюдения за объектом разработки, мой подчиненный, не узнав его, «вежливо» шепнул:

— Какого х…уставился, а ну-ка слинял отсюда.

Говорят, разбирался этот проступок на служебном, а потом и партийном собрании. Как видит читатель, Абакумов до этого срама не опустился.

— Анна Кузьминична, а были ли курьезные случаи в вашей многолетней практике при установках личностей?

— В 1943 году стал создаваться «ядерный проект». Занимался им институт, который тогда именовался «лабораторией № 2 Академии наук СССР. Он находился на территории Щукинского военного городка. Ныне это институт им. Курчатова. Вскоре там был установлен атомный реактор. Многие из жителей городка стали устраиваться туда на работу, и я каждый день здесь бывала, делала «установки» на желающих работать на этом объекте. Одна из женщин, к которой я пришла побеседовать, она работала горничной в гостинице на территории военного городка, заподозрила меня…в шпионаже.

Стала расспрашивать, как меня найти, если она еще что-то о ком-то вспомнит. Я ей рассказала и обещала прийти на следующий день. После моего ухода «бдительная советская гражданка» побежала в уголовный розыск местного отделения милиции, поведала о нашем разговоре, и там сказали, чтобы она сразу же сообщила о моем появлении. А я, возвратившись в отдел и рассказав о беседе с этой женщиной, решила вновь к ней зайти, чтобы закрепить наше знакомство, так как получила от нее нужную информацию о многих интересных нам ее соседях по дому.

На следующий день я позвонила ей в дверь квартиры, и она, увидев меня, растерялась:

— Это вы?

Я засмеялась и говорю, что обещала же зайти. Но тут к ней пришла соседка по квартире, осталась в комнате со мной, а та стала кому-то звонить по телефону. Я хорошо видела это, так как аппарат стоял в коридоре. Быстро переговорив, женщина вернулась в комнату и стала рассказывать, что она вчера разыскивала меня в комендатуре военного городка, расспрашивала всех обо мне, но по ее описанию никто такую не знал и не видел. Оказывается, она описала меня девочкой лет семнадцати. И потому, конечно, работники комендатуры меня не признали.

Сидим, беседуем…

Вдруг раздается звонок, входит начальник местного уголовного розыска с двумя милиционерами. Проверили документы, и повели меня в отделение милиции, которое находилось на территории городка. Ведут «преступницу», а многие жители городка меня знали, стали здороваться. Удивило это «сыскаря».

Начальник угрозыска, майор по званию, спрашивает:

— Кто же ты есть на самом деле?

Молчу.

Привели меня к начальнику отделения милиции, он задает мне тот же вопрос. Ему я ответила, что сотрудник МУРа. Несколько часов продержали меня с командами: «входите», «выходите», «подумайте»…

Мое муровское удостоверение начальник отделения милиции держит у себя, слышу, кому-то звонит, что-то спрашивает, ему отвечают, а он повторяет:

— Нет-нет-нет.

В конце концов я попросила разрешить мне позвонить. Только набрала телефон Збраилова, как начальник отделения милиции вырвал у меня трубку и услышал:

— Збраилов слушает!

— Леонид Максимович! Так это твоя девушка у меня сидит?

— Мы уже несколько часов разыскиваем ее по Москве! — отвечает Леонид Максимович.

Он тут же приехал за мной. И выяснилось, что МУР, выдавая нам удостоверения, не поставил в нем какой-то одной точки. Пришлось Збраилову самому туда ехать и разбираться, после чего нам поставили недостающий знак. Начальник отделения расхвалил меня Збраилову, сказав, что я стойко держалась.

— Мне бы, таких! — закончил он.

* * *

— Читая и перечитывая воспоминания ветеранов военной контрразведки периода войны, приходится удивляться их честности, целеустремленности и скромности. Нет никакого «яканья». Эпизоды, в том числе интересные, даются авторами, как бы со стороны на них смотревших.

— Что вы можете сказать о своих сослуживцах по СМЕРШу?

— Коллектив нашего отдела был очень дружный, дисциплинированный, трудолюбивый. Состоял из простых, порядочных и инициативных людей. Настоящие патриоты своей Родины, патриоты самой высокой пробы, настроенные как можно больше принести пользы Отчизне в борьбе с агентурой противника. У нас в отделе находились опытные кадры, способные заметить то, на что другой человек не обратил бы внимания. А ведь целое лепится из частностей. Этот закон собирания улик соблюдался нами для помощи в работе оперативникам, аналитикам и руководству СМЕРШа.

— Это правда, что в конце войны вы принимали участие по выявлению связей изменника Родины Власова?

— Да! Когда арестовали предателя генерала Власова, в его штабных материалах нашли большую групповую фотокарточку — он среди приближенных.

Мне поручили разыскать аккордеониста, который всегда его сопровождал, считался чуть ли не правой рукой Власова. Было известно только то, что он аккордеонист и проживает в Москве в районе Таганки.

Я за несколько дней обошла все улицы и переулки на Таганке, а разыскала объект оперативного интереса в конце Малой Коммунистической улицы. Он проживал в небольшом частном одноэтажном доме. Расспрашивала осторожно, чтобы не спугнуть о нем, во всех домах, находившихся поблизости.

Оказалось, что всем он рассказывал о себе одно и то же: в Красную Армию был призван в начале войны, сражался с фашистами на фронтах. Затем жена получила из войсковой части уведомление, что он пропал без вести. Но в конце войны неожиданно вернулся домой. По его рассказам, он попал в плен к немцам, где ему выбили все зубы. Когда Красная Армия освободила его из фашистской неволи, он вместе с воинскими частями дошел до Берлина, вставил там золотые зубы, приобрел дорогой перламутровый аккордеон и по болезни был демобилизован. Вернулся в Москву, привез трофейные подарки для жены и всех родных.

Нужно сказать, на аккордеоне он играл блестяще, был настоящим виртуозом. Его часто приглашали на свадьбы, в клубы, на танцплощадки. Физически это был рослый и крепкий мужчина. Аккордеон в его больших руках казался игрушечным. Однажды я вижу, что собрался народ, танцуют под аккордеон. Договорилась с ним, чтобы он сыграл «на свадьбе моей сестры».

От него же я узнала, что вечером он будет дома. Предупредила его, что приду к нему домой и принесу деньги. Он сразу же согласился — все же деньги! В тот же вечер группой захвата власовец был арестован…

* * *

В середине 1952 года после очередной реорганизации органов госбезопасности Зиберова была направлена для дальнейшей службы в Особый отдел Московского района ПВО, который с сентября 1954 года стал называться Московским округом ПВО, где и завершила свою чекистскую практику.

Говоря о пережитом, она подчеркивала, что совсем не сожалеет о своем пройденном пути, потому что он был светлым.

Она смело и откровенно говорила о репрессиях, о войне, о Сталине, о своих руководителях и вообще о политиках и политике.

Анна Кузьминична призналась:

«Я не могу даже сказать, почему мы так любили Сталина. Но у меня так было: если увижу во сне Сталина или Збраилова (начальника отдела — Авт.), то обязательно случится что-нибудь хорошее: или повышение по службе, или премия, или в семье что-то приятное. Мы знали, что Сталин никогда не был стяжателем, набивателем своих карманов.

Правильно говорят, что политика — грязное дело. Но почему во всех злодеяниях, репрессиях до сих пор обвиняют только Сталина? В этом виновата и вся система, и люди, которые находились вокруг него, в первую очередь ближайшее окружение. Тот же Хрущев, кстати. Так что дело не только в правителе, надо создать такую систему, которая будет работать вне зависимости от того, кто у власти. А у нас принято боготворить первое лицо, зато, когда оно сходит с «престола», тут же выясняется, что это было ничтожество. Словно раньше никто этого не замечал. Странная система!

У Сталина были реальные заслуги перед народом. В период Великой Отечественной войны он начал воссоздавать империю, исправлял прежние ошибки: вернул офицерские погоны и звания, содействовал подъему патриотизма, проявлял благосклонность к Православной церкви…

Кстати, когда мы в институте изучали произведения Ленина и Сталина, то говорили: «В сочинениях Ленина не сразу разберешься, а Сталин пишет просто, его легко читать…

В день похорон И.В.Сталина патриарх всея Руси Алексий I провел панихиду в патриаршем соборе. Он говорил:

«Как человек гениальный, он в каждом деле открывал то, что было невидимо и недоступно для обыкновенного ума…

Его имя как поборника мира во всем мире и его славные деяния будут жить века…

Память о нем для нас незабвенна, и наша православная церковь, оплакивая его уход, провожает его в последний путь, «в путь всея Земли», горячей молитвой…

Мы молились о нем, когда пришла весть о его тяжкой болезни. И теперь, когда его не стало, мы молимся о мире его бессмертной души…

Нашему возлюбленному и незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память.

В день смерти Сталина заказал панихиду по отцу и его сын Василий».

В этих словах умудренной долгой жизненной дорогой женщины ловится та искренность вперемешку с немалым мужеством, тем более в настоящее время, как думает большинство нашего народа, хоть и говорится, что откровенность — вовсе не доверчивость, а только дурная привычка размышлять вслух. Но по-другому она сказать не смогла, потому что верила в правильность своей выстроенной жизни и выбранного пути. А пережитое всегда остается с человеком.

Время, заметила мадонна СМЕРШа, отсеивает второстепенное и мелкое, а главное видится еще острее. Близких людей не так много, но тех, кого я люблю и уважаю, немало, и это в радость. Возможно, были когда-то обиды, но все забылось, и в памяти остается только хорошее. В жизни каждый отвечает за себя, и судить других мы не имеем права. Если же я могу кому-то помочь, то в этом вижу смысл своего существования.

Из-за секретности участниками Великой Отечественной войны нас признали только в 1992 году на основании соответствующих директив начальника Генштаба и приказа министра безопасности. Удостоверение участника войны я получила 15 октября 1993 года — после 48-й??? годовщины Победы.

Это наше российское разгильдяйство.

Даже сейчас я рассказываю о той своей работе с упоением.

Я была влюблена в нее и вообще уверена, что военные контрразведчики — и наши смершевцы, и те, с кем я служила в Особом отделе Московского округа ПВО, и сегодняшние сотрудники Департамента военной контрразведки ФСБ России, — это самые лучшие, самые порядочные люди!

В этих словах объективной самооценки ловится человеческая благодарность за правильно прожитую жизнь Человека, который полностью отдавался учебе, работе, службе и семье — всецело!

Только из таких людей рождаются патриоты, которых сегодня либералы забрызгивают дерьмом. Это они из тех, кто на жизнь стараются поставить поменьше, а выиграть побольше, а потом ещё говорят, что такая жизнь их обманула.

Человек, как отмечал Достоевский, всю жизнь не живет, а сочиняет себя, самосочиняется. То есть делает, лепит из себя личность.

Думается, капитан госбезопасности в отставке, сотрудница легендарного СМЕРШа сочинила прекрасную жизненную повесть о себе и своих коллегах. На такое способны были только мадонны СМЕРШа!

С ФРОНТА В СМЕРШ

Старший лейтенант госбезопасности в отставке Евгения Яковлевна Костина — секретарь ОКР СМЕРШ НКО СССР.

Судьба Евгении Яковлевны Костиной интересна многообразием служебных функций в период войны. Отучившись девять классов в средней школе, она решила поступать в учительский институт. И поступила, удачно сдав все экзамены. Училась легко и с интересом, потому что педагогика нравилась. Вообще она любила сам процесс общения с людьми, убеждая всякий раз себя, что без многого может обходиться человек, но только не без человека.

Люди одиноки, — считала она, — потому что вместо мостов они строят стены.

Женя считала, что процесс общения — это наука, в ходе которой обретается важнейший навык, которому стоит обучиться каждому человеку, независимо от того, где он и кем работает. Это процесс установления и развития контактов, рожденных потребностями совместной деятельности, включающий в себя обмен информацией, обладающий взаимным восприятием и попытками влиять друг на друга. Гуманитарные науки постигала уверенно, потому что они были ее любимыми предметами.

Эти знания пригодились ей во время многих должностных перемещений на фронте: от медсестры на Сталинградском фронте до начальника штаба полевого госпиталя под Прагой в составе войск 1-го и 4-го Украинских фронтов.

Трудилась в обществе культурных связей за границей, а по линии комсомола направлялась на работу в общество Красного Креста.

Через неделю после войны, действуя с войсками 4-го Украинского фронта её, как грамотную и знающую пишущую машинку, кадровые работники госбезопасности определили в качестве секретаря-машинистки, а потом и делопроизводителя отдела контрразведки СМЕРШ НКО СССР 3-го армейского корпуса 38-ой армии.

— Вы были в Сталинградском пекле. Какое впечатление вынесли с этой эпохальной битвы? Ведь вы как никто другой были «приземлены», наверное, не один километр проползли за ранеными?

— Да, локтями работала часто. Земля Сталинграда была изрыта воронками и траншеями — оспинами войны. Как медицинский работник я видела разливанное море главного напитка войны — крови. Душераздирающие стоны раненых солдат и офицеров, жалобное ржание подбитых лошадей, тлетворные запахи горелого мяса и разлагающихся трупов. А еще сплошная канонада, состоящая из автоматно-винтовочной стрельбы, орудийных раскатов и разрывов авиационных бомб и мин. И в этом дымовом аду приходилось искать и вытаскивать на плечах наших раненых.

Многим наши санинструкторы, санитарки, медсестры и врачи спасли жизни, немало вернули в армейский строй. Не раз видела на гимнастерках у некоторых наших солдат и офицеров желтые и красные нашивки — знаки легких и тяжелых ранений. Разве это не заслуга медперсонала? Конечно, это результаты нашей работы и заботы. И знаете, такая гордость возникала за свою нужную на войне работу и специальность.

Зимой Волга во многих местах не могла замерзнуть. Несмотря на сильные морозы, лед постоянно кололи взрывы снарядов, бомб и мин. Когда зимой сорок второго было жутко от той брони, которая перла на защитников Сталинграда, нас молодых часто успокаивали, особенно старики-раненые словами: не взять супостату города на Волге, потому что отступать россиянам некуда. Наша пружина сдавлена до предела. Сил сдерживать ее долго у неприятеля уже не будет.

Эти «деды» говорили с такой убедительностью, так проникновенно, что мы им поверили, да так, что уж болезненные сомнения больше не тревожили нас. И правда, наши воины не сдали Сталинграда, окружили 6-ю полевую армию генерал-фельдмаршала Паулюса и уничтожили тех, кто продолжал сопротивляться. Остальные капитулировали вместе с командующим. Я видела колонны этих битых вояк, бредущих практически без конвоя, — зима, бежать некуда и опасно.

— А после Сталинграда, по каким путям-дорогам пришлось вам пройти?

— Потом вместе с войсками шла на Запад. Как говорится: «бои, бои, сегодня, завтра, снова…»

В районе Станислава, сейчас это Ивано-Франковск, что на Украине, возглавила штаб эвакопункта 38-й армии.

Помогали организаторские способности и знания, почерпнутые в учительском институте.

— А как вы попали в СМЕРШ, который практически заканчивал свое существование?

— Это отдельная тема. Была и секретарем отдела контрразведки СМЕРШ 3-го армейского корпуса 4-го Украинского фронта. В Чехословакии 15 мая 1945 года даже назначили старшим оперуполномоченным. Видела пленных власовцев, которые пытались реабилитироваться участием в освобождении Праги, в которой вспыхнуло восстание против гитлеровской оккупации. Но наше руководство не приняло этой помощи, а вскоре был задержан и руководитель РОА генерал-предатель Власов, хотя сегодня его пытаются некоторые головотяпы оправдать, мол, под трехколерным знаменем воевал. Нет, он воевал под знаменами с паучьей свастикой — нацистскими штандартами. А наш, теперешний, флаг только позорил, убивая соотечественников.

Там, в Чехословакии, для меня и закончилась война, хотя в западных районах Украины ещё продолжалась война после войны. Банде-ровские банды опустошали села, мстили за свое поражение мирному населению и советским воинам, которым стреляли в спины из-за углов и засад.

* * *

— Мне известно, что вы работали в городе Черновцах в секретариате Управления контрразведки СМЕРШ Прикарпатского военного округа. Почему не во Львове? Мне довелось служить в Особом отделе КГБ по ПрикВО — отдел располагался в столице Галиции.

— Всё правильно, сразу после войны было образовано два военных округа: Львовский — со штабом во Львове и Прикарпатский — со штабом в Черновцах. Потом они слились в Прикарпатский военный округ с центром во Львове.

После этого возвратилась в Москву и работала в 1 — м отделе ГУКР СМЕРШ, который возглавлял генерал-лейтенант Москаленко. Был спокойный дядечка. На фронте генералов-чекистов вблизи приходилось видеть редко, а тут каждый день встречался целый генерал-лейтенант.

Работала потом секретарем отдела кадров МГБ СССР, а после декрета — в Особом отделе Московского военного округа.

Итак, в легендарный СМЕРШ я впрыгнула, словно в вагон отъезжающего поезда. И скажу вам, поэтому горда своей сопричастностью к этому знаменитому органу военной контрразведки, возглавляемому высоким профессионалом генерал-лейтенантом Виктором Семеновичем Абакумовым.

А что касается общения с людьми, до сих пор у меня много друзей и знакомых. У Антуана де Сент-Экзюпери есть четко высказанная по этому случаю позиция. Он говорил, что единственная известная мне роскошь — это роскошь человеческого общения.

К великому сожалению, сегодня народ стал замкнутей. Стоит подойти к двери любого крупного офиса или магазина, как они автоматически открываются, но стоит подойти к человеку, как он автоматически закрывается.

— Что это?

— Примета времени надвигающегося мрачного индивидуализма из-за расслоения людей по имущественному принципу. Выделилась верхушка богатых, которым не до общения с нижестоящими по финансовому достатку. Для них время — золото в прямом и переносном смысле, заработать любыми путями и побольше. Для них деньги не пахнут. Для меня они, тем более заработанные нечестным путем, излучают неприятный запах…

Слава Богу, мы прожили жизнь интересно — в общении!

КОМАНДИРОВКИ НА ПЕРЕДОВУЮ

Лейтенант госбезопасности в отставке Анна Ильинична Рудакова, сотрудница ГУКР СМЕРШ НКО СССР, свидетельница Халхин-Гола, передовой на фронтах и военной Москвы.

1 марта 2012 года Анне Ильиничне Рудаковой исполнилось 95 лет, но жизнерадостная контрразведчица не боится и не скрывает возраста, а гордится им и тем путем, который смогла бы смело повторить опять, так он был правильно выбран. Только подумать, трудовой стаж около семидесяти лет, из них тридцать семь — отдано службе в органах госбезопасности.

Она ровесница революции, поэтому на ее долю выпало увидеть воочию: и обе войны, и голод, и разруху, и репрессии и послевоенное восстановление народного хозяйства.

— Где ваша малая родина, откуда родом?

— Родилась я, соколик, на Рязанщине, в деревне Кирицы — славной земле, воспетой великим Есениным. Мама рано отошла в мир иной. Отец через некоторое время женился, ведь у него на руках оставалось четверо деток. После этого мы переехали в Москву. Прямо хочу сказать, жилось нелегко, но мы не испытывали большой нужды. Жили, как многие в городе, от зарплаты до зарплаты. Жизнь тратили на то, чтобы зарабатывать на нее. Все работали, нищеты народ не знал. Я старалась по жизни идти прямо, понимая, что счастье каждым куется в труде. Сегодня ерничают по этому поводу. Но так было. Философствовать о смысле жизни человека не было времени. Помню, как-то один из моих коллег сказал: не отравись смыслом: каждый день разбавляй его жизнью. А жизнь была в работе.

— Анна Ильинична, где и как вы вступили в трудовую деятельность?

— После окончания 7 классов, поступила в ФЗУ, если кто не знает, это фабрично-заводское училище. Оно было организовано при фабрике Гознак, где я тогда трудилась. Приходилось нелегко, работала и училась, училась и работала. Учителя-наставники у нас были опытные. Среди них был и Цезарь Львович Куников, ставший во время войны Героем Советского Союза.

Этот человек руководил десантным отрядом, состоявшим в основе своей из 305-го отдельного батальона морской пехоты, командиром которого он был. Это он захватил плацдарм на «Малой Земле». Жизненный путь Куникова до совершения подвига был настолько интересен, что не могу не отметить вам, по каким жизненным дорогам он шел. Он и слесарил на фабрике «Союз», и работал токарем на тормозном заводе. В 1928 году поступил в военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде, но вскоре заболел, и его отчислили из учебного заведения по состоянию здоровья.

В 1930 году он вернулся в Москву, а на следующий год поступил в МВТУ имени Баумана. Учился много и упорно, окончил два вуза: Московскую промышленную академию и Московский машиностроительный институт имени Бубнова. По окончании их сразу же поступил на работу мастером токарного отделения при Московском заводе шлифовальных станков. А вскоре он становится начальником технического управления Наркомата машиностроения СССР.

Когда началась война, Цезарь Львович попросился на фронт, непременно во флот. Воевал в составе Азовской флотилии и Черноморского флота.

А какой гостеприимный был наш наставник. Всячески опекал он нас, молодых подопечных. Не раз мы ходили к нему домой по приглашению в гости. Это по его настоянию я окончила курсы машинописи и стенографии, которые мне очень пригодились при работе в органах госбезопасности.

— Кстати, а как вы попали в органы военной контрразведки?

— Неожиданно это было. Помню до сих пор даже, какая погода была. Это был яркий, солнечный день 1938 года. Меня пригласил кадровик и приказал по вызову отправиться на Лубянку. А мне всего двадцать два года. Испугалась и стала перебирать в памяти, где я могла нагрешить — время-то окружало нас суровое. Оказалось, замолвил обо мне доброе словечко, а потом и навел на меня один из работников фабрики Гознак, который некоторое время трудился в НКВД.

Пришла в приемную. Представилась. Кадровый работник провел со мной собеседование. Прошла испытание успешно. Вышла из кабинета, а голова от волнения, как чугунная. Скоро на новой работе я познакомилась с будущим мужем Леонидом — начальником секретариата одного из особых отделов НКВД. В 1939 году супруга откомандировали в район боевых действий — Халхин-Гол. Я через некоторое время поехала за ним, а как же — за иголочкой и ниточка, если хочешь сшить семейное полотно. Судьба схватила в свои объятия, — меня назначили на должность машинистки-делопроизводителя особого отдела НКВД 2-й танковой бригады и присвоили звание младшего лейтенанта.

— Там же развивались события по всем параметрам и правилам военного жанра. Как же в таких условиях было жить или выживать?

— Действительно, условия жизни были тяжелые. Но жизнь не имеет другого смысла, кроме того, какой мы ей придаем. Жили, как кто где устроился: в землянках и блиндажах, избушках и самодельных развалюхах. Водных источников не было вблизи. Живительную влагу привозили в цистернах. Наверное, оттуда привилось чувство цены и сбережения воды. До сих пор оно у меня живет. Переживаю, когда из крана капает.

* * *

— Известно, что после командировки в Монголию вы вскоре возвратились в столицу. Какие причины столь спешного переезда в Европу?

— Да, в Европу пришлось срочно переезжать по семейным обстоятельствам. На Дальнем Востоке появился первенец. В 1940 году родилась дочь Ирина. Весной того же года в Монголии возникла эпидемия чумы, поэтому муж отправил меня с дочкой в Москву, тем более ожидался второй ребенок. Прибыла в столицу, как сейчас помню, 21 июня 1941 года, а на следующий день война. Вскоре родился сын Вадим. Когда ему исполнилось восемь месяцев, попросила родственницу присмотреть за малышом, а сама вышла на службу. Определили мне должность секретаря-машинистки в ОКР СМЕРШ НКО СССР Артиллерийской академии.

С учетом того что Академия была одним из головных научных центров в области орудийно-пушечной тематики, приходилось готовить серьёзные документы по этим вопросам даже самому Сталину, как говорится, напрямую. Степень ответственности — высочайшая, бумагу для этого подбирали лучшую, из имеющейся в отделе. Документы подобные сопровождала внимательная вычитка, чтобы не пропустить вкравшихся ошибок.

— Говорят, вы одна из немногих сотрудниц, которые выезжали из Москвы в командировки на фронты — на передовую? С какой целью?

— С учетом того что кроме машинописи я владела стенографией, мне пришлось совершать командировки на передовую. Машина, самолет и… пекло.

— И кого вам приходилось стенографировать?

— Записывала отчеты возвратившихся из-за линии фронта агентуры военной контрразведки, а также показания при допросах важных немецких военнопленных. Нередко приходилось передавать фронтовому руководству сугубо секретную информацию из Центра, которая подлежала передаче, только устно. Были и такие поручения.

— Доверяли, значит.

— Наверное…

— Попадали в переплеты на передовой?

— А как же? И под артобстрелы попадала, и под бомбежки. Были случаи, когда фашистские асы гонялись за нашей машиной. Видать родилась со счастливой судьбой — божья милость превосходит наше понимание.

Ведь недаром говорится, что уже при покачивании колыбели решается, куда склоняется чаша весов судьбы. Я, наверное, из тех, для которых колыбель оказалась счастливой.

При артобстрелах и бомбежках приходилось и глохнуть, и слепнуть на мгновение, а песок с осыпавшихся окопов так и норовил залезть то в рот, то за воротник.

— А после окончания военной службы, где приходилось трудиться?

— Когда сняла погоны, еще до пятидесяти девятилетнего возраста работала служащей в органах военной контрразведки. Время — ткань, из которой состоит наша жизнь. Я скажу вам, что каждый человек хочет жить долго, но не хочет стареть. Вот и я не захотела стареть и пошла работать.

Судьба забросила меня техником в трест «Спецэлектомонтаж» на Байконур. Погода там не баловала: жаркое, сухое, пыльное лето и морозная, малоснежная и ветреная зима. Холодные ветра выдували комнаты.

Вернулась из Казахстана снова в головное управление треста, где и проработала до двухтысячного года…

— Скажите, с высоты вашего почтенного возраста, какой же секрет долголетия? Как вам удалось сохранить высокую работоспособность?

— Рецептов вам такие, как я, дамы с почтенным возрастом, предоставят много. Я считаю, что небо дает много прожить тем людям, которые отвергают обогащение за чужой счет. А вообще для многолетия нужен оптимизм, доброта, любовь к близким людям, общительность и легкость на подъем. А еще, чтобы стать долгожителем, нужна уйма времени. Переживает других тот, кто не завидует успехам других.

— Многие вам лета! — сказал автор на прощание Анне Ильиничне.

— Буду стараться, у меня ещё много времени впереди…

Вот такая мадонна СМЕРШа!

В МОРСКОЙ КОНТРРАЗВЕДКЕ

Старший лейтенант госбезопасности в отставке Анна Николаевна Сафронова, ветеран военно-морской контрразведки СМЕРШ НКО СССР и 6-го отдела ВКР КГБ СССР.

Люди раскрываются тогда, когда их внимательно слушают. Не даром говорится, что искренность состоит не в том, чтобы говорить всё, что думаешь, а в том, чтобы думать именно о том, что говоришь. Именно так, чисто профессионально, отвечала Анна Николаевна на вопрос о своей жизни в репортерский диктофон. Говорила искренне, не рисуясь.

Послушаем же её, ставшей со временем мадонной СМЕРШа:

— Родилась я на Дону, в селе Стригунки 24 сентября 1919 года, в крестьянской семье. Затем мы переехали в город Белев Тульской области. Там я закончила десять классов местной школы и, решив стать летчицей, подала документы в Ленинградскую военно-воздушную инженерную академию им. К.Е. Ворошилова.

Однако по состоянию здоровья к вступительным экзаменам в неё я допущена не была и решила поступить в железнодорожный институт. Туда не прошла по конкурсу и по рекомендации своего дяди в 1939 году поступила на работу в Гатчинский отдел НКВД. Через некоторое время я была избрана секретарем Гатчинского, а ещё спустя непродолжительное время — членом бюро Ленинградского обкома комсомола. Приходилось много ездить по области, общаться с самыми разными людьми. И эта работа, скажу вам, мне была по душе.

В одной из поездок мой близкий знакомый — начальник Особого отдела базирующейся под Ленинградом авиационной дивизии предложил мне перейти к нему на работу и переехать в Таллинн.

Весну 1941 года я встретила секретарем-шифровальщиком особого отдела Таллиннского военного гарнизона. Подчинялись мы Особому отделу Балтийского флота, значительная часть которого, и в том числе лидер Балтфлота крейсер «Киров», базировались в Таллинне.

22 июня началась Великая Отечественная война.

С первых же дней Таллинн стала бомбить немецкая авиация, которой активно противодействовали стоящие на рейде корабли. Особенно мощно отражал эти атаки крейсер «Киров», от залпов которого сотрясался весь рейд. По ночам это была страшная картина — город горел.

28 августа 1941 года мы получили приказ об эвакуации. Упаковали в металлические шкатулки секретные документы и шифркоды, после чего в порту все сотрудники Особого отдела флота погрузились на плавмастерскую «Серп и Молот». Это было огромное судно, загруженное людьми и военным снаряжением «под завязку».

Отходили под непрерывными бомбежками. Через некоторое время судно получило несколько пробоин, стало крениться и нам пришлось подняться на верхнюю палубу без вещей. С собой в противогазной сумке, я смогла унести только мое любимое крепдешиновое синее платьице с кружевным воротничком.

Весь залив был усеян движущимися под взрывами кораблями. Многометровые фонтаны воды, вспышки разорвавшихся снарядом и мин, разлетающиеся обломки пораженных суденышек. Рядом с нами проходил эсминец с курсантами Фрунзенского военно-морского училища, откуда раздался крик: Нюра, Нюра Казакова, это я, Женя!

Среди курсантов с винтовками на палубе был мой одноклассник по школе Женя Бочаров, с которым мы жили на одной улице.

— Передай родным, что у меня все в порядке! — кричал он, размахивая бескозыркой.

Женю я больше не встречала. Их корабль погиб при переходе, о чем впоследствии я рассказала его маме…

Бомбежки продолжались непрерывно и на второй день. В следующее рядом с нами судно «Верония», на котором находились семьи командиров, попало несколько бомб, оно стало тонуть. Как впоследствии рассказывали очевидцы, в числе других в воде оказалась жена командующего Балтийским флотом адмирала В.Ф.Трибуца. Ее спасла… плавающая мина, за взрыватели которой женщина держалась руками до тех пор, пока не была подобрана моряками с подошедшего тральщика. За время, проведенное в воде, она поседела.

В наш «Серп и Молот» тоже попало несколько бомб, я оказалась в воде и в числе других была подобрана катером, который высадил нас на остров Гогланд. Из нашего отдела спаслось только несколько человек, и в том числе начальник Лазарь Моисеевич Иоффик, который принял на себя общее командование над военнослужащими. На острове, под бомбежками, мы прожили несколько дней, после чего тральщиком были эвакуированы в Кронштадт, а оттуда доставлены в Ленинград, на Литейный проспект в «Большой дом». Там я продолжила свою службу секретаря-шифровальщика…

— А как вы познакомились со своим будущим супругом?

— Впервые я услышала о капитане Германе Сафронове от сотрудников Особого отдела Ленинградской военно-морской базы. В один из первых дней войны, он был отправлен в Таллинн для организации агентурного подполья на его территории. Все сокрушались, что их товарищ, который до настоящего времени не вернулся с задания, по-видимому, погиб — все признаки на лицо.

Однажды, когда я в своем синеньком платьице работала в приемной начальника управления, в помещении появился веселый бородатый мужчина с автоматом, в измазанных грязью армейской плащ-палатке и сапогах.

— Что здесь за «васильки» в мое отсутствие появились? — засмеялся он, вешая свою замызганную плащпалатку на мой единственный черный жакетик, который подарили девушки отдела. Затем подошел к столу, хитро на меня посмотрел и заявил: женой будешь?..

— А кто вы такой? — поинтересовалась я у незнакомца.

— Я старший оперуполномоченный Герман Иванович Сафронов, — ответил тот.

Еще через несколько секунд в приемную набежали оперативники, появился начальник, и все стали радостно обнимать своего воскресшего товарища.

С этого момента и началась наша дружба с моим будущим мужем. Мы несколько раз сходили в кино, навестили его квартиру на Петроградской стороне, а через непродолжительное время Герман Иванович был назначен начальником Особого отдела стрелковой дивизии и убыл на Ленинградский фронт. Меня же перевели в отдел военной контрразведки в мотострелковую дивизию, стоящую под Шлиссельбургом. И на некоторое время наши фронтовые дороги разошлись…

— А как дальше у вас складывалась служба?

— Далее пришлось служить в отделе контрразведки Ладожской военной флотилии и под бомбежками многократно ездить по «дороге жизни». Одна такая поездка едва не закончилась для меня трагически — служебная «эмка» с шифродокументами провалилась в полынью, и мы едва не утонули в ледяной купели.

— Я знаю, вы служили и на Черноморском флоте. Как такое произошло, что вы изменили Балтике?

— Служба — есть служба, приказало начальство, и поехала. Да, действительно в 1945 году меня перевели в Особый отдел Черноморского флота, где мне довелось встретиться с президентом США Франклином Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем, которые участвовали по приглашению Сталина на Ялтинской конференции.

— Как же и при каких обстоятельствах это случилось?

— Дело в том, что контрразведка флота обеспечивала безопасность проведения встречи глав Большой тройки непосредственно в Ялте, и наши оперативники пригласили меня посетить Ливадийский дворец, где они работали. Попали мы, как говорится, «с корабля на бал». Наш начальник, генерал-лейтенант береговой службы Николай Дмитриевич Ермолаев пил в это время кофе в гостевом зале вместе с Рузвельтом и Черчиллем.

Кто-то из них поинтересовался через переводчика, кто из шифровальщиков обеспечивает бесперебойную обработку информации конференции. Ермолаев, вызвал меня и представил высоким гостям. Те очень удивились, увидев совсем молоденькую девушку, поцеловали мне руку и пригласили к столу выпить с ними чашечку кофе. Отказываться было не принято, пришлось согласиться, после чего, поблагодарив их за угощение, я покинула зал. Видела и жену Руз-68 вельта, которая после отъезда мужа почему-то несколько дней проживала в Севастополе. Во флигеле, расположенном рядом с Особым отделом. Однажды мы даже приветственно помахали друг другу руками…

— Война разбрасывала людей по разным фронтам. Вас она тоже не пощадила — возлюбленные оказались за тысячу километров друг от друга. Как вам удалось найти своего будущего супруга и встретиться с ним?

— В один из дней, это было в апреле 1945 года, я обнаружила на столе шифрпоста спецсообщение начальника Особого отдела одной из армий за подписью майора Сафронова. Это был мой Герман. С ответом на сообщение адресату ушла и маленькая записка, напомнившая ему обо мне…

В 1946 году мы встретились с Германом Ивановичем в Одессе, поженились и продолжили службу в Особом отделе Одесского военного округа.

— На какой должности в Одессе после войны работал Герман Иванович?

— Руководил 1-м сектором, который обеспечивал безопасность и режим секретности штаба округа. Округ в то время возглавлял маршал Советского Союза Г.К. Жуков, попавший в опалу. С Георгием Константиновичем у Германа Ивановича сложились самые теплые дружеские отношения, и я тоже знала его семью, хотя и не близко. Однако вскоре службу в военной контрразведке мужу пришлось оставить. В период войны он получил три ранения и три контузии, что серьезно сказывалось на его здоровье. После рождения двух сыновей в 1948 году мы переехали в Ленинград. Встал вопрос, чем заниматься в мирное время, где работать.

В этот период во время посещения родственников мужа в Москве по моему настоянию мы зашли в Министерство легкой промышленности, которое тогда возглавлял А.Н. Косыгин, в довоенное время подчиненный Германа Ивановича по работе на ткацкой фабрике им. Желябова.

Встретил он нас очень тепло и предложил мужу должность директора ленинградского текстильного комбината. Там Герман проработал до 1952 года. Перенес три инфаркта и получил категорическое заключение медкомиссии о невозможности заниматься дальнейшей трудовой деятельностью с рекомендацией срочной перемены места жительства. Пришлось переезжать в Москву, обменяв свое ленинградское жилье на комнату в деревянном доме. Здесь мы встретили фронтового товарища мужа, генерал-майора Петра Калиновича Прищепу, порекомендовавшего мне вернуться на работу в Комитет государственной безопасности.

Я так и сделала. И вскоре продолжила службу на Лубянке в должности секретаря отдела морской контрразведки…

В 1956 году Германа Ивановича не стало, и я осталась с двумя детьми на руках в своих деревянных «хоромах».

Руководство управления пошло мне навстречу и через некоторое время направило в служебную командировку в ГДР — в Управление особых отделов ГСВГ, в город Потсдам. В отставку я вышла в 1975 году. Скопила денег приобрела небольшую кооперативную квартиру и еще некоторое время трудилась на кадровой работе в Большом театре и в других учреждениях…

* * *

Как быстро пересказана вся жизнь Анны Николаевны на нескольких книжных страницах. Вот уж действительно, жизнь — это странствие, а не дом, тем более в годину военного лихолетья. Жизнь, как кто-то говорил из великих, — вещь грубая. Ты вышел в долгий путь — значит, где-нибудь и поскользнешься, и получишь пинок, и упадешь, и устанешь, и воскликнешь «умереть бы!», — и, стало быть, солжешь, потому что жить захочется.

А еще жизнь — подарок, который мы не просили. Жить легко очень трудно. Анна Николаевна никогда не претендовала на легкую жизнь. Вообще старшему поколению, нашим отцам и дедам, выпали тяжелые годы выживания после трех войн (Первой мировой, Гражданской, Великой отечественной) и одной революции.

Мое поколение не выдержало натиска Холодной войны извне, а также внутреннего предательства верхов и потеряло Великую страну, которую отстаивали и отстояли наши предки во многих сшибках с лютым ворогом.

Контр-адмирал в отставке Владимир Иванович Батраков, хорошо знавший секретаря 6-го (морского) отдела военной контрразведки Анну Николаевну Сафронову, отмечал в беседе с автором, что эта женщина «…была святой, которую уважали и любили все сотрудники подразделения за её честность, такт, высокий профессионализм и доброту. Эти качества она пронесла по дороге большой и правильной жизни».

Я ПОДВИГОВ НЕ СОВЕРШАЛА…

Майор госбезопасности в отставке СМЕРШ НКО СССР Валентина Семеновна Тишкина — сотрудница цензорского направления. Участвовала в составлении спецсообщений руководству разных уровней по результатам просмотра корреспонденции на фронтах.

Валентина Семеновна Тишкина в разговоре с автором, на его вопрос, рассказать о себе и её деятельности на войне, скромно заметила, что ничего героического она не совершала. Просто работала много, как и все в то время. Вполсилы трудиться на войне нельзя. Так что я подвигов не совершала… Приятно говорить с коллегой…

— Если так, тогда расскажите о себе, о предвоенных годах, думаю это интересно молодому поколению.

— Оно сейчас другое.

— У каждого времени свое оружие, свои взгляды, свои ценности, и нам никуда от этого не деться.

— Это верно. Не время проходит, а мы проходим через конкретный, отведенный нам судьбой отрезок времени, который называется жизнью…

В 1939 году я окончила среднюю школу. Хотелось получить высшее образование. Знания у меня были крепкие и свежие. Легко поступила в Институт тонкой химической технологии. Через полтора месяца прозрела — это не моё! Устроилась секретарем в редакцию газеты «Правда» и поступила на заочное отделение Литературного института им. Горького…

Увлекалась по молодости нумизматикой, интересовалась историей государственной геральдики, а в сороковом году поступила в Историко-архивный институт, поэтому времени на гульки не было. Войну, как видите, встретила «двойной» студенткой. Отец ушел с ополчением. Студентов сразу же «запрягли» на земляные работы — копку окопов и рытье противотанковых рвов. Глубина рва — три метра, ширина — до десяти. Рыли землю в районах Брянской и Орловской областей. Было очень тяжело работать. Привычек-то к физическому труду никакой. Натирали мозоли на руках до крови. Брезентовых рукавиц хватало всего на несколько дней, а потом они превращались в лохмотья. Голодали, но никто на трудности быта не жаловался, нахлынувшая война обязывала. Трудились не по приказу, а по убеждению. Мы понимали, что своим трудом мы помешаем врагу быстро продвигаться к Москве.

— Дыхание надвигающейся фашистской лавины чувствовалось?

— А как же! Вот один из эпизодов. Во время рытья окопа под Брянском к нам подошли несколько взволнованных красноармейцев и посоветовали сворачиваться, так как немцы уже близко и могут обойти нас.

— Так это же паникеры! — закричал один из студентов.

— Задержать их надо! — промолвила моя подруга.

И вот уже под «лопаточным конвоем» мы привели их к нашему начальнику. Он некоторое время разговаривал с ними наедине, а потом отпустил их, а нам приказал уходить. Мы не шли, а бежали в сторону Брянска. С нами на восток ползли колоны беженцев, разрозненные толпы солдат, ищущих свои части и штабы, табуны скота, перегоняемого с запада на восток. Немецкие самолеты постоянно бомбили и обстреливали эти толпы несчастных. До полсотни километров отдули. На станции Брянск нас посадили в товарные вагоны и направили в сторону Москвы. И снова бомбежки. Повезло, вел состав опытный машинист. Он умело маневрировал: если самолет был над составом, значит, бомба в него не попадет, произойдет перелет, и состав продолжал движение, а когда вражеская машина находилась впереди, машинист останавливал состав, у летчика терялась ориентация.

Добрались домой только 1 октября. Москва стояла на ушах. В середине октября это был уже не город, а настоящий муравейник. Многие москвичи, в том числе и некоторые чиновники, верили, что Москву придется покинуть. Шло повальное бегство на восток.

Столица встретила меня известием — институт эвакуировался. В это же время мы получили от отца «треугольник». В письме он нас подбадривал и утверждал, что Москву Красная Армия не сдаст, и просил не покидать город. Вот так мы с мамой и младшей сестрой и решили остаться в столице.

Я обивала пороги военкомата. Просила отправить меня на фронт. Но вместо этого я вновь оказалась на земляных работах: нас отправили рыть окопы на Воробьевых горах. Трудились там до 25 ноября…

* * *

— Валентина Семеновна, а как вы оказались в сфере интересов органов госбезопасности?

— Через военкомат нашли меня, «образованную», сотрудники НКВД и направили на специальные курсы. После их окончания 10 января 1942 года я прибыла к месту новой теперь уже не работы, а службы в район Волоколамска и приступила к обязанностям старшего контролера отделения «Военная цензура» при особом отделе НКГБ по 20-й армии Западного фронта. Это была старая, как мир, и описанная не раз в литературе служба, её называют «ПК» — перлюстрация корреспонденции. Мы выявляли в письмах факты разглашения и утечки секретных данных, паникерские настроения отдельных граждан, совершенные конкретные преступления и тэ дэ и тэ пэ. По этим данным составляли донесения. Органы особых отделов, а потом СМЕРШа брали таких лиц в проверку или разработку.

— Но, наверное, была в этой службе и другая сторона, составляющая основу объективности для принятия решения командования?

— Конечно, органы военной контрразведки, информируя командование, раскрывало ему глаза на процессы в среде личного состава, происходящие на передовой и в ближайшем от неё окружении.

Правдивые письма солдат и офицеров порой положительно влияли на принятие необходимых решений.

Работать порой приходилось в жутких условиях в блиндажах и подвалах при свете фитиля, горевшего в приплюснутой гильзе. Радовались, когда подключали генератор. Работали по десять-двенадцать часов. У многих сотрудниц стремительно садилось зрение. Надо учитывать, что эти пункты находились в ближнем тылу, почти на передовой. Нас доставали и орудийные снаряды неприятеля, и минометные обстрелы, не говоря уже об авиационных бомбежках.

Пригодилось мне на фронте знание польского языка, который я изучила в Москве через польку-соседку. Когда войска 11-й гвардейской армии 2-го Белорусского фронта вошли в Литву, меня часто привлекали к допросам местных поляков и переводам документов.

В ноябре 1944 года меня отозвали в Москву.

— Встретила вас мама с сестренкой?

— Да! Мама работала всю войну на оборонном заводе. Нахлебались они горя. Приходилось ездить по полям и рыть из-под снега капусту. Со слов мамы, это была радость, когда удавалось раздобыть такое лакомство.

Приехала в военной форме, открыла шкаф, а моего гражданского барахла уже нет. Посмотрела на родительницу, а она мне:

— Валюшенька, проели мы все твои вещи. Обменяли на картофель, иначе бы не выжили. Сказала и заплакала…

* * *

— А как дальше сложилась ваша судьба?

— После войны заочно окончила Историко-архивный институт и была направлена на партийную работу заведующей кабинетом политического просвещения в одно из управлений МГБ СССР.

С образованием КГБ СССР поступила на заочное отделение Высшей партийной школы КПСС для руководящего состава органов госбезопасности.

— Говорят, преподавали там элитарные педагоги, это правда?

— Да, преподавание шло на высоком профессиональном уровне. Приглашались читать лекции крупные ученые, писатели, профессура знатных учебных заведений.

После окончания ВПШ КПСС меня направили работать в ГДР вновь по партийной линии. В 1962 году я уволилась из органов госбезопасности по семейным обстоятельствам.

На пенсии, сложа руки, не сидела. Долгие годы трудилась в Университете марксизма-ленинизма при Московском городском комитете партии, потом в редакции иновещания Комитета по радиовещанию и телевидению СССР…

В конце беседы Валентина Семеновна неожиданно для автора подняла один вопрос, который имеет право на существование.

— Смотрю иногда я на ветеранов, и все они вписаны в рамки участников Великой Отечественной войны. А я бы разделила ветеранов на фронтовиков и участников той страшной бойни. Первые сидели в окопах, с оружием в руках защищали Отечество, а другие в теплых кабинетах обитали и глубоких тылах, однако всех подвели к понятию «участников».

Фронтовики — это элита минувшей войны, и для них льготы должны быть другими.

Потом она вздохнула и заметила:

— Как же мало нас фронтовиков осталось!

Это была сущая правда. Правду всегда трудно сказать, ложь всегда легко слушать!

* * *

Чтобы читатель был более информирован о вопросах военной цензуры в годы войны и живо представил, чем занималась наша героиня, есть смысл привести текст спецсообщения Особого отдела Западного фронта о результатах просмотра корреспонденции с 25 по 30 октября 1941 года.

6 ноября 1941 г. Совершенно секретно

ЧЛЕНУ ВОЕННОГО СОВЕТА ЗАПАДНОГО ФРОНТА

тов. БУЛГАНИНУ

Из просмотренных документов по ППС 527 установлено, что отдельные военнослужащие частей Красной Армии разглашают военную тайну. Так, например:

«Положение не очень благополучно. Не знаю, увидимся ли мы с Вами. Мы находимся около Москвы в километрах 50, а немец от нас в километрах 10, так что самолеты нам покою не дают, бомбят нашу деревню, а отступать больше ни на шагу назад, только вперед. Мы немца победили бы, только авиации нашей мало летает, а немецкой летает много».

(Из письма Дворникова С.И., стройвзвод, отдельный батальон связи).

«Наш батальон связи, как первый на передовой линии, но я теперь вижу стон бойцов, убитых бойцов и командиров и все время на холоде, и все время на выходе, т. е. на линии. С собой таскаешь телефонный аппарат, когда противогаз, гранаты, бутылки с горючим для поджога танков…

На сегодняшний день я вижу только с минуты на минуту смерть, гул от самолетов, бомбят, из орудий, а которые бойцы попадут в плен, то фин берет винтовку и еще пришибет, а нашему бойцу говорит: «Русь, русь иди домой» и обязательно к ним в тыл, из тыла уйти все равно можно. А бывает так — пройдет русский боец с полкилометра, то по нему будут стрелять. Русские жители не стали эвакуироваться из населенного пункта, они говорят: «Куда мы будем эвакуироваться, пусть убивают на своей родине…» Харчи очень плохие бывают, когда идешь на выход».

(Из письма Горбунова У.И., отдельный батальон связи, 3-я рота).

«Теперь сообщу о том, что я пережил, в особенности со 2-го октября и по настоящее время. Первое — с 2-го числа на нашем направлении противник начал наступление, бомбил два дня, а 3 числа захватил нас врасплох своими танками и разбил все наши машины и окружил нас со всех сторон…

Мы бежали в тыл трое суток, голодные и не спавши. Перенес и теперь переношу большие трудности и что будет дальше, не знаю, останусь жив или нет».

(Из письма Медведева. 856 окшр — отдельная кабельно-шестовая рота. — Авт.)

«Мы находимся сейчас в худших условиях. Когда жили от фронта в 60 км, не знали ничего. Теперь видим голод и холод. Враг нас рассеял по всему Западному фронту и выбирался я ровно 13 дней, прошел более 400 км лесами и болотами. Долго жить не приходится, все равно помирать, что там, что здесь. Под Москвой, наверное, придется помереть, далее не уйти».

(Из письма Орехова И., обе (отдельный батальон связи. — Авт.), 2-я рота).

«Каждую минуту ждем смерти сверху и снизу. Мои товарищи, которые со мной приехали на фронт, жизнь свою покончили, как раз попали под бомбежку то есть разбило всю мою машину».

(Из письма Смирновой B.C. — ППС (полевая почтовая станция) 527).

«Наш полк весь разбит. На нас напали врасплох германцы, мы кинулись кто в чем, чтобы успеть выскочить, тот остался жив, нас из 250 осталось только 28. Вот мы были в г. Кирове, вот его забрали, теперь мы уже двигаемся к Туле, все разбиты. Подразделение формируется, но мы пока ещё не хотим формироваться, как сформируют, так погонят на фронт»

(Из письма Чуйкова К.Ф. - 907 обе).

«Но самое страшное — это отступление, в котором никакого нет порядка. Это страшнее фронта и мы отступали почти до самой Десны. Пришлось выходить два раза из окружения и из этого осталось пока одно — это я жив, не имею ранения. Не знаю, что будет дальше. Из нашего б-на осталось чел. 30. Немец больше воюет авиацией, танками и автоматическим оружием, здорово бьет минометами. Сейчас я нахожусь около гор. Подольска, под Москвой, ждем направления, куда — не знаю. Настроение не плохое, но уже надоела эта волокита с войной».

(Из письма Васивцева Г. А. - в/ч 456/1).

«Живу я сейчас очень плохо, обмундирование зимнее не дают, а в летнем, сам знаешь, как в настоящее время ходить очень холодно. Комиссар говорит, что скоро дадут, а это скоро, возможно, протянется целый год… Кормят тоже незавидно, одним словом можно сказать плохо».

(Из письма Манаева В.А. - 907 обе).

«Мне стало трудно жить, холод, сырость, а спим в лесу, одежда легкая, зимнюю все еще не дают. Сейчас сильные дожди идут, ездить плохо и опасно стало, часто охотится Гитлер на движущиеся колонны. И еще сообщаю, что у нас новости — много помирает от спирта, напьется и помрет»

Из письма Костюк — 573 оаб (отдельный автобатальон. — Авт), 1-я рота.

«Всякая живая мысль и искусство кажутся миром далеких сновидений, какой-то чужой жизнью, чуть ли не посторонней. Настроение мое, с одной стороны, неважное, а другой, какое-то успокаивающее. Никак (не) смириться с той распущенностью, расхлябанностью, недисциплинированностью, которые царят среди рядовых командиров при штабе. Компания разношерстная, грубая, неряшливая до безобразия и исключительно узкошкурная».

(Из письма Гэрасимовой Ю.П. — ППС 527).

Вышеизложенное сообщаю для Вашего сведения.

НАЧАЛЬНИК ОСОБОГО ОТДЕЛА НКВД ЗАПАДНОГО ФРОНТА

КОМИССАР 3-ГО РАНГА БЕЛЯНОВ

В вышеизложенном тексте соблюдены орфография и лексикон исполнителей писем. Эти письма раскрывают ту сложность обстановки, которая сложилась для Красной Армии и всего советского народа в первые месяцы войны.

В ЦЕНТРАЛЬНОМ АППАРАТЕ

Лейтенант госбезопасности в отставке Анна Степановна Швагерева — оперуполномоченный отдела кадров ГУКР СМЕРШ НКО СССР.

— Анна Степановна, что для вас война?

— Интересный вопрос. Простой и сложный — одновременно. Прежде всего — бедствие, лихолетье, разруха, каковой она была для каждого советского гражданина. А с другой стороны, невиданное единение народа на фоне каталога грубых ошибок политиков. В войне не бывает выигравших — только проигравшие, даже если они и победители. Сколько народа мы потеряли — ужас. Я не знаю ни одной страны, которая обогатилась бы вследствие победы.

— А Соединенные Штаты Америки?

— Наверное, вы правы…

— А где ваша Малая Родина, которую каждый человек должен писать с заглавных букв?

— Родом я из Калужской области. Родители переехали в Москву, когда мне было восемь лет. В 1929 далеком-далеком году пошла, как говорится, первый раз в первый класс. Соответственно, завершила учебу в школе — в 1939 году, переходя из класса в класс. В это время уходит из жизни отец. Стала искать работу. Однажды на стене одного из домов в центре Москвы прочла объявление: «Наркомат внешней торговли СССР набирает учеников машинописи». Обрадовалась, подала документы. Приняли. Стала учиться машинописи. Быстро усваивала навыки слепого печатанья.

— А как вы оказались в рядах органов НКВД?

— Как-то раз накануне войны, в 1940 году, пригласил меня на собеседование сотрудник госбезопасности. Был он из центрального аппарата — из Лубянки. Как способной ученице мне предложили продолжить учиться в специальной школе НКВД. Проучилась там шесть месяцев. Полгода быстро пролетели за трудоемкой учебой.

— Почему, вы же на курсах в наркомате отучились успешно. Учеба вам всегда давалась легко?

— Дело в том, что кроме машинописи нас обучали быстрому письму — стенографии. Практически пришлось постигать два предмета в относительно короткий срок. Постоянно шли зачеты и экзамены.

— После окончания спецшколы, куда вас распределили?

— Попала я в систему военной контрразведки — особых отделов. И сразу в центральный аппарат — в кадры Управления особых отделов НКВД СССР. А точнее в его 4-й отдел, который отвечал за состояние кадровой работы среди личного состава военной контрразведки в военно-морском флоте, в подразделениях наркомата обороны и в частях наркомата внутренних дел.

В 1940 году вышла замуж.

В июле 1941 года по семейным обстоятельствам и указанию вышестоящего руководства НКВД эвакуировалась с мамой в Ульяновск, где родила сына. Переезд был тяжелый — немец часто бомбил эшелоны. Фашистские стервятники буквально гонялись за поездами. Нас они нагнали под городом Горьким. Бомбили с остервенением. Было очень страшно. Погибло много народа: и военнослужащих, и гражданского населения. Приходилось в интересном положении прятаться и под колесами вагонов, и бросаться в спасительные от осколков кюветы. Рвалась на работу, нет, скорее, на государственную службу.

И вот в марте 1942 года я возвратилась в Москву и была снова зачислена на работу в кадры Управления особых отделов НКВД СССР в тот же четвертый отдел, но теперь он назывался 4-й отдел НКГБ СССР.

В 1943 году, как сейчас помню, 19 апреля, было учреждено Главное управление контрразведки СМЕРШ НКО СССР. Одним из его важных подразделений был отдел кадров. Я работала на учете личного состава военной контрразведки. Потом меня поставили на должность помощника оперуполномоченного по учету. Скоро заметили мое рвение в службе, и я стала оперативным уполномоченным по учету личного состава.

— Работали на Лубянке?

— Да, рабочие кабинеты у нас были на седьмом этаже.

— Вы были аттестованы?

— В 1943 году, после образования ГУКР СМЕРШ НКО СССР, мне было присвоено в госбезопасности звание лейтенанта. И прослужила я на кадровой работе до 1964 года, а потом, после увольнения с воинской службы, поработала еще служащей до 1972 года.

* * *

— Работая в центральном аппарате, вам, наверное, доводилось встречаться с шефом СМЕРШа генералом Абакумовым B.C.? Опишите, какой был ваш начальник?

— С позиций кадрового работника комиссар 2-го ранга, а затем генерал-лейтенант Виктор Семенович Абакумов был дока в военной контрразведке. Его уважали трудоголики и боялись вруны и лентяи, — одним словом, нерадивые. Честных трудяг он защищал, выдвигал и продвигал по служебной лестнице. Нерадивых жучил, да так, что выскакивали из кабинета, как с парилки, то краснолицыми, то бледнолицыми, как у кого расположены на лице кровеносные сосуды. Начальников при подчиненных не ругал. Снимал с них стружку, персонально приглашая в кабинет на четвертом этаже.

— Какой он был внешне?

— Опрятный, причесанный и наглаженный. От него всегда исходил приятный запах одеколона. Когда он шел по коридору, женщины заглядывались на высокого красавца со славянской лепкой лица. Потом его скомпрометировали перед Сталиным партийные босы и шептуны — Берия, Маленков и Хрущев. Он был не виновен по многим делам, которые лихо закручивали завистники и недоброжелатели молодого министра. Я скажу, что не пойди он в министры госбезопасности в 1946 году, авторитет Абакумова долгие годы светился бы в лучах операций, проведенных легендарным СМЕРШем под его руководством. И он мог стать героем за ту титаническую работу, проведенную им с соратниками во время войны.

— Расскажите о режиме работы в центральном аппарате в период войны. Действительно все работали до полуночи?

— Я думаю, на этот режим оказали влияние два фактора: во-первых, шла война, поэтому поток документов возрос в разы, и при нормальном рабочем дне не успевали бы переработать настоящие стога материалов; во-вторых, это был укоренившийся стиль работы самого Сталина. Он был совой.

Работали до двадцати четырех ночи.

— Приходилось готовить документы, адресованные Сталину?

— Очень часто. Документ буквально «вылизывался». Печатался на качественной бумаге, на машинке со свежим, не сбитым шрифтом и такой же ленте. Перепроверялся текст по несколько раз с целью обнаружения ошибок. Если находили, то тут же перепечатывали, а испорченный документ уничтожался в соответствии с требованиями приказов по соблюдению режима секретности.

Итак, рабочий день начинался с 8.00 и до 17.00. С 17.00 до 20.00 — отдых и с 20.00 до 24.00 — продолжение рабочего дня.

— Выдерживали такой режим все?

— А куда деваться было? Работали так советские люди не только в Москве, но и на всех просторах Великой Страны. Невольно придерживались двух христианских притч: во-первых, о том, что долготерпеливый лучше храброго и владеющий собою лучше завоевателя города, и, во-вторых, если вначале у тебя было мало, то впоследствии будет весьма много. Так и получилось — в постоянном труде надежда, а сам труд освобождал нас от трех великих зол: скуки, порока и нужды. Конкретный труд каждого человека привел народ и армию к Великой Победе.

* * *

— Вы длительное время проработали в кадровом аппарате, наверное, кому, как не вам, известно, сталинское выражение, что кадры решают все? Ведь согласно рассуждениям Наполеона Бонапарта искусство управления состоит в том, чтобы не позволять людям состариться в своей должности. В России это было и есть правилом, а не исключением из правил. Гудящая толпа рождает короля. Потом она превращается в безмолвную массу и привыкает «воспитывать» и «выращивать» вождей или лидеров нации, а потом, когда они засидятся на одном высоком месте, то людям трудно спросить с них за их просчеты, ошибки и даже преступления. Они считают себя непогрешимыми. Как вы считаете?

— Кадровые органы и занимались вопросом, где взять нужного человека, чтобы узнать, в самом деле нужный человек находится в нужном месте? Наши руководители и рядовые работники ставили препоны людям, не подходящим работать на должностях в военной контрразведке или засидевшимся на одном месте и обросшими ненужными связями. Профессиональный нюх у таких специалистов пропадает.

В период работы СМЕРШа Абакумов часто занимался «чисткой авгиевых конюшен», особенно в период победного 1945 года, когда наши войска находились за пределами Советского Союза. Я имею в виду трофейный ажиотаж. Людей разных должностей закручивал вихрь стяжательства, а иногда и мародерства, и тогда приходилось делать выводы кадровикам. К таким людям подходили с философской меркой, просто не представляю себе, как мы смогли бы без вас обойтись. Но мы попробуем. И пробовали, так как незаменимых людей нет. Только кладбища полны незаменимыми людьми.

А жизнь — она рисунок одного поколения, написанный на песке временем. Наплывает волна моря Времени и смывает его, чтобы другие люди нарисовали свой какой-то рисунок. И так из года в год, из века в век…

В этих ответах вся Анна Степановна — сотрудница и мадонна СМЕРШа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ПОВЕСТЬ «НЕ СЛАВЫ РАДИ, А ЧЕСТИ ДЛЯ…»

ПОДАРОК

Раннее летнее солнце калилось алым шаром у самого горизонта, как раз над кронами яблоневого сада, спускающегося вниз к оврагу. Радостно щебетали птицы. Лида протерла глаза вся в радости, что утром не надо идти учиться. Вчера она окончила первое в жизни учебное заведение — первый класс начальной четырёхлетней школы. И сегодня можно расслабиться, понежиться немного в постели, а потом принести маме ведерко свежей колодезной воды, позавтракать и убежать к подругам играть в куклы или классики.

По случаю успешного окончания учебы, закончила только с одной четверкой, отец Федор Борисович Ванин приготовил дочери подарок. Он заглянул в комнату Лиды и, виновато прищурившись, весело признался, что вчера не смог порадовать её подарком.

— Каким? — проявила живой интерес к слову «подарок» дочь.

— Сделал твоей куколке Машеньке по росту кровать, столик, две табуретки и шкаф.

— Ой, спасибо, папа, — Лида вскочила с кровати теперь уже с вопросом, — покажи!

— Идём, идём на террасу, там твой гарнитур стоит.

Лида мышкой скользнула в помещение, где стоял подарок.

— Ой, папа, как я хотела такую мебель для Маши. Она порадуется!

— Угодил?

— Да, да, папа, — и Лидия бросилась на шею отцу.

Федор Борисович работал лесничим в поселке Крюково, в то время густо окруженном могучими лесами и перелесками. Он знал и любил лес. Обожал работать с деревяшками. В небольшой его мастерской, пристроенной к сараю, нашлось место для всякого инструмента: ножовок, стамесок, тисков и прочих вспомогательных орудий для операций с досками. В противоположной от двери стены, у окна стоял столярный верстак собственной конструкции. Дом свой, сараи, забор — всё поставил сам.

Когда его спрашивали, кто ему помогает и когда он успевает в работах во дворе, он обычно отвечал:

— Бог помогает, а что касается человеческого умения, то оно не что иное, как смесь терпения и времени. Трудись — и получишь. Ведь удаётся и червяку на веку.

Он хорошо владел знаниями по истории станции Крюкова и часто делился ими с женой Марией Александровной и своей дочуркой Лидой, которые знали, что их красивый деревянный вокзал появился в 1851 году с прокладкой железной дороги на 641-й версте от Санкт-Петербурга. Только после этого стал расстраиваться поселок. Для снабжения паровозов водой недалеко от станции власти отрыли пруд, поставили водонапорную башню, соорудили две деревянные платформы и перекинули через железнодорожные пути арочный металлический мост.

А ещё была радость для детей — это поворотный круг для локомотивов, водивших пригородные поезда Москва — Крюково и обратно. На этом чудо-круге через рычажные бревна железнодорожники легко вручную разворачивали паровозы. Детвора, особенно мальчишки, как её не отгоняли взрослые, любила кататься на нём.

Лида вскоре, после того как умылась, выбежала во двор с захваченным небольшим ведерком и принесла матери воды. Не прошло и десяти минут, как последовала команда Марии Александровной:

— Прошу к столу. Сегодня густая пшенная каша с молоком и чай на травах. После завтрака мать заплела дочери косички с розовыми лентами, заканчивающимися пышными бантами. Лида сразу же побежала к своей подружке Зине, жившей по соседству через дорогу. Нет, не играть в классики, а пригласить подругу к себе в гости и похвастаться подарком, преподнесенным отцом.

— Зина, пойдем ко мне. Я покажу тебе один подарок, не подарок, а чудо. Папа сделал и подарил, — залепетала Лида.

— Какое еще чудо?

— Секрет.

— Ну, скажи.

— Не скажу, — пойдем и увидишь.

— А в классики, когда поиграем?

— Потом, потом, пойдем скорей…

Вскоре девочки отправились на смотрины подарка-чуда. В тот день о классиках пришлось забыть. Целый день проиграли в куклы…

Лида и её подруги часто летом ходили купаться. Искусственный водоём привлекал детей чистой и теплой водой. С него мощными насосами закачивали воду в огромную ёмкость водонапорной башни, которая самотёком подавалась в распределительные колонки, стоящие рядом со станцией вблизи железнодорожного полотна. Подходил паровоз к колонке, по форме напоминающей огромную букву «Г», кочегар разворачивал мощный, широко-трубный горизонтальный кран к люку тендера паровоза. Помощник открывал вентиль, и вода широким потоком летела в утробу задней части локомотива. С купания Лида часто приносила маме ее и свои любимые цветы — ромашки. Летом их много росло на солнечных взлобках. Принося цветы домой, она эту упоительную прелесть с чарующим совершенством соцветий, ставила в высокую вазочку с водой. Мария Александровна всегда хвалила дочку за эти подарки, подаренные природой.

Когда подружки бежали на смотрины подарка Лиды, они услышали приглашение рыжего соседа Сережки:

— Вы, что в классики побежали играть, лучше пойдемте на круг.

— Мы заняты другим.

— Ну, и занимайтесь…

Ребята любили наблюдать за паровозами, которых разворачивали ручным способом на поворотном круге. По обе стороны поворотного мостка крепились по длинному почти трехметровому бревну. Паровоз заезжал на мостик и рабочие, часто с участием самой бригады, наваливались грудью на бревна и приводили многотонный агрегат с локомотивом в движение. Таким образом разворачивали паровоз или верно подводили его к нужному рельсовому полотну, что веером расходились от круга.

Железнодорожная стихия повлияла на формирование намерения, где учиться дальше после окончания школы. Не надо забывать вызовы того времени — шла индустриализация страны. Требовались инженеры и техники, токаря и слесаря, а не юристы и экономисты, как ещё недавно в реформаторской России уповали на эти специальности, доведя до абсурда систему высшего образования массовым открытием частных платных вузов этой направленности. О качестве подготовки юристов и экономистов не думали. Дошло до того, что выпускников школ стало меньше, чем студентов наплодившихся институтов, университетов, академий и вузов с другими названиями. Какой-то нонсенс подарило правление Б. Ельцина России. Слава Богу, сегодня решили осмотреться и стали бороться с дилетантизмом и низким качеством знаний у выпускников таких учебных заведений.

Но вернемся к времени юности наших героинь.

Плакаты и лозунги призывали молодежь на самолеты, корабли, машины. Это было время двух масштабных явлений — индустриализации и коллективизации.

В руководящих кругах партии к этому времени утвердилась не только идея об индустриализации страны, но и мысль о необходимости высокого «темпа» её проведения. Многие верили тому, что такая стратегия в народном хозяйстве СССР позволит «догнать и перегнать» наиболее развитые капиталистические страны. Этому, конечно, содействовали старое большевистское понимание отсталости России, быстрота восстановления хозяйства в предыдущие годы и критика с напоминаниями вреда оппозиции, что мы видим и сегодня. Зачастую чиновничество признает конструктивную критику, когда оно критикует вас, называя деструктивной критикой, когда вы или кто-то еще критикует ее. Но лучший способ раскритиковать чужую работу — сделать ее лучше. Не дают чиновники при власти. Так было, так есть и так будет во все времена и во всем мире.

Страна созидала.

Было завершено строительство ГЭС на реке Волхов, предусмотренной планом ГОЭРЛО. Заложены гигантские стройки: Днепрострой близ Запорожья, Турксиб, Сталинградский тракторный завод и другие…

Мама Лиды была домохозяйка. Всегда уйма работы — в доме, огороде и во дворе. Слыла набожной. Часто молилась утром и по вечерам при отходе ко сну. Она верила в существование Всевышнего, в Создателя, в Иисуса Христа. И нередко, говоря с дочерью, кивала на иконы: «Бог должен быть в душе у каждого».

Часто рассказывала притчи христианские, нередко завершая их призывами типа:

«Свет праведных, дочка, весело горит; светильник же нечестивых угасает», «нерадивый в работе своей — брат расточителю», «если ты в день бедствия оказалась слабой, то бедна сила твоя» и т. д. и т. п. Лида эти нравоучительные фразы запомнила на всю жизнь.

* * *

Незаметно пробежали годы учебы в школе. Лида уже давно определилась со своей будущей профессией. Она решила стать инженером железнодорожного транспорта. Часто мотаясь с подругами в Москву по разным делам: на выставки, в театры и магазины, — она нашла однажды рекламную брошюру со сведениями о Московском институте инженеров железнодорожного транспорта. Возвращаясь домой на прокуренном и оттого отдающем внутри каждого вагона горечью пригородном поезде, она, примостившись у окна, стала с интересом читать раздел истории вуза:

«В сентябре 1896 года по высочайшему повелению Императора Николая II в Москве было основано Императорское Московское инженерное училище ведомства путей сообщения (МИУ), второе в России после Санкт-Петербургского высшего транспортного учебного заведения, которое готовило инженеров путей сообщения для строительства и эксплуатации железных дорог и водного транспорта.

Инициаторами его создания были крупнейшие русские ученые, педагоги, инженеры конца XIX века — П.Н. Лебедев, Ф.Е. Максименко, Л.Д. Проскуряков, С.М. Соловьев, К.Ю. Цеглинский, С.А.Чаплыгин и другие. В 1901 году состоялся первый выпуск инженеров-путейцев МИУ.

В 1913 году Московское инженерное училище было преобразовано в Московский институт инженеров путей сообщения имени Императора Николая II.

В 1924 году — в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, или МИИТ…»

Дома дала почитать брошюру подруге Зине.

А на следующий день соседка рано утром зашла к Лиде и с порога крикнула:

— Это тоже мое. Созрела. Вдвоём легче будет коротать учебные дни. На первых порах остановимся у моих родственников.

— Согласна.

Надо сказать, что Зина увлекалась историей вечевых республик Пскова и Новгорода и даже собирала материалы по этой теме. По истории у нее всегда были пятерки. Она возглавляла исторический школьный кружок. В картонной бежевой папке с белыми тесемками хранился ее небольшой архив на эту тему: вырезки из газет, журналов и несколько исписанных ученических тетрадей. Но вдруг, что-то перевернулось в душе, и она решила поступать в технический вуз вместе с Лидой.

Итак, вступительные экзамены поехали сдавать вместе подруги, — Лида Ванина и Зина Шепитько. Сдали испытания успешно. Их зачислили на первый основной факультет.

Теперь Лида сделала свой подарок отцу и матери, которые волновались, понимая, что экзамены — лотерея, особенно когда человек слаб в знаниях, хотя такой её родители не считали и верили в успех.

Федор Борисович наделся, что Лида сдаст, потому что занималась много и настойчиво. Знал по себе — ему за жизнь тоже приходилось сдавать много разных испытаний — надо накачать голову свежей порцией информации по предмету, чтобы к вечеру все перемешалось и забылось, а утром она встанет на нужные полки в памяти. Тогда и сдавать нужно.

Это потом ниппель памяти со знаниями станет пропускать. По его разумению, экзамен — единственная возможность знать хоть что-то хотя бы несколько дней. Камера памяти всё равно спустит, и знания 90 без повторения станут улетучиваться. Абитуриент всегда понимает, огромное преимущество экзаменатора состоит в том, что он сидит по лучшую сторону стола. А удел сдающего, сидящего по другую сторону стола, — трепать нервы и собираться с мыслями для положительного ответа.

После зачисления в институт Лида с Зиной ликовали, считая, что они совсем не везунчики, а достигшие этой вершины своим трудом и потом в школе. Для них это был уже fait accompli — совершившийся факт. Впереди была terra incognita — неизвестная, неизведанная земля в прямом и переносном смысле…

МАМА, МАМА, — ВОЙНА!

Сразу после поступления в МИИТ всем курсом поехали студенты помогать подшефному колхозу убирать картофель и морковь. Немного позже резали капусту. Бригадир овощеводов выделил студентам ножики и велел пониже резать один из главных овощей Подмосковья — капусту. По приезду с уборки урожая начинались занятия. Учеба у Лиды и Зины ладилась. Зимой посещали театры, кино, концерты и выставки. Столица давала такие возможности духовного самообогащения. Вообще гуманитарная планка у них была достаточно высокая, так как обе девушка с детства много читали. Постоянно обитали в местной библиотеке. Изучали немецкий язык.

Однажды Зина пришла возбужденная.

— Лидка, ты читала объявление у входа в институт?

— Какое?

— О наборе на ускоренные курсы машинисток. Какой-то новый метод усвоения навыков печатанья предлагает некая гражданка Милиция Николаевна Гейфер. Адрес — рядом с МИИТом. Пойдем? Что нам потерять пару часов в неделю.

— Вообще деловое предложение. Это вторая специальность, — обрадовалась Лида.

Обе девушки вскоре получили место в общежитии и жили в одной комнате. Ездить же каждый день на пригородном поезде домой было накладно в материальном отношении, да и фактор времени заставил их обустраиваться в Москве.

Зина ещё раньше пробовала клавиатуру машинки. И даже напечатала «избранное» своих стихов. Дело в том, что она прихватила из дому старую пишущую машинку итальянского производства «Оливетти», принадлежащую когда-то её бабушке, пописывавшей статьи в газеты и журналы, когда жила с супругом в Киеве. Но после смерти мужа перебралась в Крюково к сыну, а спустя два года и сама отправилась в гости к безвременно ушедшему благоверному.

Зина, как она говорила, «баловалась» стихами. Но Лида считала, что подруга пишет на профессиональном уровне.

— Дурочка, что ты печатаешь в стол да в стол. Отнеси в редакцию какой-нибудь газетенки, а может и журнала, обязательно напечатают. Я больше, чем уверена. Деньги получишь — гонорары за стихи говорят выше, чем за прозу.

— Нет, Лидуха, они ещё не доведены до кондиции. Их надо строгать и строгать. Пусть полежат, отлежатся, а потом легче править. Шероховатости слова и особенно рифмы время приподнимает.

— Корректоры и редакторы пусть правят, они за это деньги получают, — возразила не унимающаяся Лида.

— Ой, стыдно, я к поэзии отношусь трепетно.

— Ну и ходи в романтиках, сидя с ворохом рукописей. Ни себе, ни другим. Что мне нравится у поэтов — поэзия, цель поэзии — поэзия, ведь поэт — средство существования языка. А ты его гробишь.

— Ладно, вот отутюжу их к зиме, а потом замахнусь на какую-нибудь газету и пошлю свои вирши, — заверила Шепитько. — Может, осмелюсь послать в наш «Гудок».

— Это уже другой разговор. Ещё раз говорю, у тебя своя поэзия. Она ни на какую другую не похожа. Помнишь у Гейне, первый, кто сравнил женщину с цветком, был великим поэтом, но уже второй был олухом. Ты ведь никого не копируешь, никому не подыгрываешь. Ты в поэзии сама по себе…

После такого «перепала» девушки пошли на кухню готовить ужин — чай с бутербродом.

Первый курс их челны прошли без порогов, а вернее, миновав их. Второй тоже пролетел быстро и удачно. Зина, сдав досрочно экзамены, на каникулы поехала в Ленинград к больной тете — родной сестре матери. Так попросили родители. Она работала прокурором одного из районов северной столицы. Это было в середине июня 1941 года.

Лида ещё некоторое время сдавала экзамены, периодически наезжая в Крюково к родителям.

О том, что немцы готовятся к войне, в Союзе знали многие. В МИИ-Те тоже об этом были осведомлены и педагоги, и студенты. Правда, старый большевик, преподаватель «Краткого курса истории ВКП(б)», учебник которого был опубликован в 1938 году, на лекциях успокаивал студентов:

— Ничего у Гитлера не получится. На два фронта он воевать не будет. Наша армия выдвинута на новые рубежи и стоит там эскарпом. Конечно, немцы ждут провокаций, чтобы найти повод объявить нам войну. Но мы его германцу не дадим. А полезут, наша рабоче-крестьянская Красная Армия даст им по зубам. А если начнут войну, — дойдем до Берлина!

Двадцатого июня Лида приехала домой, чтобы помочь родителям, которые заканчивали внутренний ремонт дома. Самой нудной работой, по её разумению, была, конечно, покраска больших двойных оконных рам. В течение дня справились только с двумя окнами в одной комнатой. С утра следующего дня начали красить окна на террасе с таким расчетом, чтобы успеть к полудню. Работа спорилась — малевали с матерью. Отец срочно ушел в лесничество: поступило сообщение о возгорании молодой посадки сосен. А потом мать с дочерью помыли внутри дома бревенчатые стены и отскоблили березовыми метлами некрашеные полы до бела. Когда полы подсохли, постелили коврики и дорожки.

— Мама, как же у нас уютно в доме, — отметила Лида.

— Трудом, сама видишь, каким он достается…

В воскресенье Лида договорилась с подругами после обеда пойти искупаться на пруд. Погода выдалась на радость теплая, даже жаркая.

«Вот и хорошо, — подумала Лида, — краска быстрее высохнет при такой погоде».

Купленный недавно отцом небольшой портативный радиоприемник, работающий на сухих батареях, вещал с подоконника различные новости. Почему-то в воскресной программе не было песенных программ. Когда работа практически подходила к концу и Мария Александровна отправилась помыть руки, ровно в 12.00 Лида услышала по радио объявление о начале войны СССР с Германией, с которым выступил В.М. Молотов. Приемник работал капризно, то в нем что-то трещало, то волна уходила в сторону, и голос диктора заглушался.

«Граждане и гражданки Советского Союза! — услышали она слова заместителя председателя Совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел СССР, — Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:

«Надо включить скорей тарелку, она надежнее», — подумала Лида и подошла к черной бумажной тарелке, называемой «радиоточкой». Довернула вправо колесико регулятора звука и четко услышала продолжение речи партийного чиновника.

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек.

— Мама, мама, — война! — закричала Лида.

— Что-о-о? С кем? Где? Когда? — прибежала с кухни мать, спешно вытирая передником руки, засыпала короткими вопросами дочку Мария Александровна.

Молотов продолжал:

Налеты вражеских самолетов и артиллерийские обстрелы были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством.

Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора.

Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за все 94 время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора.

Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шеленбург в пять часов тридцать минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы, и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов… и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят свой долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу.

Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду. Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един как никогда. Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Передача прекратилась. Мать и дочь первое мгновение после речи партийного функционера стояли словно завороженные. Первой пришла в себя Мария Александровна. Сплеснув руками, она стала причитать:

— О, Боже мой! Разверзлись хляби небесные. Что с нами-то будет? С народом что станется? Германец лютый, я это знаю по первой войне. Дед Егор, попавший в плен к немчуре, много чего рассказывал. Это ведь звери. Они нас, славян, на дух не переносят. Ой, какая беда пришла, какое горе-горюшко придется всем нам испить.

— Воевать, мама, так уж судьба Россией распоряжается, всем гуртом. Враг крепок и напорист, — это ведь чувствуется.

К концу дня они уже знали о широкой географии бомбежек: от Балтийского моря до Черного. Многие города на Украине подверглись жесточайшей бомбежке. Сам Киев уже находился в огне. Горела от зажигалок и фугасных бомб украинская столица.

— Что делается, силища-то какая — за утренние часы пол Украины в огне, — констатировала Лида.

— Что будет, что будет? — причитала мать.

Скрипнули входные двери. На террасу вошел Федор Борисович и с порожка уже понял по испуганному виду, что его «девчата», так он называл дочь и жену, уже всё знают.

— Ну, что, девчата, война пришла в наш дом. Этот молох станет пожирать людей, особенно молодежь. Как её жалко, страна и не передохнула от пороха, как следует, как снова пришло военное лихолетье. Только стали выбираться из прорех и на тебе. Да, старики объявляют войны, а умирать идут молодые. Немец сегодня сильный, как никогда. Всю Европу положил на лопатки. Но на наших людях, я больше чем уверен, он обломает зубы. В последние годы Гитлер искал бурю. У нас он её найдет и пожнет эту самую бурю. Европа с карликовыми территориями и изнеженными благополучием народами была для него пустячок, хотя тоже пришлось попотеть и потерять немало солдат и офицеров. У нас он потеряет свою голову.

В лесничестве слушал Молотова. Всё сказано правильно, но только сейчас партийное чиновничество спохватилось обращением с просьбой о помощи. А до этого ломали людей как валежник. Крестьянина по плечи загнали экономической кувалдой в землю. Стреножили, как коня. А ведь селянин работает на государство практически бесплатно. Но сегодня не нужно скулежа на политиков, народу надо собираться, как в «двенадцатых» — в 1612 и 1812 годах. Будет у нас, как встарь, кроме армии и партизанка, и ополчение. А ещё будет великий патриотизм и такого же размера предательство. Без этого ни один народ не сможет участвовать в больших войнах. Как говорится, у предателей все свойства собаки, за исключением верности. Но большинство народов, особенно при столкновении с таким вероломством, конечно же, станет патриотами. Такими людей сделают сами немцы.

Женщины молча слушали монолог мужа и отца…

— Федор, неужели, немец дойдет до наших берлог? — спросила бледная Мария Александровна.

— Всё может быть. Силы видать у него большие. Посмотрим на наше воинство и наших полководцев, что они предпримут. Должны выдавить супостата за пределы наших границ. Первые дни покажут, как мы подготовились к войне, — по песням или реально.

— Господи, помоги стране, — прошептала Мария и трижды перекрестилась, взглянув на киот с иконами. Она тут же подошла к божнице и зажгла лампаду из фиолетового стекла и снова перекрестилась.

«Что же мне делать? — спрашивала молча себя Лидия. — Однозначно, надо ехать в институт. Там сейчас тоже муравейник. А как же без меня? Я часть этого муравейника. Надо, в конце концов, определяться».

— Я должна поехать в институт, — заявила Лида.

— Конечно, там будет решаться ваша судьба, — согласился отец.

Утренним поездом следующего дня Лида уехала в Москву.

МИИТ 1941 ГОДА

На следующий день Лидия была уже в столице, которая ей показалась совсем иной, чем прежде, — какой-то напряженной, хмурой и потускневшей.

В институте сразу же попала в водоворот уже не предвоенных, а военных событий. Она прекрасно понимала, что даже справедливая война не может быть справедливой, потому что воевать справедливо нельзя, даже если воюешь за справедливость. А по существу, война — всего лишь трусливое бегство от проблем мирного времени и способ развязывания зубами политических узлов, которые не поддаются языку. Этими словами она подковалась основательно, учась в институте.

В МИИТе стоял галдеж среди студентов, живо обсуждающих тяжелую новость о нагрянувшей войне. Преподаватели не ходили, а скорее сновали или скользили по коридорам — замкнутыми, тихими и опечаленными. Ходили слухи об эвакуации института в разные города. Одни говорили, что альма-матер отправится в Куйбышев. Другие утверждали, что придется осесть в Свердловске. Был слушок и о перемещении в Среднюю Азию, а точнее — в Ташкент.

По приезде в институт к Лиде обратился Венька Журавлев, заводила курса и хороший друг Зины Шепитько:

— Лида, что слышно от Зины? Ведь уже полмесяца она в Северной Пальмире.

— Молчит, видно забот полон рот. Тетя больна серьезно. Надо ухаживать, помощи ждать неоткуда, — ответила Лида так, как объясняла ей Зинка перед поездкой.

— Может, это печальное известие заставит её вернуться домой? — подытожил Венька и как-то грустно посмотрел в глаза подруги своей зазнобы.

— Будем звать ее домой, Веня. Надо, чтобы она приехала. Верю, что такое может случиться, если не возникнут другие неожиданные обстоятельства. Война ведь!

— Согласен, ты права, — все, что мог сказать Вениамин…

Но поиски ничего не дали. Родители Шепитько тоже были в недоумении, — ни слуху, ни духу, — отвечали они Лиде во время коротких ее приездов в Крюково.

А война всё настойчиво приближалась к окраинам Москвы. В стенах института активно работали представители военкомата, ПВО, райкомов комсомола и партии. Институт ждал эвакуации. Молодых преподавателей и студентов старших курсов готовили по мобилизации в армию. Девушки в системе ПВО её представителями обучались теоретически тушению пожаров и эффективной борьбе с зажигалками. А то, что немец может бомбить столицу, сомнений у многих не вызывало…

И всё же весточка из Ленинграда от Зины пришла. Об этом поведал Сергей Иванович — отец Зины. Выяснилось: она простудилась, подхватив крупозное воспаление легких.

В письме родителям дочь писала:

«Дорогие, мама и папа!

Простите за длительное молчание. Возилась с тетей Клавой. Поставила ее на ноги, а сама свалилась с крупозным воспалением легких. Поэтому не знаю, когда избавлюсь от этого недуга. Лечусь сама и лечат меня доктора — упорно, значит, скоро вылечусь. Не представляете, как я по вас соскучилась. Большой привет Лиде, а через нее и моим товарищам. Думаю выбраться отсюда вскоре.

Целую Зина.

19 июля 1941 г.»

Выбраться не удалось.

Так Зина осталась в Ленинграде, которому суждено было скоро попасть в блокаду со стороны фашистской группы армий «Север» под командованием фельдмаршала фон Риттера Вильгельма фон Лееба, рвущегося по приказу Гитлера быстро захватить северную столицу России.

* * *

На следующий день к институту подъехало несколько грузовиков, и студентов куда-то повезли. Оказалось, их направили рыть окопы и противотанковые рвы. Уезжали вечером. Начальство обещало по приезду напоить их чаем. Ночь застала будущих «землекопов» в какой-то деревне. На ночлег остановились в сельском клубе. Встречали москвичей завклуба и председатель сельсовета.

На полу были набросаны солома, сено и хвойный лапник, а сверху желто-зеленую мягкую перину укрывали солдатские плащевые накидки. Стекла в некоторых оконных рамах отсутствовали, что позволяло гулять сквознякам. Молодая рабсила, в основном девичья, сильно продрогла, но всё равно все повалились на «перины» — отдохнуть. Ребята сразу закрыли источники сквозняков подсобными средствами: кусками картона, девичьими платками и листами невесть откуда-то добытой ржавой жести.

— Как же можно согреться в этом «замке»? — громко проговорила Лида.

— Девчата, не переживайте, согреемся, прижимайтесь только плотнее друг к другу, — инструктировала комсорг групп Людмила Пили-пенко. — Кровь у нас ещё не остыла.

— А где же чай? — спросила одна девушка. — Ведь начальство обещало.

— Обещают быстро, выполняют медленно, — ответила Лида. — Обещание порядочного человека становится обязательством. А тут что? Если не можешь исполнить свое обещание, то не надо давать его.

Ее поддержал многоголосый галдеж группы.

Комсорг стала искать ответственных за прием группы московских студентов, но так и не нашла. Как сквозь землю провалилось начальство…

Утром, правда, покормили и напоили чаем и молоком.

Прямо за селом уже работали люди.

Студентам дали задание прорыть ров на участке сто метров длиной и глубиной до двух метров. Застучали лопаты, кирки и топоры. Приходилось разбивать сухие глыбы засохшего до твердости камня глинозема, рубить розоватые корни деревьев, а уже потом пускать в ход лопаты.

Мимо студентов-оборонцев проходили еще живые свежие части на запад, а оттуда возвращались отвоевавшие.

— Ну что там, как там? — спрашивали студенты у ковылявших или перемещавшихся на повозках, изможденных, измазанных непонятно чем, почерневших от пороховой копоти и лёса, с потухшими глазами раненых.

— Плохи дела. Пекло, сплошной ад там. Немец прёт на Москву. Уж больно силища большая…

Именно такие ответы в основном получали студенты, и настроение сразу же понижалось, хотя лопаты не давали растворяться в душе нигилизму и пессимизму. Почему-то вера в победу над фашистами гасила сплин и уныние у юношей и девушек, хотя в Москве происходило всё до наоборот. Потоки людей, особенно в середине октября, устремлялись по шоссе Энтузиастов, потом по Нижегородскому шоссе на Восток. Москва убегала в эвакуацию. Москва не верила заверениям своего партийного чиновничества.

А тут на подступах к столице студенты верили в иной исход. Каждый штык лопаты с вынутой землей, казалось, приближал страну к победе.

«Именно наш противотанковый ров, — легко рассуждала Лида, — остановит не один вражеский танк. Немцам придется обходить неприступный вал, жечь горючее, тратить драгоценное для сражения время. Это всё на руку будет красноармейцам. Значит, мы помогаем нашей защитнице — Красной Армии».

Через две недели коллектив студентов МИИТа, в который входила и Лида, заменили другие группы землекопов.

Миитовцев бросили на другой фронт — тушить зажигалки, которые причиняли много вреда городу своими пожарами. Чердаки со стропилами и перекрытия стен в довоенной Москве были в основном деревянные, что было опасно при бомбежках зажигалками. Немцы учитывали и этот строительный фактор.

ВОЗДУШНЫЕ НАЛЕТЫ

13 июля 1941 года командир 8-го авиакорпуса генерал Вольфрам Фраер фон Рихтхофен высказал мнение Гитлеру, что воздушный налет на Москву, имевшую свыше четырех миллионов жителей, ускорит катастрофу русских. На следующий день после этих слов генерала, фюрер поддержал его намерения и развил мысль о необходимости бомбардировки советской столицы, «чтобы нанести удар по центру большевистского сопротивления и воспрепятствовать организованной эвакуации в восточном направлении русского правительственного аппарата».

Накануне этих событий подготовленной директивой № 33 «О дальнейшем ведении войны на Востоке», подписанной фюрером 19 июля 1941 года, он пригласил к себе в канцелярию Германа Геринга — шефа люфтваффе.

— Медлим мы с бомбардировкой Москвы. Почему? — Гитлер 102 уставился немигающими глазами на своего подельника по авантюре.

— Собираем силы, мой фюрер, в мощный небесный кулак, чтобы обрушить его на большевистскую столицу с неба.

— Я уже слышал от вас эти общие заверения. Если случится такой же облом, как допустили ваши подчиненные в Лондоне, будут сделаны оргвыводы. Я не потерплю обмана. Запомните, Герман Геринг, в войне не бывает второго приза для проигравших. Их ждет пуля или виселица, — набычился Гитлер, ошарашив своего любимца неприятной перспективой. — Я не о вас, а о ваших коллегах по люфтваффе, которыми всё-таки вы руководите. Нам нужен сегодня натиск всеми силами, в том числе, а скорее в первую очередь, а-ви-а-ци-ей. — Последнее слово он умышленно растянул по слогам, акцентируя внимание Геринга на его роде войск.

— Как вам известно, пока снаряды наших артиллерийских орудий и пули пехоты не поражают москвичей, это должна делать ежесуточно авиация. Надо жечь Москву. Других средств доставки бомб у нас пока нет. Но они скоро появятся, — Гитлер загадочно улыбнулся.

Он имел в виду ракеты Вернера фон Брауна ФАУ разной модификации, которые только 13 июня 1944 года в качестве первых крылатых ракет отправятся бомбить Лондон

— Ясно, мой фюрер. На ошибках учимся. Штаб люфтваффе собирает силы 2-го воздушного флота, временно усиленного авиацией с Запада. Воздушные налеты на Москву скоро начнутся. Кроме того, в середине июля к российской столице из состава находящегося во Франции 3-го воздушного флота перебрасываются шесть бомбардировочных авиагрупп.

Вместе с тем в бомбардировке Москвы будет задействована эскадра из состава 2-го авиакорпуса Второго воздушного флота, две авиагруппы 5-го авиакорпуса Четвертого воздушного флота, две группы из 2-го авиакорпуса 2-го ВФ, одна группа из 8-го авиакорпуса 2-го ВФ…

Гитлеру надоело слушать голые цифры перечисления воздушных сил и он прервал Геринга:

— Силы немалые, но нужен конечный результат, Герман. И он крайне необходим, как можно скорее. Скорее…

— Успех скоро будет, я больше чем уверен.

— Знаешь, что, Герман Геринг, — Гитлер перешел на официоз, — уверенность: то, что мы чувствуем, прежде чем успеем оценить ситуацию. Мы абсолютно уверенны только в том, чего не понимаем.

Снова фюрер закрутил философскую загогулину.

— Мы всё просчитали…

— Ну, тогда свободны.

Герман не любил подолгу общаться с фюрером, когда того точил червь сомнения. Но легко освободиться из кресла ему не удалось. Широкий таз с мясистыми ягодицами рейхсминистра перевесил при вставании, и он снова шлепнулся в нагретый его телом мягкий и черный хром широкого кресла.

Гитлер улыбнулся, но ничего не сказал. Геринг легко встал со второй попытки, упершись массивными икрами в переднюю кромку сидения кресла, и пулей выскочил из кабинета фюрера. Началась лихорадочная подготовка к авиационному налету люфтваффе на Москву.

Что касается тактики, то она ничем не отличалась от налетов на Лондон и другие крупнейшие города Великобритании.

Для наведения самолетов 100-й бомбардировочной группы, оборудованных радионавигационной аппаратурой «Х-Gerat», создавались радиомаяки в районе Орши. Эти бомбардировщики, выполнявшие роль лидеров, выводились в створ радиолуча Орша — Москва и следовали строго определенным курсом, который не должны были менять, даже попадая в световые поля и под обстрел зенитной артиллерии. Экипажам самолетов определялись конкретные цели, на которые предполагалось сбросить осветительные, зажигательные и фугасные авиабомбы. Наиболее опытные экипажи брали на борт новейшие бомбы массой 2500 кг.

20 июля командующий Вторым воздушным флотом генерал-фельдмаршал авиации Альберт Кессельринг собрал подчиненных и провел с ними совещание.

— Гордость флота, генералы и офицеры, завтра вы сдаете экзамен на зрелость. Условия трудные, но на то вы и асы, чтобы выполнить приказ фюрера. Русская авиация разгромлена и поэтому не сможет оказать вам серьёзного сопротивления, — призывал своих подчинен-104 ных командующий с улыбкой на устах. Недаром же у него было прозвище «улыбчивый дядя Альберт».

Но за теплотой улыбки стояла железная хватка воздушного пирата, участника двух войн, дважды проявившегося в бомбардировках европейских столиц, Царской и Красной армий.

Надо отметить, что Ставка Верховного Командования СССР правильно определила московское направление как главное для удара противника, удара, нацеленного к центру страны.

Из глубокого тыла, с Урала и Сибири, на Западный фронт подтягивались резервы, в том числе и авиационные. Потери первых месяцев войны удалось скоро восполнить, так как активно работала авиационная промышленность за Уралом.

В то время, когда совещание проводил Кессельринг, в Москве был вызван к Сталину авиационный полковник Николай Александрович Сбытов — командующий ВВС Московского военного округа и Московской зоны обороны. Его вызвали для доклада о состоянии истребительной авиации. После доклада командующего Сталин спросил:

— Товарищ полковник, какое количество надо истребителей, чтобы прикрыть Москву?

Сбытов назвал цифру. Верховный Главнокомандующий внимательно посмотрел на полковника, пригладил усы и заметил:

— Самолетов нужно гораздо больше, чем вы назвали, но сейчас для этого нет возможностей. И всё же увеличение состава истребительной авиации мы скоро почувствуем. Дадим и вам боевые машины, но без моего разрешения никуда ни одного самолета не отдавать. Вы меня поняли?

— Так точно, товарищ Сталин, — смело ответил молодой командующий.

Как известно, первый массированный налет на советскую столицу фашисты предприняли только через месяц после начала войны. Объяснялось это не каким-либо особым замыслом гитлеровцев, — просто духу не хватило.

Дело в том, что бомбардировочная авиация противника не могла дотянуться до Москвы из элементарных тактико-технических соображений. Полетный радиус не позволял сразу же отбомбиться. И только тогда, когда фашистские войска захватили часть советской территории, в частности Белоруссию и Прибалтику, они смогли начать воздушные атаки на Москву.

* * *

И вот первый налет 21 июля 1941 года начался. Он продолжался с 22 часов 25 минут до 3 часов 25 минут следующих суток.

Туча гудящей моторами черно-белой саранчи люфтваффе подалась на Москву. На подступах к ней она расчленилась для удобного бомбометания. Появилось несколько групп. Но неожиданно немецких ассов дружно встретили наши самолеты истребительной авиации и стволы зенитной артиллерии, рассеявшие стройные ряды первого эшелона противника. Только одиночным машинам Кессельринга удалось добраться до города. Лучи прожекторов выхватывали вражеские самолеты из темноты и вели их для удобства прицельного огня по ним зенитчиков или атаки из темноты наших истребителей. Как правило, немцы первым эшелоном налета бросали зажигательные бомбы для того, чтобы вызвать пожары для ориентиров других самолетов…

Второй и третий эшелоны немцы проводили грамотнее: группы бомбардировщиков забирались на высоты недосягаемости наших зениток, это, как правило, 2000 — 3000 метров, и производили бомбометание с горизонтального полета зажигательными, но больше фугасными бомбами.

Были и дневные налеты, поэтому Москва маскировала профессионально городские строения, в том числе заводы и исторические объекты с привлечением в качестве консультантов опытных архитекторов. Эти мероприятия мешали летчикам противника ориентироваться. Даже опытные асы люфтваффе, участвовавшие в бомбежках Лондона, Парижа, Белграда и других городов, терялись в намеченных целях для бомбометания.

Город был полностью затемнен. Строго соблюдалась светомаскировка транспорта и окон жилых домов и учреждений. На площадях возводили ложные постройки или разрисовывали асфальт площадей так, что сверху казалось, что они застроены зданиями. Маскировочные сети совершенно изменяли силуэты строений. Кое-где на крышах для дезориентации летчиков противника устанавливали даже пруды и фонтаны.

Интересные были ложные цели. Строились ангары, сооружения, арсеналы с умышленным ухудшением светомаскировки. Туда летели, как в прорву, бомбы противника.

Несмотря на недостаток истребителей из-за потерь в июле-августе сорок первого года, к сентябрю благодаря стараниям как вышестоящего командования, так и командующего ВВС МВО и Московской зоны обороны полковника, вскоре ставшего генерал-майором авиации Н.А. Сбытова, истребительный парк быстро пополнялся. Беседа у Сталина и его обещания помогли развязать этот узел.

Первые налеты показали, что не так страшен черт, как его малевали фашисты и доморощенные паникеры. Молодые «сталинские соколы», как тогда величали летунов, смело вступали в единоборство с противником.

МОБИЛИЗАЦИЯ

В середине осени обстановка в Москве стала критическая. Запаниковала столица. Лида вместе с другими студентами принимала активное участие в тушении пожаров, предварительно ещё раз прослушав лекцию о зажигательных бомбах. Она теперь была осведомлена, что противник, как правило, применяет электронно-термитные бомбы. Они состояли из электрона — сплава магния, алюминия и других химических элементов. При горении температура достигала до трех тысяч градусов. Самые опасные были те, которые застревали в деревянных стропилах, ригелях, подкосах, стойках, обрешетке и других деталях крыши.

Надо отметить, что москвичи начали подготовку к защите родного города с первого дня войны. Приказом начальника МПВО г. Москвы № 1 от 22 июня 1941 года в городе и области было объявлено угрожаемое положение.

Дежурили на жестяных покатых московских крышах. Холодные порывы ветра порой пронизывали до костей, сбивали с ног, но руки в армейских рукавицах крепко держали огромные клещи для переноса упавших и разгорающихся зажигалок.

Однажды после объявления очередной воздушной тревоги их группу быстро доставили в район Полянки. Спасателей разделили на три части по интерпретации студентов: крышевики, чердачники и фундаменталисты. Крышевики дежурили на крышах, чердачники — на чердаках, а фундаменталисты — на земле у стен дома с бочками, наполненными водой.

Быстро взобравшись на чердак одного из старинных домов с подругами-однокурсницами, Лида, освещая путь фонариком, подошла к небольшой лесенке. Верхним концом она лежала на узком подоконнике вентиляционного окошка, а нижним упиралась в засыпанный шлаком пол.

«Наверное, его наносили сюда ещё строители для утепления потолков квартир последних этажей и с противопожарных соображений, — размышляла Лида, ничего не понимающая в строительном деле. — А может им можно потушить зажигалку. Но ведь нас учили это делать песком или водой. А где они здесь?»

Осветив чердачное помещение, наполненное бельевыми веревками, деревянными стропилами и распорками, она, наконец, заметила ящики с сухим сыпучим песком, бочки с водой и теперь успокоилась. Четверо студенток стали взбираться наверх. Лида полезла первой.

— Подашь мне щипцы и шесты, как только заберусь, — попросила она свою сокурсницу Машу Егорову, готовящуюся выбраться из чердака за ней.

— Подам, подам, — недовольно буркнула себе под нос девушка.

Оказавшись на крыше высокого дома, уже привыкшие глаза к чердачной темноте зафиксировали непривычно затемненную панораму ночной столицы. Прямо перед Лидой виднелись очертания Кремля, Болотной площади, свинцовые воды Яузы и Москвы-реки. На крыше соседнего дома стояло то ли зенитное орудие, то ли крупнокалиберный многоствольный пулемет, а вокруг копошились воины, что-то налаживая и приделывая у вращающего сидения стрелка. Рядом лежали ящики с боекомплектом.

«Какой красивый центр города. Неужели он будет разрушен очередным супостатом? Наполеон взял город и спалил его, — размышляла девушка. — Нет, наши зенитчики не должны допустить этого варварства. Лопнут штаны у Гитлера. На всю Россию у него не хватит солдат».

Вдруг она услышала отдаленный гул, напоминающий далекий раскат грома во время грозы. Он быстро приближался. Это шли на большой высоте вражеские самолеты. Вдали, на горизонте, где-то в западной части столицы засверкали разрывы. Только потом эхо донесло грохот взрывов.

«Началось, — подумала Лида. — И сюда может прилететь какая-нибудь дурочка. Надо быть начеку».

И вдруг с высоты черного неба что-то противно засвистело. Ушные перепонки восприняли эту звуковую волну с явным перенапряжением. Что-то закололо внутри ушной раковины. Во всяком случае, комфортной новизны они не испытали.

Первые зажигалки упали на крыши соседних домов. Сноп искры, а потом яркие сполохи пламени озарили, как фотовспышкой, лица студенток. И вдруг свой гостинец от неприятеля получили и они. Одна за другой две бомбы шлепнулись на крышу примерно килограммового достоинства — «зажигалки». Одна пробила жесть и оказалась на чердаке. Её тут же затушили песком. Но другая бомба застряла между доской и стропилиной. Она стала ярко гореть. Искры летели во все стороны — не подойти.

— Скорее, скорее подайте шест, — закричала Лида.

— Я сама, — отозвалась Маша Егорова и направилась с шестом к бомбе. Ей удалось сбить огненный шар, и он покатился по откосу жестяной крыши и шлепнулся наземь. Там горящую зажигалку уже на совковой лопате бросил в бочку с водой рабочий. Попав в нее, горящая бомба шипела и «плевалась» кипятком.

— Осторожно, отойдите от бочки, обожжетесь, — кричал молодой человек, закрывший сразу лицо рукавицей. Это был, как потом выяснилось, сержант — военный пиротехник.

Надо отметить, что фашисты сбрасывали на столицу и более опасные «зажигалки» весом в десятки килограммов. Такие бомбы пробивали не только крышу, но и потолки, то есть межэтажные перекрытия, и разбрасывали на расстояние до несколько десятков метров горящую смесь, которая прилипала к стенам, создавая многочисленные очаги горения. Залитая водой, эта смесь была способна воспламеняться вновь. Потушить ее было очень проблематично.

После этапного периода борьбы с «зажигалками» Лида снова попала на рытье окопов. Теперь поездка была более организована. По приезде на место студентов накормили солдатской кашей и напоили чаем. И за работу. Во время копки погибла подруга Лиды — Маша Егорова — обвалилась глыба песка. Пока её откапывали, она задохнулась, а Лида получила травму. С бруствера упала чья-то лопата и рассекла предплечье и чуть ли не разрубила ключицу. Перевязка в медпункте и снова за работу. Молодой организм быстро справлялся с раной. Через неделю место ранения затянулось розоватой пленкой.

По прибытии в Москву, она намеревалась съездить домой, но железнодорожное полотно нашими саперами в направлении Крюково было взорвано. Лида несколько раз обращалась в райком комсомола с просьбой отправить её на фронт в любом качестве. Однажды её вызвали к проректору в кабинет. За столом сидел незнакомый мужчина в гражданской одежде. Перед ним лежала папка с листом бумаги, испещренным мелким почерком.

Лида зашла в кабинет. Представилась.

— Ванина Лидия Федоровна. Вы вызывали?

— Да, но не вызывал, а пригласил. Я сотрудник органов госбезопасности.

— Чем могу помочь?

— Расскажите о себе, — неожиданно попросил визави.

— Родилась в поселке Крюково. После окончания средней школы поступила в МИИТ, где и учусь…нет, училась до сих пор…война помешает.

— Чем увлекаетесь?

— Люблю читать, отучилась на курсах машинисток, постигаю стенографию, углубленно изучаю немецкий язык.

— Значит, на бытовом уровне можете задать вопрос, понять ответ и построить разговор?

— Конечно.

Во время диалога с короткими вопросами и такими же ответами сотрудник из Лубянки всё быстро записывал, что не мешало ему продолжать задавать вопросы.

— Согласны ли вы, служить в органах госбезопасности?

— Время сегодня такое, что любая профессия, тем более ваша, нужна стране.

— Ответ ваш зрелый, патриотичный, поэтому мне понравился, но всё-таки вы подумайте…

Прошло несколько дней, Лида уже стала забывать о встрече, как подъехала к институту автомашина с тем же военным. Он предложил собрать вещи и выехать с ним…

Вот так Лида Ванина была мобилизована в органы военной контрразведки. Попала после непродолжительных курсов секретарем особого отдела НКВД одной из дивизий 16-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Рокоссовский. Постигать азы должности приходилось в боях вместе с личным составом соединения. Менялись фронты и армии, но не менялся номер родной дивизии, как и основы работы в особом отделе.

БЛОКАДА

Зинаида Шепитько осталась в Ленинграде с заболевшей теткой. Племянница не могла бросить одинокую родственницу — прокурора района Ольгу Николаевну Панову, младшую сестру матери, которая очень её любила. Мужа, офицера-танкиста, она потеряла на Халхин-Голе. Детей у них не было, и вот осталась она одна-одинешенька больная с племянницей. Выздоровела она, как тут же захворала Зина. Да так сильно болезнь схватила в свои горячие клещи, что нередко племянница впадала в забытье. Температура прыгала до сорока. Теперь тетушке приходилось выхаживать свою спасительницу.

А тем временем летом 1941 года на Ленинград шла группа армий «Север» общей численностью пятьсот тысяч человек, под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба. Немецкому вояке прусского происхождения поручалось уничтожить части Красной Аармии, расположенные в Прибалтике, развить наступление, захватить все военно-морские базы на Балтийском море и к 21 июля овладеть Ленинградом.

9 июля был занят Псков. На следующий день немцы прорвали фронт и пошли на Лугу. До северной столицы оставалось чуть более полутора сотни километров.

30 августа пал крупный железнодорожный узел Мга, после чего последняя железная дорога, соединяющая Ленинград со страной, или как ее называли ленинградцы, Большой землей, оказалась в руках у немцев. А уже 8 сентября 1941 года гитлеровцы захватили у истока Невы город Шлиссельбург, окружив Ленинград с суши. Началась 871-дневная блокада Ленинграда.

Желания у фашистов были прожорливые. В тезисах немецкого доклада «О блокаде Ленинграда» от 21 сентября 1941 года говорилось:

«Сначала мы блокируем Ленинград и разрушаем город артиллерией и авиацией…Весной мы проникнем в город… вы везем всё, что осталось живое, в глубь России или возьмём в плен, сровняем Ленинград с землей и передадим район севернее Невы Финляндии».

Но были и другие обращения к городу. Сталин дал указание, во что бы то ни стало удержать город. Поддержали город и вечные наши недоброжелатели — англичане. На сей раз Британская радиовещательная компания обратилась к гражданам Ленинграда. Обращение прозвучало 8 сентября 1941 года. Зина слушала это сообщение, не отрываясь от репродуктора — круглой «бумажной тарелки».

«Слушай, Ленинград! Говорит Лондон…Лондон с вами…Ленинградцы, помните! В ответ на бомбы, сброшенные на ваш город, сбрасываются бомбы на столицу неприятеля. Победа за нами. Да здравствует Ленинград!..»

Горожане начались готовиться к осаде. Люди бросились изымать свои денежные накопления из сберкасс. Уже за несколько часов был выбран весь денежный запас по городу. И в то же время мало кто верил в блокаду, но по старой привычке запасались хлебом на сухари, солью, спичками, сахаром, мылом, мукой, крупами. Стремительно стали расти цены на продукты питания. Даже по официальным данным спрос на эти продукты в некоторых районах превысил пятьсот процентов.

Возвращаясь в дом, Ольга Николаевна с прокурорским образом мышления сокрушалась:

— Как же так получается, что люди не понимают, что своими действиями они рубят сук, на котором сидят…

Зина внимательно слушала тетю. Часто задавала вопросы, получая вразумительные ответы на некоторые особенности жизни в Ленинграде. Знала она и о безобразиях на складах хранения неприкосновенного запаса продовольствия города. Она не раз ставила вопрос перед руководством района о непригодности помещений, не соблюдении требований санитарного надзора, порче неприкосновенного запаса. Так, комиссия, в которую была включена и она, зафиксировала, что из-за течи воды с потолка подмочены мешки с сухофруктами, сливочное масло покрылось плесенью, рис и горох заражены клещом, мешки с сухарями разорваны крысами, покрыты пылью и пометом грызунов.

По материалам проверки, в которой участвовали и чекисты, Управление НКВД по Ленинградской области подготовило донесение с грифом «совершенно секретно» на имя секретаря Ленинградского горкома ВКП(б).

Во время массированной бомбежки города 8 сентября серьёзно пострадали Бадаевские склады. По Ленинграду поползли слухи, что во время пожара на складах сгорели «стратегические запасы продовольствия». Фактически были уничтожены трехсуточный запас сахара и примерно полуторасуточный запас муки, то есть текущие запасы.

Ольга Николаевна знала другую тонкость: город жил на привозных продуктах, питаясь, что называлось, «с колес». Никакого серьёзного запаса продовольствия в Ленинграде в принципе не существовало.

* * *

Зина стала задумываться над дальнейшей своей судьбой. Сидеть, сложа руки при таком пожаре в стране, она не могла, прекрасно понимая, что в ближайшее время ей Москвы, а тем более Крюкова, не увидать. Слушая сводки Совинформбюро по радио и получая более конкретную информацию от тёти, она понимала, что фашисты берут столицу в клещи, чтобы потом создать кольцо и затянуть огненную петлю на ее горле. В декабре ей стало известно, что в Крюков ворвались немцы.

«Как теперь там живется моим родным, — вздыхала Зина. — Отец, если не попал в ополчение, мог остаться в поселке. Он прямой по натуре и может взбрыкнуть против «нового порядка» оккупантов. А у них разговор короток и заканчивается часто пулей».

— Ольга Николаевна, я поправилась, не могу сидеть у вас на шее. Путь в Москву заказан. Хочу на фронт, — посодействуйте.

— Тебе ещё надо немного окрепнуть. Подожди малость, — разберусь с обстановкой. А вообще у меня есть хорошие друзья в Управлении НКВД. Поговорю с одним начальником, может, найдем тебе работу.

А жизнь в городе с каждым днем ухудшалась…

Есть смысл привести строки из писем, изъятых военной цензурой Управления НКВД по Ленинградской области. Сейчас они рассекречены управлением ФСБ по Санкт-Петербургу.

«…Жизнь в Ленинграде с каждым днем ухудшается. Люди начинают пухнуть, так как едят горчицу, из нее делают лепешки. Мучной пыли, которой раньше клеили обои, уже нигде не достанешь».

«…В Ленинграде жуткий голод. Ездим по полям и свалкам и собираем всякие коренья и грязные листья от кормовой свеклы и серой капусты, да и тех-то нет».

«…Я был свидетелем, когда на улице у извозчика упала от истощения лошадь. Люди прибежали с топорами и ножами, начали резать лошадь на куски и таскать домой. Это ужасно. Люди имели вид палачей»…

Подобные факты, даже более страшные, были известны Ольге Николаевне.

Не всё, конечно, о критической обстановке в городе она рассказывала племяннице, но то, что тетя приносила на кончике языка, повергало Зину в уныние.

Однажды она пришла радостная.

— Зиночка, завтра я тебя отведу на собеседование.

— Куда?

— В Управление НКВД.

— Для чего?

— Хотят познакомиться. Подойдешь — предложат работу…

Так Зинаида Сергеевна Шепитько стала сотрудницей военной контрразведки. После соответствующих курсов ее направили работать в установку, а затем секретарем в особый отдел НКВД одного из соединений Ленинградского фронта…

КРЮКОВО

В конце ноября 1941 года фашисты почувствовали, что пружина сопротивлении Красной Армии сжата до предела. Войска вермахта уперлись в стену. Сопротивление нарастало. Несмотря на это немцы на Крюковском направлении сосредоточили большие силы и оттеснили наши войска.

30 ноября станция Крюково пала под ударами оккупантов. Это был последний населенный пункт, захваченный гитлеровцами во время московской битвы по реализации их операции «Тайфун». На небольшом участке фронта противник сосредоточил относительно большие силы: 35-ю пехотную дивизию и две танковые -5-ю и 11-ю.

Несмотря на этот броневой кулак наши войска в лице 44-й кавалерийской дивизии, 8-й стрелковой дивизии им. И.М. Панфилова, 1-й гв. Танковой бригады М.Е. Катукова, 354-ой стрелковой дивизии и 2-го гв. кавалерийского корпуса Л.М. Доватора не раз контратаковали. Это были силы 16-й армии, которой командовал генерал-лейтенант К.К. Рокоссовский, недавно покинувший тюремные казематы.

Со временем лихой кавалерист-доваторец Я.Е. Энтин напишет о своих друзьях-товарищах:

Вот послушайте:

Конь тебя несет,

В бою нет ближе друга,

От верной смерти он спасет.

Хоть дождь, хоть снег, хоть вьюга.

Туман, Огонь, Индус, Стратег,

Русалка, Ветер, Гпадиатор -

Такие клички лошадям

Любил давать Доватор!

Восемь раз поселок переходил из рук в руки. И вот, наконец, немцы вздохнули с облегчением — они стали хозяевами Крюкова. Начались облавы и расстрелы советских, партийных и комсомольских активистов. Не щадили и военнопленных, так как не до жиру, быть бы живу, — не было у них ни времени, ни сил обустраивать пункты сбора.

Местное население подготовилось к такому лихолетью. Оставшиеся люди стали рыть ямы, скрываясь там от осколков и пуль.

Супруги Ванины тоже не отставали от других. Они даже упредили многих. Федора Борисовича не мобилизовали в армию из-за инвалидности. Он отрыл погребок еще до морозов. Сверху положил несколько бревен и досок, прикрыв их кусками ржавой жести.

— Ну что мать, — обратился он к жене Марии Александровне, — у нас теперь есть свое бомбоубежище.

— Ох, лучше бы его не было, — грустно заметила супруга.

— А ты реально гляди на вещи, — чует мое сердце, бои за Крюково будут страшные. Это сооружение самое безопасное место от осколков.

На второй день после оккупации родителей Лиды немцы выгнали из дома. Ваниным пришлось переселиться в свое «бомбоубежище». А немцы роскошествовали в доме. Топили мебелью и вырубленными садовыми деревьями.

Мария Александровна заплакала, когда увидела, как под корень извели любимую яблоньку Лиды. Она её очень любила. Когда Федор Борисович попытался упросить фашиста не рубить дерево, тот отшвырнул его и пригрозил застрелить россиянина, показав на автомат, лежавший рядом.

А вот судьба соседа Ваниных, Сергея Ивановича Шепитько, получившего серьезную производственную травму накануне войны, оказалась трагичной. В отстаивании имущества дома — личной библиотеки, собираемой им годами, — его застрелил немецкий офицер. Немцы топили его книгами.

Однажды после прекратившейся перестрелки Мария Александровна, отодвинув брезентовый полог входа в яму, чтобы набрать снега для приготовления кипятка, услышала истошный девичий крик. Ей предстала картина бегущего за двенадцатилетней девочкой долговязого немца. Он догнал подростка, повалил на снег и снял с ног взрослые валенки. В слезах девчушка бежала босой по снегу и громко рыдала.

«Вот изверги, свою еврокультуру пришли к нам насаждать. Это такой их «новый порядок?», — вздохнула Мария Александровна. — Это не культура, это называется по-другому — элементарное свинство, а если правильнее, то это чистой воды грабеж».

Да, немцы поначалу, особенно в зиму сорок первого, для выживания грабили местное население. Забирали теплые вещи. Морозы и снежные метели студили не только кровь, а потом постепенно, по мере победных шествий по России, выстуживали их простуженные нацизмом души. Произведения искусства вояки Гитлера понимали и принимали, но нередко оценивали их такими категориями как размеры, блеск и вес.

Только Мария Александровна разожгла примус, как стены землянки задрожали. Послышался быстро приближающийся рокот танкового мотора. Не успела она опомниться, как затрещали доски и бревна потолочного перекрытия. Одна стена осела, — посыпалась земля на постель, лежащую на нарах, сбитых из досок. Это недалеко проехал фашистский танк.

«Ещё бы левее и меня бы не было, — в испуге подумала женщина. — Провалилась бы и немецкая машина в эту яму, и вряд ли бы я выбралась. Скорее бы их выбили из Крюкова».

* * *

В ночь с 7 на 8 декабря Ванины услышали артиллерийский грохот, а потом душераздирающий свист. Супруги выскочили из убежища и увидели такую картину. Немецкие танкисты спешно заводили машины и покидали поселок. Пехота куда-то постоянно стреляла, взбираясь на машины. Танки были облеплены фашистами.

— Похоже, немцы покидают Крюково, — радостно закричал Федор Борисович. — Это Победа! Им сюда уже не возвратиться.

А над головами двух озябших крюковцев проносились со свистом золотистые стрелы и, уходя в темноту, почему-то где-то совсем близко разрывались. Федор Борисович понял: бьют по только что отступившему неприятелю. От взрывов содрогалась земля. Она словно плакала из-за боли, причиняемой горячим металлом, разрываемым взрывчаткой.

А утром крюковцы услышали русскую речь. Красноармейцев обнимали и целовали оставшиеся местные жители, одаривая их кто чем мог.

— Пойду, вынесу бойцам конфеток, — повернулась Мария Александровна в сторону супруга. — Десяток подушечек осталось. Пусть полакомятся.

— Конечно, пойди, вручи нашим соколикам.

Выскочив из ямы, Мария наткнулась на четверых бойцов в белых полушубках с автоматами наперевес, которые быстрым шагом шли по направлению к разрушенной станции. Она сунула каждому по две конфеты.

— Спасибо, мамаша, спасибо, — хором ответили они.

«Совсем молодые, — подумала Мария Александровна, — а уже навоевались. Восемнадцатилетние, не больше. А сколько придется им ещё бед испить, пока не прогоним с нашей земли непрошенных гостей».

Вдруг её взгляд упал и почему-то крепко прицепился к коннику, одетому тоже в белый полушубок. Боец гарцевал на белом породистом коне. Это был совсем ещё молоденький солдат. Проехав мимо метров пятьдесят-шестьдесят, он оглянулся и в это время под ним раздался взрыв. Через мгновение, оправившись от испуга, Мария увидела на окровавленном снегу лежавшие жертвы оставленной фашистами мины — солдатика и коня. Они погибли оба и сразу.

Кстати в Крюково уходя, немцы оставили очень много мин-ловушек. Саперам пришлось много потрудиться, чтобы обезопасить мирное население поселка от всяких трагичных неожиданностей.

* * *

Как только после недельной оккупации, ушли фашисты Ванины бросились к дому. Не узнали они своего недавнего уютного жилища. Мебели практически не осталось. Всё, что могло гореть: книги, бельё, одежда, дерево, игрушки, в том числе и игрушечный гардеробник с куклой Машенькой, — превратилось в золу и дымом ушли в небо. В двух комнатах захватчики отдыхали, а третью превратили в отхожее место.

— Ой, что же наделали эти изверги, — всплеснула руками Мария Александровна и бросилась на грудь супругу, тоже застывшему в оцепенении. — Неделю всего побыли, а что натворили.

— Ничего, мать, отстроимся. Как говорится, все хорошие вещи дешевы, всё плохое стоит очень дорого. Будем трудиться, соберем потерянное добро. От гадов немецких стране поскорее бы избавиться!

— Сколько труда нашего сгорело, — снова запричитала супруга.

— Ну, хватит причитать. Надо думать, как всё восстановить, — по-хозяйски отреагировал муж.

В тот же день супруги взялись за лопаты, метла и грабли. Надо было наводить порядок в доме…

А через неделю пришла печальная весть о гибели в деревне Каменка племянницы Марии Александровной — Ани Рудиной. Её расстреляли фашисты вместе с родителями. Ванины поехали в Каменку. В доме Рудиных уже похозяйничали мародеры. Сходили они на могилу, почтили память о родственниках и забрали среди разбросанных вещей только один блокнотик, сшитый из нескольких ученических тетрадей с надписью на лицевой стороне крупными печатными буквами: «Дневник Ани Рубинной».

Оказывается, девочка вела дневник со второго класса.

Мария Александровна, придя в дом, стала с волнением читать исписанные каллиграфическим почерком дневниковые записи племянницы. Вот, что она писала о сороковых роковых годах.

«22.6.41 г. Сегодня в 11.00 утром по радио было объявлено о начале войны… В Крюково сразу же стали создавать народное ополчение и команды местной ПВО…»

«3.7.41 г. Нас, учащихся с 7 по 9 класс, пригласили на Крюковский спортивный аэродром помочь в эвакуации самолетов…Самолеты разбирали специалисты, а мы помогали авиатехникам грузить части летательных аппаратов на военные грузовики. Работали быстро, слажено и с задачей управились в три дня…»

«28.8.41 г. Целыми днями роем окопы и противотанковые рвы на Ленинградском шоссе…Тяжел труд, земля была спрессована, высушена за лето. Лопаты с трудом врезались в сухой глинозем. Да, нелегко было девочкам, но помогало чувство осознанности того, что мы роемся в земле для нашей же безопасности…»

«10.9.41 г. Ученики двух местных школ работали на Жилинской фабрике елочных игрушек. Тут открыли производство легковоспламеняющейся горючей смеси. Жидкость эту заливали в бутылки, закупоривали и отправляли на фронт и в партизанские отряды. Работа была вредной для здоровья. Если капелька смеси попадала на одежду, то мгновенно прожигала ткань, а на теле появлялся ожог. Одежда тлела и становилась ветхой даже от паров. За работу нам давали обед, а после обеда — чай, чему мы были очень рады…»

«15.10.41 г. Сталин отдал приказ об эвакуации фабрик и заводов, а также населения на восток страны. В Москве, говорят, началась паника. Поездов для эвакуации недоставало. Ехали люди с детьми даже в товарных вагонах. Некоторые шли пешком, оставляя квартиры и имущество в столице. Рабочим и служащим выдавали двухнедельное пособие и по пуду муки, так как пекарни и магазины не работали…»

«17.10.41 г. Мы стояли за хлебом в очереди с 4-х утра, а отпустили только на следующий день в 11.00…

Вдруг мы услышали сигнал воздушной тревоги. В небе появились два немецких самолета. Они сбросили бомбы на стоящий товарный состав. Паровоз окутало клубами дыма и пара. Осколками пробило котел. Мы побежали к месту взрывов. Из паровозной будки вынесли и положили на землю машиниста лет пятидесяти, у которого лицо и руки были ошпарены…»

«2.11.41 г. По радио сообщили о прекращении эвакуации из-за частых бомбежек железнодорожных составов. Чувствовалось, немец приближается. Занятия в школе прекратились. В школу привезли первых раненых. Жители посёлка стали спешно строить из подсобных средств укрытия в земле на случай бомбежки…»

24.11.41 г. Вчера немцы заняли Солнечногорск, а сегодня фашисты обстреляли поезд, шедший в Москву. Состав остановился на станции Крюково и тут же был подвергнут авиационному налету. Сгорел полностью детский вагон. Пахло жженной костью и паленым мясом. Обгоревший состав долго стоял на станции. Он напоминал скелет какого-то чудовища…»

«28.11.41 г. Продолжается активное отступление наших войск к Москве… Сол даты шли по улице Ленина, по шоссе, по тротуарам. Многие советовали жителям покинуть поселок и идти в сторону столицы. Мы с мамой вырыли под террасой яму и спрятали некоторые вещи. Сверху положили клеёнку и засыпали землей. Спрятанное имущество замаскировали дровами, а сами ушли к соседям. У них была довольно просторная землянка…

Вечером наши взорвали часть полотна на перегоне Крюков — Сходня…»

«1.12.41. г. В ночь с 30 ноября на 1 декабря немцы ворвались в Крюково. По поселку грохочут танки, сшибая деревья, заборы, строения и подминая декоративный кустарник…После танков в поселок въехал большой отряд мотоциклистов. Они сразу же стали выгонять местных жителей из домов и обжитых землянок — и занимать их. Мы сидели в ясе-подвале без воды и еды и ждали смерти. Жажду утоляли снегом. Крюково несколько раз переходило из рук в руки. Слышалась то родная русская речь, то вражий немецкий лай…»

«2.12.41 г. Со вчерашнего дня началась оккупация. Сегодня расстреляли учительницу русского языка Полякову и ученика 9 класса Диму Ярцева. Моя подружка Лида Теньковская была тяжело ранена. Ей оторвало снарядом обе ноги… Вечером по крыше нашей ямы прошел немец и развалил её. Приходилось на плечах держать потолок, пока другие искали подпорки…»

«3.12.41 г. Я вышла из ямы, чтобы набрать чистого снега. Стала сгребать его в ведерко. Вдруг на меня сзади кто-то набросился. Я обернулась и увидела рыжего немца. Он снял с меня одеяло и отцовские валенки. Тут же в центре одеяла прорезал ножом отверстие и просунул туда голову. Валенки взял под мышку и пошел в сторону дома…»

«8.12.41 г. Немцы выбиты из поселка. Мы вышли из ямы. Наш дом, стоящий на окраине Крюкова, был разграблен за неделю — немцы похозяйничали крепко…

Мебель всю сожгли. Привезли на грузовике хлеб. Мама отправила меня за пайком. Выдавали бесплатно по 300 граммов ржаного хлеба, 25 граммов подсолнечного масла и 25 граммов конфет-леденцов «Рябинка». По всему поселку валяются трупы наших и врагов…»

«Как же так, 8 декабря Рудины, значит, были живы, — размышляла Мария Александровна. — Кто же их убил? Говорят, немцы, а может, 122 мародеры? Могли появляться после восьмого только неприятельские разведчики для выяснения обстановки».

Муж разделял догадки своей супруги и просил не горевать:

— От переживаний кровь запекается!

— Согласна с тобой, что гадать, Федя, теперь их не вернешь, — согласилась жена. Скоро пришла весточка от Лиды. Она сообщила, что отправляется на фронт, но в качестве кого и куда — ни слова.

В 16-й АРМИИ

Ветераны говорят, на войне юность взрослеет быстро. Война — это несчастье в увеличенном масштабе. Всё видится крупнее и яснее. Лида это поняла с первых общений с фронтовиками, в том числе и с теми, кто участвовал в гражданских сшибках двадцатых годов, ветеранами войн, которые обучали её на кратковременных курсах.

Один из преподавателей, старый чекист, на одной из лекций заметил, что процесс обучения проходит не только для того, чтобы слушатели четче представляли фронт своей деятельности, а скорее для безопасности секретоносителей. Посылать людей на войну необученными бойцами — значит подставлять их обстоятельствам и даже предавать своих учеников. Война на таких неучей охоча.

Поэтому Лида постигала все азы секретного делопроизводства, которые ей должны будут встретиться в боевых условиях. Два курса института, сносное знание немецкого языка, умение достаточно быстро ловить четырьмя пальцами клавиатуру печатной машинки помогали ей в учебе. И вот занятия завершены. Лубянка направила её в одно из соединений Западного фронта, в состав которого входила теперь уже легендарная 16-я армия, руководимая К.К. Рокоссовским, о котором ходили легенды, стянутые обручем правдивости, о том, что этот генерал жалеет жизнь простого солдата не в пример другим командирам высокого ранга. Это потом о нем скажут, что Рокоссовский — Суворов Великой Отечественной войны.

В августе 1937 года его репрессируют по подлому доносу. Командира 5-го кавалерийского корпуса, стоящего в Пскове, надуманно обвинили в связях с польской и японской разведками. Его вызвали в Ленинград якобы на совещание командного состава и по пути в северную столицу арестовали в купе. Он достойно перенес более чем двухлетнее следственное заточение. Его пытали, выбили передние четыре зуба. Молотком стучали по пальцам ног, сломали ребра, но он ничего не подписал, не стал лжесвидетельствовать ни против себя, ни против других. В 1939 году его дважды выводили на расстрел. Стреляли холостыми…

В 1940 году Рокоссовский был реабилитирован и восстановлен в Красной Армии. После такого жеста милосердия маршал до конца жизни носил в кармане пистолет. Однажды его спросила дочь Ариадна, зачем он таскает с собой оружие? Рокоссовский не задумываясь, ответил:

— Если за мной придут ещё раз, я им живым уже не сдамся.

В начале Московской битвы основные силы 16-й армии Рокоссовского попали в Вяземский «котел». Окруженные немецкой броней наши воины сражались отчаянно. Однако управление 16-й армии, передав войска 19-й армии, успело выйти из окружения. Пришлось собирать «новую 16-ю армию», в которую попали перехваченные войска на марше: отдельный курсантский полк, созданный на базе Московского пехотного училища им. Верховного Совета РСФСР, 316-я стрелковая дивизия генерал-майора И.В. Панфилова и 3-й кавалерийский корпус генерал-майора Л.М. Доватора. Вскоре под Москвой была восстановлена сплошная линия обороны. Завязались упорные бои.

И вот после всех этих суровых испытаний, когда в середине 50-х в период развенчания культа Сталина на одном из банкетов изрядно подвыпивший Никита Хрущев подошел к маршалу и попросил написать пасквиль на Верховного Главнокомандующего, Рокоссовский свысока посмотрел на низкорослого, новоиспеченного вождя и тут же в непривычной для него жесткой манере ответил:

— Сталин для меня святой.

Взбеленился партийный босс и на следующий же день без всяких объявлений и объяснений снял великого полководца войны Маршала Советского Союза, дважды Героя Советского Союза К.К. Рокоссовского с должности заместителя министра обороны СССР. Его кабинет занял генерал Москаленко, участвовавший в захвате и расстреле Берии. Константина Константиновича даже не пустили в кабинет забрать личные вещи. Разве это не дикость, насаждаемая партийным волюнтаристом?!

Ну, это всего лишь небольшое отступление, обстоятельств которых не дано было знать Лидии Федоровне Ваниной в то время. Многих их даже не было в природе, их родит другое время и другие люди.

* * *

Не успела Лида Ванина попасть в родные края, 16-я армия погнала противника на запад.

Хотя со временем она прочтет в мемуарах, писанных 5 марта 1948 года ее бывшим командующим, оценку тех событий в родных краях:

«В связи с прорывом обороны на участке 30-й армии и отхода частей 5-ой армии, войска 16-ой армии, сражаясь за каждый метр, в жестоких боях были оттеснены к Москве на рубеже: севернее Красная Поляна, Крюково, Истра, и на этом рубеже в жестоких боях окончательно остановили немецкое наступление, а затем перейдя в общее контрнаступление, совместно с другими армиями, проводимое по замыслу товарища Сталина, враг был разбит и отброшен далеко от Москвы».

Зима 1941–1942 годов показала, что немца можно бить и крепко бить, если продуманно к этому подойти. Ставка ВГК подошла творчески для того, чтобы навсегда отогнать от столицы фашистский «Тайфун» и в конце концов развеять его агрессивную мощь и силу. И опять это сделал Рокоссовский, только на территории Белоруссии в ходе блестяще проведенной операции «Багратион», где окончательно добил «тайфунников».

Это он послал в Москву на «парад», а точнее, на прогон по улицам столицы остатки разгромленной им группы армий «Центр», поставив точку на мечте Гитлера «Тайфуном» разметать, снести с лица земли российскую и советскую столицу.

В особом отделе НКВД молодую секретаря-машинистку Лидию Федоровну Ванину оперативники встретили уважительно. Начальник отдела майор Сергеев Павел Федотович собрал по этому случаю личный состав и представил новую сотрудницу. Отдел был боевой. В его арсенале имелись и разоблачения шпионов, и активно работающая зафронтовая агентура, и даже наклевывалась одна серьезная радиоигра. Сброшенная на парашютах тройка агентов Абвера была «достойно» встречена военными контрразведчиками. Правда, двое предателей застрелились, когда почувствовали, что попались в засаду. Пойманный же связист изъявил желание сотрудничать с органами госбезопасности.

Осваиваться молодой сотруднице долго не пришлось. Она хорошо помнила слова притч, рассказываемых набожной матерью о пользе труда. И вот они стали всплывать, прорисовываться, когда что-то не получалось или получалось с трудом: ленивцы бывают скудны, а трудолюбивые приобретают богатство, от всякого труда есть прибыль, а от пустословия — только ущерб, плод добрых трудов славен, и корень мудрости неподвижен и прочие. Эти обращения за советами к матери приходили и в коротких тревожных снах, и в уголках быстро сменяемых блиндажей, и в чистом поле и лесах.

Оперсостав был доволен секретаршей: грамотная, боевая, печатала быстро, достаточно глубоко разбиралась в немецком языке. Однажды ей принесли найденный документ у одного задержанного. Перевела его тут же, практически с листа.

Начальник отдела это оценил и стал при допросах «языков» привлекать её к переводам.

— Лидия Федоровна, не могли бы вы помочь развязать язык нашему пленному, — обращался только в такой форме он к секретарше.

Павел Федотович и подчиненным запрещал обращение по имени, говоря, что Ванина такой же сотрудник, как и все они.

Это было под Сухиничами. Ввели сухощавого, с обветренным лицом и потухшими глазами немецкого обер-лейтенанта.

— Was ist Ihr Name? — спросила Ванина.

— Mein Name ist Kurt Stoltz, — ответил военнопленный.

— Где вы служили, — поинтересовался Сергеев.

Лидия Федоровна перевела вопрос своего начальника, адресованный Штольцу.

— Я немецкий офицер, верен присяге Гитлеру, а потому не имею права разглашать секретные данные.

— Вы уже не офицер, а военнопленный, задержанный как оккупант на нашей земле, — перевела Лидия Федоровна реакцию своего начальника на ответ фашиста. — Вы теперь будете отвечать по нашим законам как захватчик, а поэтому есть смысл отвечать прямо на поставленные вопросы военным командованием воющей с вами армии. На ее стороне — правда и победа.

— Германскую армию вам не одолеть. Это временный ваш успех под Москвой. Скоро мы покажем истинно арийскую силу.

Однако надолго арийского духа Штольцу не хватило. Скоро он признался, что являлся штабным офицером одного из полков 336-й пехотной дивизии группы армий «Центр». С каждым вопросом ответы пленного становились все конкретнее, обширнее и ярче. Обрисовывалась схема расположения частей противника и направление возможного главного удара. Результаты допроса Штольца докладывались вышестоящему военному командованию через особый отдел армии.

После того как начальник отдела Сергеев Павел Федорович отправил обобщенную справку по Штольцу, он подошел к секретарше и поблагодарил ее за качественно выполненную работу.

— Спасибо вам, Лидия Федоровна, за помощь. Раскололи мы с вами крепкий орешек. Две работы сделали быстро: и переводчицы, и машинистки. Повезло отделу с таким приобретением.

Лида засмущалась, покраснела и прореагировала, как обычно реагируют чистые и честные люди безо всякой ложной скромности, которая бывает так же гнусна, как и тщеславие. Вместе с тем она не подделывалась под естественность и не напускала на себя простоту, как это делали довольные собой, своими поступками и недурными действиями иные люди, встречавшиеся ей по жизни.

— Павел Федотович, чему училась, то и пригодилось, по-другому тут нельзя было действовать, — ответила секретарша и снова зарделась.

— Молодец!

УСТАНОВЩИЦА

У Лужского укрепленного района немецкие войска 4-й танковой группы генерал-полковника Эриха Гепнера, получившего это звание после французской кампании в 1940 году, натолкнулись на ожесточенное сопротивление со стороны наших войск. Оборонительные сооружения на этом рубеже строились руками ленинградцев, в большинстве своем женщин и подростков, так как взрослые мужчины уходили в армию и ополчение. Итак, вражеским войскам не удалось овладеть городом сходу. Эта задержка взбесила фюрера, и он вынужден был срочно выехать в группу армий «Север» к генерал-фельдмаршалу фон Леебу с целью подготовки плана захвата Ленинграда не позднее сентября 1941 года. Гитлер полагал, что захват северной столицы русских даст не только военный выигрыш, но и принесет огромные политические дивиденды в связи с потерей Советским Союзом символического смысла — колыбели Октябрьской революции.

4 сентября сорок первого город подвергся первым артиллерийским обстрелам со стороны оккупированного немецкими войсками города Тосно.

С этого периода в городе на Неве не проходило дня, чтобы что-то не взрывалось, не обрушивалось, не горело. Вражеские самолеты систематически бомбили город. Однажды Зина пробиралась по разрушенному городу для выяснения, кто проживает в квартире по одному из адресов Лесного проспекта. Мимо нее промчалась автомашина. На кузове полуторки молча сидела группа офицеров.

«Наверное, они едут с аэродрома Левашово, — подумала Зина Шепитько. — Прилетели с Большой земли на помощь нам».

Немного впереди шел переполненный народом трамвай, а рядом тяжело тянула повозку с полуобгоревшими досками, брусками и бревнами худосочная лошаденка, по спине которой возница нежно похлестывал вожжами. Она недовольно фыркала, но упрямо тянула поклажу на телеге со скрипучими колесами. У трамвая завизжали тормоза перед остановкой, на которой стояла большая группа ожидавших ленинградцев. И вдруг Зина услышала свист, и тут же раздался разрыв снаряда. Многие на остановке попадали, обливаясь чужой и своей кровью.

Второй взрыв, третий…

Зина упала на тротуар. Трамвай разнесло в щепки. Заискрились оборванные контактные провода при замыкании, попадая на металлические детали разорванного на стальные куски трамвая. Груды убитых граждан. Заметались на остановке раненые и искалеченные, в основном женщины и дети. Поваленная лошадь с оторванной задней конечностью неистово ржала и настойчиво пыталась подняться. Людские тела были разбросаны и размазаны по окровавленной булыжной мостовой. Стон и плач, проклятие и негодование неслось со всех сторон.

Голова Зины гудела, как колокол. Перед глазами летали какие-то рваные темные пятна, мешающие ей разглядеть реальность из-за искусственной потери их приспособляемости к рассмотрению предметов на различных расстояниях. Но вот, наконец, аккомодация пришла в норму, и она отчетливо увидела испачканного гарью мальчишку лет восьми-девяти, наклонившегося к убитой женщине. Потом он припал к ней и стал целовать в щеки, причитая: «Мама, мама, что же они наделали!?»

К месту трагедии спешили ленинградцы, а где-то сигналили кареты скорой помощи и пожарные машины.

Зина встала, отряхнулась и поняла, что здесь в обстановке разберутся те, кому положено по службе это делать. У неё же было ответственное оперативное задание — установить конкретного человека, возможно проживающего в названном доме. Его подозревали органы госбезопасности в наведении самолетов противника светом мощного электрического фонаря и запуском зеленых ракет. Установ-щица действовала от имени милиции, и в частности уголовного розыска. Она посетила домоуправление, выписала всех проживающих в доме, поговорила с дворниками и сторожами недалеко от дома расположенной механической мастерской. Все собранные данные она понесла оперативникам. В ходе анализа материалов они пришли к выводу, что этим человеком мог быть только одинокий житель квартиры № 34 Жигало Никанор Ефимович, который до блокады приехал из Латвии к скончавшейся внезапно родственнице.

За домом оперативники установили круглосуточное наблюдение. Жигало в дневное время часто бродил по городским улицам, безучастно глазея на происходящий кошмар разрушений. Особенно ему нравились «прогулки» возле порта. Однажды поздним вечером он вышел из подъезда и…растворился в темноте. Наружная разведка его потеряла. А через минут тридцать с крыши дома темноту прорезал молочного цвета луч. Узкий световой пучок сделал три круговых вращения и потух. Потом через минуту кто-то вновь зажег фонарь, повторив лучом те же три круговых движения. Спустя полчаса неизвестный попытался зайти в подъезд. Его остановили и задержали. Он предъявил паспорт на имя Жигало. В ходе личного обыска группа захвата обнаружила мощный электрический фонарь немецкого производства, хранившийся за пазухой длиннополого драпового пальто. А через какое-то мгновение послышалось далекое гудение самолетов. Бомбежка началась и продолжалась недолго, всего полчаса, но ни одна бомба не упала в районе этого дома.

Задержанного тридцатипятилетнего верзилу с пышной шевелюрой, хорошо сложенного и, чувствовалось, прекрасно тренированного, доставили в особый отдел НКВД морской базы КБФ. Армейские чекисты стали «колоть» Жигало. Он отпирался поначалу, потом признался, что попал в плен. Дал согласие на сотрудничество с немцами. И после окончания Рижской разведшколы был переброшен через линию фронта в Ленинград с разведывательно-диверсионным заданием…

Зина радовалась своему первому быстро и качественно выполненному заданию. Она понимала, что обезврежен враг, который мог нанести городу-страдальцу дополнительные раны, разрушения и смерти. Теперь эта заноза из тела Ленинграда вынута. Его преступный замысел перечеркнут. Руководство тоже отметило старания установщицы…

* * *

Проработала Зина Шепитько на установке несколько месяцев. Этого времени было достаточно, чтобы у руководства сложилось определенное мнение о личности и возможностях трудолюбивой и смышленой девушки. Вскоре после скоротечных курсов ее определили секретарем-машинисткой (делопроизводителем) в один из особых отделов НКВД стрелковой дивизии 8-й армии Ленинградского фронта, оборонявшей Ораниенбаумский плацдарм и позиции на ближних подступах к городу. Руководство отдела было довольно новой сотрудницей из-за имеющихся у нее приличных навыков машинописи, знания немецкого языка и основ стенографии.

«Недаром мы с Лидой сушили мозги, занимаясь немецким языком и стенографией, — рассуждала девушка после назначения на новую должность. — Благодарна я и Милиции Николаевне Гейфер, сделавшей все от нее зависящее, чтобы мы быстро освоили «вслепую» клавиатуру пишущей машинки. Вот эти знания и пригодились на войне, а потом и в дальнейшей жизни будут не лишними. Ведь наши знания есть сумма того, чему мы научились, и того, что мы забыли. Тренировки поддержат и разовьют забытые навыки».

Начальник особого отдела дивизии Николай Иванович Пастушен-ко выложил на стол стопочку выписок из приказов, указаний и директив:

— Зинаида Сергеевна, это вам на ознакомление. Прочтите внимательно, вникните в суть их требований, и будем работать. Я уехал в войска.

Уединившись в небольшой комнатушке полуподвального помещения, отведенной для секретаря, Зина внимательно стала изучать нормативную базу особого отдела соединения. Ей попадали выдержки из приказов, с которыми она знакомилась на курсах.

«Это мне все уже знакомо, — рассуждала она. — Главное мое оружие против немцев, — добросовестное выполнение служебных функций и в срок заданий руководства. Нужно успевать качественно, потому что время приближается медленно, а уходит быстро. Оно учит нас и обладает просто исключительным даром убеждения».

И действительно время лепило личность, которая проходила через суровое время военного лихолетья. Особый отдел дивизии действовал вместе с войсками соединения и во имя безопасности этих войск. Фронтовыми дорогами вместе с войсками армии шли и военные контрразведчики соединения.

Какие же это были дороги?

Окунемся в небольшой экскурс армии. В начале ноября сорок первого года соединение, в котором служила Зинаида Шепитько, передислоцировалось в восточный сектор обороны Ленинградского фронта и на плацдарм у Московской Дубровки под названием «Невский пятачок», расположенный на левом берегу Невы. В течение ноября-декабря 1941 года наши войска вели упорные наступательные бои с целью прорыва блокады Ленинграда.

В 2011 году автор побывал вместе с коллегами в местах сражения на «Невском пятачке» при открытии памятной часовни, сооруженной на средства, собранные военными контрразведчиками. До сих пор там не растут деревья, слишком много металла смешано с землей. Участники тех сражений рассказывали, что вся земля тут была перепахана, словно здесь никогда не было человеческого жилья. Война стерла с лица земли поселки Выбрская Дубровка, Московская Дубровка, Арбузово, Анненское, 1-й и 2-й Городки.

Согласно немецким данным с 15 ноября по 27 декабря советские части ходили в атаку боевыми группами 79 раз, в составе до двух рот — 66 раз, в составе батальона и выше — 50 раз.

Ежедневно на защитников «пятачка» обрушивалось до 50 000 снарядов, мин и авиабомб. Потери стрелковых частей достигали 95 % от первоначальной численности. По данным, обнародованным в 60-е годы в газете «Правда», в боях за «Невский пятачок» погибло около 200 000 человек.

В настоящее время зачастую высказывается мнение, что все погибшие на «Невском пятачке» советские солдаты полегли зря, так как «плацдарм стал огромной братской могилой, так и не сыграв никакой оперативной роли». Участник осенних боев 1941 года на этом 132 плацдарме в составе 115-й стрелковой дивизии Ю.Р. Пореш так ответил на наш вопрос: «Стоило ли удерживать плацдарм ценой таких огромных жертв?»:

— Что я вам скажу, в условиях блокированного фашистами Ленинграда и всех жесточайших бед, вызванных этой блокадой, такой вопрос возникнуть не мог. Да он был бы кощунственен. Это потом, когда были подсчитаны потери убитыми, ранеными, искалеченными, нам, оставшимся в живых, стало жутко от реальной цены этого «пятачка», и возник этот вопрос: «А стоило ли?»

А в то время «Невская Дубровка» была единственной надеждой на прорыв блокады и снятие угрозы голодной смерти оставшихся ещё в живых ленинградцев, ведь от «Невского пятачка» до боевых порядков Волховского фронта было всего-то каких-то семь-восемь километров. Это была действительно реальная надежда на прорыв блокады. Наверное, это справедливый и честный ответ.

Зина периодически писала родителям, но удивительно то, что письма доходили до адресата. Несколько писем получила и она из дома. Лютующей зимой в прямом и переносном смысле сорок второго года она узнала о гибели отца. Долго плакала, хотела уйти из органов военной контрразведки в партизаны, чтобы «конкретной своей пулей», как она считала, мстить врагу, отбирая жизни солдат и офицеров вермахта.

«Стану снайпером, — говорила она себе. — Я всегда стреляла хорошо из мелкокалиберки».

Но это были несбывшиеся прожекты. Жизнь и обстоятельства поставили её на другие рельсы. И они были реальные, потому что она по ним уже мчалась в эшелоне под названием «армейская контрразведка» навстречу невидимому фронту борьбы с тайным врагом…

* * *

В конце января 1942 года полевое управление армии, переправленное по льду Ладожского озера на волховское направление, объединило соединения и части Синявинской оперативной группы 54-й армии, занимавшие оборону на рубеже от южного побережья Ладожского озера до Кировской железной дороги.

В начале июня армия была переподчинена Волховскому фронту второго формирования, а в августе-сентябре ее войска действовали в составе фронтовой ударной группировки в Синявинской наступательной операции.

В январе 1943 года армия участвовала в прорыве блокады Ленинграда, а затем в Новгородско-Лужской, Нарвской и Таллиннской операциях и совместно с силами КБФ провела Моозундскую десантную операцию.

Свидетельницей и летописцем всех этих событий была Зинаида Сергеевна Шепитько.

Автор не мог не откликнуться стихотворением на услышанное и увиденное. Он посвятил его героям «Невского пятачка», когда с группой ветеранов военной контрразведки и руководства Департамента ВКР ФСБ открывали часовню героям Дубровки.

То утро было вспахано снарядом,

Расколото сиреной пополам, —

Вставала Русь Священная нарядом

Вся круглосуточно по фронту

и тылам.

И ускользала юность у мальчишек,

Как будто голубь выпущенный с рук…

Об этом не один в дневник запишет,

И в письмах для оставленных подруг.

Бои, бои…Сегодня, завтра, снова

И горечь отступления назад

Пришлось хлебнуть,

сражавшимся у Львова,

Здесь — отстоять

с Дубровкой Ленинград!

Дерев без крон

на Невском пятачке…

Для немцев — он клочок земли упорной,

Для нас, как знамя Родины в руке!

Ведь даже дока войн -

фельдмаршал Лееб,

Уткнувшись группой армий в островок

Отваги, понял — он не одолеет

Того, кто станет с возрастом «совок»…

Так наречет их выросшая подлость,

С Иванами, не помнящим родства.

Мой гнев назвал антигероев — кодла

Они мне — облетевшая листва.

Немногие с войны идут седыми

Сегодня с нами…

На Большой Войне

Остались миллионы молодыми

В пожухлых травах

маком пламенеть.

Цифирь войне печально серебрится,

Но воздаем мы почести не ей,

А матерям, которым всё не спится

В тяжелом ожиданье сыновей!

22 июня 2011 г. Санкт-Петербург.

БОЙ РУКОПАШНО-МУЗЫКАЛЬНЫЙ

Сотрудники отдела контрразведки СМЕРШ дивизии, в котором служила Лида Ванина, занимались святым делом — вместе с воинами Красной Армии гнали противника на запад. Однажды при смене позиций соединения пришлось перемещаться и армейским чекистам. Жалко было покидать обжитый блиндаж, расположенный на опушке смешанного леса. Вход в штаб военной контрразведки дивизии прикрывал густой кустарник орешника — лещины. Маскировка его была такова, что он не просматривался ни в бинокли вражескими пехотинцами и артиллеристами, ни воздушными пиратами при бомбометании.

Погрузив на кузов полуторки нехитрый скарб отдела, Лидия Федоровна отказалась от предложения начальника сесть в кабину грузовичка, куда посадили раненого оперативника, а взобралась на кузов, в котором сидело отделение охраны и несколько смершевцев.

— Павел Федорович, ну как я могу ехать без визуального контроля над моими секретами. Как говорится, хранить свой секрет — мудро, но ждать, что его будут хранить другие — глупо. В такой ситуации секреты долго не живут, — смудрила розовощекая Лида от переполненных эмоций. Она всегда волновалась, когда приходилось срочно перемещаться отделу. Кроме всего прочего, ей было приятно проехать вместе с красивым, рослым парнем — коллегой особого отдела, оперуполномоченным старшим лейтенантом Малоземовым Виктором. Несмотря на молодость, ему было всего только двадцать шесть, в коллективе отдела его уважали сорокалетние «старики». Он был коренаст и плечист фигурой, умен, добр и обязателен. Обладал недюжинной силушкой. Однажды он даже показал фокус — «крест» из двух двадцатилитровых канистр с бензином. Каждую канистру он удерживал, разводя руки в стороны, на среднем пальце.

Другой раз вытолкал плечом полуторку, завязшую на разбитой осенними дождями проселочной дороге. Его карие глаза всегда светились доверчивой радостью. Они всегда словно улыбались. Такое явление наблюдается только у душевно высоких людей, обладающих особым магнетизмом. Чуб густых русых волос всегда выбивался из-под фуражки летом и шапки-ушанки зимой, хотя он и просил всякий раз местных парикмахеров стричь его «покороче». Окончив пехотное училище в 1941 году, он, еще и не послужив как следует, был оформлен в органы государственной безопасности. Попал в военную контрразведку после скоротечных курсов.

Утро было хмурое. Ехали лесной, а потом проселочной дорогами. Хоть и скорость была небольшая, но свежий утренний холод пронимал до костей. Небо казалось предельно низким. Висели иссиня-черные тучи, которые никак не могли прожечь лучи солнца. Свинцовый их оттенок выглядел зловеще. Когда проезжали полем, в стороне, совсем близко с правой стороны от автомашины разорвался немецкий снаряд.

«Неужели началась охота за нашей полуторкой, — подумал Виктор Павлович. — Явно сейчас начнется пристрелка. Не попасть бы на вилку».

Он нежно взглянул на свернувшуюся калачиком на полу кузова секретаршу, к которой был уже давно неравнодушен. Она ему понравилась с первого дня пребывания в отделе. Постучав по фанерной крыше кабины, он велел водителю резко свернуть вправо.

— Ваня, нас начали обстреливать, надо на время сменить маршрут. Поезжай вот за тот бугорок. Видишь, березовую рощицу. Там переждем маленько, иначе нам придется туго, не доедем, — кричал старший лейтенант, перегнувшись через передний борт, чуть ли не в ухо водителю.

— Товарищ Малоземов, не боись, доедем. Немец не попадет в нас.

— Я тебе приказываю.

— Ясно, ясно, — закивал шофер.

Как в воду смотрел Виктор. Второй снаряд разорвался слева. Машину так подбросило, что Лида оказалась на ногах и упала на грудь Малоземову.

— Извините, Виктор Павлович, — виновато промолвила вся зардевшаяся секретарша.

— Лидия Федоровна, о чем вы. Мне приятно было поймать вас, а то ведь могли улететь от нас на поле через борт, — улыбнулся старший лейтенант, крепко удерживая одной рукой шинельный лацкан девушки, а второй держась за борт кузова.

Так близко перед глазами он её ещё не видел. Виктор вдохнул до этого неуловимый запах здорового женского тела, блеск глаз с поволокой, набежавший румянец щек и подумал: «Способность женщины краснеть — наверное, самое характерное и самое человеческое из всех человеческих свойств, свидетельствующих о её непорочности. С красотою женщины, в общем-то, увеличивается её стыдливость».

Машина, урча и буксуя задними колесами на влажном глинозёме, буквально не скатилась, а сползла за высотку к березовой роще. И в это время раздался третий взрыв. Снаряд разорвался точно там, где ещё минуту назад находилась машина.

— Волшебник и спаситель всех нас, — выкрикнула Лида и опять волнительно поглядела на Малоземова. Солдаты тоже вместе с водителем стали хвалить его за волевой и мудрый совет в приказной форме.

Переждав обстрел, через минут десять машина двинулась низиной, прикрытой с западной стороны длинным взлобком, поросшим густым березняком. К обеду доехали до указанной точки и встретились с руководством и другими сотрудниками отдела. Переместившись на новое место — на окраину небольшого хутора — отдел СМЕРШ дивизии занял небольшую избенку. Разгрузка прошла быстро. Теперь здесь по сравнению с блиндажной жизнью четче слышалась невообразимая мешанина басовых, грубо ворчащих звуков — это рокотала канонада. В сплошной вой слились внезапно появляющиеся очаги пулеметной стрельбы, взрывы авиабомб, снарядов и мин, рев проносящихся самолетов-штурмовиков и рокот грохочущих траками гусениц танков. Земля в такие моменты уходила из-под ног. Писать, конечно, было невозможно. Потом, когда внезапно стихала эта лихорадка боевого столкновения, наступила звенящая и тревожная тишина, готовая в любую минуту взорваться откуда-то прилетевшей немецкой миной, снайперской пулей или возникшей очередной фронтовой какофонией. И все они охотились за жизнями противной стороны.

Лидии Ваниной запомнился ещё один эпизод, который восприняла она как «фронтовой спектакль». Это произошло во время поездки в один из полков дивизии, где надо было застенографировать показания раненого немецкого летчика, близко стоящего к руководству люфтваффе.

Проезжая мимо заграждений из колючей проволоки, выстроенной неприятелем, она вместе со следователем капитаном Костей Вер-ненко отчетливо услышала по громкоговорителю доносящиеся песни и марши нацистской Германии. Только закончилась маршевая песня «Знамена ввысь…» Хорста Веселя, как началась другая в темпе фокстрота «Лилли Марлен». Немецкая фрау хрипловатым голосом напевала что-то вроде верности в ожидании. В песне были такие слова, что Лилли будет ждать солдата. Эту фразу Лида тут же перевела капитану и водителю.

Костя взял и срифмовал:

И фриц в тоске по своей хате,

Теперь он вынужден страдать,

Видать и немцу плоховато

Без баб в России воевать?!

Водитель остановил машину, и все трое стали слушать эту бодрящую и одновременно тоскливую для солдат вермахта песню, ещё недавно увлекающую молодежь на танцы. Немцы пластинку с модной песней прокрутили несколько раз, и вдруг, словно с ясного неба, обрушилась лавина грома. Где-то взявшиеся наши громкоговорители контрпропаганды выстрелили советской песней «Катюша». Немка Лилли Марлен сдалась на милость нашей российской Катюше. Загремела сначала приподнятая музыка, а потом полились нежные и звонкие слова довоенной песни, ставшей во время войны одной из самых желанных:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег катюша,

На высокий берег на крутой…

Она заглушила хрипловатый голос немецкой исполнительницы. Фашисты тут же выключили свой проигрыватель. Вдоль нейтральной полосы и на сторону позиций неприятеля неслись свежим ветерком слова этой задорной песни.

Когда прекратилась мелодия советской песни, немцы продолжали молчать.

— Ну что, Лидия Федоровна, мы с вами были не только свидетелями, но и участвовали в бою, в бою рукопашно-музыкальном и, как видите, выиграли его. Так же выиграем и войну. Осталось недолго сопротивляться гитлеровцам, — проговорил образно следователь.

— Да, это же готовый сюжет для стихотворения. Тут нужен поэт, — с восхищением об увиденном концерте и услышанной песне проговорила Ванина.

— Напишет кто-либо со временем…

— Обязательно напишет, — утвердительно согласилась девушка. Пройдет время. Закончится война, и она встретится с этим стихотворением уже в двадцать первом веке глубокой старушкой. Принесёт и вручит ей это послание с войны правнук Алексей. Оно так и называлось — «Катюша». К сожалению, не найдя автора, она подумала:

«А может, его написал тот следователь, который ехал со мной в машине и был таким же, как и я, свидетелем необычайно-трогательной картины».

Вот слова послания:

Ползет букашка по погону,

А каску солнышко печет…

Мы загораем в обороне —

Стрелковой роты третий взвод.

Затишья месяц. Редкий случай.

На фронте всё без перемен.

К нам через мины и «колючку»

Ползет мотив «Лилли Марлен».

Чужая фрау хриплова

то Твердит: «солдата буду ждать…»

Видать и немцам плоховато

Без баб три года воевать.

И так мотив тревожил душу,

Что молвил взводный с матерком:

«А ну, боец, давай «Катюшу»!

Да непременно с огоньком!».

Взял гармонист ремень на плечи.

Гармошка враз отозвалась.

Со дна траншей «Лили» навстречу,

«Катюша» гордо поднялась.

Бой рукопашно-музыкальный

Пусть в сводки фронта не войдет.

Сошлись две песни на нейтральной,

Заспорив насмерть, чья возьмёт!

Их фрау выглядит опрятно:

Шёлк, воротник из соболей.

На Кате — сапоги да ватник,

Но наша краше и родней.

«Так кто из нас сегодня лучший?» —

Плечом Катюша повела…

«Марлен» обратно — за «колючку» —

Плацдарм без боя отдала.

Щербатый рот раскрыв в улыбке,

Задорно рявкнула гармонь.

«Блицкриг», похоже, был ошибкой —

Ответим враз — попробуй тронь!

Фокстрот немецкий смолк в унынье,

Шипит с досадой патефон.

Ну, «гансы», ждите нас в Берлине:

Пехоту, Катю и гармонь!

Мотив летит над минным полем,

Победно в воздухе кружась.

И взводный очень был доволен,

Что песня в целом удалась.

А немцы из окопов: «Слюшай,

Иван, пожалуйста, играй.

Давай ещё твоя «Катюша»,

Мы тоже будем помогай».

Губной гармошкой неумел

о Нам вторят с вражье стороны.

«Эх, как «Катюша» вас задела,

И будто вовсе нет войны…»

Перепоём и перепляшем,

В кровавой драке победим,

Но ни клочка России нашей

Вовек врагу не отдадим!

«Нет, нет, такое послание мог написать только человек, переживший что-то подобное именно на войне, — размышляла Лидия Федоровна. — Современнику оно не под силу. Как всё точно передано, словно подсмотрел автор со стороны на эту песенную дуэль. Если эти слова не Кости Верненко, то могу только поклониться в ноги человеку, написавшему то, что я видела и слышала в далеком 1943 году».

ОПЕРАЦИЯ — «БУНКЕР»

Отдел контрразведки СМЕРШ Зины Шепитько вместе с частями дивизии вошел на территорию Эстонии. Начальник ОКР СМЕРШа соединения подполковник Пастушенко собрал личный состав отдела и довел краткую справку по оперативной обстановке в регионе. А она была такова.

16 июня 1940 года Председатель Совнаркома и одновременно нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов вызвал в 14 часов 30 минут эстонского посланника Рея и вручил ему заявление советского правительства. Оно было полностью аналогичное тому, которое сталинский соратник несколькими минутами ранее передал посланнику Латвии. От старого руководства Эстонии требовалось до 12 часов ночи дать согласие на формирование нового правительства и пропуск на свою территорию дополнительных советских воинских частей. Рей что-то хотел спросить и уже начал со слов:

— А нельзя ли?… — эстонский представитель не успел договорить подготовленную мыслью фразу.

— Нет! — безапелляционно и жестко прервал его председатель Совнаркома СССР.

Таким образом, было сформировано Народное правительство во главе с И. Варесом. Избранная 14–15 июля новая Государственная дума приняла 21 июля декларацию о восстановлении советской власти и провозглашении Эстонии Советской Социалистической Республикой. 22 июля Эстония вступила в состав СССР.

11 июля 1940 года, ещё до формального включения Эстонии в состав СССР, был издан приказ наркома обороны маршала С.К. Тимошенко № 0141, согласно которому к 31 июля 1940 года территория Эстонии должна была быть включена в состав Ленинградского военного округа.

6 августа 1940 года VII сессия Верховного Совета СССР приняла постановление о принятии в состав СССР Эстонской ССР.

В результате операции по ликвидации «антисоветских элементов» в июне 1941 года в Эстонии согласно докладу НКГБ СССР было арестовано 3173 и выселено 5978 человек. Это данные официальной статистики.

Приход немцев в 1941 году большинством местного населения был воспринят как акт освобождения от советской оккупации. Эстонцы с энтузиазмом поддерживали нацистов. Сразу же создается коллаборационистская националистическая организация Омакайтсе («Самооборона» — рус.), активно сотрудничавшая с фашистами. Началась охота за советскими активистами и русско-говорящими гражданами. Эта же организация оказала активное содействие деятельности Айнзатцкоманды-1 А под прямым руководством штандартенфюрера СС Мартина Зандербергера, которая уничтожила практически всех евреев, оставшихся на территории Эстонии.

Позднее члены «Омакайтсе» в добровольном порядке пополняли части вермахта и полицейские батальоны, которые принимали участие в борьбе с партизанами и карательных операциях на территории России, Белоруссии, Польши и Украины.

22 августа 1942 года было объявлено о создании Эстонского легиона СС и начале приема в него добровольцев. Но желания умирать за немцев выказывали не все, поэтому с весны 1943 года нацисты стали проводить насильственную мобилизацию.

14 января 1944 года войска Ленинградского и Волховского фронтов в ходе наступательной операции вышли на рубеж реки Нарва, а после падения города Нарвы германские войска отошли к линии обороны под кодовым названием «Танненберг», оборудованной примерно в двадцати верстах западнее вышеуказанного города. Эта местность называлась Синимяе.

После этого запаниковали гитлеровцы, поэтому начали активную мобилизацию в так называемые пограничные полки и 20-ю гренадерскую дивизию СС, численностью в 15 000 человек.

* * *

20 января 1944 года в ходе Новгородско-Лужской операции войсками Волховского фронта во взаимодействии с войсками левого крыла Ленинградского фронта от немецко-фашистских захватчиков был освобожден город Новгород.

Дивизия Зины Шепитько тоже участвовала в освобождении этого старинного русского города, о котором так долго в школьные годы собирала она материалы, — место призвания летописного Рюрика и зарождения российской государственности под названием «Новгородская республика», «вечевая республика», «матери русских городов». Новгород считался вторым по значимости после Киева центром Киевской Руси.

Когда она проезжала улицами города, которого фактически не было, он был в буквальном смысле разграблен и стерт с лица земли, в ней закипала не только злость против захватчиков. У нее появлялось желание найти ответы на два вопроса: люди ли это натворили, и какие претензии надо будет предъявить Германии за ее вандализм после победы?

То, что победа будет за нами, ни у кого сомнений не вызывало.

А начиналась оккупация совсем по-другому.

В дневнике Зинаиды Сергеевны со временем появятся записи:

«…9 августа 1941 года после тяжелейших боев советские войска оставили Великий Новгород. Город на два с половиной года оказался в оккупации. Если к началу 1940 года в нем проживало сорок две тысячи человек, то к концу января 1944 года, к освобождению его частями Волховского фронта, осталось менее пятидесяти человек. Остальные либо ушли на фронт (было призвано более десяти тысяч горожан, из них в живых осталось менее четырех тысяч), либо эвакуировались, либо были угнаны на работы в Германию, либо погибли. Не менее страшная страница — безвозвратно исчезнувшие художественные сокровища…

В ходе боевых действий 98 % городских строений было разрушено. Из 2532 жилых домов 2508 было уничтожено, в том числе всемирно известные шедевры древнерусского каменного зодчества (церкви, монастыри, фортификационные сооружения), более поздние архитектурные памятники…

Есть в этой истории еще одна, быть может, не менее страшная страница — безвозвратно исчезнувшие художественные сокровища: иконы, книги, декоративно-прикладное искусство, церковная утварь, живопись. Эвакуировать значительную часть культурных ценностей просто не успели. Точное количество утраченного не установлено до сих пор, его судьба неизвестна.

Уже в 1940 году, через несколько месяцев после начала Второй мировой войны, в гитлеровском министерстве по делам оккупированных восточных территорий был создан Оперативный штаб рейх-сляйтера Розенберга (Альфред Розенберг, 1893–1946 гг.), заместителя Гитлера по вопросам «духовной и идеологической подготовки» членов нацистской партии, с 1940 года рейхсминистра по делам оккупированных восточных территорий.

Родился в Ревеле, ныне Таллинн, учился в Риге и Москве, где окончил в 1918 году Высшее техническое училище по специальности «инженер-строитель», вскоре после этого репатриировался в Германию. В совершенстве владел русским языком.

Оперативный штаб представлял собой единую централизованную организацию, занимавшуюся во время Второй мировой войны выявлением на оккупированных территориях культурных ценностей, взятием их «под контроль» и последующим вывозом в Германию. Его структура была достаточно гибкой и разветвленной: координацию деятельности различных подразделений осуществляло центральное управление, в его ведении в 1942 году находилось пять главных рабочих групп — «Франция», «Бельгия и Северная Франция», «Нидерланды», «Прибалтика» («Остланд») и «Украина». Две последние — «Прибалтика», созданная 20 августа 1941 года и базировавшаяся в Риге, и «Украина» с основной базой в Киеве, созданная 3 октября 1941 года, — осуществляли учет культурных ценностей на оккупированных территориях СССР. Главная рабочая группа «Прибалтика», в свою очередь, состояла из подразделений «Литва», «Латвия», «Эстония» и небольшой мобильной передовой команды «Петербург», действовавшей в зоне армейского наступления на северо-западе России и входившей в занимаемые города непосредственно за передовыми частями…»

Из дневника Зины Шепитько:

«…В оккупированных областях и «на местах» создавались специальные «оседлые» подразделения — особые группы «Новгород» и «Псков». Они входили в состав рабочей группы «Эстония».

Конкретные задачи Оперативного штаба были сформулированы в распоряжениях Розенберга от 20 августа и 3 октября 1941 года — при создании групп «Прибалтика» и «Украина»:

— обследование библиотек, архивов и «прочих мировоззренческих и культурных учреждений всякого рода», конфискация материалов мировоззренческого характера;

— конфискация ценностей культуры, находящихся в собственности евреев, а также оставшихся без владельцев;

— «укрытие» и «взятие под охрану» культурных ценностей, находящихся на оккупированных территориях, чтобы не допустить их повреждения или уничтожения».

Руководство Оперативного штаба придавало большое значение отчетной документации. Рабочие группы обязаны были отправлять в берлинское управление Особого штаба ежемесячные отчеты о своей деятельности; особые группы и передовые команды предоставляли помимо ежемесячных и еженедельные отчеты. Так образовался обширный архив управления Оперативного штаба Розенберга. Он, оказавшийся после войны рассеянным по различным собраниям, исследован лишь весьма фрагментарно.

Представление о том, в каком состоянии оказались памятники Новгорода после окончания боев в распоряжении немецких оккупационных властей, дает «Акт осмотра от 26–27 ноября 1941 г.», составленный 4 декабря 1941 года руководителем рабочей группы «Эстония» Георгом Фридрихом фон Крузенштерном:

«Древний город Новгород разрушен более чем на 90 %. Немецкая комендатура находится в… здании Духова монастыря. Город, кремль и участок фронта заняты испанской «Голубой дивизией»…

Из дневника Зины Шепитько:

«…Из большого количества церквей, лежащих на другом берегу Волхова Софийской стороны, только одна открыта и используется для церковной службы… (церковь Михаила Архангела на Прусской улице).

Знаменитый Софийский собор XI века подвергся артиллерийскому обстрелу… В здании в советское время располагался музей атеизма и богатейшие исторические музейные коллекции. От атеистического музея сейчас остались только отдельные плакаты, пустые витрины, шкафы и тексты описаний. В многочисленных… помещениях собора в беспорядке среди щебня и камней лежат… обломки драгоценных гробниц, одежды русских князей, скульптуры из камня и дерева, литургические одеяния из шитой золотом парчи, хоругви, штандарты, церковная утварь и остатки знаменитого собрания Библий. Так как стекла в окнах выбиты, кругом много снега и льда. На галерее осталась прекрасная стильная мебель.

Напротив Софийского собора в угловом здании в Лихудовом корпусе находилась большая библиотека, которая при захвате города еще оставалась целой. Она была собрана большевиками из очень ценной древней библиотеки новгородского архиепископа и других частных библиотек близлежащих дворянских усадеб. В настоящее время библиотека значительно пострадала от солдат испанской дивизии.

Я нашел около 10 000 книг во многих больших помещениях валяющимися на полу. Кирпичи, мусор (человеческие нечистоты) покрывали ценные кожаные тома XVII–XIX веков. В библиотеке не было ни целых окон, ни дверей. Многими книгами были закрыты окна в казармах, другие лежали на снегу.

В средневековом здании в кремле… помещались два музея, используемые в настоящее время солдатами испанской дивизии для жилья и складов. Я нашел в них нары, соломенные лежаки и столы.

По свидетельству русского бургомистра, советские эвакуировали все экспонаты из музеев. В вестибюле обнаружены только средневековый колокол, обтесанные каменные плиты и некоторые трудно транспортируемые крупные предметы. Находящаяся неподалеку от Софии церковь, использовавшаяся для музейных целей, превращена испанцами в кузницу, я видел, как там подковывали лошадей. Другие здания кремля, например дворец архиепископа, используются как морг и склады или пустуют…В отношении бедственного положения зданий в кремле комендант сослался на трудности в отношениях с испанской дивизией и невозможность организации работ по сохранению памятников…».

Из дневника Зины Шепитько:

«…Вместе с передовыми командами и рабочими группами оценку объектов производили и специалисты, научные эксперты — сотрудники особых штабов по различным направлениям («Архивы», «Музыка», «Предыстория», «Изобразительное искусство», «Наука», «Демография», «Этнография» и др.).

В Новгороде таким экспертом был доктор искусствоведения Дитер Роскамп, член Особого штаба «Изобразительное искусство».

Из отчета Роскампа от 14 марта 1942 года:

«В целом в Новгороде создается впечатление, что русские намеренно подожгли и разрушили наиболее значительные церковные постройки. В одной только сожженной русскими церкви Иоанна на Торговой стороне погибло около 3000 собранных древних икон. За годы советской власти многие храмы Новгорода пришли в запустение. В церкви Николая XII века располагался банк, в приделах — административные службы и детский сад… Огромный ущерб памятникам нанесен солдатами расположенной в Новгороде испанской дивизии… Большая часть из хорошо сохранившихся иконостасов была использована испанскими солдатами для отопления церкви Федора Стратилата. Другие церкви выгорели по неосторожности солдат — Знаменский собор, и их древнее убранство в настоящее время утрачено. Все церкви Новгорода стоят открытыми.

Особый случай — церковь Михаила Архангела на Прусской улице, единственная действующая в годы советской власти. Церковь хорошо сохранилась, и здесь были собраны произведения искусства из многих других храмов. Однако в конце января 1942 г. (27–30 января) испанские солдаты взорвали дверь ручной гранатой и проникли внутрь. Украдены серебряная утварь и иконы».

Заключительная часть отчета Роскампа состоит из кратких описаний состояния памятников Новгорода:

«В Софийском соборе храмовая икона — образ св. Софии, царские врата из иконостаса одного из приделов, два трона и паникадило XVI века вывезены профессором Заммом. Никольский собор: в декабре 1941 года храм еще был невредим. Сейчас он полностью опустошен испанскими солдатами. Фрагменты резного иконостаса XVIII в. лежат на полу, в снегу.

Церковь Праскевы Пятницы: здесь находились ценные иконы. Церковь выгорела.

Церковь Жен-Мироносиц: внутреннее убранство полностью уничтожено.

Церковь Спаса на Ильине: пострадала при артиллерийском обстреле.

Знаменский собор: убранство и церковные предметы недавно уничтожены — сожжены испанскими солдатами.

Собор Рождества Богоматери Антониева монастыря: в церкви мусор; иконостас… страдает от дождя и снега.

Церковь Федора Стратилата: в годы советской власти использовалась как музей. Иконостас употреблен на топливо испанскими солдатами.

Церковь Иоанна: использовалась как музей икон. 3000 икон русские уничтожили пожаром.

Церковь Петра и Павла: здесь находится один из самых значительных иконостасов XV века. Сейчас покрыт снегом и подвергается опасности. Члены русской комиссии по спасению художественных ценностей поздней осенью 1941 года заклеили важнейшие иконы бумагой…»

Из дневника Зины Шепитько:

«…В историческом музее и музее русского искусства (оба в кремле) больше нет произведений искусства. Здания используются солдатами испанской дивизии как морг и магазин».

Рефреном практически всех известных документов являются упоминания о неуправляемости испанцев и их варварском отношении к культурным ценностям:

«Церкви открыты и разграблены, иконостасы и отдельные иконы уничтожены испанцами… Необходимо обеспечить порядок в этой части города, повесить таблички, закрыть храмы для того, чтобы предотвратить дальнейшее разграбление и уничтожение памятников».

Сотрудники Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга не могли равнодушно смотреть на легионеров, пренебрегавших «реликвиями, отвоеванными Третьим рейхом у неполноценных славян». Таблички были вывешены, но никакого эффекта это не возымело: «Везде на дверях древних храмов прибиты запретительные надписи на немецком и испанском языках, но испанцы не обращают на эти надписи никакого внимания, взламывают двери и уносят из храмов иконы». Испания, куда ведут следы многих утраченных во время войны советских культурных ценностей, увы, до сих пор terra inkognita для специалистов по перемещенному искусству: никаких систематических исследований, касающихся российских утрат, здесь практически не ведется.

Одно из редчайших событий такого рода — обнаружение и последующее возвращение в 2004 году креста главного купола новгородского Софийского собора, вывезенного из оккупированного города в 1942 году испанской Голубой дивизией. Реликвию передал Патриарху Московскому и всея Руси Алексию Второму тогдашний министр обороны Испании Хосе Боно».

* * *

Из дневника Зины Шепитько:

«…Сегодня допрашивали одного сотрудника местной администрации в период оккупации города немцами. Он рассказал, что на стороне немцев воевали здесь солдаты и офицеры испанской «Голубой дивизии». Дисциплина у них была низкая. Занимались они часто грабежами. Нередко ходили небритые, с расстегнутыми гимнастерками и выпившие. Их часто задерживали гестаповцы из-за своей смуглой внешности, так как они были похожи на евреев.

Он рассказал о гибели бургомистра Новгорода Морозова от рук солдата из «Голубой дивизии».

Мы решили организовать, — рассказывал арестованный новгородец, — выдачу молока беременным женщинам. Каждое утро в управе выстраивалась длинная очередь, желающих получить молоко. Но женщины заметили, что потихоньку к ним стали пристраиваться солдаты «Голубой дивизии» Они мирно стояли вперемешку с беременными женщинами, не требуя себе лишнего.

Получали положенную норму питательного напитка и быстро удалялись. Стали роптать женщины. Это дошло до Морозова, который, возмущенный тем, что молока катастрофически не хватает будущим роженицам, как-то пришел в управу в состоянии среднего алкогольного опьянения и спустил одного из испанцев с лестницы второго этажа пинком под зад.

Пересчитав носом все ступеньки, горячий испанец вскочил на ноги, взлетел по лестнице вверх и разрядил в голову бургомистра магазин своего пистолета.

Он много чего рассказал о «положительной деятельности» администрации…»

* * *

Из дневника Зинаиды Шепитько:

«…Первым бургомистром оккупированного нацистами Новгорода стал археолог Василий Пономарев — фигура для новгородской военной и послевоенной истории сколь заметная, столь и противоречивая. Внук знаменитого в Новгородской губернии археолога и коллекционера, основателя местного общества любителей древности Василия Передольского, Пономарев пошел по стопам деда: закончил Московский университет и стал археологом. Был репрессирован в 1933 году по делу «Российского студенческого христианского движения», после лагерей, в 1939 — 1941 годах, несмотря на клеймо «враг народа», смог вернуться в музей и работать по специальности. Согласился сотрудничать с гитлеровскими оккупационными властями, пробыл в должности бургомистра Новгорода несколько месяцев, но вскоре был снят с нее. Ему было поручено первичное исследование хранилищ культурных ценностей, организация мероприятий по их сохранению, а в последствии вывозу из города сначала в Псков и Ригу, а затем в Германию.

Кроме того, в период фашистской оккупации занимался археологией: с помощью выделенных под его начало для «черной работы» солдат вермахта и советских военнопленных продолжал начатые до войны раскопки славянских курганов на реке Оредеж (гитлеровцев интересовали древности и драгоценности).

Василий Пономарев при благожелательном отношении сотрудников штаба Розенберга отправился сопровождать культурные ценности в Германию, где в 1944 году занимался описанием новгородских археологических коллекций в университете Грайфсвальда. После войны оказался в американской оккупационной зоне. В СССР не вернулся, небезосновательно полагая, что сотрудничество с оккупационным режимом ему не простят. Преподавал историю и археологию. Умер в 1978 году в Марбурге, гражданства ФРГ не приняв (по одним данным — потому что не хотел быть гражданином страны, напавшей на его Родину; по другим, не менее вероятным, — поскольку статус лица без гражданства давал наибольшую защиту от экстрадиции). С родственниками, оставшимися в Советском Союзе, никаких контактов не поддерживал, закономерно опасаясь навлечь на них неприятности.

Содействовал германским властям в работе по возвращению новгородских и псковских ценностей в СССР. В нашей стране, разумеется, был «персоной нон грата» до начала 90-х. В последние годы маятник качнулся в противоположную сторону, и ныне в Новгороде о Пономареве говорят почти исключительно как о спасителе ценностей от неминуемой гибели. Несколько лет назад по инициативе родственников его останки были перезахоронены на родине.

В библиотеке Марбургского университета хранится архив Василия Пономарева, фрагменты которого — воспоминания об оккупации Новгорода, написанные в начале 50-х годов, видимо, на основе более ранних, военных дневников, — недавно опубликованы. При всей их внешней бесстрастности трудно не заметить разницу отношений автора к оккупантам и к «отступившим советским» — не в пользу последних».

Из дневника Зинаиды Шепитько:

«Воспоминания Василия Пономарева:

В начале войны Новгород, хотя и подвергшийся налетам германской авиации, особенно участившимся с конца июля, пострадал сравнительно немного… Видимо, германские бомбардировщики имели специальный приказ щадить церкви. Видя это, население массами укрывалось в церквях, превращая их в импровизированные бомбоубежища. Новгородцы уже на глазах советской власти… возносили к небу горячие молитвы о спасении от надвигающейся гибели…

Детинец подвергся бомбардировке только в день взятия германскими войсками Софийской стороны города, 15.8.41. При этом одна бомба попала в Софийский собор. Другая бомба совершенно разрушила южную половину дома XVIII века у звонницы… Артиллерийский снаряд пробил крышу музейной башни. Прочие постройки в южной половине Детинца совершенно сгорели… В продолжение пятидневных боев за переправу через р. Волхов с Софийской на Торговую сторону города сильные повреждения получил лишь храм Спаса на Ильине. Оставляя Новгород, советские власти подожгли весь город. Грандиозный пожар продолжался несколько дней. Однако прочная кладка новгородских храмов устояла против огня, и большинство даже сгоревших церквей остались относительно мало поврежденными, вполне сохранившись как архитектурные памятники. Гибельной для них оказалась стабилизация фронта на Волхове и позиционная война, продолжавшаяся здесь несколько лет…

Взаимный, даже не очень интенсивный обстрел, добивая город, разрушал древние памятники один за другим. В начале сентября советская артиллерия нанесла им два первых тяжелых удара. Снаряды разбили купол церкви Ивана на Опоках, и пожар уничтожил весь хранившийся в этом здании фонд новгородских музеев… 5 июля 1942 года советская артиллерия вела систематический обстрел Софийского собора… Прицел был взят на сверкавшую златую шлемообразную главу…

Разрушение древнейшего новгородского храма, одной из величайших святынь русского народа, было целью и позорным результатом стрельбы советской артиллерии».

Из докладной записки Василия Пономарева о мерах по охране памятников искусства и древности в Новгороде Великом 22 апреля 1942 года:

«После занятия германским войсками г. Новгорода были приняты меры к охране архива, св. Софии, библиотеки и фонда музея. Мне, назначенному 29 августа 1941 года первым бургомистром города Новгорода, было поручено выяснить состояние этих хранилищ, важнейшие ценности из которых, как оказалось, были эвакуированы советскими властями. Затем в начале октября профессор Замм вывез из Софийского собора несколько древних икон и несколько картин, перенесенных в собор из картинной галереи. В ноябре месяце мы с отцом Василием Николаевским, священником Новгородской приходской церкви, организовали Церковноархеологический комитет и на собранные пожертвования произвели работы по очистке собора…С 25 декабря минувшего года ввиду 154 эвакуации из Новгорода всего гражданского населения работы, организованные церковно-археологическим комитетом, были прекращены, а на меня возложено наблюдение за состоянием Софийского собора. В конце февраля 1942 года прибывшая из Риги комиссия, осмотрев состояние памятников искусства и древности Новгорода, поручила мне осуществление мероприятий по их охране, к чему я и приступил при содействии новгородской германской комендатуры…В декабре 1941 года книги библиотеки музея были перенесены сотрудниками Оперативного штаба из Лихудо-ва корпуса в придел Софийского собора. А в феврале 1942 года руководитель особой группы «Новгород», представитель особого штаба «Библиотеки» доктор филологии Пауль Вааль вывез церковные книги и рукописи из Новгорода сначала во Псков, а затем в Ригу. Наиболее ценные из них были показаны на организованной в апреле 1942 года в рижском штабе рейхсляйтера Розенберга выставке «Новгородские библиотеки и их сокровища». Среди них: Евангелие 1644 года в окладе из церкви Николы в Наволоке (под Крестцами), Евангелие 1606 года из Юрьева монастыря, «Житие и чудеса св. Моисея, архиепископа Новгородского» XVII века, Евангелие 1663 года из Старой Руссы и ряд Евангелий XVII–XVIII веков в серебряных окладах.

Обработка уникальной коллекции была закончена к сентябрю 1942 года, о чем свидетельствует отчет главной рабочей группы «Прибалтика» руководству Оперативного штаба «Об обработке Новгородской библиотеки». Согласно нему всего в Ригу из Новгорода было направлено 33 892 тома; к отчету приложены списки книг на 68 листах по разделам «Археология», «Этнография» и «Раритеты».

Среди них 1260 Библий, Евангелий и других богослужебных книг XVI–XVIII вв., принадлежавших Новгородскому музею и происходящих из различных собраний — Новгородской церковной библиотеки, библиотек братства св. Софии, Юрьева монастыря, Софийского собора, личных библиотек архиепископа Арсения и архиерея Григория Лубинского, а также ряда церквей под Новгородом. Коллекция предназначалась для передачи экзархату православной церкви в Латвии в Риге. Но в протоколе состоявшейся в Риге 27 ноября 1942 года передачи главной рабочей группой «Прибалтика» экзархату православной церкви в лице митрополита Литовского и Виленского Сергия упоминается уже лишь 1026 богослужебных рукописных и печатных книг из Новгорода.

«Спасенные» сотрудниками штаба Розенберга «из использовавшегося большевиками как музей атеизма Софийского собора» книги передавались для «временного использования» с условием возвращения их православной церкви в Новгороде. Маркировка произведений искусства по системе главной рабочей группы «Прибалтика» выполнялась в Риге. Характерно, что довольно подробные списки практически не содержат информации о музеях происхождения описанных в них произведений искусства: гитлеровских историков искусства не интересовала принадлежность награбленных ими сокровищ…

С начала 1943 года вывоз культурно-художественных ценностей на запад приобретает массовый характер и становится весьма поспешным. К этому времени, когда после Сталинградской битвы стало ясно, что «последующее время» для Третьего рейха не наступит, установки Оперативного штаба в отношении ценностей на оккупированных восточных территориях существенно изменились. Вывезенные из Новгорода в конце 1943 года художественные ценности сначала были определены на хранение во Псков, где проводилась их инвентаризация и составление описей. Затем они переправлялись в Ригу, на базу главной рабочей группы «Прибалтика» для дальнейшей обработки, упаковки и отправки в Германию.

В апреле 1944 года в помещении Рижского государственного музея была открыта выставка, организатором которой стал уполномоченный по охране памятников искусства группы армий «Север» граф Эрнст Отто Зольмс-Лаубах, директор художественного музея во Франкфурте-на-Майне. В документах есть сведения об отправке из Риги в Германию, в местечко Лерберг, а оттуда на хранение в замок Кольберг 3 апреля и 13 мая 1944 года пяти вагонов с художественными ценностями, среди которых упоминается 650 икон XIV–XVII веков из Новгорода, Пскова, Тихвина, Гатчины, Петергофа и Павловска. Из отчета Дитера Роскампа об упаковке предметов искусства, «спасенных» войсковой группой «Север», от 29 апреля 1944 года:

«Во второй половине апреля в Риге проведена упаковка спасенных в России группой «Север» предметов искусства для их дальнейшей передачи в рейх. После того как подготовленные 2 вагона с 81 ящиком фарфора, мебели и т. д. (3 апреля) были отправлены из Риги, еще оставалось упаковать около 650 икон из новгородских церквей и музеев, из Тихвина и музея во Пскове… Иконы, прежде всего иконостасы новгородских церквей, выдающегося качества и восходят в большей части к XIV–XVIII веков. Они принадлежат к лучшим произведениям искусства, которые были спасены в России…. Опись спасенных штабом произведений искусства подготовлена на основании каталога этикеток, выполненного… при участии русских специалистов. Каталог неполный, но содержит значительно больше вещей, чем сейчас имеется в наличии, т. к. один из… вагонов по пути из Пскова (подвергся обстрелу) был утерян. Инвентарные номера (соответствующие каталогу), находятся на оборотной стороне икон. Профессору доктору истории археологу Карлу Энгелю в Грайфс-вальд пересланы 7 ящиков с археологическими материалами из Новгорода».

Из дневника Зины Шепитько:

«…20 января 1944 года Новгород был освобожден. По постановлению Совета народных комиссаров СССР от 1 ноября 1945 года Новгород вошел в число 15 советских городов, подлежащих первоочередному восстановлению. Тогда же группой архитекторов во главе с Алексеем Щусевым был разработан генеральный план развития Новгорода, предусматривавший сохранение исторических основ его градостроительства и развитие историко-музейной инфраструктуры. Но уже в 1950-е годы город начали стремительно застраивать промышленными объектами и блочными жилыми домами. Он многократно увеличился в размерах и утратил многие древние элементы своей планировки, такие как реку Гзень, Федоровский ручей, участки вала и рва Окольного города. Из архитектурных памятников исторического центра Великого Новгорода, которому в сентябре исполнится 1150 лет, восстановлено не более трети. Сводный каталог культурных потерь не составлен до сих пор. В местных книжных магазинах в связи с юбилеем изобилующих путеводителями и красочными альбомами, в основном посвященными новгородским древностям, вы не найдете литературы, рассказывающей о Новгороде военном, об оккупации и освобождении. Как с горечью объяснили мне мои собеседники — преподаватели Новгородского университета им. Ярослава Мудрого, сотрудники музея-заповедника «Новгородский кремль» и руководители нескольких книжных издательств, — в федеральной программе празднования 1150-летия, принятой несколько лет назад, на серьезные исторические публикации и тем более на профессиональные исследования по военной проблематике средств не предусмотрено. Как и в расписанном в числе других на этот регион федеральном бюджете мероприятий празднования предстоящего 65-летия Победы». Внизу этих материалов рукой Зинаиды Сергеевны была надпись «Спасибо Юлии Кантор за то, что прочла. Хотела давно выяснить подробности, — я видела Новгород в войну чисто поверхностно…»

* * *

Теплым июльским утром 1944 года секретарь отдела КР СМЕРШ Зинаида Шепитько получила телефонограмму от старшего оперуполномоченного стрелкового полка капитана Донцова о задержании в ходе боевого столкновения в районе города Нарва якобы связного «лесных братьев». Начальнику она доложила сразу же после его возвращения в отдел из войск. Пастушенко немедля связался со своим подчиненным.

— Что у тебя?

— Подарок. Солдаты задержали подозрительного эстонца. Говорит с трудом на русском. Трудно понять его лепетания отдельными фразами. Знает только десяток слов на нашем языке. Называет себя мирным жителем. Но есть основание подозревать, что он связной «омакайтсе».

— Доставьте этого «мирного жителя» в отдел и будем разбираться.

— Есть! — по-военному отчеканил офицер.

На попутной машине под охраной двух солдат Донцов привез эстонца в отдел.

— Разрешите… здравия желаю, Николай Иванович, — гаркнул с порога старший оперуполномоченный, привезший с собой «подарок» начальнику.

— Заходи, заходи Петр Илларионович, — не скрывая своего нетерпения поскорее выяснить подробности пленения эстонца, торопливо проговорил начальник. — Сначала обсудим детали и выработаем тактику разговора с ним, потом будем «колоть» его в случае несговорчивости.

— Он говорит, что не знает русского, — повторил Донцов.

— Значит, будем говорить с ним на его родном языке — немецком или эстонском.

Обсудив все вопросы перед допросом, подполковник Пастушенко дал команду ввести задержанного. Два автоматчика ввели высокого, похожего на жирафа с длиной, тонкой шеей человека и почерневшим лицом. Маленькие, гноящиеся глаза, цепко впились в сидящих офицеров военной контрразведки. Сощурившись, он стал прикрывать глаза ладонью, словно испугавшись яркого света. Внешний облик у него был затрапезный.

«Ох, и вид, как будто отоспался в медвежьей берлоге или разбудили с глубокого похмелья», — подумал Пастушенко, взглянув на вошедшего эстонца, и предложил ему табуретку.

— Кто вы? — спросил начальник ОКР СМЕРШ.

— Непонимайль…нет, — среагировал эстонец.

— Отвечать будете на дойчланд или Эстония? — снова спросил офицер.

— Дойчланд, дойчланд, — закивал задержанный.

Пригласите Зинаиду Сергеевну, — скомандовал Пастушенко…

В ходе допроса эстонец назвал свое имя — Пятрас Бриедис.

— Почему вы оказались в лесу возле расположения нашей части? — спросила по-немецки секретарь отдела.

— Шел к своим родственникам.

— Где они проживают и кто они? Назовите их имена, — стал «колоть» незнакомца руководитель армейских контрразведчиков. — Все равно мы доберемся до истины. Чистосердечное признание — вас шанс остаться жить на этом свете. Будете юлить, нарветесь на бо-о-о-льшие неприятности.

И тут «местный житель» стушевался, покраснел и не стал ничего выдумывать или вспоминать свою легенду, момент истины настал быстро. Он начал исповедаться.

Оказалось, что Пятрас Бриедис в двадцатые годы эмигрировал в Германию. В сорок первом прибыл на родину, чтобы помочь отстраивать свое независимое государство.

— По чьему заданию?

— Абвера, — последовал короткий ответ.

— Цель вашего нахождения в лесу?

— Разведка позиций тылового обеспечения некоторых частей Красной Армии, расположенных в этих районах.

— Куда вы должны были передать собранные сведения?

— В штаб.

— Где он расположен?

— В бункере под Синимяе…

— Сколько там находится «лесных братьев»?

— Около тридцати.

— Кто руководит?

— Бывший школьный учитель Фридрих Георг Мазинг…

— Какая вооруженность у ваших коллег по лесу?

— У всех есть личное оружие: пистолеты или револьверы, а также автоматы типа «Шмайсер» или «ППШ», четыре пулемёта и один немецкий миномет.

— Цели ваших соплеменников?

— Убийства, террор и диверсии.

— Какие заслуги перед немцами у ваших друзей по банде?

— Принимали участие в сооружении и оборудовании линии обороны «Танненберг», конвоировании евреев в концлагеря, убивали сочувствующих советской власти и военнослужащих Красной Армии, подрывали мосты и железнодорожное полотно…

Вскоре была успешно проведена операция «Бункер» по выкуриванию «лесных братков» из подземелья. К схрону подошли на следующий день после допроса Пятраса Бриедиса. Сначала велось наблюдение с дальних подходов к нему, а когда выяснили, что собрались все на отдых, решили их потревожить.

Мазинг застрелился, а остальные сидельцы бункера, сдались, когда поняли, что их могут забросать гранатами…

* * *

Взятые в плен «лесные братья» вели себя «достойно», всякий раз пытались переложить вину на руководство группы «Гнездо». Под таким названием она значилась у руководителей «омакайтсе». Но не все исповедовали покорность, находились и строптивые. Они принадлежали к радикальному крылу организации эстонских националистов.

Допрашиваемый Вильгельм фон Струве пояснил:

— Многих из нас силой загоняли в отряды. За отказ — расстрел вместе с семьей. И это были не голословные намерения. Подобные экзекуции подтверждаются фактами. Моего друга Хуго Яннсена с женой и его родителями расстреляли за отказ сражаться на стороне немцев, а потом идти в лес.

Арсенал оружия у бандитов, показанный на допросе Пятрасом Бриедисом, оказался преуменьшенным в разы. Бункер был забит оружием и боеприпасами. Вот почему после самострела Мазинга, остальная лесная рать «лесовиков» сдалась без боя — понимали опасность своего нахождения в пороховом погребе.

— Где вы доставали средства для пропитания? — спросил следователь.

— По хуторам и селам…У местных жителей…

— И давали?

— Не всегда. Тогда применяли силу или обман.

— Каким же обманом пользовались?

— Писали им на увлажненной бумаге химическим карандашом, чтоб не стерся текст, расписки, что и сколько взято продуктов. Объясняли селянам, что новая власть с ними обязательно рассчитается.

— Правда, в последнее время люди стали жмотничать, неохотно делиться пропитанием.

— Может, у них вам нечего было давать?

— Нет, они уже держали нос по ветру. Понимали, что Сталин одолевает Гитлера, и надо готовиться к возвращению Советов.

— Есть, ли ещё подобные бункера?

— Есть, но где они, под большим секретом. Они сооружались и сооружаются до сих пор. Впереди лесовики продолжат борьбу против победителей, но ненадолго. Непримиримые повстанцы уйдут, улетят, уплывут…

— Куда?

— В Канаду, Америку, Швецию, ну и в другие нам соседние страны…

— Зачем? Отдыхать, наверное, не будут.

— Конечно, нет…

— Согласен. Их возьмут на абордаж новые хозяева и постараются направить на новый фронт борьбы с нами…

* * *

Зина Шепитько была свидетельницей ещё одного странного задержания. Привели в отдел заброшенного лазутчика в форме старшего лейтенанта с документами на имя Никанорова Павла Павловича. Оружие и вещмешок, естественно, изъяли. Но после допроса пришельца с неба начальник отдела Пастушенко вышел с ним чуть ли не обнимку. Оказалось, он принес добрые известия от нашего закордонного агента Шмеля — список лазутчиков, работавших в пользу немецкой разведки. Кроме того, перевербованный Шмелем Никаноров, стал советским патриотом и помог обезвредить еще троих, заброшенных предателей для проведения разведки и диверсий в тылу войск Ленинградского и Волховского фронтов.

Операцию по обезвреживанию «компаньонов» Никанорова провели без выстрелов и крови. Придя на встречу с ожидавшими его лазутчиками, он сообщил легенду, что нашел «хату», где можно будет перекантоваться пару дней, пока местные власти и чекисты успокоятся.

— Пролетевший наш самолет мог насторожить военных и энка-ведистов. Поэтому пойдемте двумя парами на расстоянии метров 162 пятьдесят-шестьдесят. Все согласились, только один горбоносый в звании старшины, по фамилии Прищепа Иван, хмыкнул носом и выразил опасение. Но его успокоили накрапывающий дождец, холодный северный ветер и горячие доводы остальных агентов Абвера.

В хате их всех и повязали…

НЕПРОШЕННЫЕ ГОСТИ

Дивизию, в которой служила Лида Ванина, совсем неожиданно перебросили на помощь сражавшимся красноармейцам за Псков.

После передислокации ОКР СМЕРШ занял вполне сохранившийся покинутый хозяевами домик на окраине небольшого же поселка. Размещение прошло по-фронтовому быстро. Уставшая от перенесенного стресса и физической нагрузки Лида вышла из «нового места службы» в уютный дворик, прикрытый с северной стороны густыми сосновыми стволами.

«Какой чистый лес, — подумала девушка. — Посадки такие же, как у нас в Крюково, только без стихийных вырубок. Сосны стоят коричневыми карандашами, — одна к одной, как калиброванные».

Утро выдалось туманным. Подслеповатое солнце цедило сквозь молочную дымку редкие и холодные лучи, которым с трудом удавалось пробиваться к земле. Лида вдохнула полной грудью терпкий запах хвои. Закружилась голова. Ей даже пришлось ухватиться за посеревшую от времени штакетину забора.

«Что это такое, — усталость или действие погоды?» — подумала девушка. Она прошла вдоль ограды, как её окликнул выбежавший из дома Малоземов.

— Лидия Федоровна, вам работы подбросили. Я записал срочную телефонограмму.

Девушка вбежала в комнату, где у неё было помещение для работы с кодами и шифрами. Телеграмма отказалась из армии. Она стала расшифровывать колонки принятых старшим лейтенантом цифр.

Это было указание начальника ОКР СМЕРШ армии полковника Князева. В нем говорилось:

«Шестому. По данным от надежного зафронтового источника завтра восемнадцатого августа сорок четвертого в тылу вашего хозяйства запланирована выброска с самолета трех агентов из Абвер-команды № 104 с целью ведения разведки и осуществления диверсионных актов. Примите меры к их задержанию. Доложите свои соображения. О результатах проводимых мероприятий докладывайте. Второй».

После ознакомления с текстом шифровки начальник отдела майор Сергеев спустя некоторое время собрал оперсостав на совещание и довел до их сведения её содержание.

— Как видите, нам предстоят горячие сутки, — начал Павел Федотович, недавно получивший звание старшего офицера. — Прошу высказать свои мнения.

— Павел Федотович, у нас для такой операции сил маловато, надо просить подкрепление, — высказался заместитель начальника отдела капитан Костенко.

— Николай Матвеевич, никто из наших соседей нам своих сотрудников не даст, у них, я знаю точно, тоже забот полон рот. Есть смысл попросить помощи у начштаба дивизии. Взвода нам хватит для засады и прочесывания, плюс наше отделение охраны и оперсостав. Возьмите на себя эту часть работы, я переговорю с комдивом.

— Ясно, — согласился офицер.

— Товарищ майор, если у непрошенных гостей есть диверсионное задание, то их следует ожидать в районе временных армейских арт-складов, — заметил старший оперуполномоченный капитан Гостев

— Логично, Илья Ефимович, но на разброс парашютистов могут играть много факторов: ветер, ошибка пилотов, попытка сбить нас с толку. А впрочем, попытаемся загрузить пэвэошников. Пусть их покараулят. Они должны сообщить нам о курсе самолета, его снижении, предполагаемой выброске парашютистов по развороту машины для обратного курса. Я свяжусь с руководством по этому вопросу. Итак, у нас практически трое суток в запасе.

— Павел Федотович, наверное, чтобы не тянуть время разрешите провести сегодня же рекогносцировку местности у складов, — заметил Костенко.

— Опередил меня заместитель, я только хотел об этом сказать. Обязательно надо исследовать местность вероятного приземления вражеской агентуры, — усмехнулся Сергеев…

Сергеев понимал, что все советы подчиненных направлены на положительное решение ответственной задачи, а потому не слушать ничьих советов и отвергать все поправки может только педант, а, как известно, сухая и безапелляционная педантичность предполагает пустоту. Он же был начальником, выросшим на оперативной работе с низов. Пришел в органы после развенчания кровавой ежовщины по новому набору. Были среди его родственников и репрессированные, но ему почему-то кадровики в 39-м поверили и определили как бывшего танкиста постигать «броню» военной контрразведки.

С этой минуты подготовка к операции под кодовым названием «Непрошенные гости» пошла по четко выстроенному плану, который был доложен в отдел контрразведки армии ответной шифровкой.

* * *

День перед приемом «небесных гостей» прошел в суматохе подчистки и доводки некоторых пунктов плана. Во-первых, комдив расщедрился и выделил для этой важной операции роту автоматчиков, понимая, что если будет взорван арсенал с боеприпасами, армия лишится так нужного огня для «бога войны» — артиллерии. Во-вторых, артиллерийские склады стояли в окружении густого соснового леса, поэтому надо было рассредоточить личный состав, участвующий в операции, по замкнутому кольцу, не дав противнику найти удобную брешь для проникновения. В-третьих, наиболее вероятные подходы к нему решили прикрыть опытными бойцами из отделения охраны вместе с оперативниками.

Перед прилетом выставленные в районе полян и полей визуальные посты нигде не зафиксировали костров.

«Значит, будут прыгать вслепую, — подумал Сергеев, находившийся среди своих подчиненных. — Очевидно опытные пираты».

Надо сказать, что пэвэошники зафиксировали пролет самолета, а потом потеряли. Благо его услышали участники операции. Гул транспортника то приближался, то отдалялся. Но вот он уже пророкотал где-то в стороне, сделав несколько кругов над предполагаемым выбросом агентов Абвера. Это было вначале десяти вечера. Потом аэроплан, судя по затуханию звука работающих винтовых моторов, стал постепенно удаляться.

Воины затаились в ожидании гостей. Запрещалось курить, разговаривать и перемещаться. Хруст ветки в ночи мог всполошить врага и усложнить, таким образом, развязку операции.

Сидевший в засаде старший лейтенант Малоземов первым услышал чьи-то осторожные шаги. Он посмотрел на часы с фосфорными стрелками, они показывали 3.50.

«Не может быть, чтобы ко мне кто-то шел из наших, — рассудил Виктор Павлович. — Это могут быть только они. Справа и слева от него лежали два автоматчика из отделения охраны отдела.

Офицер прижал левой стороной указательный палец к губам, подавая знак всем молчать, не шевелиться, На фоне разгорающегося летнего дня отчетливо была видна троица одетых в военную форму граждан с автоматами и вещмешками за спиной. Они шли по тропинке в сторону густого смешанного леса, за которым находился склад.

Справа от старшего лейтенанта на расстоянии примерно пятидесяти метров лежал в засаде Николай Матвеевич Костенко тоже с двумя бойцами. Решение у Малоземова возникло мгновенно. За эти несколько секунд в голове у него провернулся целый вал мыслей с анализом обстановки, планом действий и последствиями. Он всё просчитал, крикнув: «Стоять на месте! Вы окружены!» После чего дал короткую очередь из ППШ. По условленному сигналу — выстрелам, затопали к месту событий участники операции. Непрошенные гости залегли и стали отстреливаться. Первой пулей сразу же был сражен боец Феофанов. Малоземов ощутил толчок в правое плечо и появившееся жжение, а потом увидел расширяющееся бурое пятно на гимнастерке. Что-то липкое и теплое поползло по предплечью.

«Вот и вся недолга, ранен, явно пуля задела, — молниеносно обожг-166 ла сознание неприятная мысль. — Как же я теперь подниму автомат?» Он попробовал его придвинуть к себе, но рука не слушала волевой команды.

На выстрелы к месту боестолкновения уже спешила подмога. В перестрелке был убит один из гитлеровских пособников в звании лейтенанта. Руки подняли «капитан» и «сержант». Скоро к месту задержания посланцев с неба прибыли две автомашины — полуторки. Загрузившись со связанными по рукам и ногам вражескими лазутчиками, наши воины направились в сторону ОКР СМЕРШ дивизии.

Первичный допрос абверовцам был устроен в отделе. Малоземова срочно отправили в медсанбат. Захват такой группы с минимальными потерями был результатом хорошо продуманной операции. Действия раненого оперуполномоченного отдела старшего лейтенанта Малоземова были оценены руководством положительно.

Лида Ванина, увидев бледное лицо перебинтованного Виктора Малоземова, поняла: ранение серьезное. Они встретились взглядами. Он на нее смотрел, как на богиню. Она с глубоким женским переживанием приняла это трагичное известие.

— Лидия Федоровна, малость царапнуло. Все заживет. Кости целы, а мясо нарастет, — с гримасой болезненности на лице, смешанной с напускной бравадой, ответил на взгляд сожаления и жалости девушки, к которой был неравнодушен в кругу сослуживцев.

— Виктор Павлович, вам надо срочно в госпиталь, нечего тут коротать минуты. Время с необработанной раной работает против раненого, — подчеркнуто властно ответила Лида.

Через минут десять на попутной машине старший лейтенант убыл на лечение. Секретарь отдела долго махала рукой вслед быстро удаляющейся машине.

* * *

Это были лазутчики абвер-команды № 104. Они вела агентурную разведку прифронтовой полосы и тылов Ленинградского и Волховского фронтов. Немцы использовали свои негласные источники, получившие специальную подготовку в разведывательных школах городов Варшава, Валга, Стренч, Мыза-Кумна, Псков и других, а также, подготовленную в индивидуальном порядке агентуру.

У «капитана» имелись документы на Подкорытова Павла Андреевича. Он был старший группы. «Сержант» по документам значился: Сидоркин Валентин Иванович. Настоящие же их фамилии, сдавшихся на поле боя, были: первого — Носырев Петр Иванович, а второго — Горб Григорий Петрович.

После уточняющих вопросов об их происхождении и обстоятельствах, в результате которых они оказались в абверовской разведшколе, оперативники принялись их допрашивать более углубленно.

Начали со старшего.

— Кто начальник вашей абвер-команды? — спросил майор Сергеев.

— Майор Зиг, он, естественно, по национальности немец. Окончил Берлинский университет.

— Где располагалась школа?

— С октября 1942 года команда размещалась в казармах Омского городка на Лазаретной улице в доме № 2 города Пскова.

— Как переправлялась агентура?

— Переброска агентуры через линию фронта осуществлялась путем перехода линии фронта или путем заброски на самолетах с Псковского аэродрома. Возле этого аэродрома, по Крестовскому шоссе, имелась конспиративная квартира, где производилась экипировка агентуры, предназначенная для выброски в тыл Красной Армии.

— Известны ли вам адреса других конспиративных квартир?

— Да.

Он стал перечислять их.

— Назовите советских граждан из числа разведчиков и обслуживающего персонала.

Парашютист стал перечислять десятки фамилий и имен и их должности.

— Какие еще вам известны карательные органы?

— В пригороде Пскова, в поселке Кресты, дислоцировалась военная комендатура, в задачи которой входило: борьба с партизанским движением в южном секторе Псковской области, охрана лагерей военнопленных и заключенных, насильственная эвакуация мирного населения из этого сектора, охрана железных и шоссейных дорог Псков — Гдов, Псков — Остров и всех находящихся на них сооружений. Во главе комендатуры стоял майор немецкой армии по фамилии Рейсдорф, называемый комендантом. Его помощником являлся обер-лейтенант вермахта Гуль…

Скоро первичные показания легли в протокол, который вела Лидия Федоровна. В обед позвонил начальник ОКР СМЕРШ полковник Князев.

— Ну что, Павел Федотович, малость раскрутили небесных гостей?

— Да, Петр Викторович, «потекли голубчики», — ответил Сергеев.

— Присылайте их к нам вместе с протоколом.

— Есть, товарищ полковник. Машину через час направим вам.

— Буду ждать.

По указанию полковника Князева двое лазутчиков были направлены в отдел КР СМЕРШ армии для дальнейшего разбирательства с целью суда или изыскания возможностей по организации оперативной игры с абвер-командой…

РАСКИНУЛОСЬ МОРЕ ШИРОКО…

Никогда не думала и не гадала Зина увидеть искусственный, рукотворный шторм на море. Но судьба распорядилась так, что и ей пришлось узреть водную феерию, это волшебное сказочное зрелище, если его так можно было назвать, на Балтике в ходе Моонзундской десантной наступательной операции войск Ленинградского фронта. Но эта феерия была связана не только с водой, но и с кровью.

Дивизии и отделу КР СМЕРШ, в котором служила Зина Шепитько, тоже пришлось участвовать в подготовке и проведении этой операции. Она проходила в стылые с пронизывающими ветрами последние месяцы осени сорок четвертого года.

Отдел КР СМЕРШ соединения по-своему готовился к этой операции. Изучались материалы показаний военнопленных. С разведывательными и диверсионными целями отправлялась своя агентура на острова Моонзундского архипелага. Так, через негласных источников и показаний военнопленных контрразведчики располагали данными, что нашим войскам противостоит 23-я пехотная дивизия из состава 43-го армейского корпуса, которым командовал генерал горнострелковых войск Курт Ферзок и четыре охранных батальона противника.

Войска дивизии сосредоточились у береговой кромки. В это время начальник ОКР СМЕРШ соединения подполковник Пастушенко давал последние указания оперативному составу перед проведением десантирования дивизии на один из сильно укрепленных островов архипелага — остров Муху.

— Завтра рано утром вместе с частями соединения торпедные катера Балтфлота нас переправят на плацдарм, который нужно будет не только удержать, но и расширить. Будем драться, вгрызаясь в каменистую твердь острова, в одном строю с красноармейцами, — вещал Николай Иванович. — Нами всё сделано по части информирования командования о противнике, сейчас настало время проверить себя в бою не только чекистской сметкой, но и личным оружием. У всех оно готово?

— Да-а! — ответили хором оперативники…

— Значит с Богом, как говорили наши предки, — закончил после всего инструктажа начальник отдела.

Зина погладила свой недавно проверенный автомат ППШ и похлопала рыжую кобуру с пистолетом ТТ. Страха она не испытывала, собираясь в бой. Ей хотелось как можно скорее ринуться в сражение и ответить горячей местью за гибель отца — собственноручно, своею пулей навечно пригвоздить врага к земле.

И вот настало утро, и началась посадка войск на катера. Полки с небольших пристаней, молов и прямо с дикого берега грузились на торпедные катера, совершавшие челночные рейсы: берег — остров, остров — берег и так далее. Погода помогала десантниками и по этим причинам немецкая авиация не работала. По расчетам, чтобы переправить дивизию, нужно было совершить около двухсот таких рейсов.

На один из катеров, подошедший к молу, организованно вступили оперативники СМЕРШа дивизии.

— Раскинулось море широко…, - вдруг запел, поддерживая боевой настрой отдела, старший оперуполномоченный капитан Донцов.

— Петр Илларионович, а я и не знала, что вы обладаете таким вокальными способностями, — улыбнулась Зина.

— Вот закончится война, я обязательно выступлю перед вами с сольной программой. Я собрал…, - не успел он завершить фразу, как катер был обстрелян, и одна из пуль угодила ему в голову. Донцов прохрипел и тут же рухнул на палубу. А дальше поднялась неимоверная стрельба. Вода кипела белесыми султанчиками от попадания в неё пуль и вздымалась фонтанными столбами после взрывов снарядов. Катер бросало в бортовой качке из стороны в сторону. При килевой качке он то нырял носом, то оседал на корму. Немцы, поняв, что им от такого десанта несдобровать, открыли ураганный огонь по смельчакам-десантникам. Но этот огонь не спас их. В первый же день красноармейцы ликвидировали на острове практически все основные опорные пункты. Бои продолжались всю ночь.

Пришлось в роли десантников с оружием в руках сражаться и смер-шевцам. Зина Шепитько не жалела патронов, видя перед собой так близко гитлеровцев. Ей порой казалось, что именно среди них могли быть те, которые побывали в Крюково и причастны к гибели отца. Здесь в боях за расширение плацдарма действительно ярость благородная вскипала, как волна, потому что в ней вместо крови жила пылающая желчь. Мстить, мстить, мстить, — стучало сердце в такт височной жилки. И она стреляла по фашистам, как стреляли и все остальные участники десанта.

А 5 октября началась десантная операция по овладению самым большим островом Моонзундского архипелага — Сааремаа.

* * *

После захвата острова у сотрудников отдела началась настоящая оперативная страда: фильтрационная работа с военнопленными, прием агентуры, заброшенной заранее на остров, поиск предателей и агентов абвера, гестапо и других спецслужб гитлеровской Германии.

Ещё гремели бои на северо-западной окраине острова, а в отдел контрразведки СМЕРШ дивизии солдаты привели человека, который попросил у военнослужащих, чтобы его свели с руководством армейскими чекистами.

Когда в небольшой домик, где обосновался ОКР, солдаты ввели незнакомца, Николай Иванович Пастушенко находился в одной из комнат — «кабинете начальника». Открылась дверь, и в проеме показались солдаты.

— Разрешите, товарищ подполковник? Этот гражданин потребовал встречи только с вами, — четко доложил высокого роста, стройный младший сержант.

— Заходите, — и вдруг Пастушенко узнал своего давнего знакомого, которого готовил к заброске на Моонзундские острова и отдал команду бойцам: «Вы свободны. Оставьте этого гражданина у меня».

И только, когда захлопнулась за бойцами дверь, Николай Иванович бросился к вошедшему: «Петр Емельянович, мой дорогой человечище, выжил!»

— Слава богу, опасность миновала, но я принес вам полный кошелек известий, — проговорил Петр Каравайский — зафронтовой агент под псевдонимом Шмель.

— Как здоровье? О жизни в этом аду не спрашиваю, — именно таким образом включился в беседу руководитель СМЕРШа соединения.

— Здоровье — терпимо. В последнее время, правда, было жарко-вато. Немцы словно осатанели. Гестаповцы подозревали, чуть ли не каждого, кто являлся не аборигеном, но я вписался в жизнь острова нормально.

Каравайский действительно разил немцев, как шмель, устроившись в одну из разведывательных школ Абвера после «сдачи в плен». Обладая феноменальной памятью, он запоминал имена, фамилии и клички забрасываемой агентуры в тыл Красной армии, а также собирал и зашифровывал установочные данные на кадровых сотрудников разведки. По мере приближения подразделений и частей Ленинградского фронта к архипелагу ему была поставлена задача на лодке добраться до Большой земли и выйти на резидента немецкой разведки в Пскове.

— Но мы опередили вас и не на лодке, а на торпедных катерах.

— Да, всё произошло так неожиданно и быстро.

— Надеюсь, мы найдем вашего руководителя, если не сбежал? — спросил Пастушенко.

— А как же, улица, номер дома и фамилия известны. — Но мне, наверное, первым надо с ним встретиться.

— Обязательно. Может клубок ещё на пару метров размотается, — улыбнулся Николай Иванович.

Затем Петр Емельянович достал из кармана перочинный ножик и выпорол из лацкана пиджака небольшой листочек бумаги со списками полицаев, руководителей шпионского гнезда, агентуры и предателей из числа советских военнослужащих, положительно зарекомендовавших себя на службе в Абвере и не раз забрасываемых в наши тылы и возвращающихся назад.

— Я думаю, мы так поступим. Вы сейчас перекусите, отдохните, а потом подготовьте по всем нас интересуемым материалам обобщенную справку. Вам придется ее долго писать, — с доброжелательной улыбкой заметил Пастушенко.

— Наработанного много, которое сгодится вашей службе, — подтвердил Каравайский.

На следующий день тот, кого звали Шмель, до обеда излагал свои наработки за период зафронтовой командировки.

* * *

Псков для Зины Шепитько был городом, знакомым ей по разрушениям. Через этот город шла и ее дивизия. В этом городе хорошо поработал отдел контрразведки СМЕРШ, вытащив не одну занозу из числа бывших пособников нацистов — полицаев, служащих из администрации бургомистра, оставленной фашистами своей агентуры и прочее.

Со временем Зина соберет по Пскову интересный материал, который запишет в своем дневнике, готовя книгу воспоминаний о пережитом.

Из дневника Зины Шепитько:

«Создав сеть административных учреждений, оккупанты стали вводить так называемый новый порядок. Что он собой представляет, псковичи почувствовали в первый же день оккупации. Над городом стояли клубы дыма. Пламя то затихало, то разгоралось с новой силой. Горело сразу несколько улиц, подожженных в ночь с 8 на 9 июля 1941 года бомбами и артиллерией гитлеровцев.

Бывшая гостиница «Лондон» и примыкающие к ней строения были уничтожены. На Профсоюзной улице уцелел единственный дом — аптека. Опустошенное пожаром Запсковье, разрушенное Завеличье, руины на месте улицы Ленина, развалины вместо улицы Единства, пустырь, засыпанный золой, битым кирпичом и искореженным железом, там, где были Октябрьская улица и прилегающие к ней магистрали, — вот как выглядел тогда Псков.

Оккупировав город, фашистские войска начали методическое его разрушение. Они разрушали Псков не только как город и населенный пункт Советского Союза, они уничтожали его древние укрепления, памятники зодчества и произведения искусства как живое и неопровержимое доказательство русской военной силы, как символ, свидетельствующий о бесславных провалах немецко-прусских авантюристических «походов на восток».

Урон, нанесенный древнему русскому городу Пскову гитлеровскими захватчиками, невозможно исчислить. До начала войны в Пскове насчитывалось около 3000 зданий, 1380 из них оказались уничтоженными, 435 — полуразрушенными. Особенно сильные разрушения пришлись на центральную часть города, где были взорваны лучшие здания и уничтожены целые кварталы. Была выжжена вся деревянная застройка юго-восточной части города.

За годы оккупации оказались полностью разрушенными все промышленные предприятия Пскова, в том числе завод «Металлист», завод «Выдвиженец», ремонтно-механический завод, льнозавод, два хлебозавода, льночесальная фабрика, шпагатная фабрика, две электростанции. Все оборудование псковских предприятий, попавшее в руки оккупантов, было вывезено в Германию. Полностью было уничтожено сорок пять медицинских и лечебно-174 профилактических учреждений, педагогический институт, пятнадцать общеобразовательных и специальных школ, сто девяносто девять магазинов.

Огромный урон причинили немецко-фашистские оккупанты историческим памятникам Пскова. Фашисты взорвали в Снетогорском монастыре Пресвятой Богородицы колокольню XVII века. Взрывом был поврежден замечательный по архитектуре и неповторимый по фресковой росписи Рождественский собор монастыря.

До основания уничтожен храм Никиты Мученика. Разрушены и сожжены собор Иоанновского монастыря XII века, церковь Василия на Горке, построенная в XV веке, церкви Сергия с Залужья и Николы с Усохи, воздвигнутые в XVI веке. Во многих церквах оккупанты устроили конюшни и скотные дворы.

Сильно пострадали и памятники древней гражданской архитектуры. Разрушена восточная часть Поганкиных палат. Главное здание кремля — Троицкий собор — было заминировано.

Были разграблены и уничтожены семь псковских музеев, расхищены и вывезены хранившиеся там ценнейшие рукописи и произведения искусства многих веков, уникальные памятники русской и мировой культуры. В числе похищенных ценностей были и многочисленные экспонаты из пригородных дворцов-музеев Ленинграда и из Новгородского музея, привезенные накануне войны в Псковский исторический музей для демонстрации.

В 1942 году в Поганкиных палатах гитлеровцы устроили распродажу древних икон, картин и художественного фарфора. Сюда свозили произведения искусств из дворцов и музеев Новгорода, Петергофа, Гатчины. Эти ценности скупались немецкими офицерами и отправлялись в Германию…»

Из дневника Зины Шепитько:

«…С особой тщательностью фашисты уничтожали в городе все, что было связано с именем Ленина. Они сожгли дом, в котором в 1900 году жил Владимир Ильич, в Плехановском посаде до основания разрушили Дом-музей В. И. Ленина. Памятники Ленину и Кирову были сняты с пьедесталов и увезены в Германию. Отступая в 1944 году под мощными ударами советских войск, фашисты спешили разрушить то, что они не успели уничтожить за время своего пребывания в Пскове. Специальные команды факельщиков взрывали и жгли сохранившиеся здания и сооружения. В эти дни в огне пожарищ погибли библиотека и картинная галерея. Взрывами специально заложенных фугасов оккупанты разрушили основные уличные магистрали и их перекрестки, на многих улицах устроили завалы из обломков зданий и поваленных деревьев. Сохранившиеся коробки домов, улицы и площади были густо заминированы. Ущерб, нанесенный оккупантами только жилищно-коммунальному хозяйству города, составил свыше 171 миллиона рублей.

В статье «Последние часы в Пскове», опубликованной в фашистской газете «Фронт» 26 июля 1944 года, лейтенант Генрих Роденер хвастливо писал:

«Над городом красный отсвет. Время от времени полную ожидания тишину нарушает взрыв. Саперы за работой… И вдруг со всех концов и со всех сторон треск. Всюду кругом взрывы: железнодорожные пути, фабричные здания, электростанция и белая водонапорная башня, характерная деталь в контурах города, рушатся…

Светлеет. Но солнце не может прорвать серые облака дыма, стоящего над развалинами. Над мостом вспыхивает яркое пламя. Оглушительный треск. Железная ферма разламывается, взвивается вверх и рушится в мутную воду…

На следующий день могли отойти арьергарды…Они оставили после себя груду развалин».

Фашистский «новый» порядок проявлялся особенно ярко в ограблении жителей оккупированных территорий. Так, в Пскове оккупационные власти ввели множество налогов, с помощью которых беспощадно грабили население.

Для населения Пскова были установлены следующие налоги: подушная подать- сто двадцать рублей в год с человека; налог с оборота товаров — по особому тарифу; налог на заработную плату -176 десять процентов заработка; подоходный налог — десять процентов дохода; поземельный налог с застроенных участков земли — двадцать копеек в год с квадратного метра, с незастроенных участков — пять копеек; налог на здание — один процент его стоимости. Брался налог даже за собак и кошек: за одну собаку — двадцать пять рублей в год, за вторую — тридцать пять рублей, за каждую последующую собаку — сорок пять рублей, за кошку — тридцать рублей в год. Помимо этих налогов существовал специальный денежный налог, который взимался с каждого трудоспособного человека независимо от пола. К числу трудоспособных относились лица от 14 до 60 лет.

За несвоевременное внесение налогов существовали различного рода наказания вплоть до расстрела. После первой невыплаты налога хозяйство облагалось штрафом от 500 до 1000 рублей, в случае повторения неплательщик подвергался аресту и наказанию в военно-полевой комендатуре.

Вся эта система грабежа и разбоя была узаконена гитлеровскими приказами и оправдывалась как необходимая мера для обеспечения нужд фашистской армии. Потеряв много техники на фронтах, фашисты стали восполнять нехватку металла за счет вывоза его из России. Они полностью разобрали железнодорожную ветку Псков — Полоцк и увезли в Германию все рельсы, прокладки и даже костыли.

В городе были собраны и отправлены в Германию все металлические части тракторов и сельскохозяйственных машин; снимались железные заборы, жестяные крыши домов. В Германию было отправлено все оборудование ТЭЦ, «Металлиста», «Выдвиженца» и других заводов и мастерских города. Трамвайные рельсы также сняли.

В оккупированном Пскове гитлеровцы установили режим террора. Захватив город, немцы сразу же построили в разных частях виселицы. Гитлеровские палачи казнили людей публично. Население к месту казни сгоняли силой оружия. Трупы казненных под страхом смерти запрещалось снимать, и они, с мешками на головах, висели по нескольку дней на «стандартных» виселицах, а также балконах домов, на телеграфных столбах и даже на деревьях…»

Из дневника Зины Шепитько:

«…Когда у Дома Красной Армии в канализационном колодце немцы нашли труп своего солдата, они схватили первых попавшихся людей и объявили по радио:

«Мы взяли десять заложников. Если горожане не выдадут убийцу, заложники будут расстреляны…»

Через несколько дней на базарной площади были вкопаны десять столбов, к ним привязали заложников. На площадь согнали жителей города. Гремели выстрелы, щелкали затворы фотоаппаратов: немецкие солдаты фотографировали казнь. Хоронить расстрелянных не разрешали целую неделю.

Повсеместно были устроены тюрьмы, камеры следствия, «шту-бе» — комнаты допроса, где применялись средневековые методы дознания — пытки. Всех подозреваемых в симпатиях к Советской власти арестовывали и помещали в тюрьмы и гражданские лагеря в Пскове и Печорах. Многие так и не возвращались домой. Сотни женщин, детей и стариков томились в концентрационных лагерях под Псковом и в тюрьмах без предъявления им каких-либо обвинений.

Достаточно было малейшего подозрения, чтобы человека арестовали, избили. С людьми, уличенными в связях с партизанами, гитлеровцы расправлялись с особой жестокостью. Время хождения по улицам было строго ограничено — с 7 до 18 часов. Каждый схваченный патрулем рано утром, поздно вечером или ночью и не имеющий специального пропуска на право хождения в неурочное время мог быть расстрелян на месте без всякого предупреждения.

Категорически запрещалось пускать на ночлег и кормить каких бы то ни было прохожих. Оккупанты устраивали частые облавы и налеты на жилища мирных граждан. Если в домах находились посторонние лица, их арестовывали вместе с хозяевами. Тех и других после допроса обычно расстреливали. Доступ в Псков из других населенных пунктов и с окраин города разрешался только по пропускам, выданным городской управой с разрешения военно-полевой комендатуры.

Оккупировав Псковщину, фашисты подвергли неслыханным издевательствам евреев. Евреи обязаны были носить на одежде особые отличительные знаки, жить в гетто. В феврале 1942 года гитлеровцами были вывезены за город около 1000 евреев — женщин, детей и стариков. Все они были подвергнуты надругательствам, а потом расстреляны в карьере около деревни Ваулино и на Подборовских торфяниках….»

Из дневника Зины Шепитько:

«…Человек с желтой звездой на груди при встрече с гитлеровским солдатом обязан был сойти с тротуара на проезжую часть улицы. Если же он медлил, то любой немецкий солдат мог на месте пристрелить виновного, не неся за это никакой ответственности. За время оккупации гитлеровцы уничтожили почти всех граждан еврейского происхождения, которые проживали в Пскове.

Коммунисты, политические комиссары, советские активисты заносились в категорию «нежелательных» и подвергались «спецобработке», то есть уничтожению. На глазах у жителей города происходило массовое истребление пленных красноармейцев. Истощенных, падающих от голода людей пристреливали прямо на улицах. Бывали случаи, когда умирающих живыми закапывали в землю вместе с трупами.

Лагеря военнопленных были расположены на окраинах Пскова. В военном городке на Завеличье, в лагере под названием «Шталаг-372» (позднее «Дулаг-376»), содержалось в бывших конюшнях до ста тысяч человек; в Крестах на территории ремонтных мастерских — более двадцати тысяч; в Песках, на южной окраине города, — от пятидесяти тысяч до шестидесяти тысяч советских военнопленных.

Подобные лагеря были сооружены фашистами в Черехе, Корытове, Промежицах, в районе совхоза «Родина», около завода «Пролетарий».

Военнопленные содержались исключительно плохо. Им давали до ста граммов хлеба в сутки, в обед — баланду, вечером — кипяток. Спали они на голых нарах в несколько этажей, а в некоторых лагерях — прямо на сырой земле, в холодных сараях. Медицинскую помощь пленным не оказывали; тяжело больных, истощенных и раненых уничтожали.

Военнопленные использовались на самых тяжелых физических работах. Нередко конвоиры, сопровождавшие их на велосипедах и мотоциклах, заставляли истощенных людей бежать за ними. Тех, кто выбивался из сил и падал, пристреливали. Много десятков тысяч военнопленных было умерщвлено. В лагере «Шталаг-372» замучено 75 тысяч, в Крестах — 65 тысяч, в Песках — 50 тысяч. На Мироносицком кладбище было погребено 30 тысяч человек.

После освобождения Пскова в 1944 году в городе работала Чрезвычайная государственная комиссия по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Комиссией было установлено, что в одном только Пскове фашисты умертвили более 290 тысяч советских людей.

Обстановка, сложившаяся в результате самоуправства фашистских властей и полного бесправия населения, практически исключила возможность точного учета жертв террора. Комиссия, разумеется, не смогла восстановить всю картину злодеяний, совершенных оккупантами, ей удалось составить только примерное представление об ущербе, нанесенном фашистами древнему русскому городу, о количестве жертв фашистского террора.

Жестоким режимом, террором гитлеровцы пытались запугать население, пресечь в самом зародыше всякую попытку выступления против оккупантов, сломить боевой дух сопротивления советских людей и сделать из них послушных рабов немецких баронов, князей, помещиков и капиталистов.

Но они просчитались. Псковичи никогда не склоняли головы перед врагом. Так произошло и на этот раз. Советские люди не испугались кровавого террора. Сотни и тысячи коммунистов, комсомольцев и беспартийных патриотов ушли в партизанские отряды, в глубокое подполье, чтобы вести беспощадную борьбу с немецко-фашистскими захватчиками».

Зинаида Федоровна часто заглядывала в эту дневниковую запись, когда наплывали воспоминания о пережитом.

Она все еще намеревалась написать книгу «Вечевые республики».

РОМАШКИ

Ранение, полученное Малоземовым в стычке с диверсантами, оказалось намного серьезнее, чем предполагали Виктор Павлович и врачи медсанбата. Пришлось раненого офицера направить в армейский госпиталь. Пока разбирались с его ранением — пуля задела надкостницу плечевой кости правой руки, на третий день госпитализации Виктор умудрился написать письмо Лиде.

Обостренное чувство того, что он из-за лечения может долго не встретиться с нею, заставило писать письмо больной рукой. Слава богу, пальцы кисти раненой руки слушались его команды. Он им приказывал, а они выводили буквы в слоги, слоги в слова, а слова возводили предложения. Сам процесс вязки слов ему нравился из-за желания наговорить как можно больше добрых, пахучих, обнадеживающих и ласковых слов той, которую полюбил. Пообщаться с ней через бумагу.

Это было первое письмо, начинающееся со смелого признания в любви, — в эгоизме вдвоем, желании верности и в попытке мужчины удовлетвориться одной-единственной женщиной. Самой для него красивой из всех, кого он встречал в жизни.

Он писал:

«Милая Лида!

Прошло всего трое суток, но как же я уже соскучился по твоим васильковым глазам. Были бы крылья, прилетел бы любой пташкой, сел бы на ветку против твоего окна и долго бы смотрел на тебя. Мне кажется, что нам с тобой будет хорошо идти по жизни. Скорее бы кончилась война. Немцев мы, ясно, добьем! Цена может еще быть большой. Не сегодня, так завтра Красная Армия выйдет к границе, очистив нашу страну от нацистской мрази. А там и Гитлеру капут! Как не ужасна война, все же она обнаруживает духовное величие человека, бросающего вызов своему сильнейшему наследственному врагу — смерти. Береги себя и пусть Бог хранит тебя!

Желаю тебе, милая, хорошего настроения и крепкого здоровья.

Твой Виктор».

Получив и прочитав такое откровенное письмо, написанное простым карандашом на обратной стороне медицинского бланка, Лида выскочила из-за стола вся покрасневшая и бабочкой выпорхнула во двор строения, в котором размещался отдел. Это не могли не заметить коллеги Виктора.

— Не иначе, как теплое, а скорее горячее письмечишко получила наша Лидия Федоровна, — ехидно заметил следователь капитан Костя Верненко. — Посмотрите, выпорхнула, как на крыльях из хаты на улицу. Вся красненькая.

— А тебе-то что? Это ее личное, — одернул следовательскую «наблюдательность и прозорливость» капитан Груздев Виталий старший оперуполномоченный артиллерийского полка, ветеран отдела, которому перевалило за сорок пять.

— Мне? Ничего! Я просто наблюдателен.

— Ну и держи свою наблюдательность при себе. Нечего смущать такими разговорами нашу секретаршу. Насмешка — это пощечина без рукоприкладства, — неожиданно жестко отреагировал всегда степенный Виталий Захарович.

Лида понимала, что о чувствах ее с Малоземовым знают многие в коллективе, но она никогда не замечала какой-либо насмешки, шутки, издевки или подвоха. А еще она чисто женским умом пришла к выводу, что тонкая насмешка — это шип, в котором осталось что-то от аромата цветка. Этим ароматом для нее была сначала дружба, а потом вспыхнувшее чувство уважения, признания достоинства личности и любви.

И в то же время она осознавала, что Любовь не строится по кирпичику, она вспыхивает внезапно, озаряя сразу все закутки души и бьющегося горячего сердца.

«Как-то быстро, словно вспышка молнии, поразил меня Виктор. Это было при первой нашей встрече в машине, когда выбоина на дороге бросила меня на него в кузове полуторки, — рассуждала, охлаждаясь во дворе, с пилоткой на голове поверх волос под цвет льна, голубоглазая лейтенант Лидия Ванина. — До этого я сама за себя отвечала, а теперь придется за двоих. Он мне мил своей силой, ростом, выдержанностью и умом. Как же он меня зацепил! Что это — чувство или что-то другое — необъяснимое, которое спускается внезапно с небес и не дает покоя, заставляет думать, переживать, ревновать и любить, вчера еще чужого человека».

Когда выбралась свободная минута и оперативники разъехались, что называется в армейской контрразведке «по объектам», она присела у небольшого персонального столика для секретарши и стала писать ответ. Несколько раз начинала письмо и рвала его — не нравилось начало.

И вот слова полились:

«Здравствуй Витя!

Письмо твое светлое и многообещающее получила. Удивляюсь, как ты смог его написать на третий день пленения госпиталем. Ранение ведь не из легких для таких манипуляций с карандашом. Желаю тебе быстрейшего выздоровления и скорейшего возвращения в строй. Все тебя ждут. Я — очень!

Лида».

Когда она писала, ей казалось, что кто-то неведомый смотрит на ее работу из-за спины, поэтому она то стеснительно наклонялась над бумажным листом, то испуганно оглядывалась.

Хоть и этот вариант письмо показался ей сухим и коротким, она все же не порвала его, а отправила по адресату.

Письма от Виктора она получала не каждый день, потому что шли ожесточенные бои, и дивизионный отдел СМЕРШа участвовал в них с применением своего невидимого оружия, но нередко и в прямом смысле, открывая огонь по противнику из штатных стволов — автоматов ППШ и пистолетов ТТ.

В иной день приходило по два-три письма, что свидетельствовало, — Виктор их писал ежедневно, поэтому приходилось отвечать на них только одним пространным приветствием.

* * *

Замечено бывалыми солдатами, что время на войне бежит быстро. Не оглянешься в заботах, как дня нет. Время — великолепный учитель, но, к сожалению, оно убивает своих учеников. Война завладела временем на больших пространствах и выкашивала людей, которые не хотели воевать. А те, кто хотел, наслаждались вниманием подчиненных и блаженствовали в роскошных кабинетах и бункерах.

Как сказал поэт:

Всему на свете истинную цену Отменно знает время — лишь оно Сметает шелуху, сдувает пену И сцеживает в амфоры вино.

1944 год — это был тоже кусок времени. А в нем были «бои, бои вчера, сегодня, снова…», но без отступления, без бегства назад, без окружений, охватов и огненных мешков, без массовой сдачи в плен. Для Красной Армии этот год был годом побед на фронтах и вытеснением фашистских насильников с территории Советского Союза.

В ходе Белорусской операции под кодовым названием «Багратион» наши войска продвинулись более чем на полтысячи километров вперед и освободили всю Белоруссию, большую часть Литвы, часть Латвии, польские земли к востоку от Нарева и Вислы. Невосполнимые утраты понесли в этих сражениях гитлеровцы, потеряв убитыми, ранеными и пленными около 500 000 солдат и офицеров.

Войска К.К. Рокоссовского праздновали победу, тогда как армии и дивизии командующего 1-м Украинским фронтом маршала И.С. Конева в конце лета начали Львовско-Сандомирскую наступательную операцию. После трех дневных упорных боев они прорвали оборону противника на Рава-русском направлении и сходу форсировали Западный Буг.

Особенно тяжелые бои развернулись на львовском направлении. Сломив сопротивление врага, советские войска сходящимися ударами окружили и разгромили в районе Броды до восьми дивизий противника, в том числе и Гренадерскую 14-ю дивизию ваффен СС «Галичина», укомплектованную в основном одураченными немцами молодыми галицийцами, уроженцами западно-украинских земель.

Полоса наступления непрерывно расширялась. Войска фронта, продвигаясь к Восточным Карпатам, освободили Львов, вышли к Висле, форсировали ее и захватили юго-западнее Сандомира крупный плацдарм.

В результате Львовско-Сандомирской операции вся территория Украины, за исключением небольших малонаселенных районов, расположенных у перевалов через Карпатский хребет, была очищена от немецко-фашистских захватчиков.

Войска 1-го Украинского фронта нанесли тяжелое поражение группе армий германского рейха «Северная Украина». Из участвовавших в сражении 56 дивизий этой группы армий 8 было полностью уничтожено и 32 фактически разгромлено, спаслись лишь штабы некоторых соединений и частей, знамена да некоторое вооружение.

Именно в этих боях участвовала несколько раз в ходе переподчи-нения фронтам и армиям дивизия Лидии Федоровны Ваниной.

Через месяц вернулся в строй Виктор Малоземов.

— Ну что, богатырь, держал, как мог, тебе твое место у нас в дивизионном отделе, — такими словами встретил возвратившегося из госпиталя офицера начальник отдела Павел Федотович Сергеев, недавно получивший звание подполковника.

— Спасибо, — единственно, что мог сказать Виктор, и сразу же покраснел, взглянув за сидящую и низко склонившуюся за столом над переводом немецкого документа Лидию.

— Принимай новый объект.

— ???

— Части штабного подчинения, — улыбнулся подполковник.

Этот год стал для Лидии и Виктора памятным. Обоим упало на погоны по звездочке. Теперь она стала старшим лейтенантом, он — капитаном и старшим оперуполномоченным по обслуживанию частей и некоторых подразделений штаба дивизии.

Сергеев понимал, что Малоземов и Ванина тоже должны поздороваться и предусмотрительно покинул помещение, сославшись на совещание у комдива.

Как только за начальником отдела захлопнулась дверь, Лида стремительно поднялась со стула и, резко повернувшись, бросилась в уже расставленные объятья Виктора. У него, как у фокусника, неожиданно появился небольшой туго стянутый красной тесемочкой букетик ромашек.

— Где ты их раздобыл?

— По дороге нарвал.

— Ой, спасибо, Витюша, это же мои любимые цветы. Как ты узнал?

— Факир все знает…

Отдел работал эффективно. После Львовско-Сандомирской наступательной операции подполковник Сергеев Павел Федотович был награжден знаком «Заслуженный работник НКВД».

По случаю этого торжественного момента в дивизию прибыл начальник отдела контрразведки СМЕРШ армии полковник Князев Петр Викторович. Он и вручил эту дорогую для чекиста ведомственную награду.

Принимая знак из рук своего непосредственного начальника, Сергеев громко, как положено по уставным требованиям, выстрелил:

— Служу Советскому Союзу!

Быстро попрощавшись и сославшись на занятость, Князев срочно убыл по неотложному делу.

Красная коробочка со знаком «Заслуженный работник НКВД» обошла сидящих за столом оперативных работников. Все стали рассматривать знак. Он имел эллипсовидную форму стального цвета с ребристой поверхностью. В центре эллипса на фоне красной эмали, изображающей лучи восходящего солнца, располагался меч, серп и молот, окаймленные лентой красной эмали с надписью в центре «НКВД». Серп и молот и рукоятка меча позолочены. Знак изготовлялся из серебра. Практически до конца войны сотрудники СМЕРШа награждались этим знаком.

Немного истории. Знак «Заслуженный работник НКВД» присваивался приказами как по НКВД, так и по НКГБ СССР после разделения Наркомата. В конце 1947 года изменилось название знака. Теперь он назывался «Заслуженный работник МВД». Получилось так, что он перестал быть наградой для чекистов. Для работников госбезопасности новый почетный знак был введен лишь в 1957 году и назывался «Почетный сотрудник госбезопасности». Знак изготовлялся теперь не из серебра, а из оксидированного томпака — сплава — разновидности латуни с содержанием меди и цинка.

Потом провели небольшую вечеринку — и по рабочим местам…

ЗАФРОНТОВОЙ АГЕНТ

10 июня 1944 года, буквально через четыре дня после высадки союзников в Нормандии, началась Выборгско-Петрозаводская наступательная операция. Советские войска с учетом массового применения артиллерии, авиации и танков, а также при активной поддержке Балтийского флота, взломали оборону финнов на Карельском перешейке и 20 июня взяли штурмом Выборг. Финны, сдав две оборонительных линии, отошли на третью.

19 июня маршал Маннергейм обратился к войскам с призывом во что бы то ни стало удержать третью полосу обороны. Но ее уже было трудно отстоять от рвущихся вперед советских войск.

1 августа 1944 года президент Финляндии Рюти ушел в отставку, а через три дня парламент Финляндии привел Маннергейма к присяге в качестве президента страны. Через двадцать дней финны запросили у СССР условия прекращения боевых действий. Москва выдвинула два условия:

1). немедленный разрыв отношений с Германией;

2). вывод немецких войск в срок до 15 сентября, а при отказе интернирование.

19 сентября в Москве было подписано Соглашение о перемирии с СССР и Великобританией, действовавшими от имени стран, находящихся в состоянии войны с Финляндией, хотя Лапландская группировка немцев численностью до 200 000 человек сопротивлялась до апреля 1945 года.

Дивизия, в которой воевала Зина Шепитько, после финских сражений была переподчинена 3-му Белорусскому фронту. Начальник отдела СМЕРШ соединения подполковник Николай Иванович Пастушенко вскоре должен был покинуть коллектив, уйдя на повышение. Ему предложили должность заместителя начальника отдела СМЕРШ армии. Он согласился — это была полковничья должность.

Начальником дивизионного отдела стал «варяг», присланный со стороны. А точнее из армейского аппарата — майор Григорьев Анатолий Павлович. В самый разгар передачи дел линию фронта перешел еще один «пастушенковский» воспитанник — старший лейтенант Кривошапка Николай Ильич. В 1942 году он попал в плен к немцам, будучи контуженным. Понимая, что он контужен телесно, а не духовно, Николай Ильич решил для себя не отправляться в концлагерь, а ответить положительно на предложение «пойти учиться на шпиона». Так ему порекомендовал его друг по несчастью Дмитрий Заворотнюк, бывший начальник склада ГСМ танкового полка, тоже попавший в плен к немцам, только после ранения ноги. Они оба были земляками из Полтавщины, поэтому общались доверительно. Решили именно в этом направлении действовать. Их приметили посланцы в войсках руководителей так называемой команды КО «Финляндия», а с 1939 года более известной как «Бюро Целлариуса» — по имени ее руководителя фрегаттен-капитана Александра Целлариуса.

Небольшие его подразделения, разбросанные по территории Финляндии, готовили агентуру, забрасываемую в тылы Красной Армии. Основные усилия КО были направлены на добывание информации о советском Балтийском флоте, Ленинградском военном округе и промышленности этого района.

На протяжении всей войны разведывательные подразделения «Бюро Целлариуса» готовили и перебрасывали разведывательную агентуру, террористов и диверсантов на советское побережье Балтики.

Закончив разведшколу, они оба, Кривошапка и Заворотнюк, в числе небольшого отряда забрасывались для совершения диверсионных актов. Получив конкретное задание от командира отряда по уничтожению одного из армейских арсеналов тройка: Кривошапка, Заворотнюк и Безуглов — вышли на первую самостоятельную операцию. Однако планам «земляков», прийти на исповедь к контрразведчикам мешал бывший уголовник и рецидивист Безуглов, который решил выслужиться перед немцами. Они его связали и в таком виде предстали перед военным патрулем. Он по их просьбе препроводил к армейским чекистам.

Вот тогда и были завербованы эти два патриота. Кривошапка стал «Беркутом», а Заворотнюк — «Затвором». Безуглова арестовали и судили по законам военного времени, а наши агенты снова ушли к немцам, придумав легенду о гибели третьего во время перестрелки у «взорванного» склада боеприпасов. А взрыв имитационного характера по заданию смершевцев провели саперы.

Немцы поверили двум «героям», блестяще, как считали они, проведшим диверсионный акт.

Заворотнюка оставили на преподавательской работе, а Кривошап-ко в форме капитана с новыми установочными данными — Новоселова Петра Захаровича — снова отправили в качестве связного, по всей видимости, к резиденту, обретавшемуся в одном из городков Ленинградской области.

Сразу же, перейдя линию фронта, он был задержан патрулем. Документы прикрытия у него были приличные. Во всяком случае имели логическое объяснение появления его на этом участке фронта, поэтому не вызвали подозрения. Но прежде чем объясняться патрулю, он попросил связать его с любым сотрудником СМЕРШа.

Такое удовольствие ему предоставили в лице старшего оперуполномоченного одного из стрелковых полков, противостоящих немцам на этом участке фронта.

— Кто вы? — сурово спросил капитан-оперативник.

— А вы кто? — дерзко задал встречный вопрос «капитан Новоселов».

— Я сотрудник военной контрразведки капитан Утехин Василий Васильевич.

— Свяжите меня с подполковником вашей службы Николаем Ивановичем Пастушенко.

Все получилось быстро, дивизия находилась рядом…

Не ожидал Николай Иванович такой приятной встречи. Поэтому сообщил начальнику отдела СМЕРШ армии полковнику Кондратенко Максиму Романовичу о причине задержки.

— Николай Иванович, делайте все для того, чтобы завершить эту операцию. Вы ее родоначальник. Действуйте. Введите в курс дела Анатолия Павловича.

— Есть, будет сделано.

Шифровкой полетели детали полученной от зафронтового агента информации и план задержания резидента спецслужбы противника.

В своем донесении «Беркут» писал:

«…До войны подразделения «Бюро Целлариуса» вели контрразведывательную работу среди эстонской и русской эмиграции. Официальными сотрудниками КО являются бывшие генералы Императорской и Белой армий:

Добровольский, Пушкарев, Алексеев, Батуев и ряд других из числа прибалтийских немцев. (Перечислялись фамилии и имена нацистов.)

КО принимали участие в создании, обучении и заброске эстонских диверсионных подразделений «Эрна» под командованием эстонского военного атташе в Париже А.-Х. Курга.

В настоящее время на территории Ленинградского и 3-го Белорусского фронтов действуют 4 заброшенные диверсионные и одна террористическая группы. Основные цели — подрыв железнодорожного полотна, мостов, а также физическое устранение высшего командного состава фронтов…

После перехода границы я должен выйти на резидента немецкой разведки, проживающего в городе Луга и работающего на дому портным — Заремба Нила Гэрасимовича, и оттуда отправить шифровку о благополучном прибытии. После этого поступить в его подчинение с получением конкретной задачи на месте…»

- Пароль для встречи? — поинтересовался Николай Иванович.

— Пиджак можете перелицевать?

— Ответ?

— Ответ такой: все зависит от степени изношенности…

В вещмешке Новоселова имелись деньги, в сумме 50 000 рублей, два комплекта сухих батарей для питания радиостанции, пистолет и две обоймы к нему.

Пастушенко, Григорьев и Кривошапка еще долго обсуждали результаты работы «Беркута» и определяли сценарий с резидентом.

Николай Иванович знал от одного хорошего друга и коллеги из Ленинграда некоторые подробности готовившегося покушения агента-террориста «Цеппелина» некого гражданина с данными на «лейтенанта» Савенкова Ивана Михайловича 28 мая 1943 года на командующего Ленинградским фронтом генерала Л.А. Говорова.

В одну из майских ночей 1943 года неподалеку от деревни Ер-маково, что в двадцати километрах от Вологды, приземлился парашютист в форме советского лейтенанта. Он обрезал стропы, собрал и закопал парашют. На попутках добрался до Череповца, где обратил внимание на «офицера-связиста» — это был агент СМЕРШа. «Лейтенант» быстро познакомился с ним и доехал до Ленинграда.

Около 12 часов дня 28 мая он оказался на Дворцовой площади в бюро пропусков штаба Ленинградского фронта.

А там его уже ждали военные контрразведчики СМЕРШа.

* * *

План операции по встрече «Беркута» с резидентом был подготовлен за несколько часов. Начальник армейского отдела СМЕРШа полковник Кондратенко приказал Пастушенко довести операцию до логического конца.

После отработки легенды суточного выпадения из графика движения агента к резиденту, ему было доложено, что он добирался до Луги на перекладных. Машины, как назло, ломались. Пришлось ехать и на повозках, и топать даже пешадралом.

Вскоре «Беркут» улетел в сторону своего нового руководителя. Прибыв в город Лугу и найдя нужный ориентир — Собор Казанской иконы Божией Матери, где по описанию должен находится дом резидента, он быстро вышел на цель.

Дом был огорожен серым штакетником. Подойдя к калитке, он услышал заливистый лай собаки. На порог вышел хмурый хозяин.

— Кого вам?

— Портного…

— Пиджак можете перелицевать?

— Все зависит от степени изношенности…

— Проходите, капитан, посмотрим…

Скрипнула открывающая калитка, собака по команде прекратила лаять, загнанная в конуру. Гость и хозяин прошли в дом. Кривошапка обратил внимание, что в небольшой комнате стояла на ажурных чугунных ножках швейная машинка фирмы «Зингер». На столе лежали раскроенные лоскуты материи. На диванчике несколько пошитых брюк.

— Нил Герасимович, — представился хозяин.

— Петр Захарович Новоселов, — отрекомендовался гость.

— Как хорошо, что вы приехали, я запарился. Как добрались — без приключений?

— Да, но уж муторная в вашу Тмутаракань дорога. На чем только не ехал: и на машинах, которые все ломались, и на телегах, и пеша-дралом.

— Глухомань, скажу вам, мил человек, российская глубинка.

— Я бы не сказал так. Город красивый и большой для районного масштаба.

Ночью в разведцентр ушла шифрованная радиограмма:

«Беркут прибыл. Спасибо за передачу. Задачи, поставленные вами, будут ему доведены. О результатах выполнения задания незамедлительно будет вам доложено. Дирижер».

Так завязывалась новая оперативная игра войны в эфире с противником под колпаком сотрудников военной контрразведки СМЕРШ.

ГАЛИЦИЙЦЫ И БАНДЕРОВЦЫ

В период подготовки Львовско-Сандомирской операции шла активная фаза перегруппировки наших войск с элементами дезинформации противника. Задачи на наступление были поставлены 3-й гвардейской и 13-й армиям с юга Волыни в направлении на Рава-Русскую, а 60-й и 38-й армиям из района Тернополя — в направлении Львова.

Против Красной Армии стояла немецкая группа армий «Северная Украина» со штабом во Львове. Командующим ею был назначен генерал-фельдмаршал Модель. Недостаток в живой силе на фронтах в силу больших потерь в Украине и Белоруссии заставил немецкое командование искать пушечное мясо из числа украинских националистов. В германском местечке Нойхаммере завершилось формирование 14-й гренадерской дивизии Ваффен СС «Галичина».

28 июня 1944 года по приказу Моделя она была введена в состав 13-го корпуса 4-й танковой армии, державшей оборону на 160-километровом участке фронта у города Броды. Дивизия «Галичина» заняла вторую линию обороны фронта длиной 36 километров. Это была запасная линия сопротивления. Дивизия насчитывала более 12 500 человек личного состава.

Как уже говорилось выше, 13 июля 1944 года войска 1-го Украинского фронта перешли в наступление на рава-русском и львовском направлениях. В ходе боев был разгромлен 13-й корпус немцев вместе с «галичанами», что создало 1-му Украинскому фронту благоприятные условия для наступления на Львов. Эта победа объясняет относительно слабое сопротивление немцев в битве за Львов из-за отсутствия резервов. Немцы, понимая свою обреченность, быстро покинули город, тем самым он был спасен от разрушения.

После грандиозного побоища, какое увидела своими глазами Лидия Ванина, проезжая на машине вслед наступающим войскам дивизии, она поняла, какая силища противостояла ее соединению. По полям, перелескам, просекам и у обочин дорог валились трупы.

Висело сплошное невидимое облако зловония над этими местами. Догорали и дымились боевые машины. Наших погибших солдат она практически не встречала — активно работали поисково-похоронные команды.

На полянах в окружении и под охраной советских воинов группировались толпы немецких военнопленных. Воспаленными глазами они с ужасом смотрели на картины местного апокалипсиса, случившегося с их 13-м корпусом.

В стороне стояла тоже под охраной немногочисленная толпа плененных солдат и офицеров дивизии СС «Галичина». Они были грязные, припорошенные лёсом, взбиваемым гусеничными траками танков, бэтээров и шинами грузовиков. Стояли украинцы, перепуганно оглядывавшиеся по сторонам, очевидно для многих, родных мест.

* * *

Из отдела КР СМЕРШ армии поступила команда допросить пленных немецких офицеров с целью выявления сотрудников гитлеровских спецслужб в войсках. Начальник дивизионного отдела подполковник Сергеев Павел Федотович поручил капитану Малоземову опросить розовощекого и низкорослого майора вермахта. В качестве переводчицы использовали своего секретаря отдела Лидию Ванину.

— Давай, Виктор Павлович, «коли» фрица. Может выйдем на какого-то абверовца или гестаповца. Там уже целая очередь собралась для беседы с вами, — улыбнулся Сергеев.

— Павел Федотович, взаимопонимание за счет нашего толмача Лидии Федоровны будет обеспечено, — шуткой ответил Малоземов…

Скрипнула дверь. Автоматчик ввел коротконого, пухлого майора.

— Wer du bist? — Кто вы? — спросила Лидия Федоровна.

— Офицер немецкой армии, — с достоинством ответил майор.

— Was ist Ihr Name? — Как ваше имя?

— Вольфганг Остер, — последовал ответ.

— Где вы служили?

— Немецкий офицер не имеет права говорить об этом, тем более своему противнику, — надменно проговорил Остер.

— Вы понимаете, даете себе отчет, в каком положении вы сейчас находитесь?

— Временно выведенный я из строя непредвиденными обстоятельствами.

— Вы прежде всего военнопленный воющей и побеждающей вас Красной Армии, — напомнил ему Малоземов. — И от вас зависит отношение властей, опекающих майора Остера, как с ним поступить…

Допрос проходил долго, но все-таки он понял, что играть в «патриота» вермахта ему же хуже. Он дал показания и назвал среди своих сограждан несколько фамилий, подозреваемых в причастности к спецслужбам Третьего рейха.

За день прошло несколько интересных типов из числа офицерского корпуса немцев, давших интересные данные разведывательного и контрразведывательного характера.

Один из них — командир батальона пехотного полка капитан Вильгельм Лист, опрошенный об уровне взаимодействия с вояками 14-й дивизии СС «Галичина», откровенно заявил:

«Знаете, гер капитан, мы убедились, что галичане — это не украинцы. Им присуща патологическая ненависть ко всем, особенно русским, полякам, евреям и восточным украинцам. Они легко убивают всех за просто так. Активно воюют против советско-украинских партизан. Мы, немцы, сами недоумеваем их жестокости…»

Для этого были все основания. Так в разведдонесении штабу группы армий «Юг» от 11 марта 1944 года отмечалось:

«…Имеется много сообщений о боях между национал-украинцами и советскими украинцами. Они друг друга ненавидят, потому что они разные этносы. Какие должны быть обстоятельства, чтобы украинцы с такой ненавистью убивали своих же, украинцев?…

Только во Львове и Львовской области было уничтожено более 700 000 советских и польских граждан. Это ли не показатель этой самой ненависти?!»

Допрашивали оперативники и «галичан» из 14-й дивизии ваффен СС.

Они рисовали мрачные картины, как их бросили немцы на произвол судьбы, как сбрасывали с танков раненых, как утюжили советские танки практически беззащитных «галицийцев».

Лидия Федоровна вела протокол допроса. Она со стенографической пунктуальностью заносила все подробности показаний, нужных оперативникам и в дальнейшем следователям.

Командир отделения пехотной роты 4-го полка дивизии Остап Харчук, вошедший в отдел, опираясь на ольховую палку, рассказал:

— Меня мобилизовали силой в дивизию, — кто хочет воевать в такой обстановке? Только наши продажные руководители да немчура. В бою ранили. Меня мои хлопцы забросили на уходящий в тыл немецкий танк. Так, германец на полном ходу броневика меня столкнул на землю. Чуть не попал под гусеницы идущей за ним другой машины, облепленной фашистами. Потом я второй раз родился…

— Как это случилось? — поинтересовался Малоземов.

— Лежу, чувствую, падая с высоты на спину, отбил внутренности. Слышу крики «Ура-а-а! Подбегает русский солдат и хотел меня то ли пристрелить, то ли проткнуть штыком, а потом как гаркнет: «Живи, сука!» После таких слов мне, правда, не захотелось жить…

Рядовой Станислав Кульчицкий:

— Немцы нас предали. Бросили на съедение вашей брони. В дыму сражений и пожарищ много наших хлопцев передавили в окопах советские танкисты. Когда я шел с поднятыми руками навстречу цепи советских солдат, видел эту картину с массой раздавленных тел.

— Как реагировали ваши вояки после поражения дивизии?

— Оставшиеся в живых вояки дезертировали и подались в бан-деровцы и упаовцы. Нам говорили, что создана и успешно воюет объединенная украинская повстанческая армия — УПА. Я не хочу никуда, — навоевался, насмотрелся ада. Хватит, земля ждет хлебороба.

* * *

В хату вбежал с перекошенным от страха лицом солдат отделения охраны отдела СМЕРШ дивизии рядовой Бикмулатов.

— Что стряслось? — спросил заместитель начальника отдела капитан Смагин, прибывший вместо ушедшего на повышение в соседнюю дивизию и там вскоре погибшего майора Костенко Николая Матвеевича.

— Товарищ капитан, на артиллерийском складе идет стрельба, караул только отстреливается, — только теперь более спокойно и вразумительно ответил солдат.

Команда, «В ружье! Усилить охрану отдела!».

Смагин связался с дежурным по штабу. И вот уже машина понесла подмогу нашим воинам. Завязался тяжелый бой. За огненной добычей пришло до пяти десятков бандеровцев. Вскоре лесовики были разгромлены. Одни лежали уже не думающие о хищении оружия и боеприпасов, другие стонали и проклинали судьбу, третьи рассыпались по лесу, как напуганные зайцы. Потом многих из них в ходе прочесывания довелось «вычесать» из зеленых кудрей леса нашим воинам.

Они тоже на допросах заявляли, что их силой вовлекли в банду Кизюна — «Кизяка», входившую в состав УПА — Запад.

Подстаршина УПА из отряда «Кизяка» Михаил Левандовский много чего рассказал о политике, структуре и действиях уповцев.

— Расскажите об истории образовании УПА, — попросил Малоземов.

— После устранения радикалами руководителя Главной команды УПА Ивахива 13 мая 1943 года во главе армии стал ее командующий Клячковский. В июне того же года мы создали военно-полевую жандармерию (ВПЖ) и службу безопасности (СБ).

27 августа 1943 года Главная команда УПА издала указ, согласно которому все члены УПА стали именоваться казаками и делились на три группы: казаки-стрельцы, подстаршины, старшины и генералы. В сентябре 1943 года началась массовая «добровольнопринудительная» мобилизация мужского населениях в районах, контролируемых УПА.

— Где проживает Кизюн?

— Он в одном месте не живет. У него много явочных и конспиративных квартир. Останавливается он и скрывается и в бункерах и схронах на территории Галиции…

Старшина УПА «Запад» Константин Притула:

— Что вас заставило взяться за оружие?

— Жидо-большевистская власть в Кремле. Мы противники такой власти, а поэтому солидаризировались в борьбе с Советами с Гитлером, — вещал бандеровец. — Россия нас гнобила столетиями.

— А немцы вас жалели?

— И они теперь враги наши, после того как бросили под советские танки наших лучших вояк в боях под Бродами.

— Теперь, против кого будете воевать, после того как освободим вам от захватчиков Галицию?

— Против новых оккупантов — советских.

— Но ведь и Украина вся советская, она входит в Союз.

— Мы будем делать все, чтобы не допустить этого…

С этим паном, забитым идеологической половой, долго не хотелось рассусоливать. Таких смершевцы отправляли прямиком к следователям…

КЕНИГСБЕРГ

Соединение старшего лейтенанта Зинаиды Шепитько, к весне 1945 года вошло в состав одной из армий 3-го Белорусского фронта, который был нацелен на штурм и взятие Кенигсберга. Подготовкой, а затем и проведением операции по взятию крепости и столицы Восточной Пруссии руководил Маршал Советского Союза А.В. Василевский. Ему помогали войска 1-го Прибалтийского фронта И.Х. Баграмяна, получившие название «Земландская группа войск». ВВС руководил Главный маршал авиации А.А. Новиков.

Наступление войск фронта началось 6 апреля 1945 года.

Немецкое командование под руководством генерала от инфантерии Отто Ляша приняло все меры, чтобы подготовить крепость к длительному сопротивлению в условиях осады. В Кенигсберге у немцев было три кольца обороны. Основным и последним было третье кольцо, в центре города. Оно состояло из 9 бастионов, башен и равелинов. Перед операцией была проведена мощная артподготовка.

Замысел операции — уничтожение вражеской группировки в результате сходящихся направлений одновременно с севера и юга.

Для штурма укреплений были созданы 26 штурмовых отрядов и 104 штурмовые группы. Кроме чисто стрелковых подразделений химические войска к штурму подготовили 7 огнеметных батальонов, роту фугасных огнеметов и 5 отдельных рот ранцевых огнеметов.

После массированной бомбардировки и штурма крепости 11-й гвардейской армией 9 апреля немецкий гарнизон капитулировал по приказу генерала Ляша, подписавшего акт о капитуляции в своем бункере, построенном в сорок пятом году и состоявшем из двадцати одной комнаты. Убежище отапливалось и освещалось электроэнергией.

Последним очагом немецкой обороны была башня под названием Der Dona, над которой было водружено Знамя победы.

Капитуляцию у Ляша принял Василевский.

Для гитлеровского вояки это был один из позорнейших дней в его жизни.

За день до этого Гитлер приговорил Ляша к смертной казни, а его близкие родственники заточены в тюрьмы. Однако в конце войны они все были освобождены.

На военном суде в Ленинграде, где судили некоторых немецких военных преступников, Отто Ляша приговорили к ВМН, но Сталин, вначале согласившийся с казнью немецкого генерала, затем неожиданно попросил суд сохранить ему жизнь и заключить преступника в тюрьму сроком на 25 лет.

В октябре 1955 года он был освобожден из плена и поселился в городе Бад-Годесберге, где и скончался на 78-м году жизни в апреле 1971 года.

* * *

Зина Шепитько была свидетельницей прохождения колонны пленных немецких солдат и офицеров у Королевских ворот Кенигсберга. Они шли совсем не по-королевски, опустив головы. Девушка обратила внимание, что солдаты брели усталые, грязные, небритые, а группа старших офицеров и генералов, очевидно штабных, выкуренных из ляшовского бункера, шествовали, как на параде.

В руках у практичных германцев были сумки, свертки, рюкзаки и даже чемоданы с явно каким-то трофейным имуществом.

Во время допросов немецких офицеров в отделе КР СМЕРШ наряду с установлением сотрудников гитлеровских спецслужб велся поиск исчезнувших произведений искусств, в том числе Янтарной комнаты из Екатерининского дворца Пушкино. Как-то перед допросом одного немецкого оберста-полковника Зинаида Сергеевна, взволнованная поиском этих произведений искусства, о которых уже тогда шли разговоры, задумалась над весомостью этой загадки, которую думала отгадать во время беседы с фашистом:

«Вот будет дело, если мы найдем эту янтарную жемчужину. Вообще история России знает три загадки, связанные с исчезновением отечественных произведений искусства: бесследной пропажей библиотеки Ивана Грозного, захватом «московской добычи» Наполеоном, похищенной из кремлевских храмов, и воровством немцами Янтарной комнаты. Может, найдем мы?»

Но этот наивный вопрос повис в воздухе. Ничего немецкий оберет не рассказал о Янтарной комнате, кроме как назвал несколько адресов зданий, где он видел складирование каких-то полотен живописи. Показал о существовании немецких партизан, которые якобы были учреждены по указанию Гиммлера и духовно поддержаны Геббельсом под названием отряды «Вервольф».

* * *

Действия гитлеровского спецназа или партизанки угасающего Третьего рейха, реально ощутили на себе наши воины не только во время штурма Кенигсберга, но и после капитуляции фашистского гарнизона. В городе то и дело отмечались случаи убийства наших одиночных солдат и офицеров, подрывов складов с ГСМ и нападения на автотранспорт на дорогах из засад.

Об этом на совещании оперативного состава говорил начальник отдела КР СМЕРШ дивизии майор Григорьев Анатолий Павлович:

«Наша сегодня задача всеми силами и возможностями противодействовать «вервольфовцам», упреждая их коварные замыслы. В работе по ним есть и другая сторона медали.

И заключается она в том, что немецкие спецслужбы не упустили возможности использовать заранее созданные тайники и даже тайные сооружения «Вервольфа» для размещения в них не только средств для диверсионной борьбы — вооружения, боеприпасов, продовольствия и экипировки, но и «культурных ценностей рейха», награбленных в СССР и в других европейских странах.

Это касается живописи, манускриптов, редких книг, экспонатов музеев, архивных документов. Именно здесь, в сердце германской военщины и агрессии, они могут быть спрятаны. Поэтому через наши негласные возможности прошу обращать внимание на эти вопросы — это достояние нашей страны…»

И действительно от агентуры и доверенных лиц стали поступать материалы по обеим линиям работы…

Старший оперуполномоченный капитан Горлов Геннадий Захарович доложил руководству отдела, что на подъезде к городу из лесного массива несколько дней тому назад была обстреляна колонна из трех армейских грузовиков его полка. Офицер и двое солдат погибли. Проческа леса ничего не дала.

— Сегодня мне сообщил источник «Кречет», — продолжал офицер, — он, проезжая на мотоцикле, видел в этом месте группу вооруженных людей, которые прятались за стволами деревьев.

— Не иначе как готовятся к охоте на более ценную дичь, — заметил майор Григорьев.

Он тут же связался с начальником штаба дивизии и доложил обстановку. К месту замеченных «партизан» был выброшен стрелковый батальон, тремя ротами охвативший эту местность. В завязавшемся бою потерявшие надежду вырваться из кольца гитлеровцы в штатском частично были уничтожены, а раненых и перепуганных с поднятыми руками взяли в плен.

Пленных допросили по одиночке. Собранные показания позволили вычленить наиболее колоритных особ, заинтересовавших смершев-цев. Одним из них был майор вермахта Вальтер Штрюбе, впоследствии оказавшийся штурмбанфюрером СС. Ему было поручено руководить маневренным отрядом «Вервольф» (нем. Werwolf — волколак, волк-оборотень). По его признанию, аналогичные отряды представляют немецкое ополчение для ведения партизанской войны в тылу наступающих войск противника.

— Где еще использовались «вервольфовцы»? — спросил майор Григорьев через переводчицу — секретаря отдела Зинаиду Шепитько.

— Партизаны также задействованы при обороне городов, — последовал ответ.

— Какое обучение проходили ополченцы и с каким контингентом вы работали?

— По указанию обергруппенфюрера СС Ганса-Адольфа Прютцмана, который возглавил под своей фамилией бюро — «Бюро Притцмана», были организованы курсы начальной военной подготовки, стрельбе, оказания первой медицинской помощи, использования местности для ведения боевых действий, проведения диверсионных и террористических актов. Формировались отряды из стариков и подростков 14–16 лет.

— Назовите структуру группы или отряда?

— В структуре отряда находились такие подразделения, как группа поиска, группа подрыва, группа информации, разведывательная группа и группа, занимающаяся организацией восстаний.

Потом по своей инициативе он рассказал о лозунгах отрядов «вервольф»:

«Превратим день в ночь, а ночь — в день!

Бей врага, где бы ты его не встретил!

Будь хитрым!

Воруй у врага оружие, боеприпасы и продовольствие!

Немецкие женщины, помогайте борьбе «Вервольфа», где это только возможно!»

После составления протокола допроса Вальтер Штрюбе был передан следователям из армии…

Другим эпизодом встречи отдела Григорьева с «вервольфовцами» было сообщение негласного источника о том, что в районе развалин Кафедрального собора по ночам появляются какие-то люди и что-то ищут. В конце концов сотрудники СМЕРШа вычислили их и задержали. Оказались они «вервольфовцами», искали тайник с захороненным там вложением — оружием.

После капитуляции Кенигсбергского гарнизона 9 апреля 1945 года сражения Восточно-Прусской операции, начатые в середине января, продолжались до 25 апреля. В этих тяжелейших боях проявили себя великими советскими полководцами К.К. Рокоссовский, И.Д. Черняховский, А.М. Василевский, И.Х. Баграмян и В.Ф. Трибуц, а также водимые ими в бой главные победители сражения — солдаты и офицеры Красной Армии. Они выполнили главный замысел Ставки — отсечение находившихся там вражеских войск от главных сил нацистской Германии, рассечение их и уничтожение.

И эту задачу они выполнили с честью!

ПОБЕДА

Отгремели тяжелые бои в Восточной Пруссии.

После окончания Второй мировой войны были ликвидированы фронтовые управления, а на территории Кенигсберга и прилегающего к нему района создается Особый военный округ Кенигсберг с восьмью периферийными и одной центральной военными комендатурами, которые решали множество вопросов: экономических, политических, транспортных, квартирных и даже военных после войны. Бандитизм расцвел пышным цветом.

Когда наши наступающие части ушли вперед, сразу встал вопрос о границах, которые поначалу существовали условно, а также появилась проблема режима проживания гражданского населения. Оставалось очень много немецких семей.

Командующим Особым военным округом был назначен генерал-полковник Кузьма Никитович Галицкий. Кстати, генерал закончил войну взятием крупной военно-морской базы Пиллау и пленением достаточно сильной группировки противника на косе Фрише-Нерунг.

Первой советской властью на территории бывшей Восточной Пруссии, отошедшей к СССР, стали военные в лице уже упоминаемых военных комендатур, которые были вынуждены заниматься и гражданскими вопросами. Широкий диапазон действий был от охраны находящегося здесь имущества и до приведения города в порядок с учетом огромного количества баррикад и завалов.

Вначале нашего гражданского населения в городе не было. Но время требовало рабочих рук, поэтому при комендатурах стали создаваться так называемые гражданские управления.

В это время в город прибыл генерал-майор Николай Григорьевич Кравченко к новому месту службы в качестве начальника управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР Особого военного округа Кенигсберг 1 октября 1945 года. Управление находилось в стадии формирования и размещалось в здании по нынешнему проспекту Победы в доме № 124

Следует отметить, что местные жители называют до сих пор это здание чекистским термином СМЕРШ.

Потом он, естественно, представился командующему.

Кузьма Никитович Галицкий принял его с подчеркнутым вниманием, уже до встречи узнав от сослуживцев, кто такой Кравченко. Это был тот человек, которому Сталин по просьбе Рузвельта присвоил досрочно генеральское звание на ступень выше.

Подполковник Кравченко Н.Г. в ноябре 1943 года обеспечивал охрану «Большой тройки» в Тегеране на конференции глав стран-союзниц СССР, США и Великобритании — Сталина, Рузвельта и Черчилля. Он принимал непосредственное участие в обезвреживании немецкой агентуры, намеривавшей физическое уничтожение тройки.

Так случилось, что генерал Кравченко Н.Г. после мытарств и наветов приедет доживать свой век в Калининград, чтобы здесь и умереть в 1977 году. Но это уже другая история.

— Николай Григорьевич, я знаю, вы прибыли с теплых краев, не потревоженных войной, здесь сами видите, в каком состоянии город, — пояснял боевой генерал. — Думаю вам надо начинать с устройства гнезда. Жилой фонд разрушили до основания снаряды и бомбы, и наши, и фашистские. Светлой памяти Черняховского, тяжело ему достался штурм этого воинствующего пруссачества. А Василевский уже выкуривал немчуру лужеными глотками тысяч орудий. Так что присматривайте себе под свой штаб, если будет тесновато в старом, что-либо поинтересней. В этом вам сможет помочь начальник Временного гражданского управления Виктор Герасимович Гузий. Пожалуйста, обращайтесь к нему…

— Да, Кузьма Никитович, то, что я увидел, потрясло, но война закончилась, и надо переходить на мирные рельсы, но здесь, в Кенигсберге, последствия войны еще долго придется разгребать в прямом и переносном смысле, — согласился Кравченко.

— И для вашей службы работы тут по горло, — командующий большим пальцем руки как бы прочертил линию ниже подбородка. — Немцев, в том числе враждебно настроенных, осталось тут немало. Говорят, какие-то «вервольфовцы» до сих пор терроризуют население. Достается и нашим гарнизонам. Да и отряды польской Армии Краевой дают о себе знать. Стреляют в спины советским людям, особенно воинам.

— Что ж, будем противопоставлять им наше оружие. Наведем порядок, — бодро заявил молодой генерал из СМЕРШа.

— Надо, надо скорее очищаться от скверны бандитизма. Гражданский народ прибывает потихоньку, — строительные специальности нужны в первую очередь…

После этой встречи Кравченко познакомился с генерал-майором интендантской службы Гузием Виктором Герасимовичем. Он принял гостью как-то торопливо, видна была на его изможденном лице от навалившихся проблем явная усталость. Воспаленные глаза выказывали признаки интенсивной работы с бумагами и решения массы возникающих вопросов в самом городе.

— Вы уж извините меня за несобранность, двое суток не спал, — признался Гузий.

— Виктор Герасимович, то, что я имею, меня вполне пока устраивает, и здание управления, и квартира. Единственная проблема может возникнуть тогда, когда будут прибывать новые сотрудники. Им нужна будет жилплощадь, — откровенничал Николай Григорьевич.

— Думаю, все дела решаемые. Скоро это будет цветущий город, — с оптимизмом заявил практически военный комендант города.

* * *

Бежали дни стремительно. А задач не убавлялось: политических, экономических, финансовых, заготовительных, строительных и оперативных. Их в этом Особом военном округе было невпроворот. Тут и установление твердого режима, обеспечивающего спокойствие для жизни и работы населения, и регистрация и учет прибывающих и местных граждан и их трудоустройство, и подготовка и пуск предприятий местного значения для обслуживания нужд населения и потребностей.

Нужно было заниматься заготовкой сельхозпродуктов и производством предметов ширпотреба, постройкой, восстановлением дорог и мостов с контролем за их состоянием и прочее.

Большинство населения в Восточной Пруссии и Кенигсберге составляли немецкие граждане, которые по решениям международных конференций подлежали переселению в Германию. Потсдамская конференция 1945 года по вопросу Восточной Пруссии приняла решение о ликвидации веками складывающегося оплота немецкого милитаризма и агрессии и вывода этих земель из состава Германии. Одна третья часть территории Восточной Пруссии — город Кенигсберг и прилегающий район — передавался СССР, остальные две трети — Польше.

Не надо забывать время, в которой велась оперативная работа в Кенигсберге в период нахождения здесь Николая Кравченко, с 1945 по 1946 год. Каждый день приходилось сталкиваться и разбираться с бесконечной цепью притеснений населения, грабежей, разбоев, убийств, изнасилований и лишений — холодом и голодом.

К солдатам правопорядка, которые стояли у истоков образования правоохранительных органов и системы общественной безопасности на южном берегу Балтийского моря, относился и генерал-майор Николай Григорьевич Кравченко.

Армейские чекисты вместе с территориальными органами и сотрудниками милиции плечом к плечу осуществляли зачистки территории области — бывшей Восточной Пруссии. Все понимали, здесь зарождались войны, это был главный источник германской военной экспансии наряду с баварскими землями. Поэтому не случайно здесь долго действовали преступные элементы из недобитых полицаев, абверовцев, вервольфовцев, бранденбургцев, дезертиров и отдельных групп фашистов, не сложивших оружия и продолжавших нападения на наши воинские части и отдельных военнослужащих.

Немного истории из связи этих земель с Россией.

В период Семилетней войны (1756–1763) Восточная Пруссия была захвачена войсками русской армии, и бывшие подданные прусского суверена приняли присягу на верность русской короне, вследствие чего с 1758 по 1762 год городскую власть в Кенигсберге возглавляли русские генерал-губернаторы, в том числе и Василий Суворов — отец великого русского полководца Александра Суворова.

Главной причиной того, что власть русского императора закончилась на территории Восточной Пруссии в 1762 году, стала смена власти в самой России. Это случилось в момент, когда на престол в Петербурге вступил горячий поклонник Фридриха Петр III, прекративший военные действия с Пруссией и вернувший ей все прежде захваченные русскими солдатами территории, в том числе и Восточную Пруссию.

И всё же русские полки еще раз побывали у древних пятнадцати фортов Кенигсберга в 1813 году, преследуя отступающую армию Наполеона.

А потом в 1871 году образовалась Германская империя и вскоре Восточная Пруссия стала самостоятельной провинцией Германии.

Со времен появления Тевтонского ордена на этих землях и вплоть до Второй мировой войны Восточной Пруссии принадлежала важная роль антироссийского барабанщика под мелодию известного лозунга «Dranq nah Osten» — движение (поход) на Восток.

Поэтому не случайно здесь, после прихода к власти Гитлера, прочно обосновались фашистские спецслужбы в лице подразделений Абвера. Кроме того, Кенигсберг — родина гестапо. В этом городе, незадолго до вторжения в СССР появилась 8-я рота 2-го батальона полка «Бранденбург», которая в 1941 году отсюда на трех «юнкерсах» с десантными планерами и диверсантами на борту высадилась на советский остров Эзель и захватила его.

Во второй половине 1942 года в местечке Летцене была организована школа по подготовке офицеров для частей власовской РОА, а в конце 1943 года был открыт филиал варшавской разведшколы, готовивший радистов-женщин для разведывательно-диверсионной деятельности в тылу советских войск.

В конце 1944 года перед штурмом города-крепости войсками 2-го и 3-го Белорусских фронтов по приказу Гитлера форты, да и сам город, буквально фаршируются дополнительными силами: диверсантами элитного разведывательно-диверсионного полка «Бранденбург-800», двухсоттысячным ополчением «фольксштур-мистами» и отрядами новой диверсионной структуры «Вервольф» — («Оборотень») под общим руководством рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Не случайно накануне начала Восточно-Прусской стратегической наступательной операции 11 января 1945 года Л.П. Берия подписал приказ о назначении уполномоченных НКВД на фронтах. На эти посты назначались руководители органов госбезопасности и внутренних дел.

Уполномоченным НКВД 3-го Белорусского фронта был назначен начальник ГУКР СМЕРШ НКО СССР B.C. Абакумов.

Так что после взятия Кенигсберга советскими войсками оперативная обстановка в городе долго оставалась сложной. Среди гражданского населения скрывалось немало гитлеровских агентов и военных преступников, а также участников формирований РОА. Они всячески пытались легализоваться. В глухих районах действовали остатки эсэсовских диверсионных групп — «вервольф». На территории соседней Литвы всякий раз и долго напоминали о себе диверсиями и террором банды националистов.

Учитывая эти обстоятельства, иностранные спецслужбы, прежде всего Великобритания и США, развернули активную разведывательно-подрывную деятельность на освобожденной советскими войсками территории.

Военные власти, сотрудники СМЕРШа, территориальные органы и другие советские граждане всегда проводили грань между нацистами и трудящимися Германии. У них не было чувства мести к немецкому населению. Все немецкие граждане, лишенные крова и средств к существованию, получили жилье, пищу, медицинскую помощь. Те, кто мог трудиться, имели работу, зарплату и продовольственный паек наравне с советскими рабочими. Для детей-сирот были открыты детские дома.

Такова была обстановка в первые месяцы и даже годы в Кенигсберге и его окрестностях, ставших со временем советским анклавом в виде Калининградской области, входившей в состав РСФСР.

ВТОРАЯ ВОЙНА ЗИНЫ ШЕПИТЬКО

Как управляется мир и разгораются войны?

На этот вопрос красноречиво ответил Карл Краус: дипломаты лгут журналистам и верят своей же лжи, читая ее в газетах и журналах.

Всякая международная сшибка начинается войной, а заканчивается миром, причем миром внезапным с определением победителей и побежденных. А если говорить о структуре войны, то она состоит из непредусмотренных событий.

Такими непредсказуемыми событиями для старшего лейтенанта Зинаиды Сергеевны Шепитько явилась отправка ее соединения на переформирование в Ярославскую область с отправкой на Дальний Восток.

Надо было с союзниками добить сателлита Третьего рейха — милитаристскую Японию, которая миллионной Квантунской армией нависала над восточными границам СССР.

Американцы, но особенно англичане, торопили теперь нас с открытием Дальневосточного фронта. Они с неприкрытым лукавством утверждали: начинать войну с японцами надо до завершения войны с Германией. Сталин имел другое мнение.

История объявления войны СССР Японии интересна некоторыми деталями, о которых читателю будет интересно знать.

Как известно 8 декабря 1941 года США и Великобритания объявили войну Японии, 11 — го — Америка вступила в войну с Германией.

Американцы рассчитывали, что и Советский Союз сразу же ввяжется в войну с Японией, так как знали, что исторически наши взаимоотношения со Страной восходящего солнца были напряженными и сложными.

Думается, наш новый посол в Соединенных Штатах Америки Максим Максимович Литвинов не без влияния американцев отправил телеграмму Сталину о целесообразности вступить в войну с Японией, не дожидаясь, пока она нападет сама.

Сталин на это предложение ответил холодным молчанием, что означало для советского посла только одно — несогласие вождя с его советом.

Главнокомандующий вооруженными силами Китайской Республики Чан Кайши в это самое время встретился с советским послом в Поднебесной Александром Семеновичем Панюшкиным (одновременно он же являлся главным резидентом разведки НКВД в Китае. — Авт.) и заявил ему:

— Мы объявляем войну Германии и Италии, а вы — Японии.

А.С. Панюшкин об этом предложении доложил в Кремль. Скоро и сам Чан Кайши направил Сталину личное обращение. Советский руководитель прекрасно владел ситуацией, он знал, что Китай с Германией, а тем более с Италией даже из чисто географических соображений воевать не будет, зато для СССР однозначно открывался в таком случае второй фронт. Это была уже дополнительная ноша в войне.

Сталин после некоторого раздумья лично написал ответ китайскому военному политику. В коротком, но емком по содержанию письме говорилось:

«Антияпонский фронт на Тихом океане, равно как и антияпонский фронт в Китае, является участком общего фронта государств, воюющих против агрессоров. Но антигерманский фронт имеет решающее значение. Основную тяжесть войны против Германии несет СССР. Победа СССР на антигерманском фронте будет означать победу Англии, США и Китая против государств «ОСИ».

Я прошу вас поэтому не настаивать на том, чтобы СССР немедля объявил войну Японии. Конечно, Советскому Союзу придется воевать с Японией, так как Япония, безусловно, нарушит пакт о нейтралитете, и к этому надо быть готовым, но не сейчас».

На такой текст у Чан Кайши не нашлось убедительных доводов, чтобы опровергнуть видение Сталиным перспектив боевых действий в продолжающейся тяжелой войне. Он согласился с оценкой советским вождем обстановки.

Но возник один конфуз. Дело в том, что наш военный атташе в Китае генерал-майор В.И. Чуйков, будущий Маршал Советского Союза и герой Сталинградской битвы и других сражений на фронтах, зная о послании Сталина, по неопытности проговорился, что, когда Советский Союз разгромит Германию, то примется за Японию.

В средствах массовой информации поднялся шум. Слова советского военного атташе опубликовали многие газеты. После этого Василию Ивановичу пришлось срочно покинуть страну пребывания. Его вызвал Центр. Генерала Чуйкова ждала Москва.

Начальник военной разведки Алексей Павлович Панфилов был не в восторге от такой, мягко говоря, явной недипломатичности своего подчиненного.

— Собирайся, Василий Иванович, и пойдем к товарищу Сталину, — уныло подытожил беседу с Чуйковым Алексей Павлович.

Чуйков понимал всю щепетильность своего состояния.

Сталин их принял сухо, хотя разносных слов в адрес проштрафившегося генерала не высказал. А потом, несколько помолчав, прошелся вдоль приставного стола и неожиданно со спины сидевшего экс-военного атташе Чуйкова глуховатым голосом промолвил:

— Товарищ генерал, дипломата из вас, как видите, не получилось, — возглавьте 1-ю резервную армию.

— Есть! — после этого хлесткого армейского слова-подчинения В.И. Чуйков вместе с А.П. Панфиловым услышали, в свою очередь, два коротких слова вождя, которые он часто говорил, когда был чем-то недоволен.

— Вы свободны!

Два генерала быстро покинули кабинет, потому что понимали, ведь у Верховного Главнокомандующего мгновенно могло созреть и другое решение…

* * *

На Крымской конференции трех держав, проходившей в городе Ялта с 4 по 11 февраля 1945 года, руководители США и Великобритании — Рузвельт и Черчилль высказали просьбу о немедленном вступлении СССР в войну против Японии. Но Сталин не спешил, он и в этом вопросе проявил твердость характера и логичность объяснения своего решения. Он заявил, что Советский Союз вступит в войну против Японии только через два-три месяца после капитуляции фашистской Германии и окончания военных действий в Европе.

Советский руководитель понимал принцип сообщающихся сосудов, что если он отправит сейчас же войска на Дальний Восток, то уменьшит их на Западе, в частности в Германии, где искусственно создаст более широкое поле для действий американцев и англичан.

«Нет, надо закончить войну сначала в Европе, закончить нам вместе, — размышлял Сталин, глядя на своих союзников, — а потом взяться за самураев. Как же так, все тяготы военного лихолетья перенес наш народ, а победу, пусть не всю, отдать тем, кто начал воевать всего лишь год назад. Понимаю, им хочется большего простора для хозяйствования в Германии. Этого допустить никак нельзя. Такое бы поведение с моей стороны выглядело бы по крайней мере недальновидно и даже глупо.

Что такое два-три месяца? Это же минимальный срок, чтобы качественно подготовить операцию. Надо же перебросить огромные массы личного состава и вооружения на длительное расстояние.

Фактор времени здесь важен, как нигде».

Свою аргументацию о предстоящих шагах в сторону Японии он в ясной и короткой форме довел союзникам.

Союзники согласились с доводами Сталина, видя в нем непреклонность в характере и силу воли. С высоким авторитетом советского руководителя они считались давно…

Хотя внизу этого не знали и гнули свою политику. Так главнокомандующий американскими силами в южной части Тихого океана генерал Д. Макартур, понимая все трудности борьбы с загнанным в угол противником, заявлял, что американские войска «…не должны высаживаться на острова собственно Японии, пока русская армия не начнет военных действий в Маньчжурии».

На трехсторонней конференции, состоявшейся в городе Потсдаме во дворце Цецилиенхоф с 17 июля по 2 августа 1945 года с участием руководителей трех крупных держав антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне с целью определить дальнейшие шаги по послевоенному устройству Европы, решался и японский вопрос.

Кстати, это была последняя встреча «большой тройки». В конференции участвовали главы правительства трех стран:

— от США — президент Гарри Трумэн,

— от СССР — председатель СНК и председатель Госкомитета обороны Советского союза Иосиф Сталин,

— от Великобритании — премьер-министр Уинстон Черчилль, который во время конференции потерпел поражение на выборах и в Потсдам прибыл его преемник Клемент Этли.

Надо отметить, что Гарри Трумэн председательствовал на всех совещаниях, представляя страну, вышедшую из войны с самыми минимальными потерями. Он знал, что скоро докажет всему миру право монопольного владения самым мощным оружием — атомной бомбой. Он красовался перед членами делегаций, чувствуя силу и мощь своей державы. Ещё бы, он уже знал о готовящейся атомной бомбардировке японских островов, хотя в некоторых материалах говорится об обратном — незнании этих планов исходя из соображений режима строгой секретности. Думается, это всего лишь домыслы некоторых недобросовестных историков и публицистов, так как материалы последних исследований опровергают их «объективность».

На конференции союзники также подписали так называемую Потсдамскую декларацию, потребовавшую от Японии безоговорочной капитуляции.

Ещё до конференции, в июне 1945 года, когда эшелоны с войсками Красной Армии спешили на Дальний Восток, нетерпеливый новый президент США Гарри Трумэн писал:

«Я очень озабочен тем, чтобы Советский Союз как можно скорее вступил в войну против Японии, с тем чтобы ускорить окончание войны и тем самым спасти бесчисленное количество жизней американцев и китайцев».

В японском генеральном штабе считали, что СССР не способен развернуть боевые действия раньше весны 1946 года из-за большой удаленности Дальневосточного театра военных действий (ТВД) от европейской части Советского Союза, недостаточной пропускной способности Транссибирской магистрали и неблагоприятных последствий четырехлетней, тяжелой, ущербной и жертвенной борьбы против нацистской Германии.

Однако надежды самураев не оправдались. Наш Генштаб разработал план перемещения войск заранее, в период, когда ещё шли бои за Берлин.

* * *

В одной из теплушек железнодорожного состава, летевшего на всех парах на Дальний Восток, восседала на лавке мадонна СМЕРШа, старший лейтенант Зинаида Шепитько вместе со своим боевым отделом в несколько измененной форме и обуреваемыми мыслями.

«Вот так, — с одной войны на другую, — рассуждала девушка. — Там, по всем имеющимся данным, будет нелегкая прогулка по маньчжурским степям и сопкам. Японцы, говорят, — жесткие и жестокие воины. Сколько они натворили зла на Дальнем Востоке! Из газет видно, нам там противостоит миллионная Квантунская армия. Правда, облегчает наши действия то, что ломать японцев будем опять, как совсем недавно и немцев с англичанами и американцами. Жертвы будут, непременно будут. Как это нелепо погибать после такой кровожадной войны, какая прокатилась по нашей стране и прошла по Европе…»

Ход мыслей прервало экстренное торможение паровоза, от чего в вагонах посыпались люди и вещи с полок и нар. Оказалось, что на железнодорожное полотно из подлеска выскочили два огромных лося. Один благополучно проскочил движущийся паровоз, а второй задними ногами угодил под бегунки тормозящего локомотива.

Когда поезд остановился, выяснилось, что есть много желающих приватизировать себе в теплушку находящегося в шоковом состоянии погибающего рогатого самца. Но так как почти полутонное животное никому не в силах было втащить в вагон, комендант эшелона распорядился после появившихся признаков гибели животного солдатам комендантского взвода отправить трофей по частям на кухню-вагон.

— Калорийная добавка к питанию будет личному составу, — пояснил майор с длиннющими и пышными, как у Буденного усами.

Пока добрались до места назначения, случаев разной значимости было много: и стрельбы-салюта, и пуска ракет в ночное время, и дезертирства на ходу при проезде родных мест, и благородства от населения на остановках — несли к эшелону, кто что мог…

Полки дивизии Зины Шепитько после разгрузки, краткого отдыха и опробования боевой техники сразу же выдвинулись на исходные позиции…

Бои на территории Маньчжурии с частями и подразделениями Квантунской армии описаны с доскональной исторической точностью во многих книгах, журналах и газетах. А вот о тех делах, какими пришлось заниматься нашей героине, не сказано еще нигде.

Сотрудникам СМЕРШа в ходе удачных операций приходилось допрашивать разных военнопленных Квантунской армии, в том числе и военных разведчиков из резидентур в лице Японских военных миссий (ЯВМ) и их агентуру. Результаты показаний военнопленных японцев подтвердили высокую степень жестокости японских военнослужащих по отношению к мирному населению и воинам Красной Армии.

Но волосы вставали дыбом, когда нашим армейским контрразведчиками приходилось разбираться с деятельностью особого отряда Квантунской армии № 731.

Что это был за отряд и чем занимался, стало ясно позже.

Зина Шепитько была свидетельницей многих зверств этого непод-дающегося человеческому осмыслению отряда. После завершения войны она собрала интересные материалы, которые намеревалась использовать в написании в будущем серии статей или даже книги.

Что же это был за отряд?

* * *

Зина Шепитько после возвращения со второй войны собрала богатейший материал о самураях, Квантунской армии и отряде № 731. Собиралась даже писать книгу, но проклятый быт заел. Остались только блокноты с записями

Вот несколько из них:

«Как известно, ещё задолго до начала Второй мировой войны японцы, вынашивая планы нападения на Советский Союз, пополняли Квантунскую армию личным составом и укрепляли её различными системами новейшего вооружения. Квантунцы не побрезговали в случае необходимости применить против китайцев и россиян химическое и даже запрещенное к тому времени бактериологическое (биологическое) оружие. Самураи подходили к решению подобной проблемы по-иезуитски — кому дозволена цель, тому дозволены и средства. Для них это было правое дело. Но в борьбе за «правое дело» иногда проигрывает дело, а иногда правота.

Что же это был за отряд под номером семьсот тридцать один?

Это была своеобразная психологически-испытательная и производственно-бактериологическая лаборатория. Применение нового чудо-оружия, как считали посланцы Страны восходящего солнца, должно было существенно помочь им в одолении северного противника — СССР, не огнем снарядов и бомб, а страшной по последствиям для здоровья заразой.

Специальный отряд особого назначения японских вооруженных сил занимался исследованием в области биологического оружия с целью подготовки к ведению бактериологической войны. Сотрудниками отряда проводились опыты на живых людях с целью установления количества времени, которое человек может прожить под воздействие разных факторов:

— поражение кожных покровов кипятком;

— высушивание (мумификация) тела в специальных камерах;

— лишение воды;

— лишение пищи;

— обморожение всего тела или отдельных его участков,

— лишение сна до потери сознания;

— поражение электротоком;

— вивисекция, или живосечение, на живом человеке без анестезии с целью изучения функций организма, воздействия на него различных веществ, методов лечения;

— заражение инфекционными болезнями и т. д.

Аналогичной деятельностью применительно к домашним животным и сельскохозяйственным культурам занимался и «Отряд № 100». Этому отряду тоже ставилась задача по производству бактериологического оружия и проведению диверсионных мероприятий. Отравление колодцев, водоемов, лошадей, крупного рогатого скота и других домашних животных. Основная база этого подразделения находилась в десяти километрах южнее Синьцзина в небольшом населенном пункте Мэнцзятунь. Штат его сотрудников был намного меньше отряда № 731 и насчитывал около 800 человек. Кроме этих отрядов было ещё два филиала №№ 162 и 643…»

* * *

«Идея создания отряда восходит к 1932 году. Сначала лабораторию, а потом отряд под номером 731 разместили в 1936 году вблизи деревни Пинфан к юго-востоку от Харбина. Чтобы подготовить площадку для секретного комплекса, были сожжены более 300 китайских крестьянских домов. На тот период эта территория принадлежала марионеточному государству Маньчжоу-Го. Для отряда было построено около полутора сотни зданий на пространстве в шесть квадратных километров. Легендировалась стройка под размещение Главного управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии.

Руководил отрядом генерал-лейтенант медицинской службы Сиро Исси.

Для соблюдения режимных мер создавалась полная автономность жизнеобеспечения объекта. Внутри высокого и глухого забора находились две электростанции, артезианские скважины, аэродром, истребительная авиация ПВО, приготовленная к уничтожению воздушных летательных аппаратов, даже японских, пролетающих над территорией отряда, а также отдельная железнодорожная ветка.

Набирали в отряд выпускников престижных японских университетов, ученых и военных специалистов. Много было выпускников медицинских вузов.

На заседании правительства, когда обсуждался вопрос о месте дислокации отряда, все, и политики, и военные, чуть ли не в один голос заявили: его надо вынести за пределы Японии. Предлагали, отряд разместить ориентировочно в Китае.

Во-первых, в метрополии сложно было соблюсти режим секретности.

Во-вторых, утечка материала грозила смерти китайцам, а не японцам.

В-третьих, под рукой было полно объектов для испытания т. н. «бревен». Так называли местных граждан: китайских, корейских, американских, австралийских, советских военнопленных, российских белоэмигрантов, проживавших в Харбине и даже захваченных местных крестьян в округе. Нередко «бревнами» становились целые семьи с малолетними детьми.

Пригнанных «испытываемых кроликов», или «бревен», хорошо откармливали в ходе трехразового питания — чистота эксперимента превыше всего! «Бревно» в отряде — это уже был не человек, а препарат или объект изучения.

В одном из заявлений сотрудник отряда Тошими Мизобучи, захваченный советской военной контрразведкой после поражения Кван-тунской армии, признался:

«Мы считали, что «бревна» — не люди, что они даже ниже скотов. Впрочем, среди работавших в отряде ученых и исследователей не было никого, кто хоть сколько-нибудь сочувствовал «бревнам». Все — и военнослужащие, и вольнонаемные отряда — считали, что истребление «бревен» — дело совершенно естественное… «Бревна» уже мертвые сами по себе. Теперь они умирали второй раз, и мы лишь исполняли смертный приговор».

На «бревнах» испытывали эффективность разных штаммов болезней. Особенно нравилась чума. В лабораториях отряда был выведен такой штамм чумной бактерии, который в 60 раз превосходил по вирулентности обычную чуму. Хотя, по правде говоря, трудно назвать такую страшную болезнь обычной…

Кроме того, в отряде исследовались пределы выносливости человеческих органов. Ставились, например, опыты, сколько человек может прожить под воздействием разных негативных факторов, о которых говорилось выше. Жертвы попадали в отряд часто вместе с детьми и внуками. Японских врачей интересовало поведение разных возрастных групп при заражении. В отряде были специальные узкие клетки, куда запирали зараженных людей, а потом наблюдали над изменениями состояния организма.

Часто людей живых препарировали, вытаскивая органы, и наблюдали, как болезнь распространяется внутри.

На допросе в советской военной контрразведке в 1945 году один из сотрудников отряда признался:

«У всех подопытных, погибших от цианистого водорода, лица были багрово-красного цвета. У тех, кто умирал от иприта, все тело было обожжено так, что на труп нельзя было смотреть. Наши опыты показали, что выносливость человека приблизительно равна выносливости голубя. В условиях, в которых погибал голубь, погибал и подопытный человек».

* * *

«Привели одного из плененных сотрудников отряда № 731.

— Какие объекты, кроме основного здания в Пинфане, имелись за пределами отряда? — спросил начальник военной контрразведки СМЕРШ дивизии подполковник Григорьев Анатолий Павлович.

— Кроме основного здания «отряд 731» имел четыре филиала вдоль советско-китайской границы и один испытательный полигон. Туда возили заключенных для экспериментов. Их привязывали к шестам, доскам или крестам, вбитым по кругу. В центр этого круга бросалась керамическая бомба, начиненная чумными блохами. Чтобы подопытные случайно не умерли от осколков бомб, на головы жертв надевали шлемы, каски, кастрюли, ведра, а туловище защищали металлическими щитами. Сами ученые во время испытаний находились на наблюдательных пунктах в 3 километрах от центра «бомбометания» и в бинокли или подзорные трубы наблюдали за событиями. Затем «бревна» отвозились в Центр и там они вскрывались заживо, чтобы понаблюдать за течением болезни.

Чумные бомбы иногда сбрасывались с самолетов над китайскими деревнями. По расчетам, обнародованным на Токийском и Хабаровском процессах, «от укусов блох» погибло более 200 тыс. местных жителей.

— Откуда у вас эти данные? — поинтересовался сотрудник СМЕРШа.

— На одном совещании их довел до нас Сиро Исси.

— Чем ещё занимался ваш отряд?

— Штаммами брюшного тифа заражали колодцы и пруды в местах, которые контролировали партизаны. Иногда наши диверсанты работали и на советской территории.

— Против кого были направлены запасы бактериологического оружия?

— Против наших главных врагов.

— Каких? Кто они?

— США и СССР.

— Программа использования бомб с тифозно-чумной начинкой ясна. А как же вы планировали отсюда достать Америку? — спросил армейский чекист.

— С боеприпасами у нас проблем не было. Мы их накопили столько, что могли уничтожить всё человечество. Доставка — это более сложная задача, но и она решалась.

— Каким образом?

— Через воздушные шары или подводные лодки. Но потом наше руководство от этой затеи отказалось…»

И действительно, японцами был отработан план операции под кодовым названием «Вишня расцветает ночью». Несколько подводных лодок планировалось подвести к американскому побережью и выпустить самолеты, которые готовы были распылить над Сан-Диего чумных мух. Но, боясь возмездия, премьер-министр Тодзе отказался от этой затеи.

* * *

Свидетель событий 1945 года на Дальнем Востоке генерал-майор Павел Крамар, тогда в звании капитана военной контрразведки СМЕРШа, вспоминал:

— Мне с коллегами приходилось сражаться с разветвленной системой территориальных разведывательных органов, так называемых японских военных миссий (ЯВМ), и быть свидетелем расследования злодеяний отряда № 731.

Запомнился случай, рассказанный на допросе одним из офицеров этого отряда об опытах по обморожению. Людей, или «бревна», так называли подопытный контингент в лагере, при лютом морозе выводили ночью во двор и заставляли опускать оголенные конечности в бочку с холодной водой. Для большого и быстрого эффекта эксперимента ставили мощные вентиляторы. Искусственный ветер дул до тех пор, пока подопытные не получали обморожение.

— А как определяли степень обморожения? — спросил один из слушающих рассказ генерала.

— Японский душегуб брал палочку и стучал по обмороженным рукам или ногам. Если они издавали звук, похожий как при ударе о деревяшку, значит, это была кондиция. Затем обмороженные конечности клали в воду определенной температуры и наблюдали за отмиранием мышечной ткани. Помню, среди подопытных объектов был обнаружен и ребенок. Чтобы он не сжимал руку в кулачок и не нарушал чистоту эксперимента, ему воткнули в средний палец иголку.

Помнятся рассказы его с опытами в барокамерах.

«Помещали человека в вакуумную барокамеру и постепенно откачивали воздух. Естественно менялась разница в сторону увеличения между наружным давлением и давлением во внутренних органах. Сначала у «бревна» вылезали из орбит глаза, потом лицо распухало до размеров большого мяча, сосуды вздувались, как змеи, а кишечник, как живой, как фантастический полоз неизвестным образом проникший внутрь, выползал наружу. А потом по мере дальнейшей откачки человек просто взрывался, как передутый воздушный шарик».

Надо отметить, что врачи отряда имели при экспериментах с человеческим материалом большую практику и в последующем стали видными хирургами.

Отмечались случаи, когда у людей отрезали руки, а потом старались пришить, меняя местами правые и левые конечности. Вливали в человеческое тело кровь лошадей, свиней или обезьян. Вводили в желудок живого человека гниющие куски ткани и наблюдали процесс протекания заражения организма.

Практиковались на конвейере смерти и другие эксперименты.

Со слов Сергея Долмова, японцы пришли к заключению, что человек на 78 % состоит из воды. Сначала взвешивали «бревно», а потом его помещали в жарко натопленную комнату с минимальной влажностью. Человек обильно потел, но ему не давали воды. В итоге он полностью высыхал. Затем тело взвешивали, при этом оказывалось, что весит оно около 22 % от первоначальной массы.

Один из примеров подобной «тренировки» дается в книге «Кухня дьявола», написанной самым известным исследователем «отряда 731» Сэйити Моримурой:

«В 1943 году в секционную привели китайского мальчика. По словам сотрудников, он не был из числа «бревен», его просто где-то похитили и привезли в отряд, но точно ничего известно о нем не было. Мальчик разделся, как ему было приказано, и лег на стол спиной. Тотчас же на лицо ему наложили маску с хлороформом.

Когда наркоз окончательно подействовал, всё тело мальчика протерли спиртом. Один из опытных сотрудников Танабэ, стоявших вокруг стола, взял скальпель и приблизился к мальчику. Он вонзил скальпель в грудную клетку и сделал разрез в форме латинской буквы Y. Обнажилась белая жировая прослойка. В том месте, куда немедленно были наложены зажимы Кохера, вскипали пузырьки крови. Вскрытие заживо началось.

Из тела мальчика сотрудники ловкими натренированными руками один за другим вынимали внутренние органы: желудок, печень, почки, поджелудочную железу, кишечник. Их разбирали и бросали в стоявшие здесь же ведра, а из ведер тотчас же перекладывали в наполненные формалином стеклянные сосуды, которые закрывались крышками.

Вынутые органы в формалиновом растворе ещё продолжали сокращаться. После того, как были изъяты внутренние органы, нетронутой осталась только голова мальчика. Маленькая, коротко остриженная голова. Один из сотрудников группы Минато закрепил её на операционном столе. Затем скальпелем сделал разрез от уха к носу. Когда кожа с головы была снята, в ход пошла пила. В черепе было сделано треугольное отверстие, обнажился мозг. Сотрудник отряда взял его рукой и быстрым движением опустил в сосуд с формалином. На операционном столе осталось нечто, напоминавшее тело мальчика, — опустошенный корпус и конечности».

Подобных операций на конвейере смерти были сотни, если не тысячи. В 2004 году телекомментатор и репортер Елена Масюк подготовила документальный фильм «Конвейер смерти (японский концлагерь «Отряд 731»). Страшные картины истязаний буквально кричат — неужели эти изверги были без сердца!

Японская армия была первой в истории войн, применившей бактериологическое (биологическое) оружие. По свидетельству командующего Квантунской армией Отодзо Ямада, она вела бактериологическую войну главным образом в Северо-восточном Китае — Маньчжурии, в результате которой погибли тысячи китайцев, уничтожен скот.

Методы применения этого оружия были у них элементарные:

— рассеивание бактерий артиллерийскими снарядами и минами;

— сбрасывание с самолетов начиненных бактериями бомб;

— бактериологическое заражение жилых районов, источников, пастбищ.

* * *

Чувствуя своё поражение, главнокомандующий Квантунской армии генерал Отозо Ямада отдал приказ об уничтожении следов «изысканий и опытов» в отрядах 731, 100 и их филиалах 162 и 643.

Военный контрразведчик контр-адмирал Иван Пантелеевич Рыд-ченко, с которым автору этих строк довелось служить в Особом отделе КГБ при СМ СССР по Прикарпатскому военному округу, рассказывал немало историй о деятельности военных чекистов Тихоокеанского флота во время войны. Поведал он и о леденящих душу фактах, ставших ему известными, и в частности по отряду № 731. Он не понаслышке знал о событиях тех лет на Дальнем Востоке. Ветеран прослужил в органах безопасности почти сорок лет — с 25.06.41 по 15.05.81 год.

— Вам, наверное, доводилось читать документы с разбирательством по человеческим жертвам в отряде № 731 и другим подобным подразделениям Квантунской армии. Сколько же погибло людей? — поинтересовался автор.

— Что я могу сказать, по воспоминаниям сотрудников отряда № 731, всего за время его существования в стенах лаборатории погибло около трех тысяч человек. Но были и другие данные, высветившие цифру человеческих потерь, — более десяти тысяч. Я знакомился с некоторыми материалами Хабаровского процесса, так вот по единогласному признанию бывших служащих отряда, национальный состав заключенных был таким: почти семьдесят процентов — китайцы, тридцать процентов — русские. Были там корейцы, монголы, американцы и представители других народов. Подопытных набирали в возрасте от двадцати до сорока лет.

— Чем вы могли бы выделить деятельность военно-морской контрразведки Тихоокеанского флота в предвоенные годы и в период боевых действий против Квантунской армии, а скорее миллионной Квантунской группировки?

— Заслуга военных контрразведчиков в том, что они во взаимодействии с территориальными органами предотвратили массовые диверсионные и террористические акции со стороны японских спецслужб. Особенно это касалось бактериологических диверсий, которые проводились японцами на китайской территории. На нашей земле они были практически исключены, щит контрразведки работал надежно.

В заслугу оперативного состава военной контрразведки можно поставить то, что армейским чекистам удалось очистить от засоренности, особенно в первые месяцы войны, Разведывательный отдел штаба ТОФ от агентов-двойников. А ведь это была настоящая беда. Морская контрразведка поработала на славу.

Провели большую работу против сотрудников японских военных миссий, которые являлись, как правило, кадровыми разведчиками, создававшими свои резидентуры вокруг портов, баз, арсеналов и гарнизонов ТОФ. Практически все руководители ЯВМ были задержаны и переданы следственным органам.

Через проверенную агентуру оперативники отдела контрразведки СМЕРШ ТОФ помогали войскам Красной армии через дезинформацию противника громить части Квантунской армии, а также направляли опергруппы для поимки японской агентуры и сотрудников спецслужб.

К сожалению, о делах, а их было много интересных, касательно морских контрразведчиков как ТОФа, так и других флотов, очень мало написано статей, издано книг и поставлено фильмов. Создается впечатление, что власти с начала 90-х годов, назвав правопреемницей Советского Союза Российскую Федерацию, всё сделали для того, чтобы забылись славные военные и чекистские традиции защитников некогда единой Отчизны. Они попытались обстрелять прошлое, выбросить его на свалку истории, забывая, что на пулю, фигурально выражаясь, оно может ответить снарядом. Без прошлого не может быть будущего. Как говорится в народе, мертвые правят живыми. И, может, получается так, то, что забыли сыновья, может быть вспомнят внуки…

Слушал внимательно я ветерана.

Слушал, а голову всё время сверлила мысль: неужели мы посчитали традицию всего лишь как ностальгию, разгуливающую прилюдно в полной парадной форме?

Нет, нет и нет!

Прошлое — это кладезь опыта, ворох с победами и поражениями. Славная традиция и заключается в том, чтобы учиться на ошибках прошлого, перенимая его успехи, достижения и удачи, построенные на том же опыте, отбрасывая, не повторяя явно виденных огрехов. А ведь настоящее наше не содержит ничего, кроме прошлого, со своей особой многомерностью. Его ни в коем случае нельзя считать ведром праха.

Сегодня появилось много пасквилей на тех, кто выдержал войну, разгромив, наверное, самую сильную армию в мире того периода, — германский вермахт, на который работала вся поверженная за недели центральная Европа.

Власть не реагирует — демократия!

В США, если бы какой-то писака или режиссер фильма попытался бы очернить даже в обобщенной форме американского военнослужащего периода войны, ему была бы заказана дорога в издательство или на студию. Даже участников таких грязных войн американской военщины, как войны в Корее, во Вьетнаме и в других локальных точках, власти почитают и не дают распоясаться пасквилянтам — само участие этих людей в боевых действиях США считается священным.

Прошлое неприкосновенно для грязных рук. Сами боги, как говорит греческая пословица, не могут сделать бывшее не бывшим.

Наши некоторые пишущие и говорящие головы считают, что с прошлым можно играть, забавляться, как заблагорассудиться, и выставлять его исполнителей под политическую заточку некоторых сегодняшних, недальновидных политиканов. Но ведь правда, это реализм, который сегодня тоже в опале и требует другого подхода к оценке оплеванного прошлого.

Как утверждал А. Герцен, прошедшее не корректурный лист, а нож гильотины: после его падения многое не срастается и не все можно поправить. Оно остается, как отлитое в металле, подобное, измененное, темное, как бронза. Нельзя поправить то, что безвозвратно ушло от нас, а некоторые его, к сожалению, пытаются поправить ехидством, наветом, подлостью, призывая на свою сторону несведущих в качестве свидетелей. Если говорить только правду, свидетели не нужны! Просто надо говорить правду, и вы будете оригинальны.

А пока многие наши граждане фиксируют на ТВ помои, выливаемые на наших отцов и дедов: и конкретных, и надуманных. Душа расцветает, — сказал мне недавно мой сосед по лестничной клетке, молодой инженер, — когда вижу на заднем стекле машины лозунг «Спасибо деду за Победу!».

С телеэкранов же ежедневно льётся кровь и пошлость самодельных, широко тиражируемых по стране фильмов. Они явно списаны, причем с ошибками, у заморских блокбастеров — успешных в финансовом смысле фильмов. А для чистой любви, просветленной души, не показного патриотизма, светлости сердца нет ничего. Тиражируются только пошлость и зло, направленные против меры вкуса, красоты и добра. Люди стонут от развязного телевидения на многих каналах. Чистых ручейков, струящихся с телеэкранов, можно насчитать единицы. В основном нам навязываются стрельба, кровь, секс, зло, месть, обман, ожесточенность и прочие общественные непотребно-сти.

А ведь такие фильмы рассчитаны на массового зрителя. А может это и есть одна из форм современной идеологической диверсии, направленной на «перевоспитание» молодежи с целью использования её в качестве тарана для разрушения России?

Хватит, наразрушались, а где же выводы? Один из вождей в приступах эфемерной радости призывал своих граждан забыть о патриотизме, а помнить об «общечеловеческих ценностях», исповедание которых привело к тому, что патриотов стали называть не иначе, как «прибежище негодяев». Договорилась власть!

Нормальные граждане уважают свою родную землю, как бы её не нарекали: отчизной, родиной, державой. Любить надо родителей, детей, внуков и конкретного человека по жизни. Всё человечество любить невозможно, как и власть. Последней люди доверяют управлять государством и воспитывать подрастающее поколение, а поэтому за её просчеты, ошибки и преступления народ должен спрашивать. Так делается во всем цивилизованном мире. У нас перед народом отчитываются шутя или отделываются за-горизонтными обещаниями. Время бежит, а реализации многих обещаний всё время удаляются от нас. Один пример, больной и давний, — до сих пор никак не расселим ветеранов войны. А ведь прошло почти семь десятков лет!

На сегодня около ста тысяч — 100 000!!! — остаются без квартир, живя кто где пристроился, вплоть до балконов и хибар. И почти каждый год власть обещает им «райские кущи».

Народ молчит, только отдельные СМИ поднимают волну. Власть снова обещает, разрешая чиновничеству вселяться в хоромы и строить себе многоэтажные дворцы. Разве это справедливо?!

Но вернемся к освещению «работы» отряда № 731.

* * *

Необходимо отметить, в этом отряде не было никаких «отходов производства». После экспериментов с обморожением покалеченные люди шли в газовые камеры, а органы после экспериментальных вскрытий поступали в распоряжение микробиологов.

Каждое утро на специальном стенде висел перечень того, в какой отдел пойдут какие внутренние органы от намеченных к вскрытию «бревен». Все опыты тщательно документировались. Помимо кипы бумаг и протоколов в отряде было около двадцати кино- и фотокамер.

Конец отряду № 731 положили воины Красной Армии. Как известно 9 августа советские войска начали наступление широким фронтом против японских милитаристов в лице Квантунской военной группировки.

Начальник этого зловещего отряда генерал-лейтенант медицинской службы Сиро Исси, получив шифрованную телеграмму с таким стержневым текстом: «…отряду действовать по собственному усмотрению», — приказал уничтожить всю документацию, а также умертвить газом оставшихся в живых испытуемых. Их сжигали вместе с бумагами в огромных ямах. Копали ямы военнопленные отряда. Их тоже постигла та же участь стать золой. Свидетелей живыми не оставляли, документы и препараты уничтожали.

Сиро Исси прямо заявил:

«Недопустимо, чтобы в руки наступающих советских войск попал хотя бы один из этих препаратов».

В реку Сунгари в ночь с 10 на 11 августа были выброшены и экспонаты «выставочной комнаты» — огромного зала, где в наполненных специальным раствором колбах хранились отрезанные человеческие органы, конечности, разрубленные и распиленные разными способами головы, препарированные тела.

И всё же часть материалов, как показали подсудимые японцы на Хабаровском процессе, была сохранена. Их вывезло руководство отряда и передало в руки американцам как своеобразный выкуп за свою свободу.

На Хабаровском процессе судом над группой бывших военнослужащих Квантунской армии, обвинявшихся в создании и применении бактериологического оружия в нарушение Женевского протокола 1925 года, многие злодеяния отряда № 731 стали известны общественности. Он проходил в Хабаровске с 25 по 30 декабря 1949 года в Военном трибунале Приморского военного округа.

Обвиняемым вменялось в вину создание в Квантунской армии специальных подразделений — «отряда 731» и «отряда 100», занятых разработкой бактериологического оружия, в частности разведением бактерий чумы, холеры, сибирской язвы и других возбудителей тяжелых заразных заболеваний, проведение преступных экспериментов над людьми. В том числе над советскими военнопленными и использование бактериологического оружия против Китая.

Обвинение было предъявлено по пункту 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года № 39 «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для пособников», предусматривавшему ответственность в виде смертной казни через повешение.

Вина всех обвиняемых была доказана в ходе процесса. Они получили по заслугам — наказаны в виде различных сроков лишения свободы. К исключительной мере наказания, правда, не приговорили никого. Отходчивая русская душа.

Даже только читая строчки о фактах бесчеловечного обращения с «бревнами» делается жутко, не говоря о тех, кто видел результаты работы конвейера смерти под названием «отряд № 731».

Но жуткость заключается ещё в другом, многие сотрудники этого отряда несколько позднее, избежав ареста, получили ученые степени и общественное признание. К сожалению, не были задержаны и глава отряда № 731 Сиро Исси и ряд других международных палачей. Американские власти не призвали этих преступников к ответу, потому что информация о японских экспериментах в области бактериологического оружия представляла большую ценность для программы США по его разработке.

* * *

Говоря о жестокостях солдат и офицеров нашего дальневосточного противника, милитаристской Японии, хотелось бы остановиться на конкретных фактах их восточного изуверства. Квантунская армия с её уже упоминаемой выше «кухней дьявола» — античеловеческим отрядом № 731 совершила много злодеяний против местного населения и воинов Красной Армии. А чего стоит их Нанкинская резня в оккупированном Китае, а также зверства на захваченных территориях Кореи. Для самураев, как и для нацистов, не существовало понятия человека другой веры, национальности, мировоззрения. Все они для японцев были «бревнами». Русский, китаец, кореец для бестий из Страны Восходящего Солнца были нелюдями, быдлом, зверями, которых необходимо истреблять и истребить под корень. О преступлениях японской военщины написано сотни книг и тысячи газетножурнальных статей.

Для иллюстрации хочется привести пример обращения японцев с пленными американцами — их сегодняшними союзниками.

Английский историк и публицист Уильям Крейг поведал, что 20 июля 1945 года японцы казнили группу военнопленных — американских пилотов.

11 августа готовилась новая казнь.

В 8.30 утра, как писал он, к задней части дома, в котором располагалась штаб-квартира Западной армии, подъехал грузовик. В него вошли тридцать два человека, восемь из них были американцы, остальные — японские солдаты. Грузовик выехал через задние ворота в направлении местечка Абураяма в нескольких километрах к югу от города Фукуока.

В поле, окруженном буйной растительностью, заключенных вывели из грузовика и выстроили в ряд. Их раздели до трусов и заставили наблюдать, как японские солдаты роют ямы. Американцы не вымолвили ни слова.

Вскоре после 10 часов японский лейтенант направился к заключенным, размахивая сверкающим мечом. Одного из американцев толкнули вперед и поставили на колени. Японец картинно провел пальцем по краю лезвия. Затем он глянул вниз на склоненную голову заключенного и прикинул расстояние. Внезапно его меч блеснул на солнце и обрушился на оголенную шею, достигнув адамова яблока — кадыка.

Строй заключенных молчаливо взирал на смерть товарища. Некоторые отвернулись. Другие смотрели, как голова покатилась по земле. Из обрубка шеи фонтаном забила кровь — ещё несколько секунд работал сердечный насос…

Затем таким же способом обезглавили еще трех человек. Пятый летчик был зверски зарезан уже двумя ударами палача.

На шестом заключенном японские офицеры придумали новую пытку. Он был выведен со связанными позади руками на обозрение оставшихся жертв. Японцы, разбегаясь, били американца ударами поднятых ног в карате по животу до тех пор, пока он уже не мог разогнуться, после чего ему тоже отрубили голову.

Седьмой заключенный также испытал на себе искусство палачей. Один из офицеров, озлобленный тем, что не смог сбить американца, ударил его в пах. Заключенный упал на землю, его лицо исказила гримаса боли. Он молил: «Пощадите». Но палачи были безжалостны. Его опять поставили на колени, а охранники обсуждали следующий способ убийства. Они остановились на «кесадзири». Ещё один меч сверкнул на солнце и прошел в теле жертвы от левого плеча до легких. Летчик умер в потоках пенящейся крови.

Восьмая жертва наблюдала все семь зверских убийств. Последнее, что он видел и слышал в жизни, — это потоки крови, хлещущие из ран, дикие крики своих друзей и возгласы ликования врагов. Настала его очередь. Американца толкнули в центр группы озверевших солдат, которые посадили его на землю со связанными назад руками. В трех метрах от него офицер заряжал стрелу в лук.

Американец, затаив дыхание, наблюдал, как японец прицелился, оттянув тетиву, и затем отпустил её. Стрела пролетела мимо его головы. Только с третьего раза стрела попала в лицо летчику над левым глазом. Из раны хлынула кровь. Утомленные этим мероприятием, палачи поставили его на колени и просто отрубили голову.

На поле Абураямы осталось восемь обезглавленных тел…

В апреле 1944 года у одного убитого японского солдата в кармане его френча была обнаружена фотография казни иностранца. В ходе расследования этого факта выяснилось, что на фото изображен японский офицер Ясуно Чикао, отрубающий голову пленному австралийскому сержанту Леонарду Сиффлиту. В октябре 1943 года в районе города Аитапе группа австралийских разведчиков попала в засаду и была захвачена японскими солдатами. После допросов с пристрастием и пыток, по приказу вице-адмирала Камада все австралийцы были казнены одним и тем же способом — мечами отрубали им головы.

Подобных казней на территориях Японии и театре военных действий наблюдалось великое множество. Жестокость, как всякое зло, не нуждается в мотивации; ей нужен лишь повод. Наверное, отвращение к кровопролитию, как говорил Станислав Ежи Лец, нужно иметь в крови. У того поколения японцев была в крови кровожадность и нечеловеческая жестокость.

* * *

15 августа 1945 года в 11 часов 59 минут по японскому радио отзвучали последние аккорды японского национального гимна «Кима-гайо». Диктор объявил, что сейчас перед японским народом выступит сам Император.

По всей стране приостановилось движение: остановились поезда и наземный транспорт, замерли на взлетно-посадочных полосах самолеты, в институтах преподаватели прекратили читку лекций, в гарнизонах солдат вывели на плацы. Рабочие заводов и фабрик собрались в залах, где висели громкоговорители. Над городами и поселками повисла гробовая тишина. Подданные императора покорно склонили свои головы, приготовившись слушать своего небожителя. И вот в репродукторах что-то щелкнуло и послышался высокий пронзительный голос, слегка дрожащий то ли от волнения, то ли от напряжения. Его слова, окрашенные архаичной формой, странной для большинства слушателей, словно дрожали. Это говорил сам император Хирохито. Не часто народ слышал его голос.

— Я обращаюсь к моим законопослушным подданным, — начал венценосец. — После долгого размышления над событиями последних дней, складывающимися условиями в нашей стране мы решили стабилизировать ситуацию при помощи экстраординарной меры. Мы отдали приказ нашему правительству связаться с правительствами Соединенных Штатов, Великобритании, Китая и Советского Союза, чтобы сообщить им о том, что империя принимает условия совместной Декларации.

Достижения всеобщего процветания и счастья всех наций, как безопасность и благосостояние моих подданных, являются единственным моим обязательством перед великими предками нашей империи.

В самом деле, мы объявили войну Америке и Британии вне зависимости от нашего желания обеспечить защиту Японии и стабилизацию в Юго-Восточной Азии. Мы также были далеки от мысли о нарушении суверенитета других государств или о территориальных захватах. Но сейчас война длится уже четыре года. Несмотря на все усилия, приложенные каждым гражданином нашего отечества, и самоотверженность всего стомиллионного народа, никто не может гарантировать победы Японии в этой войне. Более того, общие тенденции современного мира обернулись не в нашу пользу.

Кроме того, противник начал использование нового оружия небывалой мощности. Эта смертоносная бомба причинила непоправимый ущерб нашей земле и унесла тысячи невинных жизней. Если мы продолжим борьбу, это приведет не только к полному уничтожению японской нации, но и даст старт искоренению всего человечества.

В сложившейся ситуации мы обязаны спасти миллионы сограждан и оправдать себя перед святыми духами наших императорских предков. Именно по этой причине мы отдали приказ о принятии всех положений совместной Декларации.

Мы выражаем свое сожаление всем союзным государствам, которые сотрудничали с Японской империей во время захвата Восточной Азии. Мысль о солдатах и офицерах, павших на полях сражений и на боевом посту, о безвременно ушедших от нас и их осиротевших семьях наполняет болью наши сердца день и ночь. Наша первейшая обязанность — забота о пострадавших и раненых, тех, кто потерял свои дома и средства к существованию.

Жизнь нашего государства будет полна тягот и лишений. Мы понимаем это, однако в сложившихся условиях нам выпала судьба пройти по тернистому пути к достижению великого мира для всех грядущих поколений. В этих условиях мы должны вынести невыносимое.

Я прошу воздержаться от вспышек эмоций, которые могут вызвать ненужные раздоры, ввести других в заблуждение и привести к сумятице в мире.

Объединим наши усилия во имя будущего. Будьте честными, крепите бодрость духа, трудитесь, чтобы возвысить славу императорского государства и идти в ногу с мировым прогрессом!

Речь императора вызвала шок у японцев. Выходило, что Страна Восходящего Солнца впервые за 2600 лет признается в полном поражении и будет кланяться победителям. Многие люди были уверены, что война продолжается, что солдаты и офицеры императорской армии героически сражаются на фронтах, что император в своем замке живет оторванно от реалий настоящей жизни.

Через несколько дней после шока началась паника. Из уст в уста передавались слухи о жестокости американцев. Чувство страха охватило в первую очередь школьников, считавших не без влияния педагогов, что янки их всех вырежут или утопят. Женщины и девушки боялись насилия со стороны американских оккупантов, в особенности негров.

Нечто подобное происходило и в Германии в отношении советских солдат и офицеров.

В среде военных, особенно солдатской массы, на почве злоупотребления спиртными напитками постоянно организовывались митинги и различные сходки, где самураи кричали о необходимости продолжения войны. И на самом деле ещё долго в некоторых местах после выступления императора Хирохито не затухали очаги сопротивления.

Часть армейских офицеров, потерянных и охваченных скорбью, сводили счеты с жизнью. Вот один из примеров.

На аэродроме Оита готовился последний полет камикадзе. Адмирал Матоме Угаки внимательно выслушал речь императора. Потом он собрал в своем кабинете подчиненных и попросил налить в чашечки сакэ. После распития японского горячительного напитка он приказал подготовить самолеты к последнему полету. Одиннадцать моторов взревели, как только первая машина вырулила на взлетную полосу. Одна за другой винтокрылые птицы отправлялись в душное вечернее августовское небо.

В 19 часов 24 минуты адмирал Угаки передал оставшимся подчиненным на аэродроме Оита последнюю радиограмму:

«В нашей неспособности защищать Родину и сокрушить врага я виню только себя. Я ценю усилия, приложенные всеми моими офицерами и служащими за последние шесть месяцев…»

Никто и никогда больше не увидел живыми адмирала Матоме Угаки и других летчиков, отправившихся с ним в Вечность, как и не узнал, где закончился их полет. Командование Тихоокеанским флотом Соединенных Штатов в тот день не зарегистрировало ни одной атаки камикадзе на их корабли и базы. Не исключено, что все они погибли в водах Тихого океана.

Другую часть японского офицерского корпуса охватили пароксизм, ненависть, раздражение к американским военнопленным, особенно летчикам. Так, в одном из гарнизонов города Фукуока после того как была выслушана речь императора, офицеры решили казнить шестнадцать американцев. Их погрузили в машину, и процессия направилась к океанскому побережью в районе поселка Абураяму.

По дороге каждого янки ждала одна жестокая участь. Всех их изрубили на куски самурайскими мечами солдаты императорской армии. Офицеры стояли в стороне и любовались зрелищем, как кромсают тела ненавистных врагов. После этого окровавленные останки ещё несколько минут живых людей были сброшены в заранее вырытые ямы на берегу Тихого океана.

Все в Японии понимали: война бесславно закончена. Народ был оскорблен, военные и политики перепуганы. Они понимали, что «судный день» не за горами, им придется отвечать за злодеяния.

И ещё к ним приходило осознание того, что когда исчезает суд совести, обществу остается свой суд, в котором председательствуют тюремщик и палач. Как писал П. Буаст, судебные места походят на колючие кустарники: овца находит в них убежище, но не может выйти из них, не оставив там часть своей шерсти. Шерстью для преступников были или тюремные нары, или отданная в качестве наказания за преступления собственная жизнь.

В прошлом столетии Тулузский парламент единогласно приговорил к колесованию некоего протестанта Каласа, позднее признанного невиновным. Кто-то из присутствующих на суде, чтобы оправдать эту ошибку, привел поговорку: «Конь и о четырех копытах да спотыкается…»

— «Добро бы ещё один конь», — ответили ему, — «а тут весь конный двор…»

Да, действительно, здесь споткнулся не только весь императорский двор Японии, а он подставил вместе с генералами-милитаристами подножку своему народу.

Эти и другие жуткие истории о встречах на Дальневосточных фронтовых дорогах с изуверством хищников войны довелось воспринимать глазами и ушами Зинаиды Шепитько, непосредственно участвуя в печатанье составленных обобщенных документов и из рассказов очевидцев.

* * *

Во время большого перемещения войск произошла интересная встреча старшего лейтенанта СМЕРШа Зинаиды Шепитько с майором — танкистом. Им оказался…Венька Журавлев.

Дело было так. При форсировании одной из речушек по срочно наведенному понтонному мосту приоритет продвижения давался танковой колонне. Автомашины легковые и грузовые, гужевой транспорт, личный состав обязаны были пропускать броню. Зина перемещалась на мотоцикле вместе с оперативником в отдел из совещания. У переправы стоял бравый майор с красным флажком, регулировал движение. Она присмотрелась и узнала в нем однокурсника.

«Веня? — спросила она себя. — Точно, это Вениамин!

— Веня! — закричала Зинаида.

Тот, к кому она обращалась, сначала никак не прореагировал на ее голос, который от волнения прилип к небу.

— Ве-е-е-ня! — повторила снова она, теперь громче и протяжней.

Регулировщик обернулся и вздрогнул. Перед ним стояла его подруга по МИИТу.

— Зина?! Зинка — пропащая душа. Откуда ты здесь? Каким ветром занесло тебя сюда?

Они бросились друг к другу в объятья и стали целоваться.

Через минуту они узнали все детали службы друг друга на войне.

Оказалось, после окончания ускоренного курса танкового училища он был направлен на фронт. Воевал под Сталинградом, на Курской дуге, дошел до Берлина и вот уже месяц, как обретается в этих дальневосточных просторах.

Она ему призналась, что служит в СМЕРШе.

— О, грозная ваша служба…Я чуть было не пострадал от нее из-за глупости. Как-нибудь расскажу…

Колонна двинулась. Они обменялись адресами. Еще раз крепко расцеловались, чтобы после победы над Японией снова встретиться и приехать в Москву уже мужем и женой. Зина теперь стала Зинаидой Сергеевной Журавлевой.

ВСТРЕЧА ПОДРУГ

И плохие дела в житейских событиях и хорошие имеют одну особенность — они со временем заканчиваются. Для наших героинь Лидии Федоровны Ваниной и Зинаиды Сергеевной Журавлевой (Шепитько) военные особенности тоже прекратили свое существование.

После войны в Крюково встретились подруги: Лида Ванина приехала со своим кавалером Малоземовым Виктором Павловичем — в отпуск, а Зина Шепитько — с супругом Вениамином Сергеевичем Журавлевым совсем, рассчитавшись с органами и армией.

Сначала приехала Лидия Ванина. Она родителей не удивила, так как в письмах писала, что встретила человека, которого видит спутником своей дальнейшей жизни. Лида даже прислала фотографию Виктора.

Родители спокойно встретили это известие. А когда пара приехала в Крюково, сделали всё, чтобы сыграть достойную свадьбу.

В ноябре 1945 года появилась в Крюково и Зина со своим супругом Вениамином Журавлевым.

Решили отметить встречу в просторном доме у Ваниных. Пригласили институтских друзей и подруг из группы. Их оказалось совсем мало. Многих забрала с собой в вечность война.

Подняли рюмки и фужеры за память о погибших людях: за отца Зины Сергея Ивановича, расстрелянного немцами в период недельной оккупации Крюково, и за однокурсников, оставшимися на полях сражений.

Потом Зина Журавлева-Шепитько вместо тоста прочла стихотворение Анны Ахматовой, написанной ею в 1942 году в Ташкенте. Читала она здорово, чеканя правдивые и обжигающие мужеством слова поэтессы:

Мы знаем, что нынче лежит на весах

И что совершается ныне,

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова,

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,

И внукам дадим, и от плена спасём

Навеки!

Навеки! — закричали собравшиеся и подняли граненые стаканы, рюмки и фужеры, что собрали, за эти слова, составившие недавно смысл, стержень, основу их жизни и существования на войне.

Были и смех и слезы, водопады воспоминаний обрушивались на головы встретившихся друзей, анекдоты и тосты за тостами.

Опьяневший, один из бывших студентов Федор Горлов, решил сверкнуть «мудрым» анекдотом. Но компания шумела, разговаривали все и сразу.

— Послушайте, послушайте, — захлопал в ладоши Федор, вызвав на мгновение затишье. — Дружили парень с девушкой. В один прекрасный момент парень предложил девушке выйти за него замуж. Она согласилась, но только с одним условием:

— Я буду уходить от тебя один раз в году.

Парень подумал и согласился.

В скором времени они стали мужем и женой. Жили счастливо. Один раз в году жена уходила на один день. Муж сначала не придавал этому значения, но потом его разобрало любопытство.

И вот настал день, когда жена собирается от него уходить. Муж начинает за ней следить: и видит, как его жена приходит в лес, превращается в змею и начинает шипеть.

Так давайте выпьем за то, чтобы все жены шипели только раз в году и только в лесу!

— Выпьем, выпьем, хоть и говорят, что водка — наш враг. Но кто сказал, что мы боимся врагов! — закричал незнакомый парень, с которым приехала миитовка Вера Соколова.

Сокурстницу Надежду Прохорову опекал за столом ее кавалер с розовым шрамом на правой щеке. Звали его Прохор Приходько. Оказалось, эту отметину солдатского мужества он получил в Сталинграде. Никто из сидевших гостей за столом не был в пекле этого знаменитого города на Волге.

— Расскажите, как там было? — неожиданно задала вопрос Вера Соколова.

— Что может сказать рядовой? Могу сказать только то, что я видел в оптический прицел своей снайперской винтовки, — скромно ответил бывший солдат.

— Шрам оттуда? — кто-то из гостей снова обратился к нему.

— Да, визави промазал! Чуточку не хватило фашисту, чтобы отправить меня к праотцам. Но я его все же добил в тот же день.

Потом он разговорился о том, что некоторые командиры мало заботились о быте своих подчиненных.

— О солдатах надо думать, когда они дух не испускают, — продолжал он длинным монологом. — А вообще грохот канонады у меня до сих пор стоит в ушах, не проходит. В Сталинграде даже собаки не выдерживали орудийного лая. Они только тявкали на непривычные звуки и массово бросались в Волгу, чтобы удалиться от этого ада — переплыть на другой берег реки. В общей могиле вермахта — Сталинграде сгорели надежды Третьего рейха на победу над Россией.

Поразила меня еще одна картина. Мощь нашей контрпропаганды. На немецком языке в момент затишья вдруг наш диктор обращался к немцам с такими словами: «Каждые семь секунд здесь в Сталинграде умирает немецкий солдат!» Потом мощный динамик передавал звук метронома. Я видел реакцию немцев «с близкого расстояния» — через окуляр на карабине. Они затыкали фуражками, пилотками уши, озирались по сторонам, и на лицах появлялась гримаса страха.

Ждал любой пулю-дуру, могущую прилететь в промежутке этих семи секунд.

Войны не понять, не представив движения военной армады: армий, дивизий, полков, но и ее не почувствовать, не узнав жизни, — и окопного, и в городских развалинах обитающего рядового солдата. Что я видел из своего логова-засады — немного земли или бетоннокирпичного крошева или небольшой клочок неба.

А еще я унес со Сталинградской земли такой факт. Перед атакой солдаты кто ножницами, кто ножами обрезали полы шинелей.

— Зачем? — спросили его.

— А чтоб легче бежать.

— Куда? — провокационно задал вопрос очкарик.

— А куда придется бежать — вперед или назад. Все зависит от боя…

Все слушали бывалого солдата с неподдельным интересом.

Зина Журавлева-Шепитько поделилась своими впечатлениями о Дальнем Востоке и Маньчжурии, о злодеяниях японцев, о печальной памяти о секретном отряде № 731 Квантунской армии, готовящейся начать против СССР биологическую и бактериологическую войны…

— Зин, скажи, это как же они могли начать такую пакость, не заразив и себя. Ветры — парни изменчивые, — поинтересовалась Соколова.

— Это их действительно была ахиллесова пята. Территории небольшие, армии соприкасались вплотную. Они замахивались на более крупную операцию против американцев, — нагнетала интерес Зина.

— Каким образом?

— Доставка к побережью США на подводных лодках небольших самолетов и с них распыления заразы. Например, чумных мух, или поднятия контейнеров на определенную высоту воздушными шарами с болезнетворными бактериями. По команде с земли они надеялись подорвать их над большими городами. А сами рассчитывали «улизнуть» домой на подводных челнах.

А вообще края прекрасные, заселить бы их поплотнее, дать людям работу и жилье и там можно сделать рай земной.

Лида рассказала об удивительном бое — музыкальном сражении на одном из участков фронта между нашими специальными пропагандистами и нацистскими.

— Как, как это было, расскажи? — закричали все.

— Просто. Для поддержания психологического состояния своих солдат немцы практиковались давать концерты. Через громкоговорители, установленные на машинах, запускали модные музыкальные мелодии и песни-шлягеры. Однажды я ехала на машине и вдруг услышала песню штурмовиков СА Хорста Вессела «Поднимем выше флаги…»

Кстати, ее написал студент из Берлина Хорст Вессел. В девятнадцать лет он вступил в нацистскую партию, а в 20 лет руководил местным отделением СА. Он был смертельно ранен в драке с коммунистом Альбрехтом Хехлером, ревнивым соперником любовницы Вессела. Геббельс эту патриотическую песню рекомендовал петь в армейском строю. Она вообще была модна в Германии перед войной.

И вот вдруг, как только то ли сила динамика ослабла, то ли направление ветра изменилось, грянул из подлеска наш громкоговоритель песней «Катюша». Песня наша буквально скомкала немецкий шлягер. Фашисты даже выключили свою шарманку и стали слушать мелодичную «Катюшу». Вот тогда я поняла, что мы выиграли этот музыкальный бой. Дорогие мои, если бы вы знали, как же было хорошо на душе в тот момент. Мы остановились и дослушали песню.

Потом на мелодию этой песни был написан наш «Марш авиаторов»

— Товарищи, а знаете, — вдруг встрял очкарик, — этот марш был написан в 1922 году композитором Хайтом. А поскольку германцы, бывавшие у нас, перенимали опыт во всем у Сталина, прихватили и понравившуюся им музыку. Так что это их плагиат. Правда, эта песня была оркестрована по-новому, в стиле вагнеровских оркестровок.

У Вессела — «Сомкнем ряды. Пусть будет выше знамя…», у Хайта — «Все выше, и выше, и выше, стремим мы полет наших крыл…»

Каждый, что-то рассказал интересное и познавательное.

И все пришли к одному выводу, что служили они на войне не ради славы, а чести для…

Вечеринка продолжалась долго. Поэтому приезжим москвичам предложили остаться на ночевку по двум домам: Лиды Ваниной и Зины Шепитько…

* * *

Виктор Павлович Малоземов, выехав в Москву, позвонил на Лубянку по рекомендации своего начальника отдела подполковника Сергеева полковнику Князеву, бывшему начальнику ОКР СМЕРШ армии. Теперь он служил в центральном аппарате ГУКР НКО СМЕРШ СССР.

— Здравствуйте, Петр Викторович! Вас беспокоит капитан Малоземов Виктор Павлович от Павла Федотовича Сергеева, — робко начал офицер. — Я сейчас в отпуске.

— А-а-а! Знаю, знаю. Чего долго молчали?

— Да я за городом живу…

— Ясно. Сможете приехать завтра?

— Да!

— Пропуск будет на вас заказан в бюро пропусков, — Князев сообщил ему адрес бюро.

Прикупив продуктов, Виктор возвратился в Крюково, чтобы на утро снова посетить Москву.

— Ну, что сказал Князев? — поинтересовалась Лида.

— Завтра он меня ждет.

— Отлично. Может, предложит что-нибудь рядышком.

На следующий день ровно в 9.00 он уже был в бюро пропусков, где получил разрешение посетить чекистский штаб. Позвонил Петру Викторовичу.

В ответ коротко, как выстрел:

— Я вас жду!

Нет, для Малоземова он показался настоящим Храмом разведки и контрразведки. Поднявшись на лифте, он нашел нужный кабинет.

— Товарищ полковник, капитан Малоземов по вашему приказанию прибыл, — четко представился офицер.

— Вот вы, какой товарищ Малоземов. Мне о вас много рассказывал Павел Федотович. Я хочу вам предложить службу в центральном аппарате ГУКР СМЕРШ. Вы согласны?

— Да! Сочту за оказание большого доверия ко мне.

Чтобы не последовало больного вопроса, он продолжил:

— Проблема с квартирой будет решена в течение месяца. Поездите с Крюкова. Пусть уж нас простит Лидия Федоровна. Сейчас пройдите к кадровикам и там они растолкуют, как дальше действовать…

Так капитан Малоземов Виктор Павлович стал сотрудником центрального аппарата военной контрразведки и столичным жителем. В обслуживание ему дали подразделения Генерального штаба НКО СССР.

Через месяц он перевез жену, которой тоже предложили продолжить работу в органах государственной безопасности, но в другом подразделении. Приказами запрещалась совместная служба в одном отделе.

Скоро ГУКР СМЕРШ НКО СССР прекратило свое существование и на его месте 15 марта 1946 года появилось новое, не менее грозное название ведомства — МГБ — Министерство государственной безопасности СССР, в котором пришлось Малоземову Виктору Павловичу дорасти до звания подполковника.

Чем же объяснялась смена вывески?

Эта реорганизация свидетельствовала о том, что после Второй мировой войны была окончательно утрачена перспектива «мировой революции». Просматривались признаки «холодной войны». Нужно было думать о безопасности страны. На МГБ СССР возлагались задачи охраны безопасности Советского государства от происков разведок империалистических стран.

Тяжело переживал он внезапный арест своего шефа по СМЕРШу и МГБ в 1951 году Виктора Семеновича Абакумова.

«Как же так могло случиться? — задавал себе вопрос за вопросом Виктор Павлович и тут же пытался на них ответить. — Кому он перешел дорогу? Шептунов из-за зависти и откровенных врагов заимел он много за войну и послевоенный период. Все дела делались и лепились по прямой указке из Кремля. При чем тут Абакумов. На него решили повесить всех собак. Но он мужик тертый и хваткий, не даст себя в обиду. Дай Бог, чтобы вернулся!

Сталин должен понять, что у него сейчас нет никого честнее, справедливее и преданнее, чем Виктор Абакумов. Неужели ему так шептуны застили глаза? Мнительность старого человека — всему вина!

Только так можно объяснить жесткую реакцию на рюминские наговоры».

Подполковник Малоземов был уволен из органов при новом правителе СССР Никите Хрущеве после задержания как очередного «врага народа» Лаврентия Берия летом 1953 года.

Уволили без пенсии как пособника Абакумова и Берии, предварительно арестовав и допросив по периоду его работы в центральном аппарате МГБ СССР.

Для сотрудников органов ГБ это были окаянные дни…

* * *

Пока Лида работала в органах госбезопасности, закончила заочно юридический институт, а Зина со своим мужем Вениамином Журавлевым все же завершили учебу в родном МИИТе и стали инженерами, а потом и ведомственными чиновниками.

Судьбы у мадонн СМЕРШа Лиды и Зины сложились удачными. Как потом, уже с возрастом, Лида Малоземова-Ванина признается своей подруге:

— Чего нам было жаловаться? С войны пришли мы с тобой непо-царапанными. С мужьями хорошими приехали. Вузы все закончили. Детки появились. Хорошие квартиры получили.

— Я согласна с тобой, только никак не пойму одного, зачем нужны были две войны?

— Какие?

— Внешняя и внутренняя, с врагом и с народом, — грустно заметила Зина. — Пока мы с тобой воевали, а потом служили и работали, голов насекли безвинных вон сколько. Сегодня уже не поймешь, где палачи, а где жертвы. Они периодически менялись и меняются ролями до сих пор. Война закончилась, а кровушка льется. Вся наша история — это история войн с народом вельмож, заброшенных на троны, где по наследству, где волей случая, где обманом и коварством.

Им всем хотелось спокойно сидеть на этих самых властных креслах и только наблюдать с кнутом или пряником, как трудятся их подданные, — развивала свою мысль железнодорожница.

— Наверное, Зина, тут фактор наших российских традиций. Страна великая, страна богатая, страна разношерстная. Желающих поживиться ее территориями, хоть отбавляй. Отсюда ЧК на чеку, — пыталась смягчить резкость высказанного подругой Лидия.

— Дорогая, ведь ты сама понимаешь, что я говорю не о том, что ты мне пытаешься сейчас втолковать. Я имею в виду продолжение курса на репрессии. Уже после войны много «дел» наделано. Сомневаюсь, что они чистые. Непокорно-справедливых били и при Иване Грозном, и при Петре Великом, и при политической никудышке Николае Втором, а потом — после революции и Гражданской войны. Ежовщину мы с тобой благополучно миновали, но она, как смола, прилипла к власти. Она в движении. Ее, как эстафетную палочку, подхватили новые политические бегуны и с настойчивостью на какую-то мнимую победу несут к очередному этапу. Скоро дождемся, что половина страны будет пилить лес.

Много писем я получила за это время от родственников из Ярославской области. Два моих брата сидят, за то, что ранеными попали в плен к немцам. За слова, за колоски, за картошку людей трамбуют в воронки. Запустение, пьянство, бандитизм, аморальность гуляют по стране. Где наша культура? Она, и только она может бурлацким способом подтянуть государственную ладью к глубокому руслу.

— А что ты хотела, чтобы после такого вулканического взрыва, каким мне представляется война, повсюду росла травка, были ухоженными грядки и клумбы, стояли добротные дома и в них жили поголовно счастливые бытом люди?

— Нет, я реалистка, но к этому надо стремиться не новыми «посадками», а спокойным созидательным трудом всего народа. Погубят страну грамотность без культуры, выпивка без закуски и власть без совести. Поднялась пена в обществе, развелось много дряни. Реальность бытия — духовный голод. Ты не чувствуешь этого? Помнишь у Маяковского: «Слава, Слава, Слава героям!!! Впрочем, им довольно воздали дани. Теперь поговорим о дряни!» — Зина слова поэта произнесла так громко, словно она их декламировала со школьной сцены или на уроке перед учительницей.

— Управлять таким кораблем, как Россия, всегда было трудно, опасно и с непредсказуемыми последствиями. Вот и наш шеф с тобой Абакумов уже больше года сидит в каталашке. Всей правды мы не знаем, что твориться там наверху. Чувствуется, идут сплошные подсидки. Разве он враг народа? Однако я уверена, что его таковым сделают. А вообще, чтобы жить спокойно, надо быть оптимистом. При другой полярности можно просто сгореть. Понятно, страна в лице правителей порой ошибается. Права она или нет — это наша страна.

— Говоришь, наша, — нет, она ихняя сейчас, после войны, а нашей она снова будет в момент, когда новое военное лихолетье нагрянет на Родину. Вот тогда правители и вспомнят и о вере, и о традициях, и о народе, у которого слезно попросят, чтобы их защитили «братья и сестры» от какого-либо супостата, — надтреснутым голосом высказалась Зинаида. — А вообще я недавно прочитала слова, сказанные аж в 1765 году фельдмаршалом Минихом: русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует.

— А знаешь, кто Бог у России? Это ее Народ. А скорее, многие народы, ее населяющие, собранные разными способами и живущие вместе. Вот они, эти более чем сто двадцать народностей, представляются мне прутиками. Именно их войны собирали в тугой веник, который выметал из ее просторов любую нечисть, любой оккупантский сор.

Развяжем веник и Россия перестанет существовать. Он стянут бечевками из Веры, Спокойствия, Патриотизма и Традиций, — подытожила Лида.

Еще молодых женщин, но увидевших на своем недолго веку, особенно за войну, столько, что другие бы не узрели и за всю свою жизнь, почему-то потянуло на философию…

* * *

Время было интересное. Одни боялись продолжения репрессий, другие наслаждались миром после войны, третьи ожидали перемен, глядя на стареющего вождя, который все реже и реже казал себя на людях.

В 1949 году страна готовилась к 70-летнему юбилею Вождя и Учителя — Иосифа Виссарионовича Сталина. Накануне декабрьского праздника Лаврентий Павлович Берия решил преподнести шефу интересный идеологический подарок от вчерашнего поверженного врага — бывшего императора созданной японцами Великой Маньчжурской Империи — Маньчжоу-Го с населением более 30 миллионов человек (северо-восточный Китай. — Авт.), на территории которой располагались части и подразделения Квантунской армии, нависающей над Дальневосточным подбрюшьем Советского Союза гигантско-опасным японским мечом. Звали императора — Пу И.

Незадолго до создания Маньчжоу-Го он принял клятву поклонения предкам при жертвоприношении. В ней он уповал на внешнюю помощь в борьбе с врагами. Понятно, кто были его друзья и враги. Покровитель — японцы, противник — россияне.

И вот, что он писал Сталину из нашего заточения:

«Для меня высшая честь писать Вам настоящее письмо…

Я пользуюсь вниманием и великодушием властей и сотрудников лагеря. Здесь я впервые начал читать советские книги и газеты. Впервые за 40 лет жизни я прочел «Вопросы ленинизма», «Краткий курс истории ВКП(б)».

Узнал, что СССР — самая демократическая и прогрессивная страна в мире, путеводная звезда малых и угнетенных народов…

Ваше гениальное предвидение в книге об Отечественной войне о неизбежном крахе фашистской Германии…

В прошлом я просил об оставлении меня в СССР, но до сего времени нет ответа. У меня одинаковые интересы с советскими людьми, я хочу работать и трудиться так же, как советские люди, дабы тем отблагодарить за Ваше благодеяние».

Сталин внял мольбам бывшего императора, и «благодеяния» вождя выразились в том, что он передал своего пленника другому вождю, теперь всего Китая, — Мао Цзе Дуну. Из советского плена его переместили в китайский.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1945 года вводится высшее воинское звание в Вооруженных Силах СССР — Генералиссимус Советского Союза. На следующий день, 27 июня, по предложению Политбюро ЦК ВКП(б), оно было присвоено И.В. Сталину в ознаменование исключительных заслуг в Великой Отечественной войне. Кроме того, Иосиф Виссарионович был награжден орденом «Победа», и ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Из воспоминаний современников, вопрос о присвоении звания генералиссимуса обсуждался несколько раз. Сталин дал согласие после того, как хитро вмешался Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский, заявивший:

— Товарищ Сталин, вы маршал и я маршал, вы меня наказать не сможете.

— Хм, а ведь правда…

А вот воспоминания другого военачальника — Маршала Советского Союза И.С. Конева. Когда решался вопрос о присвоении этого звания, Сталин недовольно ворчал:

— Зачем это нужно товарищу Сталину? Подумаешь, нашли ему звание! Чан Кай Ши — генералиссимус, Франко — генералиссимус… Хорошая компания…

Но в конце концов согласился.

После этого началась эпидемия написания портретов Сталина в форме генералиссимуса.

Мне вспоминается праздничный концерт в Красном уголке паровозного депо станции Сарны Ковельской железной дороги в 1947 году. Открылся занавес, и зрителям предстал портрет во весь рост Сталина. Местный художник Вакуленко изобразил его в серо-голубой шинели с золотыми погонами генералиссимуса. На голове фуражка. В правой руке он держал черные лайковые перчатки. На зрителей «отец родной» смотрел с приятной улыбкой.

Юрка, мой друг из детства, сидевший рядом, вдруг обмолвился:

— Вот окончу десятый класс и поступлю в военное училище и, может, тоже приеду в Сарны в такой форме.

Он после школы действительно окончил военное училище, но завершил службу майором или подполковником на Дальнем Востоке, так и не став генералиссимусом.

* * *

Старость и старики — это неизбежный процесс жизненного финала. Старость — это когда человек каждый день чувствует на два-три дня старше, это когда на отдых требуется больше времени, чем на то, чтобы устать.

Сталин, все чаще уединялся на Ближней даче, которую как-то назвал «островком уюта», хотя она была островом, окруженным смертью. Здесь он уже перестал завидовать и начинал сожалеть. Закат приближался частыми простудами, стремительно падала сопротивляемость организма. Он часто вспоминал молодость, встречи с женщинами после смерти двух жен — Екатерины Сванидзе и Надежды Аллилуевой. Вспоминал теплом Лепешинскую и Давыдову.

«Да, чем ближе к закату, — говорил он сам себе, — тем длиннее тень воспоминаний. Стареть скучно, но это единственный способ жить долго».

И вот он решил встряхнуть стариной, поменял режим жизни: еще недавно он ночами работал, «свет кабинета сталинского окна» долетал до окраин. Теперь он по ночам устраивал ночные застолья с баньками, «горьким и кислым чаепитием», анекдотами, а иногда и плясками. Соратники после нервного рабочего дня должны были ехать в гости к старцу, который в случае отказа мог и ужалить, считая такое уклонение слабостью здоровья или игнорированием приглашения.

Он смотрел на своих собутыльников и ужасался изменениям на их лицах:

«Как быстро поддались возрасту мои подчиненные! Не прошло и десяти лет, как постарели они, неужто и я такой, а я ведь старше их?! Мне кто-то давно сказал, что старость начинается тогда, когда все женщины начинают казаться красивыми. А и вправду мне часто кажется, что в этом доводе есть сама истина, мне кажется, что все бабы по-своему для меня красивы. Значит, я старею? Нет, не верю, это брехня».

Дети, Светлана и Василий, практически выросшие без матери, постепенно отбивались от влияния отца, занятого государственной службой.

Отец не заметил, как они выросли. Дочь закончила десять классов. Потом исторический факультет МГУ. Понравилась филология — и она уже учится в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС. Защитилась — получила звание кандидата филологических наук.

Хрущев об отношения Светланы с отцом, если верить ему, напишет со временем:

«Отношения Светланки с отцом складывались сложно. Он любил ее, но выражал свои чувства оскорбительным образом. Он проявлял свою нежность так, как это делает кошка по отношению к мышке. Вначале он травмировал душу ребенка, позже — девушки, а еще позже — женщины, ставшей матерью. Результатом всего этого явилось постепенное возникновение у Светланки психического расстройства».

На Новый год в 1952 году в присутствии многочисленных гостей отец преподал дочери не жесткий, а жестокий урок, когда она, уставшая, не захотела танцевать в кругу его старых и пьяных соратников. В ответ на ее отказ отец схватил дочь за волосы и дернув, затащил плачущую в круг. Она еще больше разрыдалась из-за такого оскорбления.

В 17 лет Светлана увлеклась 39-летним Алексеем Яковлевичем Каплером. Об этом узнал отец.

— Мне все известно! — гаркнул он… — Твой Каплер — английский шпион, он арестован!..

— А я люблю его! — ответила Светлана.

— Любишь! — опять взорвался отец и нанес две горячие пощечины.

Отойдя в сторону и переживая за этот акт грубости и невоспитанности, он решил апеллировать, обратиться за поддержкой к няне:

— Подумайте, няня, до чего она дошла! Идет война, а она занята б…

Каплер провел в заключении десять лет.

Студенткой Светлана вышла замуж за Григория Морозова, по другим данным, Мороза — сына коммерческого директора парфюмерной фабрики в Москве Иосифа Мороза, выходца богатой еврейской семьи из Могилева. Когда брак его сына состоялся, старший Мороз стал распространять слухи, что он «встречается со Сталиным», «бывает в Кремле» как «старый большевик», «профессор», т. е занимался «жульничеством».

В феврале 1948 года он был арестован по обвинению в «клеветнических измышлениях против главы Советского государства». По довольно-таки суровому приговору Особого совещания при МГБ ему «впаяли» 15 лет. Бывшего свата Сталина освободили в апреле 1953 года по распоряжению Берии.

Сам Сталин был убежден, что Григория Морозова-Мороза подставили Светлане. Позже, когда она вышла замуж за Андрея Жданова, отец ей сказал:

— Сионисты подбросили тебе первого муженька.

Сталин также возмущался тем, что его бывший зять — Григорий Морозов-Мороз проигнорировал каким-то образом войну, не убыл на фронт, а «прокантовался» в Москве.

* * *

Не все нормально обстояло и со службой Василия Сталина.

Как-то придя домой, супруг Лидии Федоровны — подполковник Виктор Малоземов поделился секретом. Он был в числе обслуживавших воздушный парад в Тушино летом 1952 года.

— Лида, а Васька Сталин спивается. Уже многие открыто об этом говорят. Вчера командующий дальней авиацией Руденко и главком ВВС Жигарев отстранили пьяного Василия от командования парадом в Тушино.

— И правильно, машины вверху и люди внизу. Случись что-нибудь — кровавое месиво, — заметила супруга.

— Но послушай, как дальше развивались события. Василий приплелся пьяным на традиционный прием после парада. Там присутствовали Сталин, соратники, руководители ВВС. Мы его не пускали, но он прорвался и направился к банкетному столу. Уставшего Сталина неведомая сила, нет не подняла, а заставила вскочить из-за стола. И он взревел:

— Что это такое?

— Я отдыхаю, — ответил Василий, намекая, что он отстранен от полетов и может расслабиться по своему усмотрению.

— И часто ты так отдыхаешь? — снова с гневом послал этот вопрос, словно стрелу в сына, отец.

Ответа не последовало. Василий нагнул голову, очевидно ища округлого ответа.

— Часто, — сказал Жигарев.

— Да пошел ты на х…Тишина спрессовалась до состояния «черной дыры». Все взоры теперь устремились в сторону Сталина: ждали, как он отреагирует на хамскую выходку сына.

— Вон отсюда, — взревел вождь.

— Ну и что, Витя, он подчинился?

— Да.

— Наверно снимут со всех должностей?

— Конечно. Хотя всякое может быть.

Но всякого не случилось.

В 1952 году самый молодой генерал-лейтенант авиации Василий Сталин был снят с должности командующего ВВС Московского военного округа.

ХОЛОДНЫЙ МАРТ 1953 ГОДА

О существенных внешних изменениях человека можно судить, когда редко встречаешься с ним в последнее время. В годы войны Павел Судоплатов нередко общался со Сталиным, а потом прекратилась необходимость ходить на доклады — ходили другие. И вот в 1952 году Павел Анатольевич в ранге заместителя начальника Первого (разведывательного) управления МГБ прибыл на доклад к вождю после длительного перерыва. Он вспоминал:

«Я был очень возбужден, когда вошел в кабинет, но стоило мне посмотреть на Сталина, как это ощущение исчезло. Я увидел уставшего старика. Сталин очень изменился. Его волосы сильно поредели, и хотя он всегда говорил медленно, теперь он явно произносил слова как бы через силу, а паузы между словами были длиннее».

Ему даже показалось, что Сталин прибавил в весе…

И действительно, со слов дочери вождя, Светлана последний раз приезжала к отцу на день его рождения 21 декабря 1952 года. Ему исполнилось семьдесят три года. Как ей показалось, он плохо выглядел в тот день. Жаловался на нехватку воздуха. Из-за этого бросил курить. Однако резкое прекращение курения людьми, длительное время баловавшимися «сизым дымком», а стаж этой нездоровой привычки у Сталина отмеривался половиной столетия, как замечено врачами, приводит к психологическим и физиологическим изменениям. Нарушение обмена веществ идет к отложению жира. Увеличение веса влияет на повышение давления. Вот почему многие замечали в последние недели декабря пятьдесят второго изменения цвета кожи его лица.

28 февраля Сталин, как это было заведено в последние годы, пригласил на ужин четверку наиболее близких соратников: Берию, Маленкова, Хрущева и Булганина. На этот раз они поехали охотно — посмотреть на самочувствие Хозяина.

Дочь Светлана вспоминала, что у отца обычно было лицо бледное, но в последнее время оно приобрело нетипичную красноту, что свидетельствовало о повышенном артериальном давлении. Вина лились рекой, закуси тоже было полно. К утру они разъехались…

Наступил первый календарный день весны.

1 марта 1953 года температура утром была минусовая. Ночью доходила до девяти градусов, днем повысилась на несколько градусов.

— Погода отличная, шеф наверное выйдет на прогулку, — заметил старший сотрудник для поручений подполковник МГБ Михаил Старостин.

— Вполне вероятно, — согласился помощник коменданта дачи Петр Лозгачев.

Осадков не было, хотя было и пасмурно. Сталин целый день не выходил из кабинета. Не потребовал обеда, не смотрел почту и никого к себе не приглашал. Входить к нему без разрешения было запрещено.

— Как же так, надо же покормить Иосифа Виссарионовича, — хлопотала подавальщица Матрена Петровна Бутусова. — Сходите, узнайте, — обращалась она к дежурным офицерам.

Среди охранников начался переполох со сложным вопросом: что делать? Хотя инструкция четко регламентировала действия охраны, позволяя в случае необходимости быть начеку в аналогичной ситуации, тем не менее опять-таки наши российские «карачки», наша ментальность дрожи перед начальством, стояние по стойке «смирно» сдерживали правомерные действия.

И всё же степень подозрения нарастала. Один из дежурных сотрудников решил, что есть повод зайти к вождю — передать почту. В двадцать три с минутами он, открыв дверь и пройдя несколько комнат, вздрогнул от неожиданности: в малой столовой лежал на полу Хозяин в нижней рубахе и пижамных брюках.

Сталин вдруг пошевелился. Поднял левую руку, сделав ею знак, чтобы сотрудник охраны подошел к нему. Он загадочно манипулировал губами, открывал медленно рот, но оттуда не слышалось слов команды или просьбы. Говорить он не мог. Охранник бросил почту и попытался поднять Сталина, но, опешивши, не смог, побежал за старшим наряда. Когда пришли, то никаких движений рукой они уже не зафиксировали. В глазах открытых, холодных и малоподвижных застыли: страх, ужас и мольба, которую вождь не мог высказать, но он прерывисто дышал.

О таком состоянии Сталина было доложено по команде, но команд от предупрежденных соратников умирающего вождя — Берии, Маленкова, Хрущева и Булганина никаких не поступило. Только через 4 часа прибыли Берия и Маленков. Они обругали охрану, заявив, что товарищ Сталин спит. Перенесли его на диван и разъехались по домам.

Врачи были вызваны только на следующий день, то есть 2 марта. Они пытались спасти пациента.

Дочь Сталина Светлана Аллилуева вспоминала:

«В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного (академик А.Н. Виноградов, много лет наблюдавший отца, сидел в тюрьме), ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнал ход болезни. Все делалось, как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было спасти».

В зале находились близкие соратники Сталина — Берия, Маленков, Хрущев, Ворошилов, Каганович. Заскакивал в эту огромную комнату, ставшую тесной от набившегося народа, Василий Сталин и пьяным голосом кричал: «Сволочи, загубили отца…Отравили, от-ра-ви-и-и-ли…»

Берия по несколько раз за дни агонии наклонялся к Сталину и демонстративно громко причитал:

— Товарищ Сталин, здесь находятся все члены Политбюро, скажи нам что-нибудь. Но Сталин уже ничего и никому сказать не мог. Он угасал на глазах.

5 марта 1953 года в 10 часов утра его не стало.

Есть много свидетелей, зафиксировавших конец жизни диктатора. Однако обратимся опять к хрестоматийному признанию его кровинки — дочери Светланы, чью объективность трудно оспорить:

«Отец умирал страшно и трудно. И это была первая — и единственная пока что — смерть, которую я видела. Бог дает легкую смерть праведникам…

Кровоизлияние в мозг распространяется постепенно на все центры, и при здоровом и сильном сердце оно медленно захватывает центры дыхания, и человек умирает от удушья. Дыхание все учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание возрастает. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемы, губы почернели.

Последние час или два человек медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент — не знаю, так ли на самом деле, — очевидно, в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившимися над ним.

Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут — это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть, — тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно, к кому и к чему он относился…

В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».

О смерти Сталина много написано, да и задача этой книги иная, поэтому остановлюсь только на версии Л. Авторханова из его книги «Загадка смерти Сталина», в которой он утверждает, что вождь был отравлен в результате заговора четверки из высшего советского руководства — Берия, Хрущева, Маленкова и Булганина. Первую скрипку в этом темном деле играл, несомненно, Берия, давно готовивший себя на роль лидера нации.

Вот доводы Авторханова, которые трудно опровергнуть:

— накануне заболевания всю ночь субботы 28 февраля Сталин провел за выпивкой именно с этой четверкой,

— вечером 1 марта охрана Сталина доложила четверке о болезни вождя, но они не стали вызывать врачей, отказались видеться с тяжелым больным и разъехались по домам,

— врачи, которых вызвали слишком поздно, никому не известны, все врачи, которые раньше лечили Сталина, заранее были заменены,

— Берия открыто издевался над умирающим Сталиным, то есть был уверен, что часы его сочтены,

— после смерти Сталина была создана медицинская комиссия для подтверждения диагноза и того, что вождя лечили правильно — это стремление заручиться свидетельством, дабы доказать свои алиби, выдает заговорщиков с головой.

И далее Авторханов размышляет, что дворцовый переворот в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года против Сталина во многом напоминал дворцовый переворот против Павла I и его убийство в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. Тогда восстала дворянская элита против жестокого царя, сейчас восстала сталинская элита против «отца и учителя», открыто угрожавшего «детоубийством».

В этом последнем и заключается разница: дворянские заговорщики восстали, чтобы спасти Россию от тирана, а сталинцы — чтобы спасти собственные головы.

Буквально перед самым концом вождя произошел арест ближайшего и многолетнего подручного Сталина — генерала А.Н. Поскребышева. Он с 1934 года заведовал Особым сектором ЦК — личной секретной канцелярией вождя. Поскребышева скомпрометировали шептуны-антисталинцы. И Сталин в параноидальном безумии сам из-под себя выбивал последние опоры, ибо враги ему мерещились повсюду. Это было лучшее оружие у «триумвирата» против своего Хозяина.

После смерти Сталина началось заметание следов.

Так, министр здравоохранения СССР А.Ф. Третьяков и начальник лечебно-санитарного управления Кремля И.И. Куперин были арестованы и отправлены в Воркуту. А профессор Гусаков, вскрывший тело Сталина, а поэтому знавший еще больше, чем первые два, — внезапно умирает.

Берия тут же отправил подальше от Москвы охрану и обслугу покойника и велел вывезти с «Ближней» дачи все его вещи. Чекист Хрусталев, входивший в охрану Сталина, и, видимо, сыгравший важную роль в его судьбе, ненадолго пережил охраняемого

Вместе с тем, следует добавить, что к этому времени многолетний начальник Управления по охране МГБ, отвечающий, конечно же, и за охрану Сталина, генерал Николай Власик был в декабре 1952 года смещен со своей важной должности и арестован.

Новым начальником охраны МГБ был назначен по совместительству министр госбезопасности Семен Игнатьев. Он был также назначен и комендантом Кремля.

Этими назначениями Сталин пытался лишить Берию какого-либо прямого влияния на охрану своих резиденций. После ареста в 1951 году министра госбезопасности Виктора Абакумова, не подходившего для решения новых задач системы МГБ и когда-то выдвинутого Берией, Сталин назначил на этот пост Семена Игнатьева, заведующего одним из отделов ЦК ВКП(б).

Игнатьев должен был докладывать лично Сталину и получать от него задания. И действительно, ни Берия, а Игнатьев в 1952 году возглавил всю оперативно-следственную подготовку по «Делу врачей» и «Грузинскому делу» о сепаратистах-мингрелах. Не случайно Сталин в конце пятьдесят второго года часто приглашал Игнатьева самого и с группой его заместителей в Кремль и на дачу для обсуждения различных деталей подготовки процессов.

Берия и другие шептуны это видели и боялись нового Абакумова.

С другой стороны есть данные, что этот заговор не был длительно готовившимся заговором. Он возник спонтанно в ходе получения данных о болезни вождя.

Три его соратника задержали сообщение о болезни Сталина для того, чтобы ликвидировать созданный Сталиным расширенный Президиум ЦК КПСС и образовать триумвират для управления страной. Эта узурпация власти триумвиратом произошла в короткий период времени между кровоизлиянием у Сталина, случившемся утром 1 марта, и вызовом к больному врачей через сутки — утром 2 марта 1953 года.

Для разрушения СССР тоже был создан триумвират в лице Ельцина, Кравчука и Шушкевича против Горбачева.

В современной России внешне коллективным органом управления до недавнего времени был «тандем», но к счастью, правил без крови. Сегодня, похоже, бразды правления забирает лидер нации.

* * *

6 марта газеты и радио сообщили о смерти Сталина, последовавшей 5 марта в 21 час 50 минут. Лидия Федоровна услышала печальную весть по радио в рабочем кабинете и тут же позвонила Зинаиде Сергеевне.

— Зина, слышала?

— Что?

— О смерти Сталина!

— Нет.

— Включи радио, — как раз передают.

— Спасибо. Послушаем…

Скоро многие советские люди уже знали, что соратники «позаботились» о государстве, оставшемся без вождя.

Сталин еще бился, как говорится, в предсмертных конвульсиях, а 5 марта состоялось совместное заседание ЦК КПСС, Совета Министров Союза ССР, Президиума Верховного совета СССР. На нем при еще живом диктаторе наследники разделили власть.

Маленков стал председателем Совета министров СССР. Берия, Молотов, Булганин, Каганович стали его первыми заместителями. Берия при этом оставался министром внутренних дел при объединении МГБ и МВД в одно министерство. Молотов возглавил МИД. Булганин стал вместо Василевского военным министром СССР. На этом заседании было признано, чтобы «товарищ Хрущев Н.С. сосредоточился на работе в ЦК КПСС».

Получив такой пост, он в сердцах крякнул: «Ну, я вам покажу кузькину мать. Дорого вы все заплатите за это издевательство надо мной. Что это значит, «сосредоточиться на работе в ЦК. Это ведь явная задвижка. Надо торопиться, но не спеша, чтобы не наломать дровишек, иначе судьба «красного царя», по словам Ленина, «сосредоточившего в своих руках необъятную власть», будет и мне обеспечена моими дружками. Отравят или сбросят с большака на обочину дороги в светлое будущее».

Теперь для Хрущева была видна перспектива его действий. Он нарисовал в мозговых извилинах план действий: первого, кого надо убрать, — это Берия. Но для победы нужен союз с Маленковым. Пока он готовился к похоронам ненавистного ему «красного инквизитора».

Лида и Зина решили вместе пойти попрощаться с вождем и их верховным главнокомандующим во время войны. Они знали, что тело вождя выставлено 6 марта в Колонном зале Дома Союзов.

— Давай пойдем в последний день, чтобы застать и похоронные мероприятия, — предложила Зина.

— Все будет зависеть от того, отпустит ли начальство, а потом хоронить будут уже забальзамированного Сталина в Мавзолее. Я так слышала, — ответила Лида. — Поэтому давай сходим седьмого, а потом на похороны. Говорят, девятого они будут.

— А нас всех желающих отпустили.

— Вы цивильные, а я ведь ношу погоны, мы зависимы от многих факторов, тем более нынешних. Но меня обещали отпустить, — поясняла Лидия Федоровна.

Седьмого марта, выстояв в длиннющей очереди, они пробились в Колонный зал Дома Союзов.

Колонны людские плакали, рыдали, стонали.

В почетном карауле они увидели многих кремлевских небожителей.

Сталин лежал в гробу на высоком постаменте в сени красных знамен, среди роз и вечнозеленых ветвей. Хрустальные люстры с электрическими свечами были затянуты черным крепом. Шестнадцать алых бархатных полотнищ, окаймленных черным шелком, с гербами республик, ниспадали с белых мраморных колонн. Гигантское знамя СССР было склонено над изголовьем Сталина. Перед гробом, на атласе, лежали Маршальская Звезда, ордена и медали Сталина. Звучали траурные мелодии Чайковского, Моцарта, Бетховена.

Когда стали обходить гроб, взорвалась рыданием Лидия Федоровна. Зинаида Сергеевна была молчалива и сурова. Она стала успокаивать подругу.

До метро возвращались под разными впечатлениями. Лида продолжала плакать. Зина хранила гробовое молчание.

— Успокойся. Это должно было когда-то случиться. Умереть — значит присоединиться к большинству. Смерть превращает жизнь в судьбу. Знаешь, подруга, ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор, — настраивала Зина Лидию. — А ты смотрела в погасшее солнце, которое им не было.

— Как так не было, с ним была связана вся наша жизнь, — хныкала Лида.

— Так ты считаешь, что с его уходом и наша жизнь почернеет?

— Лучше не будет…

— А я считаю по-другому. То, что было плохое и страшное, со временем всплывет, и мы еще будем свидетелями грязного закулисья, — так дерзко ответила Зина. — Оно обязательно вскроется.

— Говоришь ты не по-христиански. Человек лежит в гробу.

— А где умершему человеку лежать? Везет только человеку, которому удается уйти из этого мира живым. Но таких везунчиков я не знаю…

Добрались до метро и разъехались, договорившись прийти на похороны 9 марта. Подруги снова пришли, чтобы быть свидетелями похорон. К девяти часам утра Красная площадь была уже заполнена народом. Над входом в Мавзолей начертаны два имени: Ленин и Сталин.

А в десять с небольшим в Колонном зале Дома Союзов Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Каганович и Микоян подняли на руки гроб с телом Сталина и медленно направились к выходу. Траурный кортеж двинулся по Охотному ряду к Красной площади с гробом на артиллерийском лафете. Маршалы и генералы несли на атласных подушечках ордена и медали Сталина. Дойдя до Мавзолея, кортеж остановился. Гроб сняли с лафета и поставили на красный постамент.

Траурный митинг открыл Хрущев. Выступили Маленков, Берия и Молотов и руководители иностранных делегаций. В 11.54 Хрущев объявил траурный митинг закрытым. После чего соратники и зарубежные друзья Сталина занесли гроб в Мавзолей. Далее над Кремлем прогрохотал артиллерийский салют. Перед Мавзолеем прошли в войска, в небе строем пролетели самолеты.

Вот и все, что увидели подруги Лида и Зина 9 марта на Красной площади.

Потом они прочтут стихотворение «Последняя ночь» Льва Ошанина, в котором будут такие слова:

В третий день в распахнутые двери

Вся Москва, весь мир все шли и шли.

Третий день пытались мы поверить

В смерть его. И не смогли.

Тихие оркестры отзвучали.

Стоны горя сдержаны в груди.

Эта ночь прощанья и печали

Кончилась. Бессмертье впереди.

Во время похорон подруги узнали о страшной давке в районе Трубной площади, в которой погибло много людей.

— Как нас не угораздило пойти тем маршрутом? — испуганно спросила Лида.

— Бог сберег…

26 июня 1953 года был наконец-то заарканен Никитой Хрущевым его друг, сподвижник по мокрым делам репрессий и серьезный соперник в борьбе за властный трон Лаврентий Берия, обвиненный во многих грехах реальных и мнимых. Обычно часто с ненужными «черными» игрушками выбрасывают ненужную елку. Сообщили об аресту народу только 10 июля.

Скоро были уволены из органов МГБ Лидия и Виктор Малоземовы. Министерство госбезопасности перестало существовать. Начиналась новая нелегкая жизнь в поисках работы.

* * *

Зинаида Сергеевна сочувственно отнеслась к известию о проблемах в семье Малоземовых. Она работала в управлении кадров МПС, а Вениамин Сергеевич Журавлев в то время уже был помощником министра путей сообщения Бещева Бориса Павловича. Работу им обоим нашли быстро. Виктора Павловича устроили почти что по профилю — в 1-й отдел министерства, а Лидию Сергеевну инспектором — в один из отделов управления кадров. Так одна фронтовичка позаботилась о своей фронтовой подруге и землячке.

Говорят, человек прост, если его главной заботой является желание быть тем, кем ему следует быть, то есть честным и отзывчивым. А это, значит, быть естественным.

— Ой, Зина, большое спасибо тебе и Вениамину за наше трудоустройство, — лопотала Лида, как-то возвращаясь с нею в сторону метро после работы.

— Не за что, дорогая. По-другому мы поступить не смогли. Как утверждают, грамм чуткости килограмм валидола бережет. Вас новая власть обидела ни за что, ни про что. Скажу по транспортному тебе: поддержать добрым словом человека, попавшего в беду, часто так же важно, как вовремя переключить стрелку на железнодорожном пути. Всего сантиметр отделяет катастрофу от плавного и безопасного движения по жизни.

— Еще раз спасибо, — коротко повторила Лидия.

В этих словах признательности не было скрытного желания добиться еще больших благодеяний и поспешности в расплате за оказанную услугу, потому что такая поспешность могла стать своего рода неблагодарностью.

Работалось на новом месте Лиде и Виктору с желанием. Их окружали нормальные работяги, прошедшие и войну и другие жизненные университеты. Постепенно заживала рана обиды на новых властителей Союза, выбросивших их на улицу практически без пенсии и других пособий.

Совместная работа заставила встречаться семьями, что еще больше укрепило дружбу. Зина призналась на дне рождения Лиды, что решилась все же написать книгу о войне с Японией.

— Измарала уже листов тридцать своим мерзким почерком. Иногда читаю, и сама не могу разобраться, — подтвердила конкретностью свой замах на мемуарную литературщину гостья.

— Купи машинку. Сейчас много их в магазинах — отечественных. Например, «Москва». Маленькая, удобная, и не будешь разбираться в своих каракулях, — предложила Лида. — Нет, не покупай, я тебе подарю.

— Это лишнее.

— Нет…

На тридцати трехлетие Лида действительно преподнесла подарок Зине с такими словами:

— Хочу, чтобы ты быстрее напечатала рукопись. Судя по твоим рассказам, она должна быть интересна читателю.

Зина осталась довольна подарком, но смутилась его дороговизной, что накладно было для долго не работавшей семьи.

Для Лиды Сталин, как и для бывшего командующего ее 16-й армии под Москвой Константина Константиновича Рокоссовского, он был святой.

Зина придерживалась другого мнения, Сталин — тиран, он повинен в гибели пусть не десятков миллионов граждан, как эту цифру раздували с каждым годом все больше и больше Хрущев и его приспешники, в одинаковой степени, участвовавшие в подписании смертных вердиктов, в десятках тысяч невиновных. Да, были виновные — преступники. Грабители и воры, разбойники и бандиты, предатели и прочая уголовная шушера. Их было большинство. Но даже единичная отнятая жизнь у невиновного человека — это преступление.

Все чаще и чаще с возрастом они сходились в клинче на политические темы, особенно прошлого.

Зина критиковала Сталина, Лида — Хрущева.

На день Победы Малоземовы были приглашены к Журавлевым. Это было в 1965 году. Все пришли с юбилейными медалями «Двадцать лет победы в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.»

Зина с Вениамином накрыли со вкусом большой стол, сервированный на шесть персон. Гостями были друзья — бывшие МИИТовцы и сослуживцы по МПС.

Уселись — тосты, здравицы, анекдоты. Потом, как уж принято у россиян, перешли на политический треп людей, мало разбирающихся в хитросплетениях кремлевского двора и внутрипартийной жизни высоких этажей. Получился, как всегда, своеобразно-типичный кухонный ликбез. Здесь тоже произошло разделение взглядов на прошлое страны, ее недавних и нынешних вождей и оценки их деятельности.

Заговорили о Сталине и его видной роли в войне, о тиранских последствиях, им задуманных террористических триллеров тридцатых и сороковых годов, о советской политике, в которой не играют, а только без перерыва тасуют карты.

— Знаете, друзья, существует закон террора: начавшись, он должен разгораться. Иначе, постепенно потухнет. Его пламя задует ветер времени и новых обстоятельств, — высказался один и гостей. — И Сталин действовал в русле этого закона.

Инженер-путеец и преподаватель Рапопорт Лев Борисович поддержала его:

— Взять хотя бы кампанию против евреев. Вспомните, что было: журнал «Крокодил» опубликовал открыто антисемитский фельетон «Пиня из Жмеренки»; «Огонек» в передовой статье «Бдительность и еще раз бдительность», перечислив еврейские имена арестованных врачей, называл их «извергами человеческого рода»; газета «Правда» печатала сообщения «об арестах шпионов в разных городах» с бесконечным рядом еврейских фамилий. Чем же сталинская власть в гонении на евреев отличалась от гитлеровской? У нас в институте стали отсеивать по нацпринадлежности. А вообще, приходят в политику с блестящим будущим, уходят с ужасным прошлым.

— Не загибайте, некорректное сравнение. В Германии Гитлер чистил страну от евреев, как этнического сора, по его разумению. У нас же репрессии к ним применялись исключительно из соображений идеологических. Что мы не встречались с наглыми сионистскими высказываниями, не было бросков грязи в адрес христианства. А церкви, а вера, а священники, кто играл первую скрипку в делах против них в двадцатых годах, — встряла Лидия Федоровна.

— Так, давайте прекратим эти никому не нужные споры, — властно заявил хозяин стола Вениамин Сергеевич. — Не будем акцентировать внимание на богочеловеке. Он был и его нет. Чего толочь воду в ступе. Моя святая святых, как говорил Антон Чехов, — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода — свобода от силы и лжи, в чем бы последние не выражались.

Политика не может существовать без лжи и обещаний. Было много, очень много того и другого. Поговорим лучше о новом симпатичном Генсеке, сковырнувшем зарвавшегося скрытого и недалекого «сталиниста». Чем Хрущев отличался в репрессиях от Сталина? Только количеством жертв. Дать бы ему волю — накромсал бы голов от души. Сегодня, слава богу, пришел степенный человек. На него приятно посмотреть. Внушает, по крайней мере, доверие.

Когда прилично выпили и запели «Катюшу», желание продолжать дискуссии на острые темы прошло само собой. Потекли воспоминания былых военных дорог…

Так и жили Малоземовы и Журавлевы. Работали честно. Старились постепенно. Спорили горячо. Дискутировали события глубоко. Уходили постепенно на пенсии, но не теряли друг друга из виду.

ОКАЯННЫЕ ДЕВЯНОСТЫЕ

Когда Зинаиде Сергеевне перевалило за много лет и она стала свидетельницей такого состояния, когда страна как бы существовала, а вот ощущение Отчизны, Отечества, Родины стало пропадать, она решилась поговорить сама с собой на страницах большой тетради.

1991 год для нее был годом глубокого переосмысления, чем-то напоминающим четырехзначную цифру тоже с единицей на конце, — 1941 год!

«Тогда был враг внешний, — писала она, — Сегодня, через полстолетия, он внутренний. Тогда страну мы не сдали, сегодня сдаем. Только кому в наем? — Вчерашним мгновенно перекрасившимся партократам.

Гибель страны — это всегда трагедия, не столько для покидающей тронные места поверженной элиты, сколько для простого народа. Он унижается больше и больнее, чем обанкротившиеся чиновники, способные к мимикрии.

Благородные труженики переживают период распада своей страны глубже, ярче и без желания быстрой нравственной и идеологической перестройки. Так уж устроен трезвомыслящий человек, понимающий, что все пертурбации, если они проходят наверху, выгодны исключительно только верхам, их затеявшим.

Победа СССР во Второй мировой войне встала костью в глотке Запада. Она привела к новой расстановке сил в Европе и мире. Авторитет Советской России, особенно после войны, стал расти.

В сферу влияния СССР вошли страны всех континентов, объединенные общим порывом — построить справедливое общество. Запад ответил на увеличение влияния стран народной демократии холодной войной, которая привела к поражению советской сверхдержавы и распаду социалистического лагеря.

Мы сегодня виним в этом политиков, а где же были мы, под названием «народ», олицетворяющий «народное правление». Значит, такового правления не было.

Для России князь, царь, вождь, президент — это что-то святое и надолго. Так уж привыкли мы жить, уповая на господина-правителя, которому всецело доверяем, вверяя ему свое благополучие, безопасность и спокойствие.

Но для Запада уже и развала СССР мало. США, как единственная сверхдержава в однополярном мире, стремится к тотальному пересмотру итогов Второй мировой войны и контролю над природными ресурсами планеты. В этих планах особое место уделяется современному огромному осколку Советского Союза — Советской России. И получается так, что результатом мести за Победу во Второй мировой войне — новая война. Она уже идет на многих фронтах современной России.

Начинался распад страны с пяти внутриполитических «операций», к которым подключались на разных исторических этапах данайцы холодной войны. Эти операции шли под названиями: «Репрессии», «Волюнтаризм», «Застой», «Перестройка» и «Реформы». Начнем по порядку: они, эти операции, шли под началом:

— созидателя и стареющего диктатора и тирана Сталина,

— явно бездарного и недальновидного политикана эпохи «оттепели», а скорее «насморка», Хрущева,

— барина и маразматического с жаждой наград генсека Брежнева,

— говорливого, слабовольного и бездарного политика Горбачева,

— часто нетрезвого и злопамятного советского Нерона Ельцина, который с подельниками Кравчуком и Шушкевичем сожгли Большую Страну.

Народ на эти «чудеса» из крови, обмана и притеснений смотрел, как римляне на горящий Рим. Сопротивлялись глупостям и помогали тушить пожар немногие.

Недавно скончавшийся великий антисоветчик и одновременно советский патриот, глубокий философ современности, признанный в мире, Александр Зиновьев писал:

«Должен сказать — я восхищаюсь, как Запад провел всю «холодную войну», с блеском провел и действительно добился перевеса в интеллектуальном отношении над нашими руководящими идиотами».

Сказано жестко, но справедливо.

Любая смута — губительна для государства. Наводить порядок надо тогда, когда еще нет смуты. И получается так, что в России осталось много беспорядка после тех, кто хотел привести ее в порядок.

Кто-то из великих сказал, сейчас не помню: если благородные и мудрые управляют глупыми и низкими, то царит порядок. Если же глупые и низкие управляют благородными и мудрыми, то будет смута.

Плоды смуты никогда не достаются тому, кто ее вызвал. Он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу уже будут другие.

Смешение истины с вымыслом имеет целью коварство, а коварство приводит к смуте.

В 1917 году атака Запада на Россию произошла через керенско-ленинско-троцкистскую революцию с навязанной братоубийственной Гражданской войной.

Во второй половине тридцатых годов СССР, «переболев» революцией, вышел из «красной» купели еще более окрепшим государством. Ответ Запада — развязанная Вторая мировая война, а для нас Великая Отечественная. И опять Советская Россия выиграла войну.

Холодная война принесла победу Западу над своим извечным славянским врагом. Если бы атака на Советский Союз была внешней, то это была бы война в чистом виде. Пусть ведущаяся нетрадиционными средствами, но только война. Если бы была реализована мечта части элиты о реставрации капитализма, то это была бы только революция. Но дело в том, что эти два события сложились в одно. Внешние и внутренние враги Советской России и советского народа сговорились. Свершилась внутренняя революция, а правильнее — контрреволюция. Началась и идет активная фаза войны. Эта война была не замеченна нами. И конца этому не видно…»

* * *

Крах ГКЧП, поражение Горбачева, взлет на популистской катапульте Ельцина, чтобы шлепнуться на парашюте модели «Реформы» в лужу позора из-за непробудного пьянства со своими загогулинами, а потом расстрела Парламента и кровавейшей Чеченская войны — через все эти события прошла Зинаида Сергеевна Журавлева. Она продолжала вести свой дневник-исповедь:

«…Вениамин Сергеевич покинул меня, уйдя «в мир иной» в 1991 году, — переволновался после событий в Белоруссии, в Беловежской пуще — на хуторе Вискули. Это там бандитски, тройкой государственных преступников, по другому их назвать не могу и нельзя, в нарушение существующей конституции было устранено с политической арены одно из великих государств мира — СССР. Сюжет этого спектакля замышлялся на Западе, в частности полит-технологами США, они же расписывали роли для исполнителей и ноты для музыкантов.

Как не стыдно «царю Борису» было говорить, что он, облетев вокруг статуи «Свободы», понял, какое свободное общество построено в США. Это было сказано для мрази, которая крушила памятники. Но в любом государстве много памятников не бывает. Они — отражение конкретной эпохи, и только. Камень, доведенный до скульптуры, — не виноват. Это уже искусство, а оно бессмертно.

В обломанном куске СССР — России взялся за постановку этой драмы амбициозный партократ Ельцин, на самом деле говорят — Эльцин, какая разница. Он и его камарилья и решили довести этот процесс распада до конца. Залоговые аукционы — это первый взрыв под стенами страны, это обман, это воровство государственной собственности. Только таким образом вчерашние «цекисты», а не «чекисты» ограбили страну и встали в строй «реформаторов», выстроив лихую систему «реформы без реформ», но с отсосом огромной массы денег и перевода их на Запад.

Мы здесь живем, существуя, они — там, утопая в роскоши. Заграница для них не чужбина — там их дети, родители, счета в банках, недвижимость, яхты, самолеты, спортивные клубы.

У нас нет оппозиции, она вся прикормлена или властью, или заграничными грантами…»

* * *

Лидия Федоровна и Виктор Павлович слава богу встретили старость во всеоружии. Надоела Москва, дочь Вера и сын Павел помогли продать приватизированную квартиру и купили на родине матери небольшой домик на окраине Крюкова.

Отчий, добротный деревянный дом подожгли какие-то отморозки после смерти родителей. Ничего не удалось спасти…

В Москву ездили редко, копаясь летом в огороде и клумбах, а зимой засиживая в теплой избушке за телевизором. У Виктора было одно увлечение — он приловчился к резьбе по дереву. Часто пропадал в мастерской в горах стружек и липовых заготовок. Свои «произведения искусства» дарил соседям, знакомым, друзьям.

Осень 1993 года заполыхала дракой между двумя ветвями власти, — исполнительной и законодательной. Ельцин нарезал все больше и больше себе царских полномочий, урезая парламентские. Он понимал, что ему нужно застраховаться, стать вождем или царем, чтобы за свои загогулины — глупости, пьянство, экономическую инфантильность, постепенное доведение до распада армии и органов государственной безопасности, намечавшуюся войну в Чечне не могли заставить отчитаться, а то и объявить импичмент грозные парламентарии.

И вот этот российский Нерон решил уничтожить законнодействующий Парламент, окружив его «колючкой» Бруно, кстати, запрещенной международными конвенциями по применению в подобных ситуациях.

Вот уж правда, есть дьяволу где порезвиться на русском просторе, — как сказал поэт В. Никитин.

Поиск врагов внутри России продолжался. Теперь у Ельцина и его клики были другие неприятели, обитавшие в Российском парламенте — именно они мешали проводить президенту «реформы»…

Малоземовы пили чай на кухне. Было 21 сентября 1993 года. Когда часы пробили ровно 20.00, Виктор Павлович включил телевизор, чтобы просмотреть новости.

— Лида, скорей сюда. Ельцин будет выступать.

— А что он скажет? Он говорить не научился до сих пор, кроме двух слов «панимаешь» и «загагулина». Очередной выпечет свой блин-указ. Уже их, наверное, за тысячу.

— Наверное

С экрана на него взглянуло недовольное и злое лицо президента. Он зачитал свой очередной указ за № 1400 о ликвидации парламента и разгоне избранных народом депутатов Верховного Совета.

Потом они узнают все подробности.

Внезапное решение Б. Ельцина одним махом ликвидировать во многом оппозиционно настроенный к нему парламент сразу же накалило обстановку в Москве. Провинция не почувствовала запаха крови. Трезвомыслящие же уловили в глазах кремлёвского Нерона отблески большого побоища и пожара.

Для поддержки президента в Москву из других регионов стягивались омоновские орды, разросшиеся до неприличия. Скоро здание парламента было полностью в кольце. На такую дикость мог пойти только человек с больной фантазией, боявшийся ответственности за содеянное предательство в Беловежье.

Итак, в роли оскорбленных оказались народные депутаты. На Руси издавна общественное мнение на стороне битого властью. Сразу же стихийно возникло движение защитников Парламента и Конституции. Не прекращались митинги у Белого дома. Они приобретали уже перманентный характер. В ответ власти Москвы ввели дополнительные отряды омоновцев.

Пространство в районе станций метро «Баррикадная» и «Краснопресненская» покрылось, словно рыбьей чешуей, металлическими щитами стражей порядка.

Кольцо окружения парламента теперь не сужалось, а расширялось. Скоро образовалось уже два кольца — внутреннее и внешнее. Граждан не стали подпускать близко к стенам Белого дома, но их не пугали дожди, холодрыга, резиновые дубинки и автоматы.

Митинговые очаги тлели практически по всему периметру осажденного Белого дома. Стержневым требованием депутатов было элементарное в правовом обществе: предоставить народным депутатам информационное окно на радио и телевидении. Власти его не давали. Продажные теле- и радиорепортёры, словно не замечали другого мнения. Оклопрезидентские шептуны постепенно усиливали влияние и давление на своего кумира, требуя скорейшего разгона Верховного Совета и создания «карманного» парламента из-за возможного реванша.

Отключение света, воды, телефонной связи и других коммунальных услуг ещё больше накалило обстановку. Это создавало взрывоопасную ситуацию внутри осажденной территории, где круглосуточно находились депутаты и защитники парламента. Среди них были студенты, школьники, рабочие, офицеры, казаки, религиозные деятели, ветераны, москвичи, приезжие.

Митинги электризовали толпы. То, что придумала президентская власть, являло верх вандализма и правового кощунства. Даже неудачники «гекачеписты» не додумались до такого варварства — лишить людей тепла и света, воды и связи. Тем более вчерашних соратников Ельцина по развалу Союза.

* * *

Факт остаётся фактом: власти унизили себя очередной глупостью. Кто подсказал «всенародно избранному гаранту» такой сценарий с кровавым исходом? На этот вопрос ответит история.

Здание Белого дома охранялось департаментом охраны. Все они были сотрудниками МВД, однако в отличие от коллег, стоящих по ту сторону баррикад, выказывали лояльность долгу и приказу — охранять парламент. Разве этого не знала исполнительная власть? Знала! А если знала, то почему вела общество к нагнетанию обстановки, провоцированию беспорядков и кровавой конфронтации?

А теперь о самом главном — мятеже, путче, восстании — называют по-всякому. Лжедемократы нарекли происшествие мятежом. Малоземов же назвал это событие восстанием против ельцинского агрессивного режима и его Семьи, в состав которой входили Березовский, Гусинский, Смоленский, Ходорковский, Абрамович и другие, обвиненные в разное время в совершении уголовных преступлений. Он считал, что в авантюре, происходившей 3 и 4 октября, повинны обе ветви власти. А в первую очередь пострадали оболваненные и одураченные москвичи и подвижники из провинций, попавшие под ливень омоновских пуль и армейских танковых снарядов.

Слушая передачи телевидения и радио, читая официальную периодику, Виктор приходил к мысли о полной схожести их содержания с вещанием доперестроечного периода, когда хвалебные оды вождям и их политическому курсу являлись обязаловкой. Любая власть платит тем, кто крутит ей музыку. Оппозицию же к голубому экрану правители не подпускали.

В ответ на политическое хамство последняя вынуждена была создавать свои органы информации, которые, естественно, противостояли проправительственным «говорящим головам» и «пишущей братии».

У обывателя всегда существует недоверие к официальным источникам: слишком профессионально они врали, что вызывало у людей протест против неприкрытой лжи. Экономические промахи, рейдер-ская приватизация, астрономические займы и кредиты, популистские обещания, постоянно снижающийся уровень жизни, опротивевшее всем противоборство ветвей власти, опасная суверенизация по рецептам президента — всё это заставляло задавать себе и близким вопрос: куда мы идём?

Ельцин абсолютно не подходил для роли государственного деятеля. Пьяница и самодур, — напишет со временем А.Д. Шутов в своей книге, — он без оглядки промотал наше достояние, накопленное трудом многих поколений, отринул от государства огромные территории в пользу других держав, растерял друзей и союзников, расстрелял законно избранный парламент, лишил страну международного влияния. Чуждый благородства и интеллекта, сострадания к Родине и народу, он отдал их на растерзание грабителям, которые выкачали и продолжали выкачивать из них все жизненные блага и энергию. Такого правителя во веки веков не было ни у одного народа в мире.

Виктору порой казалось, что М. Нострадамус имел в виду Ельцина, когда писал в своих Центуриях:

Из третьих рядов он продвинется в первый,

Опорой ему станет сброд, а не знать. (Ц.9)…

Он власть захватил, как поборник свободы,

Народ обольщенный его поддержал,

Но рухнули им возведенные своды,

И в прах превратился былой идеал.(Ц.5).

Разграблен весь дом, и повсюду несчастья (Ц.9).

«Глядит Богоматерь на нас, будто мы в преисподней,

Паря над землею, похожей на стон и на крик. (Ц.З).

Страна действительно стонала от ельцинских «реформ без реформ» — вселенском ограблении народа. Средства политического оболванивания: газеты, журналы, радио и телевидение — успокаивали общество скорыми подвижками. Президент к месту и не к месту хвастался всенародной поддержкой. Какой? В референдуме принимала участие одна треть населения, а если учесть подтасовки тех, кто считал голоса, то картина «всенародной избранности» сомнительна.

* * *

3 октября зажатые омоновцами с 21 сентября люди решили прорвать кольцо щитов и бронежилетов. Что же сдетонировало автоматно-пушечный огонь, большую кровь и сотни смертей ни в чем не повинных граждан?

Во-первых, многотысячный марш демонстрантов, прорвавших милицейский кордон на Крымском мосту.

Во-вторых, провокационная стрельба еринских снайперов из мэрии по парламенту — искра обернулась пламенем. (Ерин — возглавлял МВД РФ, получил от Ельцина за «подвиги» Героя России, звание генерала армии, а после расстрела парламента был отправлен заместителем Службы внешней разведки. Наверное, контролировать работу разведчиков. — Авт.) Вот она кадровая самодурская чехарда.

А дальше москвичи и приезжие, защитники Конституции, бросились на цепи омоновцев, блокирующих здания гостиницы «Мир» и мэрии. Началась настоящая сшибка. Не надо быть опытным следователем, чтобы по следам пуль на стволах деревьев понять, кто и откуда стрелял по людям. Шквал стихии разрастался, превращаясь в вал мести и жестокости.

Вот он, Пушкинский бунт! Он уже начинался разгораться.

Освобождение Белого дома, — писал генерал-лейтенант Н.С. Леонов, — оказалось неожиданным для его сидельцев, у руководства Верховного Совета не было никакой осмысленной и продуманной программы действий.

Потому-то и сорвались с языка у А. Руцкого два лозунга: «На мэрию!» и «На Останкино!» Здание мэрии было рядышком, прямо через улицу, люди видели, что именно туда скрылось большинство омоновцев из разорванного оцепления. Детонатором для штурма мэрии послужили автоматные очереди, прогремевшие из её окон и унесшие жизни первых жертв этого трагического дня.

Распаленные демонстранты, часть из которых была вооружена захваченными автоматами, вместе с защитниками Белого дома ворвались в мэрию, где завязался бой, больше шумный, чем кровавый. Загнав омоновцев на верхние этажи, атакующие большей частью вернулись в Белый дом, а частью, повинуясь приказу идти на Останкино, погрузились на захваченные или услужливо предоставленные грузовики и двинулись в район телецентра.

Итак, подчеркнем, сначала пала мэрия на Калининском проспекте, потом толпа двинулась на телецентр «Останкино», не дающий руководству парламента сказать своё слово от демократической оппозиции. У телестудии собралось много митингующих, просто зевак и любопытных хроникёров «эпохальных» событий. Среди моря негодующих граждан, примерно до 15 тысяч человек, находились и сторонники президента.

Ещё в 16.00 этого дня Ельцин своим очередным выпеченным блином-указом ввел в Москве чрезвычайное положение. Об этом знали омоновцы и спецназовцы, засевшие в телецентре, но не граждане, находившиеся на улице.

Толпа всё настойчивее и злее требовала допустить представителей инакомыслия в телестудию. Вскоре прибыли на грузовиках оборонцы Белого дома во главе с генерал-полковником в отставке А. Макашовым. В момент народного напора на двери «Останкино» «сторожа» телецентра ударили со страха из автоматов и пулемётов. Охранников неожиданно огнём поддержали БТРы, предусмотрительно выставленные Ериным в районе «массовки».

Стремительно летящие трассеры, горящие легковые автомашины и душераздирающие крики раненых являли какую-то дикую и жуткую картину столичной бойни. Стоны, проклятия и зовы о помощи были слышны везде. Люди, одни прятались за деревьями и бордюрными камнями, другие — раненые ползли, третьи — бежали, падая, сраженные пулями.

Потом все рассредоточились, оставив на асфальте, лужайках и кустарниках не один десяток убитых и раненых, просящих пощады у добивающих их омоновцев. Прибывшие на БТРах дополнительные силы Ельцина — подарок МО П. Грачева, — довершили охоту на граждан…

* * *

А на утро начался варварский расстрел парламента.

В 7 часов утра 4 октября 1993 года к Белому дому подтянулся не один десяток единиц армейской боевой техники в основном из двух прославленных дивизий: Кантемировской танковой и Таманской мотострелковой под командованием соответственно генерал-майоров Б. Полякова и В. Евневича. Им была отведена Ельциным роль палачей, чего они делать не хотели. Говорили, что Поляков отказался участвовать в стрельбе «по живым мишеням», Евневич согласился, за что получил Героя России и должность заместителя главнокомандующего Сухопутными войсками Российской армии в ранге начальника управления боевой подготовки.

Огонь вели из орудий танков «Т-80» калибра 125 мм специально подобранные офицерские экипажи за обещание крупных денежных вознаграждений, решение квартирных вопросов и гарантий дальнейшего служебного роста в МВО или центральных округах. В танковом подразделении был представитель президента, обеспечивающий идеологическую обработку военных.

— Не могу я сидеть в такой опасный момент для страны, — заявил Виктор жене. — Поеду в Москву. Повешу ордена и медали.

— Я с тобой, — ответила Лида.

Он знал, что ее в такой обстановке трудно переубедить.

И вот два бывших фронтовика, сотрудника СМЕРШа, два чекиста, а их бывших не бывает, заковыляли в Москву…

И всё же первую стрельбу начали «бейтаровцы» — переодетые в гражданскую одежду из отрядов Союза ветеранов Афганистана, в том числе, как говорили свидетели, «молодцы из Израиля». Именно они открыли ураганный огонь из автоматов по баррикадам защитников Белого дома — беззащитного гражданского населения.

Спасением от пуль были стены парламента. Люди побежали — несчастных тут же настигали пули. Их трупы видели многие москвичи утром на следующий день.

Все эти картины своими глазами видел Виктор Павлович Малоземов. Правду нельзя скрыть. Тем более телевизионщики из побоища устроили кровавое шоу. По людям в центре столицы России прямой наводкой стреляли из орудий, почти как в тире с расстояния 450–500 метров. Боевые машины стояли в линию поперек Калининского моста и вдоль набережной Москва-реки. Свои люди по своим…Дикость!!!

Виктор Павлович стоял на мосту рядом с поэтом И. Ляпиным и кинорежиссером С. Говорухиным. Последний катал желваки и кричал:

«Мерзавцы, что же вы делаете?

Потом Говорухин напишет:

«4 октября в 10 утра я наблюдал, как расстреливали парламент. Теперь мы знаем — в здании было много женщин и детей. Мы, зеваки, стояли на мосту, видно было, как на ладони. Свидетельствую: ни один защитник Белого дома не мог стрелять в нападающих — прямо за цепью солдат, вплотную к ним, стояли толпы зевак, поэтому и не разгоняли их. А танки, бившие прямой наводкой, стояли за нашими спинами».

Молох ельцинского жестокосердия крушил стены Белого дома. Ударила танковая пушка. Снаряд влетел в окно и разорвался внутри здания. Толпа на мосту возбужденно закричала. Молодой парень подошел к двум старикам, разговорился с ними. Оказалось, фронтовики-ветераны. Один из них сказал:

— Расстреляли Россию! Можно идти домой. В России начались окаянные дни.

А второй добавил:

— Вот он пример, власть снова обращается с русским народом не как с великим, а как с безответным стадом трусливых и жадных скотов, с которым можно расправиться, как ей вздумается.

К вечеру Белый дом сделался черным от копоти пожаров. Выгорело полностью несколько верхних этажей. Сгорела большая библиотека, вся правительственная документация, направленная на рассмотрение в законодательный орган. Дом стоял мёртвый, глядя пустыми глазницами окон на кровавый закат.

* * *

Президент гордился вместе с силовыми министрами П. Грачевым и В.Ериным стратегическим успехом предпринятого безумия. В газетах запестрели заголовки-плагиаты: «Демократия должна быть надежно защищена!» Эти слова, говорил когда-то В. Ленин о пролетарской революции. Новый вождь не только повторил их, но и защитил свой трон именно таким образом от гнева народа.

Говорят, Нерон от вида подожженного им Рима испытывал сладострастие. А что чувствовали парламентско-президентские нероны, поджигавшие Москву и направлявшие омоновские центурионы то к «Останкино», то к Белому дому? Явно, они думали не о людях, не о перемирии, не о компромиссах, а о своих интересах — корытах, тронах, баксах…

Не волновал их вопрос, что Россия не досчитается многих прекрасных парней и девушек, так нужных для будущего строительства разоренной страны, и что пострадает демократия без кавычек.

Глава государства, не обеспечивший личной безопасности подданных, способствующий расколу общества, а тем более санкционировавший орудийный расстрел граждан, должен предстать перед народным судом или застрелиться.

Американская телекомпания Си-эн-эн загодя удобно расположила телекамеры в ожидании большой крови. Ночью они уже знали о предстоящем штурме, поэтому с разрешения городских властей заняли крыши нескольких высоких зданий напротив Белого дома…

Точно передал атмосферу тех смутных часов по свежей памяти их свидетель, известный русский поэт Георгий Зайцев в стихотворении

«Я видел…», написанном 5 октября 1993 года.

Над Белым домом черные дымы,

И Си-эн-эн показывает миру,

Как танки бьют, как беззащитны мы…

И вся Москва уже — подобна тиру.

Чернеет обожженная душа,

Когда снаряды русского замеса

Взрываются, обыденность круша,

И защищают чьи-то интересы.

Душа черна (расстрелян русский Съезд!)

Как Белый дом, черна и молчалива.

И зреет, зреет яростный протест

Неслыханного русского мотива.

* * *

После побоища решили переночевать у дочери. А на следующее утро Виктор снова приехал к Белому дому. Теперь без супруги. Он побрел, как побитый, к расстрелянному дому. Здание Парламента стояло закопченным и безглазым. Дымились кое-где оконные проёмы. Около стадиона лежали неубранные трупы молодых людей. Пройдя метров пятнадцать, он наткнулся на тело паренька лет восемнадцати в клетчатой рубашке и синей джинсовой куртке. Он лежал на боку. Два входных пулевых отверстия были чуть видны на спине. На вылете пули разорвали брюшину и часть бедра.

«Изверги, против своих, против мирного населения применяли пули со смещенным центром, или, как их называют в народе, «кувыркающие», - подумал Виктор Павлович.

На углу дома покоился ещё один мужчина лет тридцати. В левой стороне груди на сером свитере виднелось пятно запёкшейся крови. Правый глаз был закрыт, а левый почему-то безразлично смотрел на стоящее рядом дерево. У книжного киоска лежало пятеро убиенных, полуприкрытых невесть откуда взятыми белыми рушниками.

На груди одного стояла пластмассовая иконка св. Николая. В окоченевшую кисть руки другого павшего старушка вставляла свечку, как в подсвечник…

Николай завернул за угол дома и в сквере наткнулся на девушку с простреленной головой. На спине тоже были видны следы от пуль. В бледных пальцах судорожно сжатой правой руки комья коричневой земли и скомканные осенние листья. Огромное бурое пятно под ней и вокруг неё.

«На такую бойню мог пойти только двуногий упырь, а не президент — вождь нации, каким выставляет себя вчерашний секретарь «самого большого обкома партии», как он всегда подчеркивал», — подумал Малоземов.

Кругом — очевидцы апокалипсического действа и волнующие рассказы, повествования, жалобы, злость, обида, проклятие и слёзы, слёзы, слёзы…

* * *

— Власть, допустившая такую кровь, — преступница по всем статьям, — говорила молодая женщина. — Некоторые победители призывают к мщению. Но кому мстить? Ещё не похороненным, лежащим в скверах вокруг Белого дома, гробам, обугленным трупам на этажах парламента, оставшимся вдовам и сиротам? Кому, кому? Общество расколото. Создается впечатление, что власть не знает, как вывести страну из тупика.

И словно уловив всю глубину мыслей последних слов женщины, Виктор Павлович продолжил про себя её развитие:

«Не знают правители выхода, — это так, поэтому, нервничая, делают ошибки и преступления. Они генераторы всяких бед. Я не доверяю президенту, ищущему везде врагов. Ему всегда кто-то мешал. Вчера мешала Компартия, Советы, а сегодня помешали депутаты парламента. Что дальше, — вновь поиски скрытых врагов? Избави нас Бог от таких поводырей. Сегодня нам нужно спокойствие и взвешенность, а не преследование инакомыслящих и азартная мстительность. В доме, который нам строят нынешние либералы, неуютно и страшно будет жить.

Все политики выступали и выступают от имени народа, но перед тем же народом никогда не отчитывались — ни цари, ни генсеки, ни президенты — и так вниз по вертикали. Государством должны править не серые посредственные люди, а избранные, действительно великие личности, тогда и государство будет процветать, и народ раскроет свои созидательные силы. Драки в народе от бессилия и глупости властей.

То, что произошло, — преступление! Общество потеряло Конституцию. Её просто растоптали и расстреляли. Мы стали жить вне поля Закона, не по праву Закона, а по закону Права сильного…»

За всё время октябрьского безумия Малоземов спал мало, осунулся из-за переживаний и странствий по вздыбленной недавно и взбудораженной теперь Москве. Он словно растворился в событиях. Вечерами, когда становилось не по себе от лжи «говорящих голов» с телеэкрана по поводу недавних событий, Виктор Павлович включал небольшой диктофон, с которым он ходил к Белому дому, и слушал записи исповедей простых граждан, некоторые из которые могли быть и убитыми. От чего делалось жутко.

Голоса только этих людей отражали правду происшедшего.

В разное время двухнедельного спора блики законности и юридической правоты отсвечивались на лицах той и другой стороны, но дальнейшие действия ветвей власти грешили то великой гордыней, то большим испугом. Стороны искали своих врагов среди своих, сначала по горьковскому принципу «кто не с нами, тот против нас», а затем — «если враг не сдаётся, его уничтожают».

В общем, Россия стояла на пороге гражданской войны, в которую хотели ввергнуть её народ политиканы. Но вот, что удивительно, ни с той, ни с другой стороны в сшибке не погиб ни один чиновник, ни один депутат. Пали смертью праведников люди честные, верившие в незыблемость верховенства Закона над Правом, в святость слов, записанных в неотмененной народом Конституции. Пали Великие люди Великого народа.

Но вот в книге «Крестный путь России» генерал Н. Леонов, депутат Госдумы, приводит слова из повести И. Бунина «Деревня». Кстати, это одно из коренных произведений сорокалетнего в то время писателя — зрелого мастера слова, писавшего явно без юношеской запальчивости и старческого плоскостного здравомыслия:

«Какой же это великий народ, если он всю свою историю просидел в грязи, в курных избах, ходил в лаптях, ел хлеб с мякиной не каждый день, давил тараканов, спивался и терпел, терпел без конца всю бездну творимого над ним насилия. Только и было великого: терпение да подчинение».

«А ведь во многом он прав! — говорит Леонов. — Как и ему, мне жаль расставаться с иллюзией о своей принадлежности именно к великому народу. Власть в страшные 90-е годы безусловно обращалась с русским народом не как с великим, а как с безответным стадом трусливых и жадных скотов».

* * *

В черные дни зловещего октября 1993 года правители были слепы и глухи, они стояли по разные стороны баррикад на своей родной ими же истерзанной земле. Поэтому в тот миг Виктор Павлович отчетливо вспомнил слова:

Что там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

Кто не за нас — тот против нас!

Нет безразличных: правда — с нами!

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других…

Так мог сказать только Максимилиан Волошин.

Добрые люди молились, чтобы из сшибки политиканов не началась гражданская война.

Мы все обманулись, нас всех обманули. Власти дрались за место под солнцем, а пострадали простые люди. Конституции нет. Парламент разгромлен. Оппозиция притихла. Лжедемократы хотят сильной руки. Либералы заняты дележом госсобственности.

Нет, такая рука ни сейчас, ни потом не поможет обществу.

Нынче нужна не твердая рука, а умная, трезвая, думающая голова!

А ещё Виктор Павлович поверил в мысль, что когда-то придет время и будет правый суд над мерзавцами-политиками, допустившими столичное позорище расстрелом Парламента с танковых орудий и горами трупов в черных целлофановых пакетах, вывозимых из сгоревшего парламента самосвалами на баржи. По слухам, они ночами причаливали к набережной, и в трюмы ссыпались убиенные властью неповинные граждане.

Как не вспомнить великого Грибоедова, устами грубияна Чацкого, сказавшего:

Где, укажите нам, отечества сыны,

Которых мы могли принять за образцы?

Не эти ли — грабительством богаты…

«Те, кто затеял, не были «отечества сыны», они думали лишь о корытах, о карманах, о корысти! — размышлял Малоземов. — Быть им проклинаемыми людьми во время жизни и после смерти».

* * *

Зинаида Сергеева жила в Москве у сына Петра — доцента авиационного института и его жены Дарьи Ивановной — учительницы средней школы. Внук Олег заканчивал среднюю школу.

Ветеран войны тоже восприняла расстрел Парламента как очередную ельцинскую загогулину, отмеченную кровью, калеками и трупами.

Скучно было сидеть дома одной, и она напросилась в гости к Лиде и Виктору. Позвонила в Крюково, ставшем Зеленоградом.

— Лида, это ты? Зина тебя беспокоит. Как вы там живете, зеленоградские москвичи? — представилась таким образом Зина Журавлева.

— Откуда тебе известно, что у нас столичная прописка?

— Весь мир уже знает, а ты у меня спрашиваешь, — заметила подруга. — Хочу вас проведать. Когда можно?

— Да хоть сейчас, мы как пионеры, готовы всегда. Хочешь, завтра?

— Во сколько?

— К обеду — полудню.

— Непременно буду.

Утром умылась, перекусила бутербродом с чашечкой кофе, оделась, зашла в магазин, купила небольшой торт и поплелась к станции метро, чтобы попасть на Ленинградский вокзал.

По ветеранскому удостоверению получила бесплатный билет, чему была искренне рада и благодарна нынешнему руководству страны за социальную заботу о стариках.

Машинист объявил конечный пункт доставки пассажиров электрички с перечислением остановок, — Рижская, Останкино, Петровско-Разумовское, Моссельмаш, Ховрино, Левобережье, Химки, Планерная, Новоподрезково, Подрезково, Сходня, Фирсановка, Малино и, наконец, Крюково (Зеленоград). Какие знакомые и дорогие с детства места. Защемило в сердце от воспоминаний довоенных и послевоенных поездок в Москву в пору студенческой юности и после возвращения с фронта, когда она с мужем приезжали к матери и на могилу к отцу.

Сейчас в Крюково остались только родительские могилы на одном из местных кладбищ под названием «Рожки», да приблизительное место стояния отчего дома. Все застроено многоэтажными корпусами, поэтому трудно ориентироваться в каменных джунглях.

Рядом и напротив сидела щебечущая молодежь, опутанная черными и белыми проводами с наушниками в ушах. Одни что-то молча слушали, наверное, явно не новости, а музыкальные мелодии. Это она определила по чмоканьям губами и как у хасид кивками головы в такт любимых мелодий. Другие с остервенением щелкали по клавиатуре мобильников, увлеченно играя с виртуальным противником. Третьи ржали, рассказывая очевидно смешные истории.

— Чего бабка загрустила? — обратился один юнец, сидевший напротив, на уставившуюся в окно Зинаиду Сергеевну.

— А чему радоваться? Годы жмут, сгибают, выпивают жизненные соки. Печать времени — самая неизгладимая печать.

— Фу, какой пессимизм! — аппетитно жуя жвачку, заключил визави. Малость отвлекшись вопросом, он снова начал по-лошадиному кивать головой, в такт музыки, бьющей по ушам из наушников. Звук был, очевидно, приличный, потому что даже страдающая остротой слуха Зинаида Сергеевна улавливала музыкальные брызги, вылетающие из неплотно прижатых черным оголовьем огромных наушников.

Она посмотрела по сторонам — почти у каждого пассажира что-то торчало в ушах. «Это мода, — заключила она. — И ничего с ней не поделаешь. Молодежь первая улавливает ее. Конечно, удобно, мобильно, доступно включить и слушать то, что тебе нравится. Но главное, что слушать? От этого зависит развитие человека как личности. У них теперь самостоятельные ценности. Боюсь, что эти ценности нам навязываются извне, а там не все так однозначно. У многих из молодых, я замечала, морщины на сердце появляются раньше, чем на лице. Ах, время, время! Молодость — это предисловие к жизни, а старость — послесловие, поэтому наше поколение, третье уже из прошлого, не может быть похоже на современное. Старость подобна сему, что уменьшается, молодость — всему, что нарастает. Им расти и строить, но что строить?!»

Ей казалось, что пассажиры вагона, за малым исключением, живут какой-то ей неведомой жизнью, которую ей не понять ни умом, ни сердцем. И в то же время судьбы у людей иногда совершают неожиданные повороты. С годами одни молодые люди постепенно исчерпывают себя, а другие себя обретают.

По вагону прошла торговка водой и пивом. Ребята — и парни, и девчонки — с удовольствием стали сосать из горла этот хмельной напиток. Потом в Химках стайка молодежи вспорхнула и с гиком бросилась к выходу, побросав стеклянную тару под вагонные лавки.

«Вот он результат воспитания через наушники, — подумала пожилая женщина. — Хотя, чего брюзжать, и в наше время хамья было много и разного. Так уж заведено природой: дети разрушают, юность бунтует, зрелость созидает, старость хранит. Каждый из них пройдет по ступеням этой лестницы».

В раздумьях, воспоминаниях и созерцаниях людей на остановках маршрута следования электрички она не заметила, как оказалась на конечной станции.

Держа в левой руке коробку с тортом, а правой опираясь на тросточку, она медленно направилась к выходу. На перроне ее встречали Лида и Виктор. Она обрадовалась такому вниманию.

— Ой, Зиночка, доплелась?! — крикнула Лида и бросилась к гостье. Виктор элегантно взял ее под руку, а его супруга взяла сумочку с ношей.

— Зеленоград поглотил наше Крюково? — констатировала Зинаида Сергеевна.

— Ничего от детства не осталось, — вторила ей подруга.

Спустившись по ступенькам и сев в автобус, они быстро добрались до дома Малоземовых.

— Вот осколок старого Крюкова. Дом старый, довоенной постройки. Осталось печное отопление, но газ был тоже проведен, — поясняла Лида.

За калиткой залаяла собака.

— Пальма, Пальмочка, — это мы, успокойся, — нежно обратился к собаке Виктор Павлович. Она замолчала и нехотя полезла в аккуратно сделанную хозяином в виде теремка будку.

Через полчаса все трое — гостья и хозяева — сидели за круглым старомодным столом, невесть, как сохранившемся в доме. Сидели в достаточно удобных плетенных из лозы креслах. Говорили сначала о пустяках, как обычно говорят друзья после долгой разлуки. Потом разговор вошел в тематическое русло. А о чем можно было говорить в то время после кровавого шабаша в Москве — только о расстреле мирных граждан у стен парламентского Белого дома и Останкино.

— Страшно, до чего мы дожили с этим узурпатором власти и разрушителем Отчизны, — катая желваки, проговорил фронтовик. — При всем неуважении к репрессивным шагам вождя, которого называют не иначе, как тираном, он бы побоялся организовать такое побоище в столице.

— Виктор Павлович, я думаю, — это начало конца России, — заметила Зинаида Сергеевна.

— Страна залижет раны, не такое бывало, — вклинилась в диалог Лидия Федоровна. — Виновных не найдут. Ветви власти помирятся, а на жертвы им наплевать. Это и есть Россия, цена человеческой жизни — ноль.

И действительно, пройдет время, и расследование событий не будет завершено, следственная группа будет распущена после того, как в феврале 1994 года Государственная дума приняла решение об амнистии для всех лидеров противостояния.

В результате россияне до сих пор не имеют однозначных ответов на ряд ключевых вопросов о происходивших трагических событиях, в частности о роли политических лидеров, выступающих как на одной, так и на другой стороне, о принадлежности снайперов, стрелявших по мирным гражданам и сотрудникам милиции, о действиях провокаторов, о том, кто виноват в трагической развязке.

— Я думаю, причина этой бойни лежит в плоскости не столько политики, сколько денег, имущества, собственности разваленной державы, — пояснил Виктор Павлович. — Мне рассказывали люди, знающие тайны мадридского двора, что в это время начался процесс перекачки денег, полученных за продажу государственных приватизированных объектов. На пути этой перекачки встал лиги-тимный государственный орган — Праламент, установивший четкий и прозрачный порядок приватизации накопленных страной богатств. Этот порядок не удовлетворял аппетитам покушавшихся на общенародное достояние криминальных «семейств» и большой «Семьи», международных авантюристов и новоявленных «олигархов», которых «крышевало» несколько крупных силовых структур, например спецслужбы Израиля, практически открыто вербовавшие на территории России своих боевиков, вооружавшие их и использовавшие в ходе начавшегося передела собственности. Участвовали в дележе награбленного имущества СССР даже некоторые представители организованных преступных группировок из-за океана.

Это было преступление. Может со временем наши внуки или правнуки дадут объективную правовую оценку тем событиям. Нам, к сожалению, ее не услышать. Во власти еще много тех, кто подкормился народными деньгами в ходе «прихватизации».

— А может хватить жечь сердца, — неожиданно попыталась перевести разговор в новое русло хозяйка. — Я предлагаю осмотреть наши владения, пока буду разогревать первое. Витя, покажи двор и свой храм.

— С удовольствием.

Зинаида Сергеевна и Виктор Павлович вышли из дома.

— Сколько тут земельки у вас?

— Немного, десять соток. Скоро этой красоты не станет.

— Почему?

— Город заберет под точечную застройку, — улыбнулся Виктор. — Пока у нас фронтовиков есть преференции. Мы под защитой у строительных хищников. Боятся нарушать законы. Уйдем мы из жизни, и весь этот райский уголок накроют каменные джунгли.

Зина скоро убедилась в правоте хозяина о райском уголке, созданном руками жадного к жизни и талантливого от природы человека. За домом стояла самодельная теплица, сваренная из металлических уголков и застекленная оригинальным «черепичным» способом. На высоких стеблях еще висели краснощекие помидоры. Рядом с теплицей располагалась каменная горка с небольшим декоративным прудиком, увитым стелющимся можжевельником, небольшим кустом плакучей ивы и чубами осоки. На вершине каменного нагромождения стояла небольшая ветряная мельница. Она вращалась под воздействием ветра.

— Это моя электростанция, — гордо заявил о своем детище Виктор Павлович. Он подошел к ней, чем-то щелкнул, и над водой загорелась голубого цвета лампочка. Она горела ровно, не мигая.

— Генератор, выпрямитель и все чудеса, — объяснил конструктор.

Вдоль забора вился виноградник с еще не успевшими посинеть плодами — довольно крупными гроздьями. По периметру участка росли рябина, калина, каштан, яблони и две развесистые груши.

— А теперь, позвольте вас, Зинаида Сергеевна, пригласить в свой Храм, — предложил Виктор Павлович.

— ???

— Да, вот стоит, — он указал на теремок, размером примерно три на три метра. Открыв дверь и включив свет гостья оказалась в мастерской со столярным верстаком. Каких только тут инструментов не было. Сверлильный станок соседствовал с небольшим токарным, ручная циркулярная пила, электрические лобзик и рубанок, бензопила, набор стамесок и отверток, банки с красками и клеями и много другого инструмента, названия которого она не знала.

Ощущалась атмосфера заботы хозяин: все было аккуратно и удобно расставлено, уложено, повешено на полках и стенах мастерской. Чувствовалось, что мастер любит уют и порядок.

— Это мой Храм, в котором молюсь своим иконам — инструментам. Все делал своими руками. Не знаю, откуда и появился у меня интерес к рукоделию, — пояснял Виктор Павлович.

На грядках с клубникой и огурцами стояли металлические трубки, высотой по несколько метров с флюгерами, противовесом которых служили трехлопастные пропеллеры из оцинкованной жести.

— Они у меня уже крутятся годы, отгоняя от грядок грызунов и самое главное — кротов. Вибрация от винта передается по стальной трубке в землю и тревожит норковое зверье. У меня на грядках их нет, всех прогнал.

— А у соседей есть?

— Говорят, есть.

После показа двора отправились в дом.

В одной из трех комнат, стилизованной под интерьер старинной сельской бревенчатой избы, стояли на полках прялки, рубели, качалки, кувшины, деревянные ложки. Красный угол с иконами был обрамлен рушником, вышитым кролевецким крестом.

Другая комната предназначалась для спальни, а третья, небольшая, была кабинетом с письменным столом и книжными стеллажами.

После обеда Виктор Павлович отправился «молиться» в свой Храм, а подруги детства отправились на кладбище «Рожки», где мирно «спали» их родители.

Стоя над родительскими могилами, Лида, обведя взглядом Вечный город с храмами тишины и смирения и вдруг повернувшись к Зине, проговорила:

— Интересен и закономерен жизненный итог человека. Вот тут останки людей — начальников и подчиненных, злых и добрых, богатых и бедных…Лежат они все смирно, как и все остальные. Дороги их славы и пороков привели вчерашних обитателей Земли к порогу вечности, все они тут одинаковые в гробах. Никому смерть не дает привилегий. Наши же посещения их, словно обряды, а обряды — это ячейки сот, которые каждый из живых близких облепляет своими чувствами.

— Да, самая лучшая крепость от ударов судьбы — это могила, — согласилась Зинаида Сергеевна.

После могил Ваниных, подруги посетили в разных местах кладбища захоронения семьи Шепитько.

Возвращались женщины просветленные исполнением христианского долга.

— Вот и мы уже такие, какими они ушли от нас, а то и постарше, — тяжело вздохнула Лида.

— Любой возраст хорош, пока он есть, — заметила Зина. — Болячки атакуют нас со всех сторон. Тяжело становится переносить эти природные придирки. Хотя и говорят, что в старости человек лучше умеет предотвращать несчастья, а в молодости лучше переносить их.

— Да, каждый хочет и должен жить долго, но никто не хочет быть старым и немощным.

— Мы старимся, но это единственный способ долго жить, — улыбнулась Зина, — даже без зубов. Потеряла я их все. Протезы спасают.

— Зубы отправляются у человека на тот свет первыми, — грустно заметила Лида. — У меня тоже самое. И память подкачивает. Стала забывать, куда что положила или спрятала. Слава богу, при уме еще. Не знаем, что такое болезнь Альцгеймера.

— К старости нормальный человек делается умнее, некоторые становятся по своей сути философами. Дают знать о себе опыт и знания. А вот дурак становится дураком, — засмеялась Зина…

Вечером Зинаида Сергеевна с мешком огромных впечатлений отправилась в Москву…

* * *

Середина девяностых была такой же окаянной и лихой, как их начало.

8 июня 1991 года на 2-й сессии Общенационального конгресса чеченского народа бывший генерал-майор ВВС Советской Армии Джохар Дудаев, в ответ на игнорирование Кремлевских властей по поводу волеизлияния советского народа на мартовском референдуме о сохранности СССР и в пику волюнтаризму Ельцина в деле суверенитета России, тоже провозгласил независимость Чеченской Республики. Это тоже был всего лишь внешний повод в процессе дробления Большой страны. Каждому хотелось стать президентом, тем более что опасный зеленый свет на путях к достижению этой цели зажег свердловский партократ.

Во время «августовского путча» в Москве руководство Чечено-Ингушской АССР поддержало ГКЧП. В ответ на это 6 сентября 1991 года Дудаев объявил о роспуске республиканских государственных структур, обвинив Россию в «колониальной» политике. В этот же день дудаевские гвардейцы штурмом захватили здание Верховного Совета, телецентр и дом радио.

Более 40 депутатов было избито, а председателя грозненского горсовета Виталия Куценко выбросили из окна, он погиб на месте падения в результате перелома шейных позвонков. 27 октября 1991 года в результате выборов президентом Чечни стал бывший командир авиационной дивизии советских ВВС Джохар Дудаев. После распада СССР он объявил об окончательном выходе Чечни из состава Российской Федерации и образования государства Ичкерия.

7 ноября 1991 года президент России подписал указ о введении в Чечено-Ингушетии режима чрезвычайного положения. После этих действий российского руководства обстановка в республике резко обострилась. Кремль перепугался и стал выводить дислоцирующиеся в Чечне войска — режим чрезвычайного положения был сорван. Сепаратисты стали захватывать гарнизоны и грабить склады с вооружением.

В июне 1992 года министр обороны РФ П. Грачев с санкции Б. Ельцина передал дудаевцам 50 % всего имеющегося в республике оружия и боеприпасов.

Помнится, мои коллеги на Лубянке возмущались этой глупостью, хотя понимали, что отобрать уже захваченное оружие будет трудно да и быстро вывезти его эшелонами невозможно.

Вина ложилась на непродуманные действия Горбачева и Ельцина.

Что же оставил Ельцин Дудаеву в Чечне?

11 учебно-тренировочных самолетов Л-39, 149 самолетов Л-29,

3 истребителя МиГ-17, 2 — МиГ-15, 6 самолетов АЧ-2,

2 военно-транспортных вертолета МИ-8,

10 зенитных комплексов «Стрела-10»,

23 зенитные установки различных типов,

7 переносных зенитных комплексов «Игла»,

42 танка Т-52 и Т-72,

36 БМП-1 и БМП-2,

30 ТТР-70 и БРДМ-2,

153 единицы артиллерии и минометов,

18 реактивных установок БМ-21 «Град»,

600 единиц современных противотанковых средств,

18882 автомата АК-74,

9307 автомата АКМ,

533 снайперских винтовок системы Драгунова,

138 автоматических гранатометов АГС_17 «Пламя»,

678 танковых пулеметов,

319 крупнокалиберных пулеметов,

10 581 пистолет ПМ и ТТ,

740 управляемых ракетных снарядов,

1000 82-мм ракет для установки град,

24 000 снарядов для гаубиц Д-30,

200 000 ручных гранат,

15 000 000 патронов под стрелковое оружие разного калибра…

Можно и дальше перечислять этот предательски-коварный список, но остановимся. Вот он вам, уважаемый читатель, ответ на вопрос, где чеченские повстанцы взяли оружие, которым потом убивали и до сих пор убивают россиян. Разве это не преступление властей вооружить гражданское население? Тем более на горячем Кавказе, где у горцев в крови любовь к лошадям и оружию.

А тем временем начался бурный рост криминализации республики. Грабили воинские эшелоны, совершались массовые умышленные убийства славян, захватывались заложники из числа русскоговоря-щего населения, отбирались у них дома и квартиры.

Это была страшная болячка на теле России.

В результате объявления президентом Ичкерии Джохаром Дудаевым фактической независимости Чечни в девяносто втором с последующим выходом ее из состава России с лета 1994 года в республике развернулись боевые действия между верными генералу Дудаеву войсками и силами оппозиционного Верховного совета. Силы сторон приблизительно были равны. Поэтому ни одна из них не смогла одержать верх в борьбе.

11 декабря 1994 года Ельцин подписал Указ № 2169 «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской республики».

В тот же день подразделения и части Объединенной группировки войск (ОГВ) — Министерства обороны и Внутренних войск МВД вступили на территорию Чечни. Завязались кровопролитные бои с непродуманным министром обороны РФ П. Грачевым штурмом столицы Ичкерии, испокон веков русского города Грозный.

* * *

С самого начала чеченской кампании российские спецслужбы неоднократно пытались физически устранить президента Чеченской Республики Ичкерия. Попытки подослать наемных убийц заканчивались неудачно. Удалось выяснить, что Дудаев часто разговаривает по мобильному телефону системы «Inmarsat».

21 апреля 1996 года самолет российских ВВС «ДРЛО А-50», на котором было установлено оборудование для пеленгации сигнала спутникового телефона, получил приказ на взлет. Одновременно с этим в район села Гехи-Чу выехал кортеж Дудаева. Развернув свой небольшой полевой узел управления, Дудаев по телефону связался с Константином Боровым. Именно в этот момент сигнал с мобильника был перехвачен, и два штурмовика СУ-25 стремительно поднялись в воздух. Когда самолеты достигли цели, по кортежу было выпущено две ракеты. Одна попала прямо в цель. Так закончилась жизнь боевого генерала, ставшего сепаратистом в результате горбачевско-ельцинского противоборства предательской «перестройки» и непродуманных «реформ без реформ».

Но гибель Дудаева ситуации не изменила. В августе того же года чеченские формирования фактически захватили Грозный. В этих условиях Ельцин поручил секретарю Совета Безопасности России А.И. Лебедю провести мирные переговоры с сепаратистами в городе Хасавюрте на территории Дагестана. Позорные соглашения подписали. По его условиям предусматривался полный вывод из Чечни всех российских войск. Россия капитулировала перед своей же автономной республикой.

Это был позор армии, народа и страны!

Армия попала в обстрел не только в Чечне. Ее обстреливала аморальными снарядами, минами и пулями продажные журналюги. Вместо того, чтобы строчить газетно-журнальными строками по истинно виновными этой трагедии, они наносили ранения и убивали солдат, офицеров и достойных генералов, одинаково прокопченных пороховой гарью.

Это они, подкормленные тогдашними политиками и семибанкир-щиной, делали подлое дело унижения наших воинов. Обворовав государство через халявные аукционы и получив шальные деньги за народное имущество, элита, и экономическая, и политическая, сделала все, чтобы поменять Родину. Потекли золотые реки бабла на Запад. За деньги, добытые потом и своей, а не чужой кровью, строились даже во время войны новые заводы, а другие восстанавливались после их эвакуации.

Теперь они — флагманы индустриализации, вытащившие страну в ранг Сверхдержавы, скупались за бесценок, чтобы потом перепродать или перепрофилировать «по-умному», а за вырученные деньги обосноваться в Англии, США, Германии, Франции и других «райских кущах» Америки и Европы.

Новые владельцы России — Гусинские и березовские, смоленские и Ходорковские, абрамовичи и фридманы, а вместе с ними и другие радетели обобранной и обкусанной России стали обустраиваться за границей недвижимостью, яхтами, самолетами, счетами в иностранных банках, персональными спортивными клубами, чадами, направленными на обучение и приезжающими уже на Родину чужими. Страна для них была так, для воспоминаний, а Отчизны уже не было. Теперь Россия, ими загнанная в стойло, использовалась исключительно дойной коровой с «синим и черным» молоком. По трубам оно перетекало за кордон. А по своим городам и весям россиянами топились печи дровами в ожидании голубого топлива десятилетиями.

* * *

Начало грозненской трагедии в Чечне почему-то отцом Олега было воспринято как конец мучительной эпохи Ельцина. Но он ошибся она продолжалась. И всё же многие тогда считали, что «всенародно избранный» президент войной на Северном Кавказе закладывает мины замедленного действия для России. Что непродуманная политика, которую он проводит с горцами, не отвечает интересам России.

«Режим обожжется на этой авантюре, — часто рассуждал про себя Петр Вениаминович. — Власть и бизнес сошлись в одном: война выгодна для собственных карманов. Она планировалась. Не случайно Кремль дал добро на оставление в Чечне 50 % оружия гарнизонов Советской Армии. А в республике их много, особенно складов с оружием. Горцы любят оружие, это в их крови».

Петр рассуждал часто абстрактно, однако конкретность и эмоциональный окрас раздумий появлялись лишь тогда, когда его сын — солдат-«срочник» чуть ли не с «учебки» был срочно направлен в Чечню.

Отец как-то спросил сына о возможности дальнейшей учебы. Сын ответил, что хотел бы пройти школу жизни — он ведь был из советских.

— Я хочу, батя, служить и жить так, как все простые парни. Мои друзья все идут в армию, — таким резоном он ответил отцу. — И ещё я знаю, ты же сам не позволишь, чтобы я струсил. Побоялся трудностей. Беда навалилась на страну.

Письма шли систематично. Восемнадцатилетний Олег писал, что служба ему нравится, — «броня крепка и танки наши быстры…»

Он попал, как положено, в «учебку» — учебное подразделение одной из танковых воинских частей Сибирского военного округа.

Отучившись несколько месяцев, Олег неизвестно по чьему приказу и в нарушение положения о сроке прохождении службы в учебном подразделении, был, буквально, выдернут из него и попал в Чечню. Молодой солдат стал не столько свидетелем, сколько участником грачевского штурма Грозного.

Спустя несколько месяцев после призыва отец узнал, что сын воюет в Чечне. Защемило душу, заныло под грудиной, заходили желваки на скулах.

* * *

Танк, который четвертым в колонне вел рядовой Олег Журавлев, остановился. Пораженная из гранатомета головная машина загорелась. Колонна остановилась. Только стали выяснять, что случилось, как подбили и замыкающий танк броневого ручья, готового превратиться по замыслу командования в полноводную и разветвленную реку, но не получилось. Из окон, балконов, чердаков обрушился ливень ичкерского огня. Заговорило во всю мощь оставленное чеченцам оружие. По колонне и спешившимся экипажам велась теперь прицельная стрельба.

Это сучилось 31 декабря 1994, когда начался штурм Грозного силами до 250 единиц бронетехники, крайне уязвимой в уличных боях. Войскам довели приказ о занятии только промышленных зданий, площадей и недопустимости вторжения в дома гражданского населения. А именно из квартир и частных домов по бронетехнике успешно били бандиты из гранатометов, пулеметов и автоматов…

Броня горела, как дрова, от зарева в городе стало светло, что помогало горским снайперам охотиться за бегающими федералами, так теперь велела называть власть российских, а недавно советских воинов, копируя все американское.

Выскочившего из танка с автоматом Олега какая-то неведомая ему до сих пор сила толкнула в сторону. Вокруг никого не было. Парня обожгла пуля. Затем он ощутил, как что-то теплое и липкое потекло по телу в районе левого бока.

«Кровь, это может быть только кровь, — подумал Олег и попытался спрятаться от ливня пуль под танк. — Вот и ранение, как же это так?»

Он упал навзничь и стал ползти под брюхо огромной стальной черепахи, по броне которой цокали и рикошетили винтовочные и автоматные пули. Под брюхом холодного чудовища он услышал топот бегущих ног. Потом и увидел, как офицеры и солдаты пытались укрыться в одном из подъездов какого-то длинного четырехэтажного дома. Журавлев выполз и тоже побежал вслед за ними. Оказавшись в подъезде, он расстегнул бушлат, несмотря на стрельбу на лестничных маршах, — это его товарищи, а не господа, господа остались в столице, выбивали озверелых бородатых мужиков, которых в Афганистане называли моджахедами.

Ранение оказалось неопасным, пуля по касательной «отщипнула кожу с частью мягких тканей». Он вскрыл индивидуальный пакет и приложил стерильную подушечку к ране, закрепив ее концы пластырем.

Стрельба разгоралась. Олег снял оружие с предохранителя, дослал патрон в патронник и побежал помогать друзьям по несчастью. Казалось, выбив аборигенов, стреляющих с лестничных клеток, как вдруг они снова появлялись. Выяснилось, ичкерцы заскакивали в квартиры, иногда выбивая ногами двери, и там временно прятались, чтобы с новой силой и внезапно атаковать наших ребят. Когда на лестничной площадке собиралась группа воинов, внезапно открывалась дверь и оттуда обрушивался град пуль. Гарантии выжить в такой ситуации — никакой.

С окна четвертого этажа было видно, как горела часть колонны. Возле боевых машин лежали в разных естественных и неестественных позах солдаты «свободной» ельцинской России. Когда натиск противника стал ошеломляющим, наши солдаты и трое офицеров стали отступать, опускаясь теперь снова к выходу.

Из подъезда Олега с двумя тоже ранеными товарищами успели вывезти на бэтээре спецназовцы внутренних войск МВД. Остальные остались лежать погибшими на ступенях лестничных маршей…

Результат — разрушенный город, тысячи погибших российских воинов и местного населения, потоки беженцев, которых надо было одевать, кормить и согревать государству.

6 марта 1995 года чеченская столица окончательно перешла под контроль российских войск. В результате штурма Грозного город фактически был стерт с лица земли — уничтожен.

Фотографии городских руин часто печатались в газетах и журналах, реже они показывались по телевидению.

* * *

У отца пропал сон от переживаний за судьбу сына. Всё чаще «ночи мучительная повесть» диктовалась бессонницей. Черными птахами прилетали раздумья и понимание того, что пуля-дура в любую минуту может оборвать жизнь сыну. Он гордился поведением всегда немногословного рослого парня, заявившего командиру перед отправкой в Чечню, что если его оставят в гарнизоне мести плац, он перестанет уважать себя. А когда решился вопрос отправки, то попросил офицера-кадровика не сообщать об этом родителю.

Первую весточку от сына отец получил спустя два месяца после ввода федеральных войск в дудаевскую Ичкерию. В письме он извинялся за столь длительное молчание и обещал писать в будущем чаще.

«Нет, не на месяц эта бойня, — нередко вздыхал отец. — Чепуху городит Грачев, что десантным полком может взять Грозный за несколько часов. Забыл министр обороны ермоловские слова о том, что Кавказ — крепость, которую невозможно взять штурмом, её можно одолеть только осадой.

Совсем вылетели из головы «октябрьского полководца» войны с безоружным Парламентом в 1993 году знания истории. В Академии Генерального штаба, которую он окончил, наверное изучали опыт уличных боёв в годы минувшей войны. Даже Будапешт 1956 года ему ничего не напомнил, а ведь наши потери тогда были тоже огромны в боестолкновениях на улицах венгерской столицы.

Легче, конечно, приказывать стрелять по Парламенту, который не мог ответить тем же. Политики не смогли договориться мирно и заварили «кавказскую кашу», которую наверняка придётся расхлебывать не один год воюющим солдатам, офицерам и генералам, пока не найдется умный или щедрый политик, чтобы затушить этот пожар силой или подачками. На Кавказе скоротечных баталий не бывало. А тем более нельзя победить до зубов вооруженный народ. В горах развернется такая партизанская война, которая будет стоить жизни не одной тысяче наших сынов и с той, и с другой стороны».

Мысли о Чечне теперь часто посещали доцента. Однажды за столом он с упоением читал книгу Н.В. Гоголя «Духовная проза». Художник представлял себя не той фигурой писателя-сатирика, обличителя пороков человеческих, а мыслителем совершенно другого типа — аскета и острого публициста, великого патриота своей страны под названием Россия. В книге давалась духовная проза писателя без купюр, которые практиковались в отношении мастера до и после 1917 года.

В восемнадцатой главе под названием «Занимающему важное место» он рекомендует при поездке на Кавказ пристально осмотреться:

«Христианское смирение вас не допустит ни к какой быстрой поспешности. Вы, как ученик, сначала будете узнавать. Вы не пропустите ни одного старого офицера, не расспросив о его собственных схватках с неприятелем, зная, что только из знанья подробностей выводится знанье целого…

Бог может внушить и простому человеку умное мнение. Для этого вы не станете собирать военных советов, зная, что не в прениях и спорах дело, но поодиночке выслушайте каждого, кто бы не захотел с вами поговорить. Словом, вы всех выслушаете, но сделаете так, как повелят вам ваша собственная голова; а ваша собственная голова повелит вам разумно, потому всех выслушает…»

Но, увы, наши военные головы не любили слушать «умное мнение» других. Они перли напролом, приурочивая «победы к датам», а «даты к наградам».

Кровью восемнадцатилетних мальчишек и молодых офицеров обернулось неподготовленное наступление на Грозный.

Олег Журавлев получил еще одно ранение с контузией в придачу. Лечился в Ростове-на-Дону, а потом перевели в госпиталь им. Бурденко…

* * *

Прошло время. Мы всё чаще говорим о контртеррористической операции 1999 года, а о первой кампании фактически забыли. А там погибла масса народа: солдат, офицеров, местных жителей — десятки тысяч. К сожалению, власть реальные цифры потерь скрывает, видать, боится уронить первого «всенародно избранного» президента эрэфии. А властям и надо бояться и стыдиться, потому что виновны они по самые уши, нет, по самую макушку.

Молчит пресса и ТВ о тех, кто воевал, погиб, покалечен, пропал без вести, молчит о подвигах и славных победах, о предательстве и горьких ошибках.

Молчит о том, что стрелявшие в наших солдат, стали Героями России и как они воевали против нас и рады были каждой смерти нашего солдата.

Создается впечатление, что власть полностью игнорирует первую войну. И народ стал забывать. День за три к пенсии отменили всем пахарям той «первой кавказкой» войны — солдатам срочной службы, кроме офицеров и контрактников.

О второй войне на Кавказе молчим по вполне понятным причинам.

Смотришь картинки на ТВ о Чечне сегодняшней — она преображается. Много, очень много денег уходит на обустройство разоренной Чечни. Новые улицы с красивыми домами кажет сегодня Грозный. Добротные кирпичные дома стоят в каждом городке и селе. Построены роскошные мечети с белоснежными карандашами минаретов. А за окружной всероссийской столицы, а в глубинке других областей — страх божий. Лачуги подгнившие, в которых мучаются россияне, в том числе военнослужащие и их семьи. Это всё не выдумано, а показано и рассказано в телерепортажах.

Армия стала заложницей непродуманных военных реформ от пошива не держащего тепло обмундирования и до устаревшей техники с обещаниями из года в год решить жилищную проблему отслуживших офицеров. На фоне строительного спекулятивного бума это нонсенс.

Запомнится грачевско-сердюковская реформа только африканско-высокими тульями на фуражках и разбазариванием военного «ненужного» имущества в результате его хитрых продаж для оставления себе «откатов», «отпилов», «усушек» и «утрусов».

Понимаю, за грехи войны с разбомбленными городами и селами надо платить. Но если бы правители деньги вынимали из своего кармана, а то всё тащат из тощей российской казны, пополняемой с трудом ее налогоплательщиками.

Вот год назад читаю в Интернете, что Чечня то ли попросила, то ли потребовала у Москвы очередную помощь в 500 млрд рублей. Чеченские чиновники обещают 156 миллиардов выделить на восстановление жилого фонда, утраченного жителями во время боевых действий. Чечня строится, можно понять настойчивость дважды героя Ичкерии и России Кадырова.

А через два дня из того же источника узнаю, что руководству МВД ЧР срочно потребовалось 15 мерседесов, тайот, порше и до сотни легковушек отечественного производства.

По заявлению заместителя Следственного Комитета (СК) РФ — руководителя Главного военно-следственного управления генерал-лейтенанта юстиции Александра Сорочкина призывники с Северного Кавказа ежегодно становятся зачинщиками примерно в 350 случаях неуставных взаимоотношений с военнослужащими других национальностей.

В частности он напомнил, что, совершенные преступления на межнациональной почве к различным срокам были приговорены 7 военнослужащих Балтфлота, которые заставили сослуживцев выложить своими телами на земле слово «KAVKAZ».

Уже идут разговоры о создании Российской Армии, сокращенной до четырех округов бригадного состава, в целях нейтрализации подобных преступлений моноэтнических и моноконфессиональных подразделений. А это всё деньги и распыление сил в силу непродуманной национальной политики.

Так из-за вчерашних военно-политических глупостей гарантов конституции Россия расплачивается сегодня финансово-экономическими реалиями. Да и на завтра достанется. Люди не понимают бухгалтерии ненужных дополнительных расходов и так из тощей российской казны, поэтому негодуют и оскорбляются.

Идет утрата народного самосознания. А как говорил Петр Аркадьевич Столыпин: «Народ, не имеющий национального сознания, — есть навоз, на котором произрастают другие народы».

* * *

Вот и сына Петра Вениаминовича догнала чеченская война, контузившая физически и психологически его красавца — Олега. Сердце остановилось через год после ранения и контузии.

Остались только редкие фронтовые фотографии да письма с войны. Отец часто просматривал и читал их в такие минуты рыдающей супруге:

Каждое письмо начиналось тремя словами: «Здравствуйте, мама и папа!»

* * *

«…Сегодня я почувствовал, что ужас есть страх, наводящий оцепенение. Я родился второй раз. Пулька абрека понеслась в мою сторону и только обожгла мочку на правом ухе. Командир сказал, что теперь я не погибну, — такова окопная примета. Стрелял явно снайпер… Но ты не бойся, я теперь святой…

Я переквалифицировался — из танкиста стал мотострелком. Теперь для меня ноги — гусеницы. Лазим как муфлоны по горам, но чаще сидим в окопах».

* * *

«…Моросящий дождь идет, не переставая. В окопе, где песок, щебень и глина, полно божьей росы. Она почему-то не убывает. По колено воды в нашей спасительной норе. Черпай — не вычерпаешь. Чеченцы целую ночь стреляли по нам, а мы по ним. Утром снялись, чтобы подсушиться. На наше место прибыли другие пацаны. Они стали удивляться, как мы несколько суток продержались в холодной кашице…Теперь их погода будет испытывать на прочность… Спасали сапоги — этой обуви надо молиться и поставить памятник ей. Немцы были не дураки…»

* * *

«…Где-то я читал, что, когда поддаешься страху перед ужасом, начинаешь ощущать ужас страха, кажется из Бомарше… Вчера возвратились разведчики. Они видели на сельском плацу, превращенном в небольшой стадион, дикую картину — молодые ичкерцы играли в футбол отрезанной головой, наверное нашего солдата. Там таких «мячей» можно было найти очень много. Разве они забудут эту картину, она их будет сопровождать всю жизнь… Даже нас их рассказ сильно намагнитил…»

* * *

«…Мир перевернулся. Нас пугают ичкерцы ужастиками и своей кровожадностью. Но люди, желающие внушать ужас, тем самым показывают, что они трусы…Проезжая на БТРе, видел отрезанную голову славянина-старика, насаженную на кол возле дороги. Мы её сняли и закопали. А еще я видел обглоданный солдатский скелет с одной оставшейся ступней. Сапог и обмундирования не было. Видно раздели и выбросили на съедение голодным собакам. До чего же дошло человечество! Здесь варварство, жестокость, грубость доведена до средневекового уровня…»

* * *

«…Ребята из соседней части нам рассказывали, что приехали заграничные снайперы. В том числе несколько галицийских девчат из Львова. Но я их, естественно, не видел, поэтому не поверил этим байкам. Но каково было моё удивление, когда через несколько дней уже наши парни задержали одну молодку и двух парней — все галицийцы. Стали их допрашивать, они признались, что приехали сюда на «заработки». За убитого солдата ичкерцы платили им по 200 баксов, за офицера — 500. Но горе-вояк обманули — заплатили фальшивыми баксами. А деваху несколько раз изнасиловали — она плакала из-за боязни забеременеть и родить абрека. Так и сказала — «абрека». Потом они дезертировали втроем. Мы хотели их избить или даже пристрелить, но офицеры не дали, отбили их у нас, отвели в штаб… Вот она советская дружба как быстро улетучилась. Оказалось, ради денег люди готовы на убийство. Нет, это не люди, а нелюди…»

* * *

«…Сплошь и рядом идет воровство…Вчера с полной выкладкой ездили освобождать русских пленных — пастухов и стадо в 69 коров, угнанных из Ставрополья. Нашли несчастных (две девушки и одного старика) живыми в одном доме. Старика, ему на вид было под шестьдесят, приковали бандюки цепью к столбу в кошаре и заставили рубить хворост. Чтоб не умер с голодухи, варили суп из требухи. А двух девчат шесть человек насиловали неделю. Они лежали на полу в полусознательном состоянии. Вся одежда разодрана и в крови. Девчата нам рассказали, что эти изверги прячутся в доме на окраине села. Мы их нашли. Они стали убегать и отстреливаться. Но до леса не добежали — все отправились к Аллаху искупать земные грехи…

Когда пришлось спрыгивать с БТРа с весом (72 + 30), позвоночник выстрелил в шею, а потом в ягодицу…В принципе, часто прыгаю таким образом… война тут ещё долго будет идти…»

* * *

«…Очередная дикость. Вчера чуть не заплакал. К нам пришла русская женщина. Её выгнали из дома. Сопротивлявшегося мужа убили. Все имущество растащили, а жилище отобрали. В доме абреки поселили ичкерскую семью. И таких обиженных русских людей здесь много, очень много. Заметен исход русскоговоряще-го населения, особенно русских и украинцев. Создается впечатление, что это уже не российская территория. Ичкерцы ведут себя нагло…»

* * *

«…Шутка на грани фола…

Несколько дней тому назад был в дозоре. Ночь с напарником разделили пополам. Я дежурил с 22.00 до двух ночи, а он с двух до 6.00 утра. Отдежурив свою смену, отправился прикорнуть в укрытие. Задремал быстро и вдруг слышу храп. Ну, думаю, Кольку душит абрек. Схватил автомат и к нему, а он, паразит, спит да ещё с душераздирающим храпом. Я завелся, снял каску и грохнул ему по затылку, а потом и в скулу заехал. Сразу же Колька стал бдительным, только немного оглушенным…

А утром за бруствером мы заметили следы явно не армейских сапог. Подходили, значит, волки, могли зарезать нас спящих. Когда следы смерти увидел Колька, то побледнел и весь затрясся. Командиру не рассказал, а то бы напарника отправили на губу…»

* * *

«…Подвигов я никаких не совершил, но меня обещают представить к правительственной награде, наверное медальке…

По приезде расскажу подробности…

Вчера уничтожили легковушку. «Жигуленок» приехал и встал на вершине высокого холма. Смотрю в бинокль, вынимают двое из багажника что-то наподобие миномета. Видать, собирались бандиты открыть огонь по нашим позициям. Друг мой из подствольника поджег машину. Она вспыхнула, как спичка…Бандюки деру…»

* * *

«…Милые, пуля-дура меня обходит. Кто-то стережет меня. Сегодня почти в упор стреляли. Ранило много. Значит, батя, не судьба была мне превращаться в «груз-200. Наелся я горной пыли на всю жизнь…»

* * *

«Летом очень опасны вылазки бандюков…

Несколько дней в зеленке ловили группу бандитов, убивших на посту двух милиционеров. Наткнулись случайно, они сидели в схроне. Как услышали наши шаги, стали отстреливаться и бросать гранаты. Мы с ними расправились одной…»

* * *

«Командир рассказал, что у соседей двое наших парней пошли за водой и не вернулись. Утром нашли их обезглавленными и полностью раздетыми…Голов так и не нашли. Может опять захотели поиграть в футбол…»

* * *

«…Горы, горы — подъемы и спуски, как уже они надоели. Спасает водка — дают для сугреву. Ведь всё время на улице. Наверное, ни одна война не бывает в доме, в тепле. Кислорода, правда, вдоволь, но дышать трудно — высоты приличные. Это ощущает дыхалка. Из-за грязи или из-за простуды осыпали тело чирьи, а под мышкой растет флегмона. Завтра пойду к доктору, пусть гнойник проткнет ножом. Иначе невмоготу…»

* * *

«Через несколько дней уедем на зимние квартиры. Приезжала делегация из нашего зимнего гарнизона. Привезли солдатам много подарков: сладостей, газировки нашей, пепси-колы и сгущенки…Показали концерт… Пировали весь день и всю ночь…»

* * *

Приехал сын с войны уставший, осунувшийся с клоком поседевших волос в том месте, где их обожгла пуля. Вот феномен! На затылке два шрама.

— Сынок, где же твоя награда? Покажи? — спросил отец.

— Папа, штабному офицеру отдали. Мне было обидно. Мой орден носит теперь штабная крыса, не выезжавшая на операции. Подробности этой рокировки мне рассказал мой друг — штабной писарь Валера.

Чечня — это боль наша и позор!..

И тоже звенящий колокол по России!

Через год Олега не стало — остановился мотор.

Не выдержало сердце и у Зинаиды Сергеевны — отправилась она догонять внука…

* * *

Узнав о смерти подруги детства и войны, провоевавшей с ней в легендарном СМЕРШе, занемогла и Лидия Федоровна Малоземова-Ванина. Она казнила себя общечеловеческими переживаниями, отвергая моэмовскую трактовку этого чувства, заявлявшую о том, что горячо переживать то, чего не можешь изменить, — значит впустую растрачивать чувства.

Но Лидия Федоровна исповедовала другую теорию под названием беспокойство за судьбы других. Ум, душа, сердце, чуждые тревоги, вызывали у нее гнев или досаду.

На похороны подруги она поехала с мужем.

При прощании сказала так:

— Сегодня я и все мы, прощаемся с моей дорогой подругой детства и войны, многими уважаемой Зинаидой Сергеевной. Если бы вы знали, сколько она пережила, сколько прошла фронтовыми дорогами, сколько видела горя и крови. Мужества и геройства ей было не занимать. Потерять отца в начале войны, выдержать блокаду Ленинграда, а потом с войсками погнать врага через Псков и Новгород на Прибалтику, говорит о многом. Недавно ушел из жизни муж.

Череда войн после войны — в Афганистане, затеянная на Северном Кавказе из-за глупостей, наделанных президентом и его окружением, забрала у Зиночки внука, а у меня Зиночку.

Вместо того, чтобы мирно созидать, «гарант», не понимающий, как и что строить в государстве, решил сыграть на «патриотических струнах», и оборвал их. В гражданских сшибках не бывает победителей, есть только побежденные.

Россия не может жить без выверенной национальной идеи, основу которой составляет уважение к любому народу. В войну и после войны мы знали, что такое дружба народов, сейчас ее нет. Вина полностью лежит на политиках. Они забрали у меня подругу.

Царство тебе небесное, Зиночка, пусть земля тебе будет пухом в храме тишины и смирения!

Потом, когда опускали гроб в могилу, ее подвели к краю порога вечности, и она бросила по христианскому обычаю три комочка мокрого глинозема, заменивших горсти земли…

Скоро хозяйству Малоземовым пришлось «подвинуться». Власти Зеленограда предупредили, что город расширяется и нужны новые площади и площадки для застройки.

— Дом — это ваша собственность. Вы вправе его разобрать и вывезти, куда вам заблагорассудится, — предложил городской чиновник и назначил срок демонтажа. — Не успеете, вам поможет бульдозер.

— Как же такую красу уничтожать, — всплеснула руками Лидия Федоровна. — Оставьте под музей или еще под какое-то социальной ориентации сооружение.

— Нам нужна земля, — безапелляционно поставил точку в разговоре клерк горадминистрации и покинул дом.

— Что же делать будем, Витя, — зарыдала Лида.

— Подчиняться. Тянуть нет смысла. Подожгут, как это практикуют в Москве. Да и у нас, ты же помнишь, сожгли дома Никанорова, Попова и Мироненко.

— Помню, разве это страшное явление — пожар — забудешь. Помню, особенно когда горели соседи Поповы. Бедные люди метались по двору, а пожарная машина, как назло, все не приезжала. Прибыла, когда уж кровля обрушилась, — продолжала хныкать Лидия Федоровна.

— Вот поэтому надо сдаться на милость победителям. Они ими непременно будут. Не наше время, наше, дорогая, ушло, убежало. Со временем старый порядок изменяется, уступая место новому порядку.

— Надо стремиться, чтобы еще немного нам его оставить. Что на чиновников серчать — не клерки от политики. Им приказали — они под козырек. Во все времена они служили барину, мы же работали и служили Отчизне не ради славы, а чести для…

— Знаешь, я понял, что на земле существуют два величайших тирана: случай и время. И все же из всех вещей время менее всего принадлежит нам, и более всего нам недостает его, потому что время неподвижно, как берег. Нам кажется, что оно бежит, а, напротив, проходим мы.

— Вот и прошли…

— Прошли, Лидочка, прошли, — меняет время все, меняет также нравы. Всем возрастам — свои и мысли и забавы, — подытожил Виктор Павлович. — У человека можно отнять то, что он нажил, но не то, что он пережил. Мы миллиардеры по переживаниям.

Прошли свое время и наши ветераны, служившие Отчизне «не ради славы, а чести для», как любили повторять мадонны СМЕРШа

То ли от волнения скоро решаемой властями проблемы с судьбой дома, то ли от беспокойства переезда в новую квартиру, то ли судьба так напророчила: в один год ушли из жизни весной Виктор Павлович, а летом — Лидия Ванина.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Вот и окончилась повесть об ушедших от нас сотрудницах легендарного СМЕРШа и продолжающаяся для тех, кто все еще геройски с болячками от ранений и хворей идет по нашей земле.

Мадонны СМЕРШа! Все они были женщинами, предназначенными самой природой рожать и лелеять детей, варить и стирать, убирать и любить. Но война перечеркнула многие желания.

Природа сказала женщине: будь прекрасной, если можешь, мудрой, если хочешь, но благоразумной ты должна быть непременно. Именно благоразумие — лучшая черта храбрости.

Эта повесть не только как дань уважения об упоминаемых в книге конкретных сотрудницах военной контрразведки, это память всему женскому лицу ГУКР СМЕРШ НКО СССР и его подразделениям на местах — управлений и отделов фронтов и округов, армий и дивизий, в которых наравне с мужчинами делили фронтовые невзгоды военного лихолетья наши матери.

Это они установщицами выслеживали врага!

Это они радистками связывали разведывательные и контрразведывательные точки с Центром!

Это они вели секретное делопроизводство в отделах и управления контрразведки СМЕРШ!

Это они быстрее и грамотнее других печатали на машинках обобщенные справки и донесения!

Это они, зная немецкий язык и другие иностранные языки, принимали участие в допросах военнопленных германских офицеров и генералов!

Это они были верными подругами на всю жизнь мужьям, так как у женщин не бывает второй любви, их природа слишком нежна, чтобы быть в состоянии дважды перенести это страшное потрясение чувств!

Это они стенографировали процессы допросов важных секретоно-сителей вермахта и специальных служб фашистской Германии!

Это они неожиданно становились заботливыми медсестрами при перевязках раненых сотрудников на местах их работы!

Это они в минуты опасности брали в руки автоматы и винтовки и наравне с другими воинами огнем уничтожали прорвавшегося противника!

Это они верой и правдой служили своей Родине!

На всех участках незримых боев они утверждали верность служения Отчизне, какой для них был Советский Союз — союз братских народов. Именно он стал становым хребтом Великой Победы над противником, который был совсем не слабее нас.

Значит, переиграли мощью, умом, дружбой, преданностью!

В этой книге только одна небольшая страничка великой книги. Поклона вам, мадонны СМЕРШа!

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Книга «Лубянка в дни битвы за Москву. По рассекреченным документам ФСБ РФ…» Москва. Издательский дом «Звонница» -2002 г.

2. Книга «Падение третьего рейха» — статьи под редакцией М. Чернова. Москва. Издательство «Эксмо» — «Яуза» — 2005 г.

3. Ассоциация ВКР «Аскольд». Альманах военной контрразведки. Серия «Спецслужбы России». Выпуск 1. Морской. Статья капитана 3 ранга В.Г.Слепнева «Огненные мили». Москва. Издательство «Фонд Столярова» — 2007 г.

4. Книга А.К. Зиберовой «Записки сотрудницы СМЕРШа». Москва. Издательство «Кучково поле» — 2011 г.

5. Сборник «Чекисты Балтики». Составитель А.Л.Островский. Ленинград. Лениздат — 1984 г. Статья Елены Серебряковой — «Женщина с наганом».

6. Сборник «Тайны спецслужб. Военная контрразведка от СМЕРШа до контртеррористических операций». Авторы-составители Бондаренко А.Ю и Ефимов Н.Н. Москва. Издательство «Кучково поле» — 2010 г.

7. Книга И.Л.Устинова «На рубеже исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб». Москва. Издательство «Кучково поле» — 2010 г.

8. Книга А.Ю. Бондаренко и Н.Н. Ефимова «Тайные страницы Великой Отечественной». Москва. Издательство «Кучково поле» -2010 г.

9. Книга А.С. Терещенко «СМЕРШ в бою». Москва. Издательство «ЯУЗА» «ЭКСМО» — 2010 г.

10. Книга «Военная контрразведка. История, события, люди. Книга вторая». Москва. Издательство «ОЛМА Медиа Групп» — 2008 г.

11. Книга А.К.Соловьева «Шпионское досье «Бакалавра». Москва. Издательство «Ягуар» — 2000 г.

12. Роман Гарегина Севунца «Тегеран» в 2-х книгах «Иранская ночь» и «Перед рассветом». Москва. Издательство «Советский писатель» — 1953 г.

13. Книга Конева Ивана Степановича «Записки командующего фронтом». Москва. Издательство «Наука» — 1972 г.

14. Книга Н.Хлебникова «Под грохот сотен батарей». Москва. Воениздат — 1972 г.

15. Сборник «Штурм Кенигсберга». Калининград. Калининградское книжное издательство — 1973 г.

16. Книга Рут, Фрайгер «Вервольф. Осколки коричневой империи» М.Чернов. Москва. Издательство «Яуза-Пресс» — 2006 г.

17. Военно-энциклопедический словарь «Министерство государственной безопасности СССР» (председатель ред. Коллегии С.Ф.Ахромеев). Москва. Военное издательство — 1986 г.

18. Учебник «Советское административное право» — Студени-кин С.С., Власов В.А., Евтихиев И.И. (редактор Т.А. Титова) Москва. Госиздат юридической литературы — 1950 г.

19. Книга Леонида Гендлина «Исповедь любовницы Сталина» в переводе с английского языка В.В.Зубрилова. Минск. Издательство «Клич» — 1983 г.

20. Книга Эдварда Радзинского «Сталин». Москва. Издательство «Вагриус» — 2004 г.

21. Книга Феликса Чуева «Сорок бесед с Молотовым». Москва. Издательство «ТЕРРА» — 1991 г.

22. Книга А.П.Шевякина «Загадка гибели СССР. История заговоров и предательств». Москва. Издательство «ВЕЧЕ» -2005 г.

23. Книга «Московская битва: события и люди. 1941 — 1942» под редакцией В.Н.Лобова. Москва. Издательский Дом «А.Суворов» -2007 г.

24. Книга Евгения Стригина «КГБ был, есть и будет». Москва. Издательство ЭКСМО — АЛГОРИТМ — 2004 г.

25. Книга К.К.Рокосовского «Солдатский долг». Москва. Издательство Министерства Обороны СССР — 1968 г.

26. Книга А.И. Матвеева «1418 дней и ночей Великой Отечественной войны» (Записки фронтового контрразведчика). Москва. Издательство «Ягуар» — 2002 г.

27. Книга Л.Г. Иванова «Правда о «СМЕРШ».(Записки военного контрразведчика) Москва. Издательство КФК ТАМП, 000 «Дельта НБ» — 2007 г.

28. Статья Юлии Кантор «Город, которого нет» — Время новостей и Интернет (Википедия) -19.08.2009 г.

Content

Анатолий Терещенко
Женское лицо СМЕРШа

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СТЕНОГРАФИСТКА АБАКУМОВА

ЖЕНЩИНА-МЕТЕОР…

СОТРУДНИЦА ШТАБНОГО ОТДЕЛА

ШИФРОВАЛЬЩИЦА МАРИЯ

ПО СЛЕДАМ АКТИВНЫХ ОПЕРАЦИЙ

С ФРОНТА В СМЕРШ

КОМАНДИРОВКИ НА ПЕРЕДОВУЮ

В МОРСКОЙ КОНТРРАЗВЕДКЕ

Я ПОДВИГОВ НЕ СОВЕРШАЛА…

В ЦЕНТРАЛЬНОМ АППАРАТЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.  ПОВЕСТЬ «НЕ СЛАВЫ РАДИ, А ЧЕСТИ ДЛЯ…»

ПОДАРОК

МАМА, МАМА, — ВОЙНА!

МИИТ 1941 ГОДА

ВОЗДУШНЫЕ НАЛЕТЫ

МОБИЛИЗАЦИЯ

БЛОКАДА

КРЮКОВО

В 16-й АРМИИ

УСТАНОВЩИЦА

БОЙ РУКОПАШНО-МУЗЫКАЛЬНЫЙ

ОПЕРАЦИЯ — «БУНКЕР»

НЕПРОШЕННЫЕ ГОСТИ

РАСКИНУЛОСЬ МОРЕ ШИРОКО…

РОМАШКИ

ЗАФРОНТОВОЙ АГЕНТ

ГАЛИЦИЙЦЫ И БАНДЕРОВЦЫ

КЕНИГСБЕРГ

ПОБЕДА

ВТОРАЯ ВОЙНА ЗИНЫ ШЕПИТЬКО

ВСТРЕЧА ПОДРУГ

ХОЛОДНЫЙ МАРТ 1953 ГОДА

ОКАЯННЫЕ ДЕВЯНОСТЫЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ