Леонид Алексеевич Филатов

Сукины дети

Сукины дети

…Довольно для ученика,

чтобы он был

как учитель его,

и для слуги, чтобы он был

как господин его.

Если хозяина дома

назвали вельзевулом,

не тем ли более домашних его?

От Матфея, 10,25

Комедия со слезами

При участии И. Шевцова

Сначала – полная чернота, голландская сажа, тьма египетская, ни одной светящейся точки. Но это чернота живая, гулкая, объемная, насыщенная чьим-то тяжелым дыханием, сопением, стуками. Совсем близко возникают задавленные до хриплого шепота мужские голоса.

– Я тебе повторяю: ничего не было, идиот! Хочешь, перекрещусь? Я человек верующий – ты знаешь…

– Не крестись – я видел мизансцену. Я обещал, в следующий раз я тебя убью. Так что молись, говно!

– Левушка, ну вспомни о чувстве юмора. Через пять минут ты будешь хохотать над тем, что сейчас говоришь!

– Я – возможно. А ты – уже нет. Потом я раскаюсь. Наверное, когда тебя будут хоронить, я даже буду плакать.

– Ну что ж мне теперь делать, совсем с ней не общаться?.. Мы же все-таки коллеги!.. И цивилизованные люди…

– В цивилизованных странах за это убивают. Я придерживаюсь правил. Если я тебя не убью, я не смогу жить.

– Хорошо, ударь меня по морде. Если тебе будет легче, ударь меня по морде. Только не сломай нос…

– Бить я тебя, сволочь, не буду. Это малоэффективно. Я сделаю, как обещал. Я отрублю тебе голову!..

Глухой удар, долгий надсадный крик, и черноту прорезает яркая полоска света: видимо, кто-то перепуганный, там, в глубине этой плотной черноты, опасливо прикрыл дверь. И этот далекий луч, как магниевая вспышка, высвечивает близкое, в пол-экрана, лицо. Лицо вампира. Меловая маска с красными губами. На щеке алеет карминное сердечко. Подведенные фиолетовые глаза расширены от ужаса. Словно упырь, застигнутый рассветом, обладатель мелового лица кидается в спасительную черноту…

Но вот уже взбудораженная темень перестает быть теменью – то тут, то там хлопают двери, света становится больше, отдельные возгласы перерастают в гомон.

По освещенному коридору, мимо распахнутых гримуборных несется белая маска с красным ртом и надломленными бровями. За маской, хрипло дыша, неотступно следует толстый человек в странной белой хламиде. Лицо толстяка в крупных каплях пота, мятежные кудри пляшут вокруг лысины, как язычки пламени на ветру. В вознесенной руке, неотвратимый, как судьба, поблескивает топор.

…С грохотом захлопывается за белой маской дверь гримуборной, и захлопывается как нельзя более вовремя, ибо уже в следующую секунду в нее с визгом врубается топор…

– Все равно я убью тебя, мерзавец!.. Я тебя приговорил!.. Это только отсрочка, ты понял?.. Я отрублю тебе голову и пошлю твоей семье!..

Толстый Левушка, как рыбина в сетях, бьется в руках перепуганных коллег.

– Отрубишь и пошлешь, – соглашается рассудительный Андрей Иванович Нанайцев, заслуженный артист Российской Федерации. – Но эффекта, к сожалению, не увидишь. Потому что будешь заготавливать древесину в Коми АССР.

– Прости меня, Лев, но ты все-таки очень не Пушкин, – огорченно сетует Элла Эрнестовна, супруга Андрея Ивановича, также заслуженная артистка, но другой республики. – Топор – это непарламентарно. В таких случаях вызывают на дуэль.

– В таких случаях вызывают на партком, – парирует Федяева. – Такого циничного адюльтера у нас еще не было. К тому же Гордынский очень скверный актер. Убивать – это, конечно, слишком, но выгнать его необходимо…

…В дверь гримуборной Гордынского скребутся две молоденькие актрисы Аллочка и Ниночка. Их симпатии однозначно на стороне жертвы.

– Игорь, открой, это Алла и Нина!.. Игорь, небойся, его держат!.. Игорь, почему ты молчишь?.. Игорь, мы сейчас вызовем «Скорую помощь»!

Дверь со всаженным в нее топором нервно распахивается, впускает Аллочку и Ниночку и тут же захлопывается вновь.

– Я Левушку понимаю, – раздумчиво говорит Тюрин, – мужчина должен как-то реагировать…

В конце концов, пока Гордынский в театре, мы не можем быть спокойны за своих жен!..

– За свою ты можешь быть спокоен, – огрызается жена Тюрина, вздорная особа с невнятным лицом. – У тебя жена не блядь! Все прут на Гордынского, а про нее ни слова!..

Дверь гримуборной Гордынского снова распахивается, на пороге появляются Аллочка и Ниночка.

– Срочно врача! – глаза у Аллочки круглые и блестящие, подбородок нервически подергивается, но в голосе сдержанность и значительность. Таким голосом создают панику, желая ее погасить. – Игорь истекает кровью!.. Кажется, он задел ему сонную артерию!..

– Какую артерию, что она плетет? – неуверенно лепечет толстый Левушка. Он с ужасом начинает чувствовать, как легкий морозец бежит по его лысине, покрывая мгновенным инеем еще недавно влажный венчик кудрей. – Не знаю я никакой артерии!.. Да я к нему пальцем не прикоснулся!..

– Ты прикоснулся топором! – Федяева на глазах проникается состраданием к Гордынскому. – Не надейся, что мы это замнем!.. Я лично тебя посажу, мерзавец! Алла, Нина, звоните в «скорую»!..

Толпа актеров отшатывается от Левушки – таково уж свойство любой толпы – мгновенно и чистосердечно менять пристрастия! – и устремляется в гримуборную к Гордынскому. Игорь лежит на диване, вытянувшись, как покойник. Трагические глаза его темны, как две чернильницы, меловое лицо залито кровью.

Толпа расступается, и в конце живого коридора мы видим потного, взъерошенного, раздавленного всем происшедшим бедного Левушку. Под шпицрутенами взглядов он подходит к дивану и внезапно бухается перед Игорем на колени.

– Прости меня, Игорь, – глотая слезы, сипло говорит Левушка и смотрит на Игоря страдающими глазами. – Я скотина, я подлец… Я никогда не думал, что способен поднять руку на человека…

– Бог простит, Левушка, – печально и растроганно отвечает Игорь, и по лицу его тоже катятся слезы. – Я на тебя не в обиде… Просто морду жалко, через неделю съемки…

– Съемки? – ахает Левушка. – У тебя съемки? А я тебя искалечил… Я хочу умереть… Пусть меня расстреляют… У нас еще есть расстрел?..

– Не мучай себя, Левушка, – Игоря душат слезы, но он заставляет себя говорить. – Каждый может ошибиться… Черт, какая слабость… Видимо, от потери крови…

Игорь вяло кивает головой куда-то в сторону, но все безошибочно поворачиваются к умывальной раковине: внутренняя поверхность ее красна от крови… И тут с Левушкой происходит какая-то внутренняя метаморфоза, он весь поджимается, как перед прыжком, обводит присутствующих лихорадочно горящими глазами, встает с колен… и кидается к гримерному столику. С грохотом летят на пол ящики, коробки с гримом, дезодоранты… Наконец, счастливый и усталый, как Данко, которому хоть и с трудом, но удалось разломить свою грудную клетку, Левушка поднимает высоко над головой флакончик с алой жидкостью…

– К-р-ровь? – яростно кричит Левушка. – Вот она, твоя кровь, ублюдок! И цена ей один рубль двадцать копеек!.. И производится она на химкомбинате имени Клары Цеткин!.. А теперь я тебе покажу, какой бывает настоящая кровь!

Гордынский кидается к двери, кто-то виснет у него на руках – толпа не терпит очевидного неблагородства.

Левушка, держа над головой флакон, пытается пробиться к Гордынскому, ему мешают – и в толпе находятся милосердные души… Странно размалеванные лица… Эксцентрические одежды… Неадекватные реакции…

Нелюди. Привидения. Артисты.

Вступительные титры фильма:

СУКИНЫ ДЕТИ

Коробки с гримом. Карандаши и кисточки. Батареи лосьонов и дезодорантов. Бижутерия. Широко распахнутый глаз. Касание кисточки – и глаз становится темнее, таинственнее, глубже… В женской гримуборной расположились четверо актрис. Это уже известные нам Аллочка и Ниночка; затем громогласная Сима Корзухи-на, неиспорченное дитя природы, неутомимый солдат справедливости, уроженка южной провинции, умудрившаяся сохранить родной говор даже в условиях столичной сцены; и, наконец, Елена Константиновна Гвоздилова, театральная прима, любимица критики, европейская штучка, ухоженная и уравновешенная, с хорошо отработанным выражением утомленной иронии в глазах.

– Это потому, что она доступная, – Алла продолжает обсуждение недавних событий. – Мужики это очень ценят. Ты можешь быть какая угодно страшная, но если ты подвижна на секс…

– Алл, не завидуй! – Нина старательно выводит на выбеленной щеке черную розочку. – Танька красивая. От нее еще в институте все дохли…

– И-их, дурынды! – не выдерживает Сима. – Зла на вас не хватает!.. Мы же революционный театр, на нас билетов не достать, а у вас все разговоры на уровне гениталий!..

– При чем тут гениталии? – вяло обижается Аллочка. – Тут человека чуть не убили!.. Вы же не видели, а говорите…

– Ужас, ужас! – без всякого ужаса подтвердила Ниночка. – Когда Лев Александрович выскочил с топором, я прямо чуть не описалась!

– Вот они, борцы за идею! – стонет Сима, схватившись за голову. – Шеф кровью харкал, чтобы создать театр, а они превратили его в бордель!

– Будем объективны, Симочка, – не поворачивая головы, ровным голосом произносит Елена Константиновна. – Рыба, как известно, гниет с головы. Нельзя руководить театром, находясь полгода в Англии…

– Ах вот ты как заговорила! – у Симы в глазах запрыгали зеленые сатанинские огоньки. – Хозяин за дверь – лакеи гуляют?.. Или тебя в другой театр поманили, независимая ты наша?..

– Сима, если вам не трудно, давайте останемся на «вы», – так же бесстрастно произносит Елена Константиновна. – Никуда меня не поманили. Просто я не люблю патриотического кликушества.

– Видали, девки? – Симе нужна аудитория, и она незамедлительно берет в союзницы Аллочку и Ниночку. – Корабль еще не тонет, а крысы уже бегут с корабля!..

* * *

В другой гримуборной, сложив руки на коленях и опустив очи долу, сидит умытый и причесанный Игорь Гордынский. Весь он исполнен смирения и покорности, как монастырский послушник, случайно опоздавший к молитве, и видно, что он себе в этом качестве чрезвычайно нравится. Перед Игорем гневно вышагивает Федяева, которая за маской вполне убедительного гнева тоже никак не может скрыть удовольствия от нечаянно выпавшей ей общественной нагрузки.

– Ты учти, ситуация накалилась до предела, – говорит Федяева. – Актеры тебя терпеть не могут. В особенности мужчины!

– Зато женщины меня терпят, – застенчиво улыбается Игорь. – А женщины – лучшая половина человечества…

– Ты не юродствуй! – пытается осадить его Федяева. – Еще один скандал – и вылетишь из театра. Это я тебе обещаю!

– Неисповедимы пути твои, Господи! – вздыхает Игорь. – Может, и вылечу. А может, и все вылетим…

– Это что за намеки? – настораживается Федяева, и лицо ее покрывается пунцовыми пятнами. – Что ты городишь?.. Куда это вылетим?..

– В трубу, Лидия Николаевна! – Игорь впервые отрывает глаза от пола и смотрит на Федяеву. – Би-би-си слушать надо!..

* * *

В следующей гримуборной происходит бурное объяснение между Левушкой и его женой Татьяной. Вряд ли по ее поведению мы смогли бы определенно заподозрить ее в супружеской неверности – нет, она ведет себя так, как в подобной ситуации вели бы себя все остальные жены, но что сразу бросается в глаза, – это то, что она действительно очень красива.

– Нет, было!.. – Левушка бьется в истерике, но бьется, так сказать, шепотом, памятуя, что на крик опять могут сбежаться участливые коллеги. – И не смей мне врать!.. Господи, да пусть бы это был кто угодно, только не этот пошлый дурак с оловянными глазами!..

– Левушка, ну перестань себя мучить! – Татьяна разговаривает с мужем тоном, каким терпеливые няньки уговаривают, увещевают избалованных дитятей. – Дать тебе валокордин?.. Что я должна сказать тебе, чтобы ты успокоился?

– Я уже никогда не успокоюсь! – огромное тело Левушки сотрясается от рыданий. – Я обречен носить в себе этот ужас всю жизнь! Ты меня убила, понимаешь?..

– Ты сам себя убиваешь, – Татьяна украдкой смотрит на себя в гримерное зеркало и незаметно поправляет локон. – Сейчас у тебя подскочит давление, и ты не сможешь репетировать. А все из-за твоего больного воображения…

– Я тебя понимаю! – сквозь слезы разглагольствует Левушка. – У тебя толстый, лысый, некрасивый, да еще и ревнивый муж!.. Если бы у меня была такая жена, так я – я бы ее ненавидел!..

– А вот я тебя обожаю! – Татьяна мгновенно и точно принимает кокетливый Левушкин пас. – Такой уж у меня испорченный вкус. Глупенький ты мой, глупенький… Ну иди ко мне!..

Татьяна с силой привлекает мужа к себе, и он утомленно затихает у нее на груди, как ребенок, изнуривший себя долгим плачем, причину которого он уже успел позабыть…

* * *

По бесконечным театральным коридорам стремительно и сосредоточенно движется молчаливая группа людей, чей облик сразу же выдает в них представителей иного, не театрального мира. Шляпы, плащи, галстуки, кейсы. На лице у каждого – выражение брезгливой усталости. Как ни схожи они между собой, но среди них можно выделить главного – у него брезгливые складки ярче, чем у остальных. При некотором напряжении в группе можно разглядеть и женщину – ее выдает отсутствие шляпы и высокая прическа. Сопровождает группу директор театра. Он хорохорится, развлекает гостей, много и бестолково говорит – словом, изо всех сил пытается выглядеть хозяином положения, но по его растерянному лицу видно: пришельцы явились не с добром…

* * *

Актерский буфет – это место, которое дает, пожалуй, наиболее выразительное представление о том, что такое театр изнутри. Простой человек с улицы вряд ли с ходу разберется, кто эти люди. Персонажи средневековой мистерии, маски комедии дель арте, обитатели иных миров или выходцы из преисподней – нечто разноцветное, буйное, орущее, из которого глаз не способен выхватить ни одного нормального лица, ни одного обычного костюма. Есть тут и малый мир, гомонящий, визжащий, путающийся под ногами, – это актерские дети. Впрочем, малый мир внешне почти не отличается от взрослого – те же экстравагантные лохмотья, те же размалеванные лица…

– К вам можно? – к одному из столиков подходит лохматый молодой человек в цепях и набедренной повязке. Это Боря Синюхаев, вечный театральный кочевник, летучий голландец сцены, неугомонный искатель удачи, сменивший уже шесть театров и готовящийся расстаться с седьмым. – К вам можно? Благодарю вас. Ну что, Андрей Иваныч, финита ля комедия?.. Вы уж, если что, возьмите меня в зайчики, ладно?..

Андрей Иванович Нанайцев, сосредоточенно поглощающий котлету, не сразу улавливает драматический смысл сказанного.

– В какие зайчики, Боря?

– А в елочные. Ну-ну, все же знают, что у вас отработанный номер. Вы – Дед Мороз, Элла Эрнестовна – Снегурка. А я мог бы зайчиком, хоть седьмым от начала…

– Ты, Боря, не мог бы! – обрывает с другого столика Тюрин. – Зайчик – серьезная роль. Надо же все-таки взвешивать свои возможности, нельзя же так зарываться!..

– А в связи с чем вас потянуло в зайчики? – интересуется Элла Эрнестовна.

– А в связи с закрытием театра! – Боря удивленно поднял брови. – Товарищи, вы что, с Тибета?.. Читали последнее интервью нашего главного в английской газете «Гардиан»?

– Мы «Гардиан» не выписываем! – гордо сообщает жена Тюрина.

– Вы еще скажите, что и Би-би-си не слушаете! – Боря пытается привлечь внимание сидящих за другими столиками. – А я слушал. Случайно. Всего не разобрал, но смысл у них такой: министерство культуры – говно, управление – само собой говно, и вообще все начальство – говно!..

– Яркая мысль! – индифферентно констатирует Элла Эрнестовна.

– Но самое-то интересное, – продолжает Боря, – он там и нас приложил. Артисты, мол, ленивые, невежественные, лишены, мол, гражданского чувства. За точность не поручусь, но в целом примерно так…

– А что вы имеете возразить? – печально спрашивает Андрей Иванович. – Такое уж мы племя!..

С грохотом летят на пол столовые приборы и тарелки, и над одним из соседних столиков вырастает разъяренная Сима.

– Где это ты слышал, подонок? – слова ее обращены к Боре, но тот благоразумно делает вид, что увлечен едой. – Ну кого вы слушаете? Он же платный стукач, а вы тут развесили уши!

– Ну пошло-поехало, – вздыхает жена Тюрина. – Тронули какашку!

– Сима, окстись! – Федяева вмешивается в разговор, как всегда вовремя, ибо безошибочно чувствует, когда наступает заветная минута воспитывать и определять. – Ты что, полоумная? Человек не сам это придумал, а слышал по радио!

– Ни черта он не слышал! – заходится Сима. – Это все кагэбешные штучки! Это ему такое задание дали – распространять поганые слухи!.. У-у, стукачина!

– Серафима Михайловна, – тихо говорит Элла Эрнестовна. – Ну зачем вы так?

– Да Борька не обижается, – успокаивает Эллу Эрнестовну Тюрин. – Мы у нее все стукачи, причем все платные. Вот черт, весь театр стучит, а жить все равно не на что!

– Надо срочно раздобыть телефон шефа! – голосом, не терпящим возражений, заявляет Федяева. – Я имею в виду лондонский телефон!

– И что мы ему скажем? – саркастически улыбается Боря. – Прилетайте скорее, Георгий Петрович! Соотечественники заждались! В особенности на Лубянке!

– Во, слыхали! – снова взвивается Сима. – Типичные речи стукача! Чтобы говорить такое вслух и при этом не сесть – нужно иметь специальную лицензию!

– Серафима Михайловна, чтобы говорить вслух то, что несете вы, нужно тоже иметь лицензию, – вежливо говорит Борис. Сима захлебывается от ненависти и на минуту умолкает.

– Как хотите, а позвонить надо, – настаивает Федяева. – Театр не может существовать без его создателя. Должны же артисты знать, на каком они свете…

– Наивные, Господи… – морщится жена Тюрина. – Он прямо обрыдается вам в трубку.

– Но все-таки будет хоть какая-то ясность, – неуверенно поддерживает Федяеву Элла Эрнестовна.

– Да и так все ясно! – Боря отодвигает от себя тарелку и вытирает салфеткой губы. – Шефа лишают гражданства, а сюда пришлют другого главного. И весь сказ! Сценарий уже давно утвержден.

– Нет, позвольте! – горячится Федяева. – Мы же не стадо овец, с нами обязаны считаться! Такого просто не может быть!

– В этой стране все может быть! – мрачно усмехается Боря. – Неужели вы всерьез считаете, что они держат нас за людей? Мы для них – шуты гороховые!..

– Боря, никогда не говорите «в этой стране», – морщится Андрей Иванович. – Вы так мало похожи на иностранца…

– А что вас покоробило, Андрей Иванович? – удивляется Боря. – Непатриотичный оборот?.. Но вы же человек свободных взглядов, сами отсидели одиннадцать лет…

– Боря, вы с такой легкостью говорите «отсидели», – тихо вмешивается Элла Эрнестовна, – как будто Андрей Иванович отсидел ногу…

– Да, вернется он, вернется! – кричит Сима. – Ничего ему не сделают! Ты слышала это интервью? И я не слышала!.. И никто не слышал!..

– Гордынский тоже слышал, – меланхолично замечает кто-то.

– Андрей Иваныч! – к столику Нанайцева пробирается помреж Тамара. – Вас срочно к директору!..

* * *

…Едва переступив дверь в кабинет директора, Андрей Иванович безошибочным чутьем старого театрального домового и еще более безошибочным чутьем старого лагерника определяет: случилось что-то неладное, и не просто неладное, а совсем скверное, что случается далеко не каждый день. Внешне вроде бы ничего не изменилось, все на своих привычных местах… Финская мебель, фестивальные призы, заграничные афиши… Гости в директорском кабинете – тоже явление обычное, можно сказать, ежедневное… На столе сияют золотые коньячные рюмочки, глубокой морской зеленью мерцает тархун, но это тоже появляется здесь не только по большим праздникам… И все-таки в сердце Андрея Ивановича, как пузырьки в газировке, начинают бешено колотиться крохотные иголочки страха…

– Входите, входите, Андрей Иваныч, – голос директора бодр и приподнят, но при этом лицо почему-то почти свекольного цвета. – Знакомьтесь, товарищи: это Андрей Иваныч, наш парторг… Ну, товарищи из райкома его знают…

– И мы знаем! – с доброжелательной гримасой кивает единственная во всей компании дама. – В кино иногда выбираемся… Очень приятно видеть вас, так сказать живьем!..

– Анна Кузьминична из горкома, – продолжает конферировать директор. – А это Юрий Михайлович… Это наш покровитель… Наш куратор… Наш, так сказать…

Тот, кого назвали Юрием Михайловичем и в ком Андрей Иванович тотчас же угадал главного, демократично останавливает директора движением руки – это, мол, суета, дело, мол, не в титулах, есть проблемы поважнее…

– Извините, что я в таком виде! – запоздало спохватывается Андрей Иванович. – У нас ежедневные репетиции… Мне сказали – срочно, я не стал переодеваться…

– А что вы, собственно, репетируете? – Юрий Михайлович не мигая смотрит на Андрея Ивановича. – Насколько я понимаю, ваш главный режиссер находится в Великобритании?

– Ну есть же и очередные режиссеры… – поспешно вмешивается директор. – Театр не может не репетировать. Люди потеряют квалификацию…

– Разумеется, без Георгия Петровича трудно, – Андрей Иванович пытается выглядеть раскованным и независимым, но под немигающим взглядом куратора у него это плохо получается. – Однако же мы пытаемся как-то существовать… И ждем его возвращения…

– А вы не ждите, – бесцветным голосом советует Юрий Михайлович. – Он не вернется. К тому же вчера приказом по министерству культуры он освобожден от обязанностей главного режиссера.

Андрей Иванович затравленно глянул на директора, тот смотрел в окно и вытирал шею платком…

Трое райкомовских о чем-то приглушенно переговаривались между собой… Дама из горкома заинтересованно разглядывала афишу… И только Юрий Михайлович так же в упор, не мигая, смотрел на Андрея Ивановича.

– Понятно, – механически кивнул Андрей Иванович, хотя в голове у него шумело, ничего-то ему не было понятно. – И что же теперь будет?..

– Об этом мы еще поговорим. А пока срочно соберите партком на предмет исключения Георгия Петровича из партии. Решение принято наверху, но провести его надо через первичную парторганизацию.

* * *

Перед дверью парткома застыла молчаливая группа актеров. Те же живописные лохмотья, те же размалеванные лица. Еще минута – и будет казаться, что это всего лишь цветная фотография, но нет, щелкнул дверной замок – и вся группа пришла в движение, отхлынула от двери, образовала живой коридор…

Сквозь коридор проходит начальство во главе с Юрием Михайловичем. Чувствуется, что им неуютно пробираться сквозь эту странную, разрисованную, полуголую и враждебно настроенную толпу.

Вслед за начальством появляются члены парткома. Они идут молча, гуськом, не поднимая глаз, впереди, осунувшийся и постаревший, идет Андрей Иванович. Элла Эрнестовна кидается к нему и, как сестра милосердия – раненого, принимает его на плечи.

– Ну что? – пытает одного из членов парткома Тюрин. – Кто был за, кто был против?

– Все – за! – вяло отвечает член парткома. – И попробовали бы не проголосовать…

– Исключили? – ахает Сима. – Ах вы, гадье!.. Ах вы, твари позорные!..

– Был бы у тебя партбилет, – огрызается другой член парткома, – ты бы по-другому заговорила!..

– У меня партбилет? – хохочет Сима. – Да я с таким, как ты, на одном гектаре… На кой мне он нужен, если из людей делает таких вот нелюдей?

– Не усугубляй, Сима, – мягко говорит Левушка. – Им и так тошно. Еще не вечер, еще не вечер… Будем бороться…

– Отборолись! – не унимается Сима. – Это вы при шефе были борцы!.. А без него вы – мразь!..

– Надо срочно написать в Политбюро, – пытается взять ситуацию в свои руки Федяева. – С просьбой о пересмотре…

– Лучше в ООН, Лидия Николаевна, – серьезно советует Гордынский. – Быстрее отреагируют.

– А что теперь с нами будет? – кокетливо вопрошает Аллочка. – Мы теперь тоже вроде как бы враги народа.

– Что-нибудь придумают, – в тон ей отвечает Ниночка. – Может, сошлют, может, расстреляют.

– Скорее всего, сошлют! – авторитетно поддерживает разговор Боря. – Будут предлагать точки – проситесь в Англию.

* * *

…На одном из столиков в гримуборной Андрея Ивановича разложена целая аптечка, над которой хлопочет переполошенная Элла Эрнестовна. Сам Андрей Иванович полулежит на диване, руки теребят диванную обшивку, на лбу – бисеринки пота.

– Да нормально, Элла, – успокаивает он жену, хотя самого колотит крупная дрожь. – Под лопаткой уже отпустило… Много нитроглицерина тоже нельзя, может быть коллапс… Ты знаешь, это было как гипноз… Вот он смотрит на меня, и я чувствую, как язык у меня деревенеет… У него такой взгляд… нехороший взгляд… как у тех…

– Это страх, Андрюша, – Элла Эрнестовна промокает платком влажный лоб мужа. – Это на всю жизнь. Ты уж смирись с этим, побереги сердце…

– Он зачитал нам какую-то ерунду… Цитаты из западных газет… В общем, я плохо помню… А потом предложил голосовать… И рука у меня поднялась сама собой… И все подняли руки. Хотя нет, один был против. Коля Малинин. Монтировщик.

– Не будь ребенком! – увещевает мужа Элла Эрнестовна. – Ты думаешь, от вас что-то зависело?.. Да они исключили бы Георгия Петровича и без вас!.. Ваше голосование – пустая формальность!..

– Да пойми, Элла, – стонет Андрей Иваныч, – им было важно сделать это нашими руками!.. Чтобы показать нам, какие мы ничтожества!.. И они этого добились. Да, собственно говоря, и не добивались. Просто цыкнули – и мы тут же упали на карачки!.. Господи, какой стыд!..

– Прекрати, Андрей! – Элла Эрнестовна переходит на шепот. – Ты же знаешь эту машину. Она раздавит всякого, кто будет ей сопротивляться. Ты однажды уже попробовал. Пусть пробуют другие!..

* * *

По радиотрансляции – настойчивые звонки.

Татьяна в своей гримуборной поспешно натягивает на себя какую-то хламиду. Оглядывает себя в зеркале. Поправляет волосы. Пудрит нос.

«Ку-ку!» – Татьяна резко поворачивается и видит высовывающуюся из-за вешалки физиономию Гордынского.

– Ты с ума сошел! – ахает Татьяна. – Тебя ж могут увидеть!.. А ну выматывайся немедленно!..

– Сейчас время пик, – объясняет Игорь. – Все на прогоне. – И тут же меняет тон: – Тань, только один вопрос: когда мы увидимся?

– Никогда, Игорь, – Татьяна снова поворачивается к зеркалу. – И не задавай больше никаких вопросов.

– Вот это да! – лицо у Игоря вытягивается. – Так-таки и никогда? Напугал тебя наш мавр!..

– Я не хочу доставлять Леве неприятные минуты. И так весь театр шушукается.

– А обо мне ты подумала? – вскрикивает Игорь. – Или мои переживания тут не в счет?..

– Ты – другое дело, – парирует Татьяна. – Ты – свободный человек. И потом – я люблю мужа.

– Что ты говоришь! – ехидничает Игорь. – Оказывается, ты любишь мужа!.. Не поздновато ли прозрела?

– А ты и в самом деле пошляк! – Татьяна брезгливо разглядывает Игоря в зеркале. – Правильно про тебя говорят: пошлый дурак с оловянными глазами…

– Это кто же так говорит? – последние слова задели Игоря за живое. – Уж не Левушка ли? В таком случае можешь передать ему, что он благородный умник с натуральными рогами!..

Вот этого говорить не следовало, тут Игорю явно изменило чувство меры. Он не успевает даже осмыслить сказанное, а в руках у Татьяны уже матово поблескивают щипцы для завивки волос.

– Пошел вон! – приказывает Татьяна. – Немедленно пошел вон, или я за себя не отвечаю!

Вслед за тем щипцы действительно летят в сторону Гордынского, но он уворачивается.

– Правильно, – бормочет Игорь, потихоньку перемещаясь к двери, – один с топором, другая – со щипцами… Вполне в духе вашей семьи!.. Интересно, чем будут швыряться ваши дети…

В дверь, которая за ним поспешно захлопывается, летит флакон дезодоранта.

* * *

– Продали, подлюки! – стоя под горячим душем, Сима так яростно намыливает голову, как будто именно она главная виновница случившегося. – С потрохами продали! Ну ничего, вернется шеф – вы еще попляшете!..

– Ребята не виноваты, Серафима Михайловна! – робко вступается Аллочка. – Они сами испереживались… Но что они могли сделать?

– Может, еще можно что-то исправить? – Ниночка косится на Гвоздилову. – Написать самому Черненко? Как вы считаете, Елена Константиновна?

– Я считаю, что, когда актрисы разговаривают о политике – это уже смешно, – снисходительно отвечает Гвоздилова. – Но вдвойне смешно, когда они делают это в голом виде…

– Ах, тебе смешно? – Сима задохнулась от ярости. – Ну еще бы!.. Мы такие интеллектуальные, мы читаем Борхеса, остальное нам до лампочки! Правильно тебя шеф ненавидел!

Гвоздилова пожимает плечами, спокойно выключает воду и, не удостоив Симу ответом, выходит в раздевалку.

– Как вам не стыдно! – срывается Аллочка (как и большинство молодых актрис в театре, она испытывает перед Гвоздиловой благоговейный трепет). – Елена Константиновна – воспитанный человек, а вы – базарная торговка!

– Вы просто завидуете Елене Константиновне! – поддерживает подругу Ниночка. – Завидуете ее успеху!.. Ее все уважают, а вас – нет!

– Я завидую? – поперхнулась Сима. – Матрешки, да вы в своем уме?.. Я завидую этой вяленой медузе?

Аллочка и Ниночка переглядываются и, не сговариваясь, выскакивают в раздевалку, оставив Симу в гордом одиночестве.

– Бегите, бегите, шпана! – напутствует их Сима. – Поносите шлейф за своей старенькой королевой!..

* * *

В раздевалке Гвоздилова, уже накинувшая на себя халат, растерянным взглядом обводит пустые полки своего шкафчика.

– Девочки, простите, вы не видели… Я отлично помню, что положила их вот сюда… В общем, у меня пропали трусики.

– Это Серафима! – уверенно говорит Аллочка. – Рубль за сто, это ее каверзы!

– Серафима Михайловна! – кричит Ниночка. – Вы случайно не видели трусики Елены Константиновны?

Из душевой доносится довольный смешок – Сима взяла реванш.

– Это французские, что ли? – отзывается Сима. – Как же, видела! Они просили передать, что улетают в Париж искать себе задницу поприличней!..

– Жалко Симу, – неожиданно говорит Гвоздилова. – Она очень хороший и искренний человек. Но ей мешает то, что она борется со всеми сразу…

* * *

А в душевой мокрая, голая, несчастная Сима отчаянно стучит кулаком в кафельную стену: «Суки вы!.. Суки продажные!.. Трусы!..»

* * *

…У стенда, где вывешиваются наиболее сенсационные вырезки из журналов и газет, скучилась огромная толпа. Все разговаривают шепотом, как на похоронах, подходят все новые люди, и каждый пробивается поближе к стенду, чтобы собственными глазами прочитать те роковые пять строк, которые уже выучены всеми наизусть: «Указом Президиума Верховного Совета СССР… лишить гражданства… за оскорбительные выпады в адрес…»

– Все! – констатирует мрачно Боря и обнимает за плечи притихшего Левушку. – Амба!.. Теперь они могут делать с нами все, что захотят!

* * *

…И снова по бесконечным тоннелям, коридорам и переходам театра нервной рысью несется начальственная группа. Шляпы, плащи, кейсы. Где-то сбоку семенит директор, показной удали в нем заметно поубавилось, весь он как-то обмяк и сник, поэтому путешествие происходит в полном молчании.

* * *

…В огромном репетиционном зале собралась вся труппа. Ни покашливания, ни шушуканья, ни скрипа стульев, как это обычно бывает, когда в зале собирается много людей, – тишина. На первый взгляд может показаться, что там, куда сейчас устремлены взгляды актеров, происходит нечто завораживающее, притягательное, необычное – словом, нечто такое, от чего нельзя отвести глаз. Но вот камера берет обратную точку, и мы видим, что ничего необычного там нет: напротив неподвижной и безмолвной труппы – такой же неподвижный и безмолвный президиум, состоящий из уже известной нам начальственной пятерки. Пауза затягивается, становится двусмысленной, начинает заполняться опасной энергией.

– Ну что же, товарищи… – Юрий Михайлович окидывает аудиторию взором доброжелательной Горгоны. – Поскольку никто из вас не желает выразить свою точку зрения на случившееся, то я позволю себе сделать одно деловое сообщение. В связи с лишением гражданства Рябинина Георгия Петровича, соответствующие инстанции приняли следующие решения. Первое. Снять фамилию Рябинина с афиши театра…

– Как это снять? – вскакивает Сима. – Он же создал этот театр! Его фамилию знает весь мир!

– Возможно, – мягко соглашается Юрий Михайлович, – хотя, думаю, вы сильно преувеличиваете. Но согласитесь, что фамилия антисоветчика на советской афише – это недопустимая вещь. К тому же Рябинин больше не главный режиссер театра. Второе. Исключить из репертуара все спектакли, поставленные Рябининым.

– А что же останется? – выкрикивает с места Левушка. – У нас все спектакли поставлены Рябининым. И только три – другими режиссерами.

– Вот это и есть ваш прожиточный минимум, – терпеливо объясняет Юрий Михайлович. – Во всяком случае, до прихода нового главного режиссера. И наконец, третье. Репетиции новых спектаклей, начатых Рябининым до его отъезда, немедленно прекратить…

– Это никак невозможно! – с жаром возражает Федяева. – Артисты должны репетировать. Иначе половина из нас останется без работы!

– Странно все-таки получается, – словно ни к кому не обращаясь, раздумчиво говорит Юрий Михайлович. – Вы готовы говорить о чем угодно, только не о существе вопроса. А ведь поступок вашего бывшего шефа касается в первую очередь именно вас. В редакции центральных газет поступили уже десятки тысяч писем от трудящихся с резкой оценкой возмутительного поведения Рябинина…

– Можно вопрос? – простодушно спрашивает Гордынский. – А откуда трудящиеся узнали о возмутительном поведении Рябинина?.. Я внимательно слушаю советское радио, читаю и выписываю газеты – там ничего про это не говорят!..

Оглушительная пауза, наступившая вслед за репликой Игоря, вдруг взорвалась чьим-то звонким смешком. Засмеялся Боря, открыто и без страха глядя в гипнотические глаза Юрия Михайловича… Засмеялся Левушка… Засмеялась Татьяна… Усмехнулся Андрей Иванович… Улыбнулась Гвоздилова… Сообразив, в чем дело, в голос захохотала Сима… И вот уже вся труппа заходится в хохоте, он идет волнами откуда-то из задних рядов, докатывается до президиума, обрушивается на него и откатывается вновь, чтобы через секунду вернуться новой оглушительной волной… Зафиксируем это вечное историческое противостояние. Хохочущая аудитория и окаменевший президиум. Сумасшедшие и здравомыслящие. Шуты и начальники.

* * *

…В актерском фойе труппа собралась на экстренный междусобойчик. Затурканный директор, сложив руки умоляющей лодочкой, тщетно пытается утихомирить актеров…

– Товарищи, Юрий Михайлович… м-м… выразил желание побеседовать с рядом актеров… м-м… с глазу на глаз… Огромная просьба, товарищи, ведите себя сдержанно и корректно!..

– Петр Егорыч! – неожиданно спрашивает Федяева. – А что это за анонимные люди в театре?.. Кто их пропустил?

Чуть в стороне демонстративно скучает группа молодых людей физкультурного вида. Все они в чехословацких костюмах и с короткими прическами. На лице у каждого присутствует яркое выражение незаинтересованности.

– М-м… это я их пропустил… – в замешательстве мямлит директор. – Мне позвонили из… м-м… В общем, товарищи просто контролируют ситуацию…

* * *

…Юрий Михайлович вонзает в Левушку свой немигающий взгляд, и тот съеживается как устрица, в которую воткнули вилку.

– Нет, Лев Александрович, отмалчиваться вы не имеете права. Театр должен как-то обозначить свою гражданскую позицию. Скажем, написать коллективное письмо в газету…

– Я не люблю коллективные письма, – быстро говорит Левушка. – Это ложь и гадость. Каждый обязан иметь свою точку зрения.

– И какова же ваша точка зрения на поведение Рябинина? – любопытствует Юрий Михайлович. – Надеюсь, она не слишком расходится с точкой зрения партии и правительства?

– Слишком, – обреченно отвечает Левушка. – В поведении Рябинина нет никакой крамолы. Я считаю, что правительство должно вернуть ему гражданство!.. И извиниться перед ним!..

– Занятная идея! – сочувственно кивает Юрий Михайлович. – И вы надеетесь увлечь правительство этим проектом?

– Не знаю, – искренне сознается Левушка. – Видимо, надо обратиться к общественности. Люди должны знать правду!

– Скажите, а как вы относитесь к Гордынскому? – неожиданно меняет тему Юрий Михайлович. – Что он из себя представляет?

– Игорь? – вопрос застает Левушку врасплох. – Ну как вам сказать… Человек как человек… А почему он вас интересует?

– Пытаюсь выяснить обстановку в театре, – улыбается Юрий Михайлович. – Говорят, что актер он средний… Да и человек – так себе…

– Кто это говорит? – Левушке становится нехорошо. – Игорь – замечательный актер и достойный человек. В театре его любят…

– Да ну? – искренне удивляется Юрий Михайлович. – И вы тоже?.. А с чего бы это вам гоняться за своим любимцем с топором?

– Это частный конфликт, – багровеет Левушка. – Он никого не касается… Я вообще не понимаю, к чему этот разговор…

– Не годитесь вы в Робеспьеры, Лев Александрович! – словно не слыша Левушкиного пыхтения, продолжает Юрий Михайлович. – Прежде чем давать советы правительству, надо заслужить уважение собственной жены!

– Вы не смеете! – высоким голосом кричит Левушка. – Вы не смеете лезть в чужую жизнь! Я подам на вас в суд!

– Ступайте, Лев Александрович! – Юрий Михайлович морщится, как от зубной боли. – И подумайте относительно письма. Горком очень обеспокоен климатом в театре. И моральным, и политическим…

* * *

…По театральному фойе, не обращая внимания на стриженых мальчиков в чехословацких костюмах, шествует долговязый молодой человек в очках и с фотоаппаратом. Его останавливают. Он что-то энергично объясняет, показывая рукой в сторону гримуборных, но видно, что его объяснения мальчиков не удовлетворяют.

– Это ко мне! – спешит на выручку Гвоздилова. – Корреспондент из «Советского экрана»!.. Пропустите, пожалуйста!..

Гвоздилова умеет приказывать не приказывая. Мальчики улыбаются и разводят руками – мол, сами понимаете, такая служба. Корреспондент проходит в гримуборную Гвоздиловой и закрывает за собой дверь…

– Учитесь, девки!.. – злобно шипит Сима. – Вот как надо устраиваться!.. В театре – траур, а у нее – самая жизнь!..

* * *

…В гримуборной корреспондент щелкает Гвоздилову.

– Голова чуть направо. Подбородок чуть выше. И легкий проблеск улыбки. А смотреть не точно в объектив, а чуть поверх него. Замечательно.

– Жаль ваших усилий! – усмехается Гвоздилова. – Из-за Рябинина материал наверняка не пойдет. Видите, что творится в театре?.. Чуть ли не комендантский час!..

– Ужас! – соглашается корреспондент, возясь с фотоаппаратом. – Но будем надеяться. Все-таки дети за отцов не отвечают. И потом кино – другое ведомство…

Он на секунду отрывается от фотоаппарата и озадаченно смотрит куда-то за плечо Гвоздиловой.

– Елена Константиновна! Что это у вас там за надпись?.. Я не имею ничего против этого лозунга, но он может испортить нам кадр!..

Гвоздилова оборачивается. Во всю ширину зеркала губной помадой написано: «Долой сук!» Елена Константиновна устало вздыхает и начинает оттирать зеркало носовым платком…

* * *

– А чего ж не подписать? – весело удивляется Игорь. – Георгию Петровичу от моей подписи зла не прибудет. Только текст вы сами составьте, у меня не получится.

– Текст не главное, – Юрий Михайлович внимательно изучает развалившегося в кресле Гордынского. – Нужно минимум десять подписей. Тогда это мнение театра.

– Организуем! – машет рукой Игорь. – Но я надеюсь, это будет как-то учтено?.. Ну звание, квартира… Или там командировка в Японию?..

– При чем тут Япония? – на скулах Юрия Михайловича рельефно проступают желваки. – Вы что себе позволяете?

– Как при чем? – обижается Игорь. – Раз я у вас на службе… Ну-ну не торгуйтесь!.. За крупное паскудство надо и платить по-крупному!

– Плохо шутите, Гордынский! – чувствуется, что спокойствие дается Юрию Михайловичу с трудом. – При вашей репутации я бы вел себя скромнее.

– Уже донесли! – расстраивается Игорь. – Клеветники, завистники!.. Ну не дает им покоя мое сексуальное здоровье!

– С сексуальным здоровьем у вас все в порядке, – желчно улыбается Юрий Михайлович. – А вот с пропиской, насколько мне известно, дело обстоит гораздо хуже…

– У меня временная, – Гордынский с готовностью лезет за паспортом, словно собираясь показать. – Директор все обещает квартиру, но… то генсек помрет, то Рябинина лишают гражданства…

– Так вот, если вы не возьметесь за ум, – веско и внушительно говорит Юрий Михайлович, – то можете вообще вылететь из Москвы. Тем более что театр вами не очень-то дорожит!

Игорь элегически смотрит в окно, потом с сожалением цокает языком и поднимается с кресла.

– Нетонко! – кручинится он. – Я существо ажурное, меня надо было вербовать бережно. Жаль, жаль!.. Вы были в сантиметре от успеха!

* * *

…В стеклянную кружку с шипением льется золотистое пиво… На патефонном диске крутится обшарпанная пластинка… Флегматичный Дрюля, задумчиво прихлебывая из пивной кружки, слушает Верди… В гримуборную влетает растрепанный Тюрин, чертыхаясь, шарит но бесчисленным складкам висящей на вешалке хламиды, наконец достает из ее недр смятую пачку сигарет…

– Вот это нервы!.. – разминая сигарету, восхищается Тюрин. – Земля горит, небо рушится, а мальчонка слушает Верди!.. Аномальный ты все-таки тип, Дрюля!..

– Это вы аномальные!.. – меланхолично отвечает Дрюля. – Все играете в казаки-разбойники!.. А я вне политики. Я ищу гармонию… Пью пиво, читаю Библию, слушаю Верди!..

– А вот скажи мне, Дрюля, – заинтересовывается Тюрин, – если тебя убивают… или лезут к тебе в квартиру… или насилуют твою жену… Что ты будешь в это время делать?.. Читать Библию?..

– Давай без глобальностей! – морщится Дрюля. – Никто нас покамест не убивает!.. Не надо мышиную возню выдавать за гибель Помпеи!..

* * *

…В разговоре с Гвоздиловой Юрий Михайлович мучительно напрягает остатки своего мужского шарма, – все-таки знаменитость, кинозвезда! – но, видимо, шарм начальника изрядно пожух от многолетнего бездействия, потому что не производит на Гвоздилову ни малейшего впечатления.

– Насколько мне известно, Елена Константиновна, – журчит Юрий Михайлович, – вы и раньше не ладили с Рябининым? А уж последний его поступок, видимо, и вовсе не привел вас в восторг?

– Я не делаю из этого тайны, – ровно отвечает Гвоздилова. – На мой взгляд, Георгий Петрович повел себя легкомысленно. Чем и поставил театр под удар.

– К сожалению, не все это понимают, – элегически вздыхает Юрий Михайлович. – Вот вы бы и объяснили это вашим коллегам. Да и не только коллегам…

– Вы предлагаете мне осудить Рябинина публично? – Гвоздилова качает головой. – Нет, во всенародных шабашах я не участвую.

– Ну что за формулировка, Елена Константиновна? – мягко досадует Юрий Михайлович. – Вы же скажете то, что думаете. И что же плохого в том, что ваше мнение совпадет с мнением большинства?

– Дело не в большинстве, – терпеливо объясняет Гвоздилова. – Своим мнением я поддержу ваше мнение. А поддерживать вас – аморально.

– Кого это – вас? – Юрий Михайлович срывается на фельдфебельский тон. – Народ, партию, правительство?

– У вас мания величия, – спокойно отвечает Гвоздилова. – Вас – это лично вас. И вам подобных. А таких в стране много.

– Вы хотите меня оскорбить? – глаза Юрия Михайловича наливаются металлической синевой. – Это очень рискованно, Елена Константиновна!

– Вас нельзя оскорбить. Вы счастливый человек. Знаете поговорку: самый счастливый человек – тот, кто не знает степени своего несчастья…

Гвоздилова безмятежно смотрит на Юрия Михайловича и ослепительно улыбается. Марлен Дитрих. Небожительница. Кинозвезда.

* * *

…В узком проеме плохо прикрытой женской гримуборной вот уже несколько минут настырно маячит какая-то фигура.

– Девочки, смотрите! – фыркает полуголая Ниночка. – Скоро нам придется раздеваться при них!.. Да вы входите, молодой человек, вам же оттуда не видно!..

Сима рывком распахивает дверь. Наблюдатель слегка отшатывается, но на его лице нет и тени смущения. Тухлый взгляд. Профессиональное выражение задумчивой рассеянности.

– Глупая ты, Нинка! – говорит Сима, не отрывая насмешливого взгляда от наблюдателя. – Нужны ему твои сиськи!.. У него тут дела посерьезней. Он контрреволюцию ищет. Правда, шурик?..

– Я не Шурик! – с достоинством отвечает застигнутый. – Меня зовут Евгений. А если быть совсем точным, то Евгений Александрович.

– Иди ты!.. – изумляется Сима. – У тебя ведь, поди, и фамилия есть?.. Но все равно, ты шурик! Все вы, Евгений Александрович, шурики!..

И Сима с треском захлопывает дверь.

* * *

…В кабинете директора накаленная обстановка. Вся начальственная пятерка в сборе. От былой респектабельности Юрия Михайловича не осталось и следа. Злой и взъерошенный, он втыкается сухими колючками глаз то в директора, то в Андрея Ивановича.

– Гнилой у вас коллективчик-то, гнило-о-ой!.. Распустил их Рябинин! Ну ничего, я им загривки поломаю! Готовьте приказ, Петр Егорович. Бусыгина, Гвоздилову и Гордынского – на увольнение.

– То есть как на увольнение? – шепчет Андрей Иванович. – Но ведь это же произвол!.. У вас нет оснований!..

– Оснований больше чем достаточно! – отрубает Юрий Михайлович. – Вам нужна формулировка? Неэтичные выпады в адрес советских и партийных руководителей. И пусть еще скажут спасибо, что только увольнение, а не семидесятая статья!

– Юрий Михайлович, – пробует вмешаться директор, – нельзя же так – сплеча… С Гвоздиловой может получиться скандал…

– Скандала не будет, – успокаивает директора Анна Кузьминична. – Горком полностью поддерживает позицию Юрия Михайловича. Райком, я надеюсь, тоже.

Безмолвные райкомовские анонимы согласно кивают головами: дескать, о чем речь, разумеется, поддерживаем.

– Но за что же увольнять? – негодует Андрей Иванович. – За то, что люди отстаивают свои моральные принципы?

– Моральные принципы? – Юрий Михайлович буквально задыхается от сарказма. – Одна трахается чуть ли не у всех на глазах… Извините, Анна Кузьминична… Другой носится по театру с топором!.. И при этом они еще умудряются иметь моральные принципы!..

– Ну зачем же вы так… – тускло возражает директор. – Просто актеры – легко возбудимые люди… Я сам в прошлом актер…

– Знаете, а у меня создалось впечатление, – интимно делится Анна Кузьминична, – что актеры немножко не люди. Похожи на людей. Очень похожи. Но не люди.

– Вот вы! – Юрий Михайлович резко поворачивается к Андрею Ивановичу. – Скажите, почему вы, пожилой человек, фронтовик, секретарь парткома, позволяете себе входить в кабинет в таком шутовском виде? Или вы таким образом демонстрируете мне свою независимость?

Андрей Иванович рассматривает свои лохмотья с таким видом, будто видит их в первый раз в жизни.

– Я у себя дома, – пожимает он плечами… – Я же не упрекаю вас за вашу униформу.

Начальники переглядываются. Действительно, все одеты одинаково. Костюмы серого цвета. Галстуки. Кейсы. Даже на Анне Кузьминичне узенький дамский галстучек и строгий серый жакет. А уж трое близняшек из райкома – те и вовсе неотличимы друг от друга, как малыши в детприемнике.

– Хамите? – прищуривается Юрий Михайлович. – Ну валяйте, резвитесь!.. Но предупреждаю, я человек злопамятный. И наглых шуток не прощаю!

– А вы меня не пугайте, гражданин начальник, – голос у Андрея Ивановича вдруг становится сиплым. – Меня и не такие пугали. И – ништяк, оклемался.

– Прекратите юродствовать! – кричит Юрий Михайлович. – Вы не на сцене!.. Разгулялись, клоуны! Я приведу вас в чувство! Вы у меня узнаете, что почем! Вы у меня на карачках ползать будете!

Юрий Михайлович внезапно смолкает, потому что из-за плеча Андрея Ивановича появляется Элла Эрнестовна. За ней в проеме двери – напряженные лица актеров.

– Не смейте на него кричать, – тихо говорит Элла Эрнестовна. – Или я вас ударю.

* * *

В тесной гримуборной не продохнуть от табачного дыма.

– Одного я не понимаю, – быстро и возбужденно говорит Федяева. – Ну ладно, Левушка, ну ладно, Гордынский… Это для них не авторитеты… Но как они решились уволить Елену Константиновну?!

– В такой рубке щепок не считают! – усмехается Боря. – Им важно уничтожить Рябинина. Тут все средства хороши. Политика, Лидия Николаевна, грубая вещь!

– Политика тут ни при чем, Боря! – Гвоздилова качает головой. – Это биологическая война. Знаете, как у насекомых?.. Они чувствуют чужих. И пожирают. И не важно, прав ты или виноват. Важно, что ты не из их породы…

– Они нас будут жрать, – не выдерживает Левушка, – а мы будем молчать. Из деликатности. Чтобы не испортить им аппетита. Должны же мы хоть как-то защищать свое достоинство!..

Дверь распахивается, и в гримуборуню влетает Тюрин.

– Левушка, говори потише! – шипит Тюрин. – А то возле вашей двери гуляет такой спортивный паренек, и ухо у него откровенно растет в вашу сторону!

– Черт-те что! – тихонько смеется Борис. – Вот так рождаются диссиденты. Я уже начинаю чувствовать себя маленьким Герценом…

* * *

…Дверь в кабинет директора осторожно приоткрывается, и в образовавшемся проеме появляется неуверенное лицо Татьяны.

– Пожалуйста, Танечка, входите! – директор рад любой возможности разрядить взрывоопасную атмосферу, а Татьяна все-таки дьявольски красива. – Вы ко мне или к… Знакомьтесь, товарищи, это Татьяна Бусыгина, наша молодая актриса!

– Мы наслышаны, – лаконично отзывается Анна Кузьминична и брезгливо поджимает губы.

Татьяну ничуть не смущает такая реакция, она привыкла, что все женщины в ее присутствии делают постное лицо и поджимают губы.

– Я бы хотела переговорить с Юрием Михайловичем, – извиняющимся голосом говорит Татьяна. – Всего несколько минут… Но, если можно, – конфиденциально…

Анна Кузьминична косится на Юрия Михайловича, пытаясь отыскать на его лице хоть слабую тень неудовольствия, но тот смотрит на Татьяну с явным любопытством – все вы, мужики, одинаковы! – и Анна Кузьминична с неохотой встает с кресла. Райкомовские близнецы поднимаются вслед за ней и синхронно хватаются за кейсы.

– Мы будем в буфете, – бурчит Анна Кузьминична. – Петр Егорыч, вы нас не проводите? А то в ваших катакомбах без проводника ходить опасно.

Директор предупредительно распахивает двери, и руководящая группа, топая, как октябрята на выпасе, гуськом покидает кабинет.

– Я догадываюсь, зачем вы пришли, – не дожидаясь Татьяниных объяснений, говорит Юрий Михайлович. – Вы хотите уговорить меня аннулировать приказ об увольнении. Разочарую вас сразу – этого не будет.

Он едва успевает договорить фразу – и Татьяна тотчас, без всякой подготовки, начинает плакать. Глаза ее мгновенно набухают прозрачной влагой, нос краснеет, губы складываются в обиженную гримасу.

– Это жестоко, жестоко! – сглатывая слезы, говорит Татьяна. – Может быть, актеры повели себя немного легкомысленно, но нельзя же приговаривать за это к смертной казни!.. А увольнение – это казнь!

– Перестаньте демонстрировать свои профессиональные навыки! – Юрий Михайлович избегает смотреть на Татьяну. – Актерские слезы – недорогой товар. Этому учат в любом театральном институте.

– А в женские слезы вы верите? – Татьяна поднимает опухшие от слез веки. – Вы – сильный, умный, добрый человек. Ну почему вам так нравится выглядеть извергом?

– Я – изверг? – Юрий Михайлович возмущенно разводит руками. – А Рябинин кто – ангел? Он же вас предал!.. Почему же вы обвиняете всех вокруг, а его берете под защиту?

– Я умоляю вас, отмените приказ! – в голосе Татьяны слышатся какие-то новые решительные нотки. – Муж не знает, что я здесь. Он просто не пустил бы меня к вам. Я сделаю для вас все, что вы захотите, только отмените приказ!

– Вы с ума сошли? – сочувственно интересуется Юрий Михайлович. – Вы просто обольстительница из плохого кино. Но вам не кажется, что вы выбрали не самое удачное место для совращения?

Татьяна дергает за какой-то невидимый шнурок у горла – и пышная театральная хламида тяжелыми складками падает к ее ногам.

– Эт-то что такое? – ошеломленный Юрий Михайлович панически кидается к Татьяне. – Вы соображаете, что вы делаете? А ну-ка оденьтесь немедленно!.. Слышите?!.

– Я заперла дверь, – лихорадочно шепчет Татьяна, лицо ее почти касается лица Юрия Михайловича. – Ключ у меня. Не надо бояться, сюда никто не войдет…

– Сумасшедшая! – шипит Юрий Михайлович. – Всех вас надо в Кащенко! Одевайтесь сию же секунду, или я позвоню…

– В милицию? – Татьяна заглядывает в глаза Юрию Михайловичу. – Или в горком? Вы меня не обманете! Женщина всегда знает, нравится она или нет. Я же видела, какими глазами вы смотрели на меня там, на собрании…

И она неожиданно впивается в губы Юрия Михайловича долгим и мучительным поцелуем.

Щелчок. Блиц. Щелчок. Блиц…

Обалдевший Юрий Михайлович не сразу понимает, откуда вдруг появился этот режущий глаза свет…

Щелчок. Блиц. Щелчок. Блиц…

А когда понимает, то уже ничем не может себе помочь. Так и стоит посреди директорского кабинета с дико вытаращенными глазами, галстуком, съехавшим набок, и растерзанной рубашкой, в обнимку с голой красавицей, бесстыже улыбающейся в фотообъектив…

Щелчок. Блиц. Щелчок. Блиц…

Левушка аккуратно прячет фотокамеру в футляр, Татьяна деловито натягивает на себя хламиду. За их спинами – группа актеров. В глазах – ни удивления, ни осуждения, ни восторга. Закончился спектакль. Свершился акт возмездия…

– Признаться, я вас недооценивал! – почти с восхищением констатирует Юрий Михайлович. – Страшный вы народец!

– С волками жить – по-волчьи выть, – равнодушно отвечает Левушка. – Вы сами выбрали этот вид оружия.

– И что же вы будете делать с фотографиями? – кисло улыбается Юрий Михайлович. – Отошлете в газету «Правда»?

– Ну почему обязательно в «Правду»? – так же без интонаций отвечает Левушка. – Есть и другие правдивые газеты. Например «Юманите».

Юрий Михайлович пристально вглядывается в Левушку, пытаясь понять, не шутит ли он, но в глазах у Левушки холодно и пустынно, как в зимних небесах…

* * *

…В одном из многочисленных театральных переходов дорогу актерам внезапно преграждает группа угрюмых пареньков в чехословацких костюмах.

– Отдайте камеру! – негромко требует один из них, судя по виду, старший.

– Разве она ваша? – кротко удивляется Левушка и прячет фотокамеру за спину.

– Отдайте камеру! – не повышая голоса, повторяет старший.

– Лева, пас! – кричит Игорь, неизвестно когда и как оказавшийся за спиной у «чехословацкой» группы, и вытягивает руки: дескать, ловлю!

Левушка неловко кидает фотокамеру Игорю. Тот едва успевает поймать ее и тут же получает сокрушительный удар в переносицу. Удар, надо сказать, профессиональный, потому что Игорь валится наземь, как сноп. Истошно визжит Сима, Левушка бросается Игорю на помощь, но двое бравых пареньков мгновенно заламывают ему руки.

Старший вскрывает камеру: камера пуста, пленки нет.

– Где пленка?

Левушка с заломленными назад руками пожимает плечами:

– А ее и не было…

По знаку старшего Левушку быстро ощупывают – пленки нет.

– Я ж вам сказал: не было. Шутка!..

Старший коротко размахивается и в сердцах расшибает камеру о стену. Всхлипывают осколки. Вся операция занимает не более нескольких секунд.

Потрясенные и притихшие, стоят в театральном переходе артисты.

А слаженная группа «бойцов невидимого фронта» молча удаляется по пустынному коридору.

* * *

…В кабинете директора хлопочут врачи. Бледный Юрий Михайлович в расстегнутой рубахе лежит на директорском диване.

– Сволочи! – не может успокоиться Анна Кузьминична. – Нет, я этого так не оставлю!.. Я натравлю на них прокуратуру!

– Успокойтесь, Анна Кузьминична! – директор дрожащими руками наливает в стакан воды. – Выпейте тархунчику!.. Артисты погорячились… Они люди нервные!..

– Оставьте! – Анна Кузьминична отталкивает стакан. – Таким нервным место в Лефортове, а не на советской сцене! Будь моя воля, я бы их…

– Анна Кузьминична, – просит с дивана Юрий Михайлович, – соедините меня с Николаем Андреичем! А вы, Петр Егорыч, соберите труппу на последний разговор…

* * *

В репетиционном зале – звенящая тишина. Тишина, чреватая взрывом. Юрий Михайлович говорит внятно и раздельно, проверяя доходчивость сказанного внушительными паузами, – точно швыряет камешки с обрыва, всякий раз терпеливо дожидаясь, когда снизу донесется глухой стук…

– Я хотел бы довести до вашего сведения, что руководящие инстанции, получившие подробную информацию о ненормальной ситуации, создавшейся в вашем коллективе, настаивают на немедленном расформировании труппы. В ближайшие дни в театре будет работать специальная комиссия из представителей партийных и советских органов совместно с представителями общественности, которая все тщательно взвесит и разберется в безобразиях, которые здесь происходят…

Юрий Михайлович встает из-за стола, давая понять, что обсуждать сказанное не входит в его намерения. Он знает, что речь его произвела на аудиторию самое сильное впечатление и возможные прения могут это впечатление ослабить. Но он не знает, что последняя точка в сегодняшнем разговоре будет поставлена не им…

– Простите! – звонким голосом говорит Левушка. – Но прежде чем вы и ваши коллеги покинете этот дом, мы тоже хотели бы довести до вашего сведения кое-что. В знак протеста против незаконных и антигуманных действий руководства по отношению к нашему коллективу мы объявляем голодовку!..

– Что они объявляют? – переспросила Анна Кузьминична, не умея сразу переварить пугающий смысл услышанного.

– Голодовку! – Юрий Михайлович сверлит Левушку немигающим взглядом, как факир, внезапно разучившийся заклинать кобру.

– Наши требования! – продолжает Левушка. – Первое. Немедленно аннулировать приказ об увольнении актеров. Второе. Восстановить в репертуаре все спектакли Рябинина. И наконец, третье. Вернуть Рябинину советское гражданство и должность художественного руководителя театра. Пока эти требования не будут выполнены, мы прекращаем с вами всякие переговоры. В ответ на возможные попытки остановить голодовку силой мы вынуждены будем прибегнуть к самосожжению.

– К чему прибегнуть? – снова не врубается Анна Кузьминична. Видимо, слово «самосожжение» кажется ей некоей литературной метафорой.

– К самосожжению! – раздраженно отвечает Юрий Михайлович. Похоже, он и сам не может до конца поверить в серьезность всего происходящего.

– Что же касается лично вас и вашей компании, то мы предлагаем вам в течение пятнадцати минут покинуть помещение театра. – Левушка смотрит на часы. – Сейчас в подвале находятся трое наших товарищей. У них есть пакля, газеты и канистра с бензином. Если через пятнадцать минут вы еще будете находиться в этом здании, они, не дожидаясь дополнительного сигнала, совершат акт самосожжения.

– Тоже фокус? – тихо спрашивает Юрий Михайлович. – Как с пленкой?..

– Приглашаю вас лично убедиться в том, что это не выдумка, но не дольше, чем в течение тех же пятнадцати минут.

– Товарищи, – после долгого молчания снова тихо говорит Юрий Михайлович, – вы отдаете себе отчет… Это же политический шантаж… Неужели все в театре поддерживают эту дикую провокацию?

Юрий Михайлович обводит глазами присутствующих. Венецианский карнавал. Лысая гора. Съезд шизофреников. Даже у детей – глаза, как у леших.

– Вас устраивает такой ответ? – после выразительной паузы интересуется Левушка. – Или все-таки хотите посмотреть подвал?

Ситуация преглупейшая… Поддаться на провокацию, потребовать доказательств… Снова стать общим посмешищем…

– В таком случае, – продолжает Левушка, – не смеем вас больше задерживать. Боря!..

Игорь!.. Проводите товарищей… У нас слишком мало времени, – он деловито смотрит на часы.

* * *

…Группа «товарищей», эскортируемая стрижеными мальчиками в чехословацких костюмчиках, безмолвно движется по театральному тоннелю в направлении служебного входа…

* * *

…А в театре уже происходит нечто невообразимое!.. Актеры тащат театральную мебель… Баррикадируют двери… Заколачивают окна… Рабочие сцены стараются вовсю.

Театральный столяр Кондратьич, красноносый и вечно пьяненький, прилаживает к заколоченной двери леденящий кровь плакат: «Осторожно! Заминировано!»

– Хорошо придумал! – хвастается Кондратьич. – Теперь пусть только сунутся!..

– Что значит «заминировано»? – холодеет Левушка. – Здесь же дети!..

– Да что ты, Левушка! – хохочет столяр. – Это же так, бутафория… Для острастки…

– Тут некого стращать, старик, – строго говорит Левушка. – Стращать надо тех, кто снаружи…

– Тоже правильно, – соглашается огорченный Кондратьич. – Светлая ты голова, Левушка!..

* * *

…В театральном фойе собралась вся труппа. Сейчас актеры без грима, и можно впервые рассмотреть их лица. Усталые, землистого цвета, с синими кругами под глазами.

– Хорошенько подумайте, братцы, – взволнованно говорит Левушка. – Те, кто хочет уйти, могут уйти. В первую очередь, конечно, следует увести отсюда детей. Тех, кто считает необходимым остаться здесь, – прошу подойти ко мне!.. Без обид, братцы…

Из толпы выходят Татьяна, Сима, Боря…

– Товарищи! – директор, как обычно, складывает руки умоляющей лодочкой. – У вас у всех есть семьи, родители, дети… Подумайте, если не о себе, так хотя бы о них!..

Из толпы выходит Гордынский.

– Если будет позволено, – тихо говорит он, обращаясь к Левушке, – я бы хотел остаться. Обязуюсь подчиняться общей дисциплине.

– Оставайся! – Левушка пожимает плечами. – Каждый имеет право защищать свою честь. Если, конечно, она у него имеется…

Вслед за Гордынским из толпы выходит Федяева. Потом Андрей Иванович с Эллой Эрнестовной. Немного погодя к ним присоединяются супруги Тюрины. Выходит Гвоздилова.

– Елена Константиновна! – Левушка приятно ошарашен. – Вы хорошо подумали? Ваш выбор может иметь для вас самые серьезные последствия…

– Вы – эгоист, Лева, – усмехается Гвоздилова. – Все норовите героически умереть в одиночку. А другим, между прочим, тоже хочется войти в историю…

Из толпы выпархивают Аллочка и Ниночка, за ними, не выпуская из рук драгоценного патефона, выходит Дрюля.

– Дрюля! – радостно удивляется Тюрин. – Ты-то куда со своим патефоном?.. Ты же вне политики!

– А при чем тут политика? – меланхолически отвечает Дрюля. – Если мир раскололся без моего участия, то надо же мне где-то быть. Так уж лучше с вами.

– Товарищи! – взывает директор. – Еще не поздно остановить эту дурацкую комедию!.. Я уверен, если мы извинимся перед Юрием Михайловичем – нас простят…

Директор продолжает говорить, а из толпы выходят все новые и новые люди. Актеры, бутафоры, осветители, монтировщики…

* * *

…Кабинет директора теперь полностью оккупирован актерами. На директорском столе несколько телефонов, и все они в настоящий момент заняты. Из общего гула вырывается голос Федяевой.

– Шурик?.. Ты меня, пожалуйста, не расстраивай, сынок, учи сольфеджио!.. А вот Вера Ивановна говорит, что не учишь! В общем, если не сдашь зачет – про магнитофон забудь!..

– Бардак! – возмущенно вздыхает Тюрина. – Ведь договорились же болтать не более трех минут!.. В любой момент могут позвонить оттуда, – она выразительно тычет пальцем вверх, – а телефон занят!

– Ты за меня не волнуйся! – мурлычет в трубку Аллочка. – Голодовка голодовкой, а с голоду мы тут не помрем! У нас шикарный буфет, бывает даже горячее…

– Что ты плетешь? – настораживается Сима. – Какое тут у нас горячее?.. Мы же эвакуировали буфет! Или ты трескаешь тайком ото всех? Как Лоханкин?

– Я голодаю честно! – обижается Аллочка, прикрыв трубку рукой. – Наравне с коллективом! Просто муж нервничает. Должна же я как-то его успокоить?

– Фантастическая идиотка! – восхищается Сима. – Ты же дискредитируешь идею! А если телефон прослушивается?.. Выходит, наша голодовка – чистый блеф?

– Оля! – кричит в трубку Татьяна. – Отзвони в ВТО Антонине Васильевне!.. Скажи, что мы с Левушкой отказываемся от Пицунды! Пусть отдадут путевки кому-нибудь другому!..

* * *

Вечером Левушка обходит посты. У центрального входа дежурят Тюрин и Андрей Иванович.

– Сейчас-то потише, – докладывает Тюрин. – А днем был ужас!.. Оцепление милиции… Толпа с лозунгами… Орут… Бьют стекла…

– А почему бьют стекла? – удивляется Левушка. – Ну да, они же не знают, что произошло! Надо объяснить людям нашу позицию…

– Наивный вы человек, – усмехается Андрей Иванович. – Вы никогда не сталкивались с таким явлением, как организованный праведный гнев трудящихся? Будьте уверены, им уже объяснили вашу позицию.

* * *

В одном из театральных переходов Левушку настораживает некий странный звук, похожий на стук молотка по металлу. Левушка озирается. Тоннель пуст. Левушка заглядывает в темный проем – тут находится лестница, ведущая на чердак.

– Эй! – кричит он в пугающую темноту. – Кто там?.. Советую не прятаться! Сейчас сюда соберутся все посты и вам не поздоровится!

– Соберутся они тебе, с-час! – слышится откуда-то сверху ворчливый голос, и через секунду из мрака появляется столяр Кондратьич. – Отсюда никуда не докричишься!.. Изоляция, как в Петропавловке!

– Кондратьич! – Левушка принимает строгий вид. – Ты чего это здесь? Знаешь, который час? Половина второго!

– Сигнализацию делаю! – снисходительно объясняет Кондратьич. – Чтоб через крышу никто не проник! Ступи-ка на лестницу!.. Ну ступи, ступи, не бойся!

Левушка ступает на лестничную клетку, и тоннель заполняет свирепая трель звонка.

– С ума сошел! – пугается Левушка. – Ты же весь театр подымешь! Нашел время экспериментировать! Выключи немедленно!

– Легко сказать «выключи»! – кручинится Кондратьич. – Я пока только систему включения отработал. А выключение – это второй этап.

* * *

…Левушка в своей гримуборной чистит зубы.

За ним с выражением немой укоризны маячит Боря Синюхаев.

– И не проси! – сурово отрезает Левушка. – Еще и суток не прошло, а им подавай свидание! Тут не пионерлагерь!

– Но и не Бухенвальд! – парирует Боря. – Что плохого в том, что люди хотят повидаться с родными? Это естественное желание!

– Но не в нашей ситуации! Просто так милиция их в театр не пропустит. Значит, снова нужно звонить по инстанциям, просить, унижаться…

– Почему унижаться? – Боря чувствует в Левушкиных аргументах слабину. – Не просить, а требовать! Свидание с родными – это наше святое право!

– Ладно, – сдается Левушка. – Только свидание не должно длиться более получаса. И на это время следует усилить посты.

* * *

…По театральным переходам движется шумная толпа родственников с сумками, свертками и авоськами. В актерском фойе их встречает такая же шумная толпа артистов. И снова слезы. Такое ощущение, что эта встреча происходит не в центре Москвы, а где-нибудь в читинском остроге…

* * *

– Ты совсем синяя! – тревожится Аллочкин муж, молодой бородач в джинсовом костюме. – Ты не обманываешь, вас действительно хорошо кормят?.. Ты сказала им, что у тебя гастрит?

– Толечка, не волнуйся! – Аллочка смотрит на мужа правдивыми и влюбленными глазами. – Кормят, как в «Арагви». Только никому об этом не говори, ладно?.. Все-таки официально у нас голодовка.

– Понимаю, – заговорщицки говорит бородатый Толечка и вынимает из сумки объемистый сверток. – В таком случае, вот!.. Это тебе от мамы. Тут пирожки с капустой. Съешь сама и передай товарищу.

– Толечка, спасибо, но… – мрачнеет Аллочка. – Я не возьму. У нас это не полагается, – и снова поднимает на мужа невозможно искренние глаза. – Ты не беспокойся, я тут жру, как слон!

* * *

– …Да не тычь ты мне свое яблоко! – с нарочитой суровостью одергивает сына Федяева. – Ты же знаешь, я их терпеть не могу! Как твое сольфеджио? Только не врать, Шурик!..

– Нормально! – хрумкает яблоком Шурик, узкий, бледный, ушастый отрок, похожий на умную летучую мышь. – Учу, как обещал… Мам, а правда, что вы против советской власти?

– Чепуха! – яростно говорит Федяева. – И ты не должен повторять вслух эту чушь! Эти мерзкие сплетни распространяют злые и глупые люди! Кто тебе это сказал?

– Вера Ивановна! – Шурик увлеченно грызет яблоко. – А еще она сказала, что я не имею права на бесплатное обучение, потому что моя мать махровая антисоветчица. А я ей сказал, что она сволочь!

– Как ты посмел! – Федяева закатывает сыну звонкий подзатыльник. – Вера Ивановна – прекрасная учительница, пожилая женщина, заслуженный человек! Сегодня же извинись, понял?

* * *

…Левушкина мама поразительно похожа на сына: такая же круглолицая, толстая, одышливая, в глазах – зеленая искра романтического непо-коя. Единственно, чего ей недостает для полного сходства с Левушкой – это яркого блюдца лысины, венчающего облик нашего героя.

– Левушка, я не засну всю ночь, если ты не съешь хотя бы кусочек кулебяки. Тебе необходимо есть, у тебя плохое сердце, и жена совершенно за тобой не следит! Вот такой малюсенький кусочек – разве это принципиально?

– Ну какая кулебяка, мама? – морщится Лева. – Мы же объявили голодовку. Это была моя инициатива. Ты дезавуируешь меня как лидера!

– Юрий Михайлович сказал, – мама неожиданно склоняется к Левушкиному уху, – что тебе грозит тюрьма… Но он готов тебя защитить, если ты снимешь свои дурацкие требования…

– Ты разговариваешь с этим подонком? – отшатывается Левушка. – За моей спиной? Я запрещаю тебе вести с ним переговоры! Ты слышишь, запрещаю!

– Глупенький! – плачет мама. – Юрий Михайлович – интеллигентнейший человек… Он хочет тебе добра! Я презираю твоих друзей! Они тебя не понимают. Они же не люди – артисты!

* * *

…В стороне от гомонящей толпы сидит углубившаяся в чтение Гвоздилова. Завистливо потолкавшись среди чужих родственников, к ней подсаживается так никем и не востребованная Ниночка.

– А вы почему в одиночестве, Елена Константиновна? Учтите, больше свиданий не будет! Лев Александрович категорически против!

– Все мои в отъезде, – оторвавшись от книги, говорит Гвоздилова. – Старики на даче, муж в командировке. Слава Богу, догадалась, взяла с собой «Новый мир».

– А у меня и вовсе никого! – жалуется Ниночка. – Родители в Челябинске. Я же иногородняя. А как вы переносите голодовку? Ничего?.. Я – ужасно!

— Я– тоже! – простодушно отзывается Гвоздилова. – Еще один день – и съем собственную кофту… Вообще, долговременные подвиги не для меня. Меня надо сразу кидать на амбразуру, а то я опомнюсь – и всех продам!

– Сказать по правде, – набирается храбрости Ниночка, – я очень удивилась, когда вы остались… У вас все-таки особенное положение, кино, успех… Зачем вам эта голодовка?

– Сама не знаю, – усмехается Гвоздилова. – Человек познается по глупым поступкам. Замужество, деньги, карьера – это стереотипы биографии. А вот глупый поступок – он всегда только твой!..

* * *

Бессонный Лева обходит ночные посты. На сей раз у центрального входа дежурят Боря Синюхаев и Игорь Гордынский.

– Ну что на западном фронте? – интересуется Левушка. – Надеюсь, без перемен?.. Хотя если без перемен – это тоже скучно!

– Нам скучать не дают, – отзывается Гордынский. – Сегодня двоих шуганули. Пытались пролезть через бутафорский цех!

– Чего они добиваются? – удивляется Левушка. – Мы же их предупредили, что если они попытаются воздействовать на нас силой…

– Плевать они хотели на наши предупреждения, – усмехается Боря. – Слышишь, что на улице делается?.. А ведь уже первый час ночи!

– А что плохого в том, что люди митингуют? – беспечно возражает Левушка. – Может, они хотят выразить нам сочувствие…

– Сочувствие? – переспрашивает Гордынский. – Странный у них способ выражать сочувствие. Вот уже час скандируют одно только слово «под-ле-цы!» Подлецы – это мы…

– Почему «подлецы»? – сомневается Левушка. – Во-первых, они кричат неразборчиво… Мне вот, например, слышится «мо-лод-цы!» Да-да, молодцы! Зачем так плохо думать о людях…

* * *

…Левушка идет по пустынному ночному коридору… Гулкое эхо усиливает и множит стук его каблуков. Странно выглядит театр ночью. Огромное, пустое, чужое здание с притаившейся по углам враждебной тишиной.

Внезапно Лева останавливается. Где-то здесь, совсем рядом, в одном из переходов, слышны звуки крадущихся шагов. Левушке становится не по себе.

– Кондратьич! – говорит Левушка и сам пугается собственного голоса. – Это ты тут шебуршишь?.. Не валяй дурака, Кондратьич, слышишь?

В ту же секунду, неслышные, как привидения, на Левушку наваливаются трое… Зажимают ему рот… Заламывают руки… Волокут в темноту… Несколько коротких ударов по корпусу, последний – отрезвляющий – по лицу. Левушка так ошеломлен, что даже не пытается сопротивляться.

– Не ори, – шепотом предупреждают его, – а слушай внимательно. Если завтра к десяти утра вы не прекращаете бузу – вам будет очень хреново. А тебе, барбос, в особенности. Усек?

– Не совсем, – вежливо отвечает Левушка и облизывает кровоточащую губу. Теперь, перед лицом опасности, он вдруг совсем успокоился.

– Попадешь в Склифосовского – там сообразишь! Цацкаться с вами, засранцами, тут никто не будет. Это вам не Польша. Так и передай своим карбонариям!..

– А вы кто? – простодушно интересуется Левушка, пытаясь запомнить хоть одного из преследователей в лицо. – От кого передать?

– Благодарные зрители! – с коротким смешком рекомендуется призрак. – В общем, запомни: завтра к десяти вас уже здесь нету! И не вздумайте что-нибудь отчебучить!

Там, за спинами ночных гостей, явно что-то происходит. Левушка даже не видит, а скорее чувствует это. Видимо, то же начинают чувствовать и гости. Один из них резко оборачивается, и в образовавшемся зазоре мы видим фигуру Игоря Гордынского.

– Игорь! – кричит Левушка. – Не подходи! Их трое! Чеши за ребятами!

– Ничего! – с веселой яростью отзывается Игорь. – Как-нибудь отмахнемся!.. Ну-ка подите сюда, голубки!.. Я вам прочищу клювики…

Двое не заставляют себя просить вторично и молча набрасываются на Игоря, третий придерживает Левушку за заломленную руку. Игорь дерется легко и красиво, точно фехтует. Кажется, ему важнее выглядеть красиво, чем победить. Левушка внутренне как-то обмякает и успокаивается, и поэтому пропускает тот роковой миг, когда Игорь вдруг оказывается на полу. Его продолжают бить ногами, и, хотя длится это считаные секунды, Левушке кажется, что прошла целая вечность. Все кончается так же неожиданно, как началось. Три призрака точно растворяются в ночных коридорах, оставив на полу неподвижного Гордынского.

– Игорек! – Левушка склоняется к Игорю. – Ты живой?.. Не пугай меня!.. Ответь что-нибудь!

Гордынский молчит. Левушка беспомощно озирается по сторонам.

Тоннель жутковато пуст, как улица зачумленного города. Ни звука, ни шороха. Только эхо Левушкиного голоса продолжает колотиться в гулких переходах огромного здания.

– Братцы! – отчаянно кричит Левушка. – Игорю плохо!.. Помогите же кто-нибудь, братцы!..

Левушка судорожно хватает Гордынского под мышки и волочит по тоннелю. Пот катится с Левушки градом, каждый шаг дается ему с трудом. В какой-то момент он замечает, что за Игорем тянется алая влажная полоса – полоса настоящей, а не бутафорской крови!.. – и это повергает его в ужас.

– Игорек! – жалобно просит Левушка. – Потерпи, дорогой!.. Ты слышишь меня?.. Потерпи, не умирай!..

* * *

Он еще продолжает тянуть Гордынского по пустому тоннелю, хотя уже чувствует, как деревенеют кисти рук и нарастает боль в лопатке. Он знает, что скоро боль станет невыносимой и руки разомкнутся сами собой – тогда их могут не хватиться до утра…

– Братцы! – Левушке кажется, что он кричит во всю силу легких, а между тем из горла вырывается только сиплый клекот. – Он же умрет!.. Помогите, братцы!..

* * *

…Их так и находят, полусидящими в обнимку у каменной стены. Левушка бережно прижимает к груди голову Гордынского. Кто-то щупает им пульс… Кто-то заглядывает под веки… Кто-то поднимает их на руки и несет по коридору…

* * *

…В репетиционном зале актеры хлопочут вокруг забинтованного, как кокон, Гордынского. Кризис миновал, страхи остались позади, но Игорь продолжает оставаться безусловным героем дня. Левушке тоже перепало несколько комплиментов, но поскольку он в сравнении с Игорьком выглядит менее эффектно – всего лишь крохотный пластырь на щеке – то ему поневоле приходится отойти на второй план.

– Я сам виноват! – Игорь уже в десятый раз с удовольствием анализирует ситуацию. – Надо было сразу же вырубить первого. Он был поздоровей. А я стал демонстрировать класс, показывать приемы…

– Помолчи, балаболка! – с плохо скрытой симпатией прикрикивает Федяева. Видимо, Гордынскому опять удалось на какое-то время завоевать это суровое сердце. – Тебя не тошнит?.. Если не тошнит – значит, все в порядке. Сотрясения мозга нет.

– Да-а, Кондратьич, – осуждающе говорит Тюрин. – Плохой из тебя Кулибин! Сигнализация, сигнализация!.. А она не фурычит!..

– Почему не фурычит? – обижается Кондратьич. – Схема работает отлично. Только контакт иногда барахлит… Техника – упрямая вещь!..

– Они пошли в атаку! – Борины глаза полыхают мрачным огнем. – Значит, наша угроза не принята всерьез. Предлагаю с сегодняшнего дня всем ночевать в репетиционном зале. Сюда же надо перенести канистры с бензином!

– Боря, вы так страшно говорите! – зябко хихикает Ниночка. – Как будто и вправду собираетесь облить себя бензином и поджечь!

– А вы, Нина, – тихо говорит Левушка, – все это время полагали, что мы шутим? В таком случае вы ошиблись, и вам еще не поздно уйти…

* * *

…Сима распахивает дверь в свою гримуборную и останавливается на пороге. Аллочка бьется в истерике, Ниночка успокаивает рыдающую подругу.

– Вы чего, телки? – озадаченно спрашивает Сима. – Дома какое несчастье?.. Или это у вас с голодухи?

– Не хочу! – заходится от рыданий Аллочка. – Не хочу больше играть в народовольцев!.. Не хочу голодать! Не хочу обливаться бензином!

– А-а! – нехорошо улыбается Сима. – Вот оно что!.. Решила мазать лыжи?.. Ну так катитесь! Только тихо, без деклараций…

– Вы на нее не сердитесь, Серафима Михайловна, – просит Ниночка. – Просто так совпало… У Аллы сегодня день рождения…

– Во кретинка! – всплескивает руками Серафима. – Тогда тем более чего реветь! Веселиться надо! В твоем возрасте это еще праздник.

– А с чего мне веселиться? – Аллочка продолжает всхлипывать. – В этот день Толик всегда водил меня в «Арагви». Абхазские розы покупал. Вот когда было весело…

– Ну насчет «Арагви» – это вряд ли, – задумчиво говорит Сима. – И розы тоже… А день рождения мы тебе сотворим. И не хуже, чем твой Толик…

* * *

– Коля! – Левушка умоляющими глазами смотрит на монтировщика декораций Колю Малинина. – Если не ты, то никто. На тебя вся надежда. Нужны цветы. Желательно розы. Это дело чести. Рискнешь?

– Да я – пожалуйста! – неуверенно говорит Коля. – Но ведь там же оцепление… Кто же меня пропустит обратно?.. А незаметно, я думаю, не проскочишь!..

– Проскочишь! – настаивает Левушка. – Со стороны столярного цеха здание не просматривается, там крыши. Потом – ты не артист, тебя никто не знает, в крайнем случае мы потребуем, чтобы тебя пропустили!

* * *

…Гремит бравурная музыка. Стремительно раздвигается занавес. Из глубины сцены на зрительный зал идут Аллочка и Андрей Иванович. Она – в крохотной изящной короне и в длинном сверкающем платье. Он – в смокинге, в цилиндре и в белых перчатках.

– Господа! – торжественно произносит Андрей Иванович. – Сегодня нашей несравненной Алле Васильевне шарахнуло целых двадцать пять! Вы скажете, столько не живут. Да, действительно, возраст преклонный. Но наша славная развалюха не сдается, отчаянно цепляется за жизнь, молодится изо всех сил, что и позволяет ей выглядеть аж на восемнадцать!.. Поздравим же нашу ветераншу с круглой датой и пожелаем ей новых сценических, а возможно – чем черт не шутит! – и женских побед!.. Никакой день рождения не обходится без подарков, поэтому убедительно прошу вас, оторвите от себя последнее и поделитесь им с той, которая никогда не жалела для вас своего искрометного таланта! Кто что может, господа, кто сколько может!..

Музыка усиливается, актеры пестрой вереницей тянутся на сцену, перед Аллочкой растет гора подарков. Каждый подарок Андрей Иванович оценивает отдельно.

– Игорь Гордынский! – возвещает Андрей Иванович. – Не найдя в своем имуществе ничего более существенного, чем он сам, Игорь дарит юбилярше номер телефона своего общежития и право звонить ему в любое время суток!

– Вообще-то я замужем, – кокетливо улыбается юбилярша.

– Но бывают минуты острой тоски!.. – разводит руками забинтованный Гордынский.

– Супруги Тюрины! – продолжает Андрей Иванович. – Что несут на алтарь супруги Тюрины? Книга «Золотой теленок». Супруги уверяют, что из всего золота, которое они накопили за свою жизнь, эта вещь – самая дорогая… Посмотрим цену… Да, действительно: один рубль шестьдесят копеек!

Вслед за супругами Тюриными на сцене появляется степенный Дрюля со своим неизменным патефоном.

– Андрей Мартьянов! – объявляет Андрей Иванович. – Или попросту Дрюля! В отличие от всех предыдущих подарков, – это уже не просто подарок, а самый настоящий подвиг!.. Ибо представить себе Дрюлю без патефона так же невозможно, как Льва Толстого без бороды.

Андрей Иванович продолжает вдохновенно сочинять все новые репризы. Один за другим поднимаются на сцену актеры… Счастливая раскрасневшаяся Аллочка принимает бесконечные подарки…

– А теперь главный подарок нашего вечера! – в голосе Андрея Ивановича появляется зычное тремоло. Таким голосом цирковые шпрехштал-мейстеры объявляют смертельные номера. – Слабонервных прошу держаться за стулья!.. Шоколадный торт!

Новый всплеск музыки – и на сцену выносят торт. Помпезное архитектурное сооружение, отдаленно напоминающее Дом дружбы на Калининском проспекте… Мавританские башни, розочки, виньетки… Комбинация невообразимых фитюлек… Колеблющиеся язычки свечей… Левушка преподносит имениннице огромный букет роз… С треском взрываются елочные хлопушки…

– Господа! Только без жлобства! – предупреждает Андрей Иванович. – Ввиду голодовки торт сделан из папье-маше! Поэтому поступим, как в советском кино, – сделаем вид, что поели, и вытрем губы салфеткой!

– Дорогие мои! – говорит Аллочка, и гомон стихает. – Вы даже не представляете, что вы все для меня значите! Я и раньше знала, что моя жизнь без вас была бы неполной, но сегодня я поняла, что если я потеряю вас, то жизнь моя потеряет смысл!

– Не плачь! – кричит Левушка. – А то мы сейчас слабые – пойдет цепная реакция… Давайте танцевать! Кавалеры приглашают дам, а я приглашаю именинницу! Володя, вальс!

На сцену обрушивается вальс. Левушка подхватывает Аллочку, Андрей Иванович – Эллу Эрнестовну. Гордынский – Гвоздилову… На сцене появляется все больше и больше танцующих пар… Тюрин церемонно приглашает жену… Боря вовлекает в круг танцующих Татьяну… Дрюля тянет за руку упирающуюся Федяеву… Вальс, вальс! В какой-то момент Татьяна начинает с тревогой наблюдать за Левушкой. Тот беззаботно кружится с Аллочкой, рассказывает что-то смешное, хохочет, но по его посеревшему лицу Татьяна понимает, что с ним происходит неладное… Она склоняется к Бориному уху, шепчет ему что-то, тот понимает с полуслова, очередной вираж – Боря элегантно оттирает Левушку и кладет Аллочкину руку себе на плечо…

* * *

– Это глупо! – за кулисами Татьяна отчитывает запыхавшегося Левушку. – Хорохоришься, как петушок! А у тебя больное сердце!.. Выпей таблетку интенкордина, слышишь?..

– Никаких таблеток! – вытирая платком влажный лоб, отмахивается Левушка. – Если я проглочу таблетку – это будет уже не голодовка!.. И вообще я прекрасно себя чувствую!..

* * *

…В директорском кабинете, как всегда, полно народу. Пожалуй, даже больше, чем всегда, потому что для личных звонков отведен только один телефон, и, естественно, к нему тут же выстроилась очередь. Три остальных телефона курирует дежурный – надо следить, чтобы их никто не занял, а заодно не проворонишь звонок «сверху».

– Ну что? – влетает в кабинет Левушка. – Ни ответа ни привета? Это плохо!.. Так они действительно заморят нас до смерти! Видимо, проверяют на вшивость…

Звонит один из трех незанятых телефонов. Боря кидается к столу, безошибочно определяет нужный телефон и тут же намертво прилипает к трубке.

– Алло!.. Кто-кто?.. Какой Попов?.. Ой, извините, я вас не узнал!.. Это Боря Синюхаев! Здрась-те, Сергей Сергеич!.. Да пока ничего, живы-здоровы…

Левушка расплывается в радостной улыбке – видимо, человек, назвавший себя Поповым, ему чрезвычайно симпатичен. Он делает Боре нетерпеливые пассы, чтобы тот передал ему трубку, и в конце концов, не выдержав, отнимает ее силой.

– Сергей Сергеич? – возбужденно кричит в трубку Левушка. – Здрасьте, Лева Бусыгин!.. Спасибо, что позвонили, а то мы тут задыхаемся без новостей!.. Приедете? Прекрасно!.. Будем ждать!..

– Я думал, кто из начальства, – разочарованно бухтит сквозь бинты Гордынский. – А Попов нам не помощник! Чего доброго, еще начнет призывать нас капитулировать…

– Сергей Сергеич? – вскидывается Лева. – Да ты спятил! Левак, прогрессист, друг шефа!.. Я уже не говорю о том, что писатель классный! Его самого гробили – будь здоров!

* * *

– Да, обстановочка тут у вас!.. – Сергей Сергеевич обводит взглядом репетиционный зал. – Желябов помер бы от зависти! Газеты, пакля, бензин… Самим-то не смешно? Уж на что я пожил на белом свете, а диссидентствующих артистов вижу впервые! Писатели – да, ученые – да, инженеры – куда ни шло, но артисты? Боюсь предстать перед вами консерватором, но, по-моему, дело артиста – играть на сцене, в кино, а не в политику! Ну ладно, что сделано, то сделано… Давайте думать, как отмываться! Сами понимаете, одними только извинениями вам теперь уже не отделаться!

– А мы не собираемся ни перед кем извиняться! – отчеканивает Левушка. – Извиняться должно правительство. Мы выдвинули требования и ждем, когда они будут выполнены!

– Ой как страшно! – смеется Сергей Сергеевич. – Ребята, вы клинические идиоты! Решили напугать державу? Ее и не такие пугали. Вы ведь, поди, представляете себя этакими героями Брестской крепости? И полагаете, что вся страна не спит, наблюдая за вашей доблестью?.. В таком случае я вас разочарую, стране на вас глубоко наплевать!.. Ну есть, конечно, заинтересованные люди, которым приказано вас постращать… Но ведь и они в этой игре пешки, от них ничего не зависит!.. Ну подставите вы Юрия Михайловича, ну снимут его с работы, а завтра придет другой. Ну свалите вы этого другого, а послезавтра придет третий!.. А до правительства вам – как до звезд, правительство эта мышиная возня не интересует, да и вряд ли оно вообще о вас слышало…

– Услышит! – уверенно говорит Федяева. – Есть еще и такое понятие, как общественное мнение! Мы рассчитываем на поддержку общественности.

– Общественное мнение? У нас? – Сергей Сергеевич пожал плечами. – Ну понятно, что толпа, которая бьет вам стекла и выкрикивает ругательства, – это никакая не общественность, а хорошо организованная массовка. Но вот беда! – прогрессивной демонстрации, призывающей поддержать вашу акцию, я на улицах что-то не заметил. А знаете почему?.. Да потому, что все нормальные люди над вами смеются! Во всякой борьбе есть свои правила, и эти правила надо соблюдать. А если кучка экзальтированных шутов выдвигает заведомо невыполнимые требования и пытается шантажировать правительство – это может вызвать у интеллигенции только снисходительную улыбку! Ну переубедите меня! Докажите мне, что вы серьезные, взрослые, политически зрелые люди!.. Сформулируйте мне вашу идею! Объясните конкретно, чего вы добиваетесь!

– У нас несколько требований, – спокойно отвечает Боря. – Почти все они касаются защиты нашей чести и достоинства. Но главное, на чем мы настаиваем, это – возвращение Рябинину советского гражданства!

– Вот-вот! – с усмешкой кивает Сергей Сергеевич. – А вы уверены, что он сам этого хочет? А что, если он специально давал все эти скандальные интервью, чтобы иметь возможность остаться на Западе? Вы скажете, что он мог там остаться и без скандала? Верно, мог! Но без скандала он там никому не нужен. Чтобы Запад проявил к тебе интерес, ты должен иметь ореол мученика, изгнанника, борца за права человека! Неужели вам никогда не приходила в головы такая элементарная догадка?

– Как вам не стыдно! – едва сдерживая ярость, говорит Сима. – Вы же ближайший друг Георгия Петровича! Почему вам так не терпится сделать из него подлеца?

– Ну вот и я попал в реакционеры, – разводит руками Сергей Сергеевич. – Разумеется, я не знаю истинных намерений Георгия Петровича. Я только пытаюсь мыслить логически. Рябинин, что называется, тертый калач и, в отличие от вас, превосходно знает правила игры. Давая все эти интервью в печать, он не мог не понимать, чем это для него кончится!.. А это значит, что он шел на лишение гражданства сознательно! Ну вот скажите, звонил ли он вам хоть раз из Лондона? Объяснял ли свои поступки? Беспокоился ли, как вы тут без него?.. Нет? Нет!.. Так какого же черта вы портите себе жизнь в угоду его биографии? Во имя какой идеи вы, нищие советские комедианты, разыгрываете из себя матерых диссидентов? Впрочем, воля ваша, поступайте как знаете, я искренне хотел вам помочь…

– Спасибо, – проникновенно отвечает Гвоздилова. – Вы действительно сделали все, что могли. И не ваша вина, что мы оказались такими идиотами.

Наступает неловкая пауза. Никто не предлагает Сергею Сергеевичу уйти, но он чувствует, что от него ждут именно этого. Пауза затягивается. И тогда Сима, точно показывая, что разговор исчерпан, затягивает тоненьким голоском:

– Наверх вы, товарищи, все по местам, Последний парад наступает…

Ее поддерживает еще несколько голосов. Поют по-семейному, тихо, нестройно и жалостно. Будто это не гордая мужественная песня, а саратовские страдания. Сергей Сергеевич некоторое время зачарованно слушает песню, словно пытаясь вникнуть в ее смысл, а затем резко поднимается со стула и, не прощаясь ни с кем, выходит из репетиционного зала. Вслед за ним выскакивает Левушка…

…Сергей Сергеевич стремительно удаляется по коридору. Левушка едва поспевает за ним.

– Сергей Сергеич! – задыхаясь, говорит Левушка. – Извините, если мы вас обидели… Вы же знаете, артисты, как дети… Ну брякнули по простоте душевной…

– А вы что, действительно голодаете? – Сергей Сергеевич внезапно останавливается. – По-настоящему?.. То есть все это время вы ничего не ели?..

– Конечно, ничего! – удивляется Левушка. – А как же иначе? Если бы мы голодали не по-настоящему – мы перестали бы себя уважать.

– Господи, какие идиоты! – ужасается Сергей Сергеевич. – И я еще взывал к их разуму!.. Да, до сегодняшнего дня я был о вас лучшего мнения.

– Неправда! – тихо говорит Левушка. – Вы всегда были о нас худшего мнения. Ä мы оказались лучше. Это-то вас и раздражает. Разве не так?

Прощаются они молча и, не подавая друг другу руки, – просто обмениваются кивками. Сергей Сергеевич долго смотрит, как Левушка уходит по бесконечному тоннелю.

– Дураки! – вдруг с неожиданной яростью кричит Сергей Сергеевич. – Чтобы стать Христом, надо иметь идею! А у вас ее нет и не может быть! И не прикидывайтесь детьми! Вы – злобные, коварные, хитрые, подлые и тупые существа! Нет, вы не дети! Вы – сукины дети!

Левушка останавливается посередине тоннеля и поворачивается к Сергею Сергеевичу. Кажется, сейчас он ответит оскорблением на оскорбление, наговорит кучу яростных и запальчивых слов, сорвется на крик. Но вместо этого Левушка набирает воздуха в легкие и вдруг заводит звонким, как струна, голосом:

– Наверх вы, товарищи, все по местам, Последний парад наступает…

Тут он по-дирижерски взмахивает руками, и по его яростному взмаху оглушительно вступает мощный невидимый хор:

– Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает!..

Сергей Сергеевич ищет по карманам платок, чтобы промокнуть внезапно вспотевший лоб, а когда вновь поднимает глаза, Левушки в тоннеле уже нет.

– А хор, набирая яростную силу, продолжает катиться по гулким, пустым коридорам:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает!..

* * *

…Ночь. Репетиционный зал. Артисты спят тут, не раздеваясь: кто на полу, кто на пандусе, кто на сдвинутых столах. Впрочем, судя по приглушенным разговорам, возникающим в разных концах помещения, спят далеко не все…

* * *

– Толика жалко! – всхлипывает Аллочка. – Случись со мной что-нибудь, он просто погибнет! Ты же знаешь, какой он ни к чему не приспособленный!

– Ах оставь! – машет рукой Ниночка. – Чего это он неприспособленный? Сам готовит, сам стирает, сам полки делает… Уж кто другой, а твой Толик не пропадет!

– Девочки, а давайте я сказку расскажу, – предлагает Игорь. – Жил в одном королевстве свирепый дракон. Каждое утро ему на завтрак приводили красивую девушку…

– Опять он о еде! – возмущается Ниночка. – Ты что, нарочно, что ли?.. У меня и так живот к позвоночнику прилип!

– Что же я могу поделать? – вздыхает Игорь. – На том стоит весь мировой фольклор. Раз – и слопал Красную Шапочку!

– Игорь! – тихо спрашивает Аллочка. – Как ты думаешь, что с нами будет?.. Неужели нам позволят вот так умереть? Господи, уж лучше бы нас всех арестовали!

* * *

– Лен, ты спишь? – Сима в темноте подползает к прикорнувшей в углу Гвоздиловой. – Я хочу сказать тебе… В общем, ты прости меня… Ну ты понимаешь за что… Я была дура!

– Я не сержусь, Сима! – как всегда ровно, отвечает Гвоздилова. – Я сама актриса и хорошо знаю, что такое артисты. Им надо все время с кем-то бороться. Это оттого, что их унижают…

– Вот, возьми! – Сима протягивает Гвоздиловой сверток. – Это твое. Ну трусики… Я спрятала их тогда в душевой… Обозлилась на тебя… А теперь вижу – ты… Возьми, а?

– Вы так торжественно их преподносите, – смеется Гвоздилова. – Как переходящее знамя. Так и хочется горячо поблагодарить вас за оказанное доверие!

* * *

– …А в Пицунду мы можем поехать осенью! – говорит Татьяна. – Путевки будут, мне обещали.

Татьяна видит, как лицо Левушки покрывается бисером пота.

– Что, что, Левушка? Опять сердце?..

– Ерунда! – морщится Левушка. – Обыкновенный спазм! Это от перемены погоды… Ничего, сейчас отпустит!

– Левушка, я боюсь! – Татьяна прикладывает ухо к Левушкиной груди. – Бухает, как молоток! Очень болит, да? Давай вызовем врача?

– И думать забудь! – отстраняется Левушка. – Только врачей здесь не хватало!.. Накормят тебя через трубочку – и кончилась твоя голодовка!

– Да пошла она к черту, эта голодовка! – плачет Татьяна. – У тебя больное сердце! Тебе нужен режим! И ребята вон еле ходят… Давай вызовем!..

– Не смей! – сипит Левушка. – Ты сделаешь мне только хуже!.. Меня уже отпустило! Правда, отпустило!

Левушка умиротворенно улыбается, чмокает Татьяну в губы и демонстративно поворачивается на правый бок. Татьяна еще какое-то время с тревогой смотрит ему в лицо и успокаивается только тогда, когда слышит ровное и размеренное сопение.

* * *

…И снова по театральным проходам несется взмыленная группа начальников. Юрий Михайлович, Анна Кузьминична, трое из райкома и сопровождающие их молодые люди с короткими спортивными прическами и в костюмчиках чехословацкого производства.

* * *

…Актеры молча выстроились на сцене… Ни звука, ни движения. Глядя на эту безмолвную толпу, можно предположить, что визит высоких гостей не производит на них никакого впечатления. В глазах актеров – ни страха, ни ожидания, ни любопытства.

На этом фоне Юрий Михайлович, и без того изрядно подрастерявший большую часть своего сановного достоинства, выглядит жалким и униженным просителем.

– Товарищи! – произносит Юрий Михайлович, и на лице его брезжит извиняющаяся улыбка. – Вышестоящие инстанции ознакомились с вашими требованиями и сочли возможным их удовлетворить. Приказ об увольнении актеров аннулирован. Спектакли Рябинина сохраняются в репертуаре. Фамилия его соответственно остается в афише… Что же касается возвращения Рябинину гражданства… тут вопрос, более сложный… необходимо выяснить мнение самого Рябинина… с ним будут вестись переговоры…

Юрий Михайлович спотыкается на полуслове. Он ждал любой реакции – смеха, ропота, но только не этой странной аморфной тишины. Не обрадовались, не разозлились. Стоят и молчат.

И Юрий Михайлович, пугаясь этого равнодушного безмолвия, начинает торопливо начинять паузу словами:

– Поверьте, товарищи… Делается все возможное… К сожалению, вопрос о возвращении гражданства находится не в компетенции министерства культуры… Но компетентные органы прилагают все усилия…

И снова глухой ухаб тишины. Никто не двигается, никто не произносит ни слова. И Юрий Михайлович, окончательно теряя остатки респектабельности, продолжает барахтаться в этой тишине, с ужасом чувствуя, что увязает в ней все глубже…

– Я уверен, товарищи, что вопрос решится положительно… Просто следует запастись терпением… Нельзя форсировать события… Товарищи, почему вы молчите?.. Скажите хоть что-нибудь!..

И опять – ни звука в ответ… Хоть бы один вздохнул, зевнул или переступил с ноги на ногу!..

Тишина становится для визитеров невыносимой, превращается в настоящую пытку. Непостижимые типы эти артисты. Стоят и смотрят. И по их глазам не понять, слышат ли они, что им говорят…

– Да люди вы или нет? – неожиданно кричит Анна Кузьминична. И на глазах у нее закипают слезы. – Что вы еще от нас хотите? Хватит нас мучить! Если вам не жаль самих себя, то пожалейте хотя бы Юрия Михайловича!.. У него предынфарктное состояние!

– Не надо кричать, – негромко говорит Боря. – Спасибо за информацию. Мы все поняли. К сожалению, ваш визит запоздал. Голодовка была бы прекращена и без вашего прихода.

Толпа актеров расступается, открывая глубину сцены, и у Юрия Михайловича обрывается сердце: там, на сцене, привязанный веревками к деревянным носилкам, торжественный и неподвижный, лежит Левушка.

На секунду в мозгу Юрия Михайловича вспыхивает слабая искра надежды – не очередной ли розыгрыш? – но тут же гаснет, не успев оформиться в сколько-нибудь внятную мысль. Нет, никакой это не розыгрыш. У смерти свое, особое выражение лица. Его видно сразу. Оно проступает сквозь любой грим.

– Простите, – говорит Боря, обращаясь в зал. – Но мы хотели бы остаться одни. Нам надо проститься с нашим товарищем. Не волнуйтесь, никаких эксцессов не будет. Через несколько минут мы покинем это помещение…

* * *

…Актеры тщательно и подробно готовятся к своему выходу на публику. Натягивают на себя хламиды. Накладывают грим. Подводят глаза. И вот уже исчезают желтизна кожи, заострившиеся носы и впалые щеки. Словом, кто угодно, только не те, которых наблюдали еще минуту назад.

* * *

…Впервые за это время мы выбираемся из глубоких, душных и полутемных театральных помещений на залитую солнцем весеннюю улицу.

Собравшаяся перед театром толпа под приглядом милиции ведет себя довольно спокойно, однако в этой толпе чувствуются притаившиеся до поры грозовые разряды. Внимание собравшихся приковано к обшарпанной неказистой двери служебного входа. Наконец дверь распахивается – и перед толпой предстает странная похоронная процессия: группа людей с раскрашенными лицами и облаченных в декоративные лохмотья несет на плечах носилки со столь же экстравагантно выглядящим покойником. Должно быть, вот так же средневековая толпа реагировала на появление «ведьм», которых выставляли на площадях, дабы обыватель мог напрямую выразить им свое презрение и свой гнев – она зашевелилась, зароптала, загудела, охваченная общим электричеством гражданского негодования. Над головами взметнулись самодельные плакаты: «Злобствующих антисоветчиков – вон из СССР!», «Сегодня – антисоветизм, завтра – фашизм!», «А сало русское едят!», «Нам стыдно, что вы наши соотечественники!», «Лакеи империализма, убирайтесь из России!»

И вот уже огромная толпа, еле сдерживаемая милицией, постепенно окружает ненавистных «ведьм», берет их в плотное кольцо, опасно подбирается все ближе. Впрочем, как и в любой толпе, люди здесь самые разные: кого-то забавляет этот диковинный спектакль, кто-то движим любопытством узнать, чем все закончится, а кто-то исполнен решимости принять личное участие в «охоте».

Внезапно в похоронную процессию летит камень, и клокочущая скрытой энергией толпа, будто только и дожидалась этого сигнала, начинает забрасывать «ведьм» камнями. Один из камней рассекает Аллочкину щеку, сквозь толстый слой белого грима проступает яркая багровая полоса, и ее рваные края набухают кровью.

– Алла! – надрывно кричит из толпы Толик. Аллочка в оцепенении оборачивается к толпе, скользит взглядом по лицам, кажется, не вполне понимает, что происходит…

И вдруг на миг Боре чудится, что из толпы раздалось негромкое и нестройное скандирование:

– Мо-лод-цы! Мо-лод-цы…

Он резко поворачивает голову, стараясь выискать взглядом тех, кто скандирует. Неужели показалось?..

Удерживаемая двумя молоденькими милиционерами, колотится мать Левушки. Глаза ее расширены от ужаса, она беспрерывно что-то говорит, но в общем шуме ее невозможно расслышать…

Продирается вперед федяевский Шурик. Он показывает на мать, что-то объясняет милиционеру. Тот, не слушая, заталкивает его обратно в толпу.

– Товарищи! – взывает Юрий Михайлович. – Опомнитесь!.. Достигнута договоренность!.. Не сходите с ума! Там мертвый человек! Оставьте их в покое! Это же варварство, товарищи!..

Похоронная процессия какое-то время топчется на месте, пытаясь найти безопасный проход. Милиция тщетно пытается разорвать кольцо обезумевшей толпы. Слезы, стоны, проклятия, камни, свист…

И тогда Боря Синюхаев выхватывает у милиционера мегафон и прикладывает его ко рту.

– Товарищи!.. – голос его, усиленный рупором, заставляет толпу притихнуть. – Товарищи! Минувшей ночью умер замечательный артист Лев Бусыгин!.. Всю свою жизнь он служил искусству, правде, добру!.. Он отыграл свою последнюю роль и уходит от нас навсегда!.. Проводим же его так, как надлежит провожать артистов!..

И Боря первым начинает аплодировать. Его поддерживают не сразу. Оторопевшая толпа не в состоянии мгновенно переварить услышанное. Кто-то снимает с головы кепку, кто-то смущенно прячет агрессивный транспарант, кто-то лезет в карман за носовым платком… То здесь, то там раздаются неуверенные аплодисменты, и вот уже вся огромная площадь, словно устыдившись своего недавнего поведения, аплодирует мертвому Левушке…

…И тут происходит невероятное. Из-под чуть дрогнувшей ресницы покойника выползает здоровенная слеза и, словно стесняясь своих размеров, быстро скатывается по щеке, оставляя за собой живую влажную бороздку. Первой реагирует на это Татьяна, ни на секунду не отрывавшая взгляда от Левушкиного лица. Она беспомощно оглядывается на коллег, ища в их глазах подтверждения происходящему. Затаив дыхание, все напряженно глядят на Левушку. Секунда, другая… И покойник, точно почувствовав, что от него ждут проявлений жизни, коротко шмыгает носом.

– Живой! – ахает Татьяна. – Солнышко мое единственное, счастье мое ненаглядное, Левушка мой любимый, живой!

– Врача! – волнуется Аллочка. – Надо срочно вызвать врача! Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание?..

– Какое, к черту, дыхание? – одергивает ее Тюрин. – Он и так дышит, как паровоз! Сейчас главное его не спугнуть!..

– Фантастика! – восхищается Сима. – Скажи, Лен! Это что же у него было? Летаргический сон, что ли?..

– Хохмачи! – шипит Юрий Михайлович. – Сволочи, подонки! Вы еще ответите в горкоме за ваши шутки!..

– Какие шутки? – удивляется Гордынский. – Разве такими вещами шутят?.. Просто жизнь пошла немножко не по Марксу…

Внезапно Левушка открывает глаза и садится на носилки. Толпа в очередной раз замирает.

– Товарищи! – срывающимся голосом говорит Левушка. – Я вот сейчас лежал и думал: почему все самое лучшее приходит к человеку после смерти? Слава, уважение, любовь!.. Раньше мне казалось, что мы живем в мире ненависти… А теперь понимаю, что это неправда… Любви в мире гораздо, гораздо больше… И когда в каком-то месте ее скапливается особенно много, – там могут произойти любые чудеса…

Левушка взмахивает рукой, словно желая добавить еще что-то, но внезапно лицо его сморщивается, и он плачет, размазывая по щекам счастливые слезы.

Находчивый Дрюля быстро ставит патефонный рычажок на пластинку, и над очарованной площадью возникает сладкий итальянский тенор, исполняющий Верди…

Звучит итальянская ария. Скандирует улыбающаяся толпа. И актеры, ничего уже не соображающие от пережитого ужаса и смертельной усталости, но послушные вечному и неистребимому актерскому инстинкту, мгновенно натягивают на лица профессиональные улыбки и кланяются, кланяются, кланяются, поворачиваясь во все стороны и жмурясь от солнца, падают и поднимаются, и поддерживают друг друга за локти, и снова кланяются, скорее даже не понимая, а чувствуя, что наконец-то кончился этот бесконечный спектакль, и, судя по аплодисментам, прошел он вполне прилично…

Вглядимся же напоследок в эти странные, размалеванные, эксцентрические лица. Левушка. Татьяна. Борис. Андрей Иванович. Элла Эрнестовна. Сима. Гвоздилова. Гордынский. Федяева. Аллочка. Ниночка. Супруги Тюрины. Дрюля. Артисты. Нелюди. Сукины дети.

Часы с кукушкой

Комедия

Действующие лица

Лиза

Кузнецов

Гость

Картина первая

На экране хоккейный матч. Взвизгивает под острыми коньками сверкающий лед, звонко ударяются друг о друга хоккейные клюшки, ахают переполненные трибуны…

Лиза (выключая телевизор). Прости, но это уже выше моих сил. Нельзя же целый вечер сидеть и таращиться в телевизор!..

Кузнецов. Включи. Осталось четыре минуты.

Лиза. Посмотри на себя. Ты превратился в типичного обывателя. Тебя не интересует ничто, кроме хоккея. Ты – духовный паралитик.

Кузнецов. Чего ты от меня хочешь?

Лиза. Да пойми же ты наконец, что преступно так жить! Раньше мы хотя бы ссорились… А теперь в нашей жизни абсолютно ничего не происходит!..

Кузнецов. А что, собственно, должно происходить?

Лиза. Не знаю. Что-нибудь. У всех что-нибудь происходит. Пашка с Ириной подали на развод. У Гарика с Натальей сгорела дача. Борис сломал ногу. Светка похоронила бабушку. Люди живут полнокровной жизнью!..

Кузнецов. Если хочешь, можем кокнуть люстру. Я думаю, это нас освежит.

Лиза. Не остри. Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Мы замкнулись в своей скорлупе. Нам страшно выглянуть наружу. Мы никуда не ходим. Мы ничего не видим. Мы ничего не хотим.

Кузнецов. Ты права. Мы действительно одичали. Это уже ни в какие рамки…

Лиза. А кругом, между прочим, бушует настоящая жизнь!.. Люди ходят в театры, в кино, в музеи. Ссорятся, смеются, любят, болеют, умирают…

Кузнецов. У меня есть конкретное предложение. Надо срочно посетить Третьяковскую галерею. Говорят, это изумительно. Наши были.

Лиза. Стыдно – жить в Москве и не побывать в Третьяковке. Решено – в первую же субботу идем в Третьяковку.

Кузнецов. Суббота отпадает. В субботу я не могу. В субботу у меня комиссия.

Лиза. Хорошо. Тогда в воскресенье сходим в Манеж, на фотовыставку. Нас засмеют, если узнают, что мы не были на фотовыставке.

Кузнецов. В воскресенье не получится. Много работы. Надо подготовить чертежи.

Лиза. Ну, тогда в понедельник. В понедельник можно сходить в планетарий. Человек эпохи НТР обязан ходить в планетарий.

Кузнецов. В понедельник исключено. В понедельник у меня совещание.

Лиза. Ну вот. Так я и знала. У тебя на все есть отговорки. Ну тогда давай хотя бы пригласим кого-нибудь в гости. Мы уже тысячу лет никого не приглашали в гости!..

Трель дверного звонка. Пауза. Лиза и Кузнецов вопросительно смотрят друг на друга.

Кузнецов. По-моему, звонят.

Лиза. Звонят.

Кузнецов. Это наверняка к тебе.

Лиза. Почему ко мне?

Кузнецов. Потому что я сегодня никого не жду.

Лиза. Я тоже никого не жду.

Кузнецов. Значит, не к тебе.

Лиза. Но если это не ко мне, то, очевидно, к тебе.

Кузнецов. Почему обязательно ко мне?

Лиза. Потому что ко мне в такое время не приходят.

Кузнецов. И ко мне в такое время не приходят.

Лиза. Получается, что это не к нам.

Кузнецов. Но если это не к нам, то почему звонят в нашу квартиру?

Трель повторяется.

Кузнецов. Поразительная бесцеремонность! Двенадцатый час ночи, а им хоть бы что!..

Лиза. Когда приличные люди хотят прийти в гости, они предупреждают об этом по телефону!..

Кузнецов. Надо открывать. Если это ко мне, скажи, что меня нет дома.

Лиза. Почему именно я должна открывать? Меня тоже нет дома.

Кузнецов. Но не могу же я открыть дверь и сказать, что меня нет дома?..

Лиза. А как же я могу сказать, что тебя нет дома, если меня самой нет дома?

Кузнецов. Ну и прекрасно. Стало быть, нас нет дома. А если нас НЕТ ДОМА – незачем и открывать.

Снова резкая и настойчивая трель звонка.

Кузнецов. Кто же это такой настырный?

Лиза. Во всяком случае, не Пашка с Ириной. Они подали на развод. И, к тому же, мы с ними в ссоре.

Кузнецов. Может быть, Гарик с Натальей?

Лиза. Они в Ессентуках. Уже три дня. Я сама их провожала.

Кузнецов. Ну, тогда это Борис.

Лиза. Борис сломал ногу. Лежит в гипсе. Ты же сам передавал ему привет.

Кузнецов. Остается Светка. Больше некому.

Лиза. Но Светка на днях похоронила бабушку. Буквально во вторник.

Кузнецов. Это не аргумент. Она всегда приходила к нам без бабушки.

Лиза. Нет, это не Светка. Она человек деликатный. Она не стала бы будить нас среди ночи.

Снова звонок.

Лиза. Видимо, они все-таки знают, что мы дома. И берут нас на измор.

Кузнецов. Ну, это уж черт знает что! Хотел бы я заглянуть этим наглецам в глаза!..

Лиза. А что тебе мешает заглянуть им в глаза? Открой дверь и загляни.

Кузнецов. Ты считаешь, что надо открыть?

Лиза. Я считаю, что нахалов надо учить.

Кузнецов. Пожалуй, ты права. В этом есть своя сермяга.

Лиза. Валечка, только разговаривай с ними хладнокровно. Не заводись.

Кузнецов выходит в прихожую и тут же возвращается обратно. Следом за ним в квартиру вваливается шумный и веселый гость.

Гость (ставит на пол огромный чемодан). Крепко же вы спите, хозяева! Я уж тут весь дом переполошил. Думал, придется идти в гостиницу. Ну, здорово, Валюха!

Кузнецов. Здорово… ствуйте.

Гость. Не ожидал? А я вот взял да и нагрянул. Сказал – приеду, стало быть, приеду. Слово надо держать, так или нет?

Кузнецов. Да, слово… не воробей…

Гость. Хотел было телеграмму отбить. А потом думаю – зачем? Начнешь волноваться, цветы покупать, банкет устраивать. Ты такой. Я тебя знаю.

Кузнецов. Цветы – пожалуйста. Цветы не проблема…

Гость. В отпуск я. Как договорились. Тебя повидать, Москву посмотреть. Я ведь в Москве первый раз. Ну, Москва, ну, столица! В тайге проще отыскать человека!..

Лиза. Валя, можно тебя на два слова?

Кузнецов. Вы… Ты располагайся. Я сейчас.

Лиза и Кузнецов выходят на кухню.

Лиза. Кто это такой?

Кузнецов. Теряюсь в догадках.

Лиза. Не малодушничай. Говори правду.

Кузнецов. Даю тебе честное слово, я его не знаю.

Лиза. Но зато он тебя знает.

Кузнецов. Это очень странно.

Лиза. Он даже называет тебя по имени!

Кузнецов. Может быть, он видел меня в кинохронике? Помнишь, в «Новостях дня»?

Лиза. Тебя показывали ровно секунду. Причем со спины. В основном снимали мартен.

Кузнецов. Тогда не знаю. Во всяком случае, на жулика он не похож.

Лиза. Настоящий жулик никогда не бывает похож на жулика.

Кузнецов. Что же теперь делать?

Лиза. Пойти и спросить его напрямик, кто он такой и чего он хочет.

Кузнецов. Напрямик неудобно. Он ко мне, как к родному, а я ему – кто вы такой? Нет, надо наводящими вопросами…

Лиза. Если тебе неудобно, я могу спросить его сама.

Кузнецов. Нет уж, пожалуйста, не надо. Ато обидишь человека ни за что ни про что. Сейчас я с ним поговорю, и все выяснится.

Кузнецов возвращается в комнату.

Гость. А ведь ты, Валюха, небось, думал, что я не приеду? Ну, скажи честно, думал? Да что ты на меня глаза-то таращишь? Неужели так сильно изменился?

Кузнецов. Сильно. Тебя не узнать.

Гость. Жизнь, Валюха, она свое берет. Не все нам с тобой в молодцах-то ходить. Ты тоже вон как исхудал. Небось, куришь много? Это ни к чему.

Кузнецов. Ну, рассказывай. Как и что.

Гость. Да рассказывать-то нечего. Все по-старому.

Кузнецов. Значит, без перемен?

Гость. Без перемен.

Кузнецов. Все в порядке?

Гость. Все в порядке.

Кузнецов. Живешь все там же?

Гость. Все там же.

Кузнецов. Где и жил?

Гость. Где и жил.

Кузнецов. И работаешь… по той же специальности?

Гость. По той же.

Кузнецов. Как и работал?

Гость. Как и работал.

Кузнецов. А сюда – в отпуск?

Гость. В отпуск.

Кузнецов. Ко мне?

Гость. К тебе.

Кузнецов. Спасибо, что не забываешь.

Гость. Да что ты, Валюха! Разве такое забывается!

Кузнецов. Такое – нет. Такое не забывается.

Гость. Да, было времечко… Сейчас я уже не тот… Отяжелел, обленился… Меня в округе теперь уже не по имени а по отчеству кличут. Так и зовут – Игнатыч.

Кузнецов. Игнатыч?

Гость. Игнатыч.

Кузнецов. Как же так? Без имени?

Гость. Без имени. По-свойски.

Кузнецов. Гм… Ты меня извини. Я отлучусь на секунду.

Кузнецов выходит на кухню.

Лиза. Ну что, выяснил?

Кузнецов. Выяснил. Это Игнатыч.

Лиза. Кто бы мог подумать! И это все?

Кузнецов. Все.

Лиза. Ценные сведения!

Кузнецов. К сожалению, больше ничего не удалось выудить.

Лиза. А ничего и не надо выуживать. Надо просто выставить его вон.

Кузнецов. Лиза, умоляю: никакой инициативы! Лучше я сделаю второй заход.

Лиза. Какой еще второй заход? Совершенно очевидно, что он проходимец.

Кузнецов. Ну дай мне еще три минуты. Я доведу ситуацию до зеркальной ясности.

Лиза. Ровно три минуты. И ни минутой больше.

Кузнецов возвращается в комнату.

Гость (раздумчиво). Странный ты какой-то, Валюха… Уставишься на меня и смотришь. Вроде как не узнаешь… Мне даже не по себе становится…

Кузнецов. Почему это я тебя не узнаю? Я тебя вполне узнаю… Вот и лицо твое мне очень знакомо… У меня, брат, память на лица фотографическая…

Гость. Вот оно как несуразно в жизни бывает… Едешь к человеку за тыщу верст, а он тебя, оказывается, даже и не помнит!..

Кузнецов. Да с чего ты взял, что я тебя не помню?.. Я тебя прекрасно помню. Особенно в профиль. Память у меня, брат, – будь, здоров. Учителя поражались.

Гость. Правду, видать, пословица говорит: с глаз долой – из сердца вон. Ну, напрягись, Валюха… Ну, вспомни!.. Киргизия… Памир… Альплагерь… Ну!..

Кузнецов. Еще бы не помнить! Я же там отдыхал три года назад. Еще ногу вывихнул. Мне грязевые примочки ставили…

Гость. Ну, а теперь меня вспомни!.. Вторая палатка от реки. Мы там ежевику рвали… Ну, Кольку Пахомова помнишь?

Кузнецов (облегченно). Ф-фу, черт!.. Ну конечно!.. И, главное, имя-то на кончике языка вертится!.. Ну здорово, Колька!

Гость (грустно). Да я не Колька. Колька со мной в одной палатке жил. Все на гитаре играл. А я как раз наоборот. Транзистор слушал.

Кузнецов. Постой, постой… Дай Бог памяти… Ты же этот… как тебя… ну, этот… имя у тебя еще такое… нерусское…

Гость. Харитон я. Боборыкин.

Кузнецов. Ну точно!.. Харитон!.. А ты говоришь, не помню!.. Я, брат, все помню. Я телефонные номера с первого раза запоминаю. Ну здорово, Харитон!

Гость. Здравствуй, Валюха!

Кузнецов. Меня только подтолкнуть надо, а дальше память сама подскажет. Я много чего помню. Вот и пиджак твой помню…

Гость. Куртка у меня тогда была. Зеленая. На молнии. А пиджак я только прошлой весной пошил.

Кузнецов (с энтузиазмом). И куртку помню!.. Отличная была куртка. Зеленая такая?

Гость. Зеленая.

Кузнецов. На молнии?

Гость. На молнии.

Кузнецов. Прекрасно помню.

Гость. Ну и слава Богу. А то я уж было обижаться начал. Вот, думаю, человек! Сам же в Москву приглашал, даже адресок записал, а теперь узнавать не хочет!..

Кузнецов. Ты, брат, посиди. А я сейчас вернусь. Мигом.

Кузнецов выходит на кухню.

Кузнецов. Ну вот, все стало на свои места. Его зовут Харитон.

Лиза. Это приятно само по себе. Но это ничего не объясняет.

Кузнецов. Мы с ним вместе отдыхали в Киргизии. В альплагере. Я его вспомнил.

Лиза. Ну и что из этого следует?

Кузнецов. Из этого следует, что он приехал ко мне в гости на законном основании.

Лиза. Что значит «приехал к тебе в гости»? Не собирается же он здесь жить?

Кузнецов. Собирается. Нам придется потесниться.

Лиза. Ты сошел с ума. Пустить в дом незнакомого человека…

Кузнецов. Почему незнакомого? Это мой старый друг.

Лиза. Такой старый, что ты никак не мог его вспомнить.

Кузнецов. Лиза, не могу же я выгнать его на улицу.

Лиза. В Москве полно гостиниц. В «Золотом колосе» у меня знакомая администраторша. Его устроят.

Кузнецов. Но это неприлично. Так с гостями не поступают.

Лиза. Если ты сам трусишь ему об этом сказать, то предоставь это мне!..

Лиза стремительно входит в комнату. За ней уныло следует Кузнецов.

Лиза. Добрый вечер. Хотя правильнее было бы сказать – доброе утро. С приездом.

Гость. Здравствуйте. Спасибо. Вы, как я понимаю, Валюхина супруга? Очень приятно.

Кузнецов(нервничая). Познакомься, Лиза. Это мой старый товарищ. Можно сказать, друг. Игнат.

Гость (поправляет). Харитон. Боборыкин. Вот приехал в отпуск. Раз Валюха приглашал… Не стесню?..

Лиза. Да вы не смущайтесь! Мы в шкафу поживем. У нас шкаф просторный.

Кузнецов. Лиза шутит. Она у нас с юмором.

Гость. Какие у вас часы замечательные!.. В первый раз такие вижу…

Кузнецов. Часы как часы. Обыкновенные. Правда, с кукушкой.

Гость. Обыкновенные, говоришь? Нет, Валюха, это необыкновенные часы. Ты мне поверь. Я в этом деле кумекаю.

Лиза. Подарить, к сожалению, не сможем. Сами понимаете – семейная реликвия. Антиквариат.

Гость. Да что вы! Разве я не понимаю… Такие вещи не дарят. Ничего, я себе такие же достану!..

Лиза. Боюсь, что не достанете. Это уникальные часы. В Москве это большая редкость.

Гость. Достану. Я любые часы достану. Я человек упрямый. У меня и списочек есть.

Кузнецов. Что это за папирус? Обои, что ли?

Гость (разворачивает длиннейший бумажный свиток). Говорю же – списочек. Это все магазины, где часы продаются.

Лиза. А на обороте у вас что же? Тоже магазины?

Гость. Нет, на обороте – культурные мероприятия. Перечень достопримечательностей.

Кузнецов. Здорово. И ты намерен все это обойти?

Гость. А чего ж? Отпуск у меня – три недели. Времени хватит. Да и вы, надеюсь, поможете… А часы с кукушкой я достану. Вот увидите, достану. Я – человек железный.

Картина вторая

Квартира сплошь загромождена часами всех видов и размеров: здесь и настенные часы с огромным маятником, и напольные – в рост человека – с музыкальным боем, и настольные на внушительной бронзовой подставке.

Лиза. Насколько я понимаю, твой гость еще не вернулся с прогулки?

Кузнецов. Да, он на экскурсии. Осматривает Царь-колокол и Царь-пушку.

Лиза. Прекрасно! Значит, мы имеем возможность обсудить создавшееся положение наедине.

Кузнецов. Создавшееся положение? Ты что, собственно, имеешь в виду?

Лиза. Не прикидывайся, что не понимаешь. Посмотри, во что превратилась наша квартира…

Кузнецов. Квартира как квартира. Правда, стало немножко тесновато…

Лиза. Тесновато?.. Да ты сам стоишь на одной ноге, как аист!..

Кузнецов. Лично мне так удобно. Это моя любимая детская привычка. Учителя поражались.

Лиза. А мне не удобно! Я не привыкла так жить. Меня раздражает весь этот хлам.

Кузнецов. Это не хлам. Это часы. Причем старинные. Вот эти, например, – девятнадцатый век, а эти – восемнадцатый.

Лиза. Меня это не волнует. Я вчера об этот восемнадцатый век ссадила коленку. До сих пор хромаю.

Кузнецов. А то, на чем ты сейчас сидишь, – семнадцатый век. Они очень хрупкие. Ручная работа.

Лиза. Не понимаю, зачем твоему гостю столько часов. Он что, не может обходиться будильником?..

Кузнецов. Человек коллекционирует часы. Это благородная отрасль. Это можно понять.

Лиза. Пусть он коллекционирует что угодно!.. Хоть экскаваторы. Только – у себя дома.

Кузнецов. Лиза, но есть же святые законы гостеприимства! Ничего не поделаешь – придется потерпеть…

Лиза. А я не желаю больше терпеть! У нас крошечная квартирка. У нас можно коллекционировать только марки.

Кузнецов. Но бывают же обстоятельства… Надо быть добрее… В войну, например, люди делились последней махоркой…

Лиза. При чем тут махорка? Я не хочу, чтобы мою квартиру превращали в окопы. В конце концов – я ответственный квартиросъемщик.

Кузнецов. ну, это уже прямо цитата из Мироновой и Менакера!.. Моя квартира, моя зарплата, моя личная жизнь!

Лиза. Да, моя личная жизнь!.. Представь себе, я тоже имею право на личную жизнь!.. А мне из-за этого Батыя даже переодеться негде!..

Кузнецов. Зачем говорить в таком тоне о человеке, которого ты не знаешь?.. Это неинтеллигентно. И к тому же он не Батый.

Лиза. Ну да, он – Спиноза. Думаешь, оттого что ты сводил его на хоккей, у него появился интеллект? Сомневаюсь.

Кузнецов. Интеллект – дело наживное. Твоя Светка закончила Ин. яз., а увидела у меня портрет Герцена – говорит: Валечка, подари мне своего Хемингуэя!

Лиза. Оставь Светку в покое. Она не показатель. У нее умерла бабушка. И потом мало кто знает Хемингуэя в лицо. Это не Кобзон.

Звонок.

Кузнецов. Вернулся. Лиза, умоляю, держи себя в руках. Не выказывай своего превосходства. Пусть все будет мило и по-семейному.

Лиза. Этого я не обещаю. Все зависит от него самого. Все-таки он здесь в гостях, а не я. Пусть ведет себя по-человечески.

Кузнецов выходит в прихожую и тут же возвращается вместе с Гостем.

Гость (вносит огромные настенные часы). Ну, Москва, ну, столица! Ее и налегке-то в год не обойдешь, а тут еще поклажа!.. Думал, руки отвалятся!..

Лиза (язвительно). С покупкой вас, Харитон Игнатьич! Ай какие славные часики! Вот купить такие – и никакого серванта не надо. В них посуду можно хранить.

Гость (любовно поглаживая часы). Шестнадцатый век. Жалко, маятника нет. И цифры стерлись. Если б они еще и ходили – цены бы им не было!..

Кузнецов. Постой, постой, Харитон, а где же часы с кукушкой? Если уж ты такие редкости достаешь, то часы с кукушкой – для тебя плевое дело!

Гость (помрачнев). С кукушкой – нету. Говорят, в прошлом квартале были, а теперь нету. Спрос большой. Их теперь только на экспорт выпускают… Но ничего, я своего добьюсь…

Лиза. Вы ужинать будете, Харитон Игнатьевич? Но предупреждаю – деликатесов нет. Есть только борщ, и то вчерашний. Хотите?

Гость. Вчерашний, так вчерашний. Кто другой, может, и отказался бы, а я и вчерашним не побрезгую. Я человек простой. Не гордый.

Кузнецов (поспешно). Могу сбегать в магазин. Тут у нас, на Трубной, есть чудные пельмени. В пачках. Называются «Русские». Исключительные пельмени.

Лиза. Сиди спокойно. Харитон Игнатьевич нас простит. Мы целый день на работе. Когда же нам готовить? И потом, борщ вполне свежий. Он стоял в холодильнике.

Гость. Я и говорю, чего добру пропадать! Какой он там ни вчерашний, а все-таки борщ. А если его сметанкой заправить, так и вовсе есть можно!..

Кузнецов. Харитон, ты пока займись чем-нибудь… Отремонтируй часы… Мне кажется, восемнадцатый век у тебя барахлит… А мы с Лизой… Лиза, можно тебя на минуту?..

Лиза и Кузнецов выходят на кухню.

Кузнецов. Я, конечно, все понимаю… Работа, парикмахерская, курсы английского языка. Но неужели нельзя было приготовить банальнейшие котлеты?..

Лиза. Ас какой стати? Я и так всю неделю провела у плиты! Нашли домохозяйку! Вы развлекаетесь – я тоже хочу отдохнуть.

Кузнецов. Лиза, пойми, речь идет о престиже нашей семьи. Ты не допустишь, чтобы наша семья ляпнулась в грязь лицом перед посторонним человеком.

Лиза. Почему я должна об этом думать? Это твой гость – ты его и обслуживай. Борщ в холодильнике. В синей кастрюльке.

Кузнецов. Я мог бы и сам, но… как бы тебе это объяснить… Он человек деревенской закваски. Он привык видеть, что домашними хлопотами занимается хозяйка…

Лиза. Ну, ничего, пусть переживет легкий шок, увидев тебя в переднике! К тому же, у него еще будет время к этому привыкнуть!..

Кузнецов. Он не поймет. У них не так. У них мужчина ходит на медведя, а женщина стоит у печи. Обычай предков, так сказать…

Лиза. Кузнецов, не валяй дурака. Ты же не ходишь на медведя. Ты даже в магазин не ходишь. Почему же я должна стоять у печи?

Кузнецов. Лиза, человек ждет. Ну прошу тебя, ну пофантазируй, ну придумай что-нибудь. Можно отварить вермишель. Ведь у нас есть вермишель?

Лиза. Ладно. Откликнусь. Но имей в виду, это в последний раз. И не торчи тут столбом, ради Бога! Иди развлекай своего гостя!..

Кузнецов возвращается в комнату.

Кузнецов. (оживленно). Тэ-эк, сейчас поужинаем и ляжем спать! А на завтра у нас по плану финская баня! Я уже отпросился с работы. Ты как насчет бани?..

Гость. А чего ж?.. Я человек простой. Сказано – в финскую, значит – в финскую. Хотя, сознаюсь, лично меня больше на выставку тянет. Импрессионистов.

Кузнецов. Куда тянет?

Гость. На выставку.

Кузнецов. В каком смысле?

Гость. В прямом.

Кузнецов. Ты серьезно?

Гость. Вполне.

Кузнецов. Ага. Ну да. Понятно. Что тянет – это хорошо. Только следует учесть, что такое искусство… ну, не для всех, что ли… Оно требует особой подготовки.

Гость. Это я понимаю. Культурки у меня, прямо скажем, маловато. Самому неудобно, что в такое тонкое дело лезу. Да только уж больно мне Сезанна поглядеть охота!..

Кузнецов. Кого?

Гость. Сезанна.

Кузнецов. Не понял.

Гость. Художника.

Кузнецов. Ты серьезно?

Гость. Само собой.

Входит Лиза с подносом.

Лиза. Вермишель без подливки. Соусу нет. Не знала, что понадобится. Если хотите, могу заправить майонезом.

Гость. На худой конец, можно и майонезом. Он хоть и не шибко вкусный, но тоже свою пользу имеет. В нем белок.

Кузнецов (поспешно). Соус можно спросить у соседей. У нас сосед – архитектор. И, что ценно, армянин. Обожает соус. Особенно «Южный».

Лиза. Кузнецов, не суетись, пожалуйста. Харитон Игнатьич – свой человек. Он все прекрасно понимает. Зачем перед ним заниматься показухой?

Гость. Передо мной – ни к чему. Я человек простой. Майонез так майонез. Я раз в тайге заплутал, так три дня сосновую кору грыз. И то ничего.

Кузнецов. Харитон, ты извини… Мы с Лизой отлучимся ненадолго… Вермишель в кастрюле, майонез в баночке… Лиза, можно тебя на минуту?

Лиза и Кузнецов выходят на кухню.

Кузнецов. Ты что, не можешь вести себя поприличнее? Ну хотя бы сменить выражение лица… А то ходишь, как официантка, которой не дали чаевых!..

Лиза. Что же я могу поделать, если у меня плохое настроение? Не могу же я по твоему желанию заставить себя хохотать!

Кузнецов. Никто не просит тебя хохотать. Но улыбнуться… тепло, мягко, по-человечески… Буквально одними глазами…

Лиза. И улыбаться я не буду. Я не Джоконда. Это не входит в мои обязанности. Ты просил меня отварить вермишель. Я отварила. Это мой максимум.

Кузнецов. Ну ладно, он тебе не нравится. Но есть же правила хорошего тона! Нельзя допускать, чтобы твое отношение было написано у тебя на лице!

Лиза. Но и скрывать своего отношения я тоже не собираюсь! Мало того что я терплю его у себя дома, так мне еще, оказывается, нужно делать вид, что я умираю от счастья!..

Кузнецов. Ну хорошо. Если ты не в состоянии управлять своей мимикой, то хотя бы завари чай. И приготовь что-нибудь к чаю. Ну, скажем, сахар. Это тебе не трудно?

Лиза. Трудно. Но я попытаюсь. А ты иди, иди! Лебези перед ним дальше!.. Ах, как ты выгодно глядишься на моем фоне!..

Кузнецов (бодро). Значит, на чем мы остановились?.. На вермишели. То бишь на импрессионистах. Импрессионисты у нас – на завтра. А послезавтра у нас по плану – ипподром.

Гость. Да я что… Я непривередливый… Мне хоть на ипподром, хоть куда… Но если по совести, то я лично пошел бы в Зал Чайковского…

Кузнецов. Куда?

Гость. В Зал Чайковского.

Кузнецов. Тянет?

Гость. Еще как.

Кузнецов. Ясно. Вообще-то я против музыки ничего не имею… Сам когда-то учился… на рояле… На школьном вечере играл… У меня и любимые композиторы есть… Пахмутова, скажем… Бабаджанян…

Гость. Ты, Валюха, в столице живешь, все видишь, все слышишь. А я из глубинки приехал. Я человек негородской, неизбалованный. Мне бы и одного Генделя за глаза хватило…

Кузнецов. Кого?

Гость. Генделя.

Кузнецов. Не понял.

Гость. Ну, композитора.

Кузнецов. Ага. Ну да. Гендель – это вещь. Без Генделя нельзя. Человек эпохи НТР обязан слушать Генделя… А может быть, все-таки махнем на ипподром?.. Ты, Харитон, подумай.

Гость (твердо). Нет, Валюха. Ты не обижайся. Отпуск у меня короткий. Мне его с толком провести надо. Сказано – в Зал Чайковского…

Входит Лиза с чайным сервизом.

Лиза. Чай будем пить с грушевым вареньем. Харитон Игнатьич, как вы относитесь к грушевому варенью?..

Гость. А чего ж? Пусть будет грушевое. Если другого нет, так и от грушевого не откажемся. Хотя лично я предпочитаю липовый мед.

Кузнецов (уныло). Липовый мед – это замечательно. Можно позвонить Синюхаеву. Он лечится от гриппа. У него точно есть.

Лиза. Кузнецов, не переживай. Харитон Игнатьич прекрасно знает, что мы не держим пасеки. Его вполне устроит грушевое варенье.

Гость. Ясное дело, устроит. Кого другого, может, и не устроило бы, а я человек простой. У меня желудок ко всему привычный.

Кузнецов. Харитон, ты пока почаевничай… Накладывай варенье… Вот твоя розетка… А нам с Лизой надо переговорить. Лиза, можно тебя на минутку?

Лиза и Кузнецов выходят на кухню.

Лиза. Ну что тебе еще от меня нужно? Я, кажется, сделала все, о чем ты меня просил. Я даже заставила себя улыбнуться. Хотя мне это было нелегко!..

Кузнецов. Да, ты улыбнулась! Приветливой улыбкой вурдалака. Очень жалею, что у меня не было с собой фотоаппарата!..

Лиза. Ну хватит! Мне надоела эта дурацкая комедия! Тебе, в конце концов, придется сделать выбор: или он – или я!..

Кузнецов. В таком случае, выбор сделан. Он останется здесь. А ты можешь поступать как тебе вздумается. Ты абсолютно свободна!..

Лиза. Прекрасно. Я ухожу. Господи, какая я была дура, что не вышла за Игоря!.. Сервант, кстати, – мой. Его еще моя мама покупала.

Кузнецов. Сервант, разумеется, твой. Мебель тоже твоя. Можешь забрать и пылесос. Хотя пылесос – моя любимая вещь. Не знаю, как я буду без пылесоса.

Лиза. Телевизор тоже мой. И швейная машина моя. И кофемолка. Проигрыватель и пластинки я, естественно, тоже забираю с собой.

Кузнецов. Естественно. Это твоя духовная пища. Было бы дико отнимать у тебя Кобзона. Какая же без Кобзона может быть жизнь – прозябание!..

Лиза. Часы с кукушкой я тоже забираю. Твой приятель, я вижу, к ним неравнодушен, а я не хочу, чтобы дорогая мне вещь перешла в его руки.

Кузнецов. Часы я прошу оставить. Это моя единственная просьба. Можешь быть уверена, у меня они будут в полной сохранности.

Лиза. Не может быть и речи. Ты человек рассеянный и неаккуратный, а часы требуют ухода. Это антиквариат.

Кузнецов. Какой, к черту, антиквариат!.. Что ты придумываешь?.. Они куплены в ГУМе за семь рублей тридцать копеек!..

Лиза. Не важно. Для меня они антиквариат. И потом, ты не имеешь на эти часы никаких прав. Они куплены на мои личные деньги.

Кузнецов. Ничего подобного. Мы их нажили вместе. Мы даже покупали их вместе. Ты разговаривала с продавцом, а я выбивал чек.

Лиза. Допустим. Сейчас все это уже не имеет никакого значения. Главное, что эти часы были куплены по моей инициативе.

Кузнецов. Значит, часы ты мне не оставишь?

Лиза. Не оставлю.

Кузнецов. Это твое последнее слово? Лиза. Последнее.

Кузнецов. Ну что же, придется их разделить.

Лиза. Как это понимать?

Кузнецов. Буквально. На две части. Лиза. Ты этого не сделаешь. Кузнецов. Сделаю. Так будет справедливо.

Лиза и Кузнецов стремительно вбегают в комнату. Кузнецов пытается дотянуться до часов.

Лиза. Не смей, слышишь! Ты сошел с ума! Это же варварство – ломать такую редкую вещь! Я запрещаю!..

Кузнецов(возится с часами). Делиться – так делиться! Мне – кукушку, а тебе – циферблат. Я птиц с детства обожаю. Учителя поражались.

Лиза. Харитон Игнатьич, ну что же вы сидите? Разве вам непонятно, что он хочет сделать! Повлияйте на него, он же ваш друг!..

Кузнецов. Пей чай, Харитон. Я и один справлюсь. У этих часов только корпус крепкий, а механизм – как паутинка. Нажал – и готово!..

Лиза закрывает лицо руками. Слышен страшный грохот. Следом наступает абсолютная тишина. Лиза испуганно открывает глаза. Что это? Кузнецов, раскинув руки, неподвижно лежит на кровати, а Гость, досадливо морщась, дует на ушибленный кулак.

Лиза. Харитон Игнатьич, что произошло? Вы его ударили?

Гость (смущенно). Выходит, ударил. И как это у меня получилось – сам не понимаю. Вроде как затмение нашло. Кулак сам собой поднялся…

Лиза (бросаясь к Кузнецову). Валя, Валечка, ты меня слышишь? Господи, да вы же его убили! Он умер!

Кузнецов (поднимаясь, хмуро). Почти. Его счастье, что я не успел применить прием. А то бы он у меня попрыгал!.. Спасибо, гостюшко дорогой!.. Отблагодарил!..

Гость. Ты уж меня прости, Валюха!.. Просто не знаю, что со мной такое сделалось… Сроду мухи не обидел… А тут – на тебе!..

Лиза (оживленно). Спасибо вам, Харитон Игнатьич! Если бы не вы, погибли бы изумительные антикварные часы. Приятно, когда в доме есть настоящий мужчина.

Гость. Да, часы что надо… Я на эти часы могу круглые сутки глядеть… А тут вижу, Валюха эти часы курочит… Ну и не выдержал…

Лиза (поднимает брошенные Кузнецовым часы). Идут! Харитон Игнатьич, я знаю, что они вам давно нравятся. Теперь, когда вы отстояли их жизнь, они по праву принадлежат вам.

Кузнецов (хмуро). А я протестую. Я законный пайщик. И я не желаю никому их дарить. А вас, Елизавета Антоновна, я попрошу не распоряжаться чужой собственностью!

Лиза. Вы же сами, Валентин Николаич, минуту назад распоряжались чужой собственностью! Можно сказать, злостно на нее посягали. Берите, Харитон Игнатьич. Никого не слушайте.

Гость (грустно). Да нет уж, чего там… Раз Валюха против… Ничего, я себе такие же достану… Всю Москву обойду, а достану. Дай срок!

Картина третья

Квартира загромождена еще большим количеством вещей, чем мы наблюдали во второй картине. В основном, это по-прежнему часы. Часы, часы, часы… Их столько, что Лиза и Кузнецов могут передвигаться в этом лабиринте только в определенных направлениях и только проверенными маршрутами…

Кузнецов. Елизавета Антоновна! У нас с вами, конечно, чисто официальные взаимоотношения… Но могу я по старой дружбе задать вам один вопрос?..

Лиза (роясь в сумке). Помада куда-то запропастилась… Задавайте. Только побыстрей. Харитон Игнатьич вот-вот должен вернуться с прогулки…

Кузнецов. Я вижу, вы куда-то собираетесь?.. Вот и платье новое надели… Замечательное платье!.. Вы, конечно, не обязаны давать мне отчет…

Лиза. Валентин Николаич, вам не попадалась на глаза моя помада?.. Вы угадали. Мы с Харитоном Игнатьичем идем в театр. Ах, вот она!..

Кузнецов. Ясно. Приобщаете, так сказать, своего гостя к культуре… Благородная миссия. Тайга вас не забудет. А в какой театр, если не секрет?..

Лиза. Не секрет. В Большой, на «Лебединое озеро». С Плисецкой. Ну вот новое дело – теперь пудреницы нет…

Кузнецов. Напрасно мучаете человека, Елизавета Антоновна. Что ему Плисецкая? Сводите его лучше на ВДНХ. Там чудные доильные агрегаты.

Лиза. Откуда у вас такой апломб, Валентин Николаевич? Ведь вы сами-то смотрите только в мартен или в телевизор. Вот она, пудреница!..

Кузнецов. Да, по части интеллекта мне за вашим воспитанником не угнаться. Он импрессионистов щелкает как орешки. И с Генделем на короткой ноге.

Лиза. Валентин Николаич, вы не видели мой кулон?.. Матовый такой, с сердечком… А насчет Харитона Игнатьича вы зря иронизируете. Человек духовно растет.

Кузнецов. Растет, растет!.. И я говорю, растет. Так растет, что его становится многовато. Боюсь, что он скоро в квартире не поместится…

Лиза. Намекаете на его коллекцию? Такие вещи не могут раздражать. Это историческая ценность… Да вот же мой кулон! Вертите его в руках, а говорите – не видели.

Кузнецов. Может быть, для кого-то это и ценность. Но лично я чувствую себя среди этого хлама как на баррикадах. Постоянное желание залечь и отстреливаться.

Лиза. Не будьте склочным, Валентин Николаич. Надо быть добрее, терпимее… Вспомните, что вы сами говорили о святых законах гостеприимства!..

Кузнецов. Я держался сколько мог. Но он гостит уже две недели, а у меня горит срочная работа. В понедельник начинается новая серия опытов…

Лиза. Ну и работайте себе на здоровье!.. В вашем распоряжении кухня. Там вам никто не мешает. К тому же, мы с Харитоном Игнатьичем часто уходим из дома…

Звонок. Лиза выходит в прихожую и тут же возвращается в сопровождении Гостя.

Гость (вносит очередные часы). Ну, Москва, ну, столица! Иду по улице – все рот разевают. Будто сроду часов не видели. Ох и любопытные же люди!..

Кузнецов (язвительно). Так ведь мы, Харитон Игнатьич, народ неискушенный. Мы все больше – по будильникам. И вдруг – такие часы! Это нам, сереньким, в диковинку…

Гость (любуясь часами). Приятная вещица. Итальянская работа. Вон и клеймо стоит. Амедео Молина. Семнадцатый век. Сейчас таких не делают.

Кузнецов. А где же часы с кукушкой, Харитон Игнатьич? Или решили отказаться от поисков? Ну и правильно. Бесполезное дело. Уникальная вещь.

Гость (решительно). Я достану. Сказал – достану, значит, достану. Мне в одном магазине обещали. Так что надежда пока есть.

Лиза. Мы опаздываем, Харитон Игнатьич! У нас сегодня по плану – Большой театр. Не передумали? А то я достала билеты.

Гость. Не передумал. Как же можно от Большого театра отказаться!.. У меня он и в списке на первом месте. А чего там сегодня дают, в Большом-то?..

Кузнецов. «Лебединое озеро» дают. Балет такой. Из лебединой жизни. Не пожалеете. Сильная вещь. Наскрозь пробирает.

Лиза. Харитон Игнатьич, как вам мое платье? Специально в тон к вашему костюму. Как вы думаете, не очень крикливо?

Гость. А чего ж? Платье как платье. Не хуже других. Главное, чтоб не брюки. А то есть – некоторые девицы брюки носят. Это я не уважаю.

Кузнецов (с охапкой чертежей). Прошу в кухню никого не входить. Я работаю. И разговаривать – вполголоса. А то мне трудно сосредоточиться.

Кузнецов выходит на кухню.

Лиза. Погодите, Харитон Игнатьич, а как же вы без галстука?.. Нет, без галстука не годится. Сейчас мы что-нибудь придумаем!.. Подождите минутку!..

Лиза выходит на кухню.

Лиза. Валентин Николаич, простите, что я вас отвлекаю… У нас возникла проблема… Короче говоря, не согласитесь ли вы одолжить Харитону Игнатьичу свой галстук?

Кузнецов. Вы, Елизавета Антоновна, в своем уме? Мой галстук – постороннему человеку! Это все-таки деталь моего интимного туалета!..

Лиза. Господи, ну что вам стоит, Валентин Николаич!.. Ну тот синий, в полосочку! Ну тот, который вам так не нравился!..

Кузнецов. С чего вы взяли, что он мне не нравился? Да если хотите знать, это мой любимый галстук. Я без него как без рук.

Лиза. Ну хорошо, тогда бордовый в крапинку. Вы его все равно не носите. К тому же он вам не к лицу!

Кузнецов. А ему к лицу? Ну конечно – ему все к лицу! И вы ему очень к лицу. Не получит он бордового в крапинку. Шиш ему!

Лиза. Не мелочитесь, Валентин Николаич! Это вас не украшает. Не хотите бордовый – не надо. Можно бежевый.

Кузнецов. И бежевый нельзя. Мне бежевый самому нужен. Как раз сегодня я хотел надеть именно бежевый! Так что – не обессудьте!..

Лиза. Вы прямо собака на сене, Валентин Николаич. Ни себе ни людям. Ну что же, придется так и передать Харитону Игнатьичу.

Кузнецов. Да-да, так и передайте! Пусть немножко умерит свои аппетиты!.. А впрочем, можете не трудиться. Я сам ему передам!..

Кузнецов стремительно входит в комнату.

Лиза едва успевает прошмыгнуть впереди него.

Лиза (поспешно). Мы тут посоветовались, Харитон Игнатьич, и решили, что галстук – это старомодно. Валентин Николаич любезно согласился одолжить вам свой исландский свитер!..

Кузнецов (поперхнувшись, яростно). Свитер?! А почему один только свитер? Помилуйте, Елизавета Антоновна, разве я не говорил вам про брюки? У меня есть отличные польские брюки!..

Лиза. А что, Валентин Николаич, это идея. Может сложиться прекрасный ансамбль. Правда, в этом случае понадобятся еще и туфли…

Кузнецов. Господи, да у меня этих туфель куры не клюют! Вот, целых две пары. Могу отдать шлепанцы. Из обуви есть еще ласты.

Гость (растроганно). Да куда мне столько. Валюха!.. Да еще такого яркого… Мне бы чего поскромнее. Я человек простой.

Кузнецов. Так ведь в Большой театр идете, Харитон Игнатьич, не куда-нибудь. Плисецкая на вас будет смотреть!..

Лиза. Да вы не стесняйтесь, Харитон Игнатьич! Выбирайте что вам больше нравится. Валентин Николаич от чистого сердца предлагает!..

Кузнецов. Какой разговор! Мой дом – ваш дом. Хотите мою зубную щетку? Потрясающая зубная щетка. Очень пойдет к вашим глазам.

Лиза (поспешно). Вы, Харитон Игнатьич. переодевайтесь. А мы с Валентином Николаичем выйдем, чтоб вас не смущать. И поторопитесь, у нас мало времени!..

Лиза и Кузнецов выходят в кухню.

Кузнецов. Редкостный наглец! По-моему, он даже не понял, что я над ним издевался. Все принял как должное.

Лиза. А вы, значит, издевались? Человек думает, что вы от чистого сердца, а вы… Ай-ай-ай!.. Некрасиво!..

Кузнецов. Елизавета Антоновна, объясните мне наконец, что все это значит? Вы же сами неделю назад страдали от присутствия этого человека…

Лиза. Неделя – большой срок. С тех пор я многое пересмотрела в своей жизни. Харитон Игнатьич внес в мой тусклый быт лучик разнообразия…

Кузнецов. Я, наверно, чего-то не понимаю… Или вы шутите – или… Не хотите же вы сказать, что у вас с этим типом… с этим Харитоном Игнатьичем…

Лиза. А что? У нас с ним хотя бы есть общие интересы. Впрочем, это вопрос серьезный и требует отдельного разговора… Харитон Игнатьич, вы готовы?

Лиза возвращается в комнату. За ней мрачно следует Кузнецов.

Лиза (деловито осматривает Гостя). Брюки чуть коротковаты… Но не трагедия. Потом можно будет отпустить. А в общем – ничего. Вполне элегантно.

Гость. Туфли малость жмут. У Валюхи нога-то поменьше моей. Ну ничего, в антракте похожу – разносятся.

Лиза. Харитон Игнатьич, вы не видели, куда я положила билеты? Только что видела их на столике у телевизора.

Кузнецов. Погодите. Я требую полной ясности. Я хочу знать, кто в этом доме кто. Пора кончать этот гнусный… декамерон!..

Лиза. Нашла!.. Сама же переложила их в сумку… Пойдемте. Харитон Игнатьич. Нам нужно еще поймать такси.

Кузнецов. Лиза! Мы с тобой никогда ничего не скрывали друг от друга. Скажи мне в присутствии этого человека – ты его любишь?..

Лиза. На дурацкие вопросы не отвечаю… Харитон Игнатьич, идете или нет? Вы не представляете, с каким трудом мне достались эти билеты!..

Кузнецов. Я понимаю, тебе трудно поставить точку. И все-таки я настаиваю, чтобы ты это сделала. Ты должна наконец решить: или он – или я!..

Лиза. Харитон Игнатьич – наш гость. И он останется здесь. Ты – другое дело. Если ты хочешь уйти – я тебя не задерживаю.

Кузнецов. Вот оно, долгожданное! Ну что ж, я тебя не осуждаю. Ты, по крайней мере, нашла в себе силы сказать мне правду. И я ухожу с легким сердцем.

Лиза. Делай как знаешь. Я тебя к этому не принуждала. Только имей в виду, что сервант я тебе не отдам. Он мамин.

Кузнецов. Бог с тобой, какой сервант! Сервант, телевизор и пылесос – это твое приданое. Я возьму с собой только книги, зубную щетку и часы с кукушкой.

Лиза. Можешь забирать все что угодно, только не часы с кукушкой. Если хочешь, я могу отдать тебе швейную машину.

Кузнецов. Мне нужны часы. Я к ним привык. Они мне как родные. К тому же, я не могу допустить, чтобы над ними глумились чужие грубые руки…

Лиза. Ах, вон что! Теперь я понимаю… Ну что ж, в таком случае они никому не достанутся. И никому не будет обидно!

Кузнецов. Что ты хочешь сделать? Лиза. Сейчас увидишь.

Кузнецов. Ты хочешь их сломать? Лиза. Просто выбросить.

Кузнецов. Это бесчеловечно.

Лиза. Зато справедливо.

Лиза пытается дотянуться до часов. Кузнецов хочет ей помешать.

Кузнецов. Лиза! Не делай глупостей. Часы не виноваты. У нас не сложилась жизнь, но при чем тут часы?.. И потом, им же нет цены!..

Лиза (снимает часы). Ну, положим, цена-то у них есть. Семь рублей тридцать копеек. Половину денег могу тебе вернуть.

Кузнецов. Харитон! Ну что ты смотришь! Не давай ей подойти к окну. Тринадцатый этаж – этого никакие часы не выдержат!..

Кузнецов даже не заметил, когда и как все это произошло… Но факт остается фактом… Лиза растерянно смотрит на свои пустые ладони, а Гость нежно прижимает к себе спасенные часы…

Лиза. Не много ли вы себе позволяете, Харитон Игнатьич! Чуть локоть не вывихнули!.. Это, знаете ли, даже для гостя – слишком…

Кузнецов. Ты молодец, Харитон! Я в тебя всегда верил. Я знал, что ты не допустишь в этом доме адюльтера.

Лиза. Все. Плакало мое «Лебединое…» Через пять минут пойдет увертюра. Знала бы – лучше бы со Светкой пошла…

Кузнецов. Ты вот что, Харитон… Ты возьми эти часы себе… Ты, можно сказать, добыл их в неравном бою. Так что это твой честный трофей.

Лиза. Как вы все легко решаете, Валентин Николаич!.. Не худо было бы спросить и моего согласия. Эти часы – наше общее достояние…

Кузнецов. Вы же не спрашивали моего согласия, когда швыряли наше общее достояние с тринадцатого этажа. Бери, бери, Харитон. Ты их заслужил.

Гость (грустно). Нет, Валюха, раз Лизавета против… Ничего, я достану. Мне нельзя не достать. Для меня теперь эта кукушка вроде Синей птицы…

Картина четвертая

Квартира выглядит так же, как в первой картине. Только теперь она кажется более светлой и праздничной. Может быть, оттого, что она наконец очищена от невероятного количества часов, загромождавших ее в течение двух предыдущих картин.

Кузнецов (в телефонную трубку). Через пятнадцать? Спасибо. Нет, почему же рано?.. Мы так и заказывали (кладет трубку). Такси будет через пятнадцать минут.

Лиза. А его все нет.

Кузнецов. Прощается с Москвой. Ничего, время еще есть. Он всегда приходит секунда в секунду. Ты не забыла про подарок?..

Лиза. Нет. Только я не знаю, во что их завернуть. В газету – неудобно. И потом я боюсь погнуть стрелки…

Кузнецов. Ни во что не заворачивай. Он уложит их в чемодан. Нет, надо все-таки завернуть. Пусть это будет для него сюрпризом.

Лиза. А по-моему, все-таки не стоит заворачивать. А то развернет – и хлопнется в обморок. Ты же знаешь, что это для него значит!..

Кузнецов. Нет, все-таки лучше завернуть. Так это больше похоже на подарок. Честное слово, стыдно дарить такую чепуху… Но раз он этого хочет…

Звонок. Кузнецов выходит в прихожую и возвращается в сопровождении Гостя.

Гость (вносит огромную сумку). Ну, Москва, ну, столица! Чего в ней только нету!.. К ней только ключик нужно подобрать – тогда она и раскроется… Терпение нужно…

Лиза. Харитон Игнатьич, такси уже заказано. Будет через десять минут. Вы чемодан полностью уложили?..

Гость. Полностью.

Кузнецов. А когда коллекцию отправлял, предупредил, чтобы они поосторожнее?.. Надо было на ящиках надписи сделать «не кантовать».

Гость. Сделал.

Лиза. А что это вы, Харитон Игнатьич, сияющий такой?.. Рады, что уезжаете? Или какую-нибудь редкость приобрели?..

Гость (раскрывает сумку). Приобрел.

Кузнецов (ошеломленно). Неужели нашел?.. Лиза, взгляни. Это же часы с кукушкой!.. И не с кукушкой, а с кукушками. Потому что их тут много.

Гость. Где же много? Всего десять штук.

Лиза (ревниво). И все кукуют?

Гость. Почем зря.

Кузнецов. И ходят исправно?

Гость. Как часы.

Лиза. А какой это век?

Гость. Нормальный. Наш.

Кузнецов. А зачем тебе десять часов?

Гость. На всякий случай.

Лиза. Вот ведь как бывает!.. А мы вам, Харитон Игнатьич, подарок приготовили. Но теперь он вам уже ни к чему.

Гость. Какой подарок?

Кузнецов. Часы с кукушкой. Давно хотели тебе их подарить, да все как-то не было случая. А теперь, видишь, опоздали…

Гость. Нет, ребята. Эти часы я не возьму. У меня все-таки еще совесть есть. Часы – святое дело. Разве я не понимаю?.. Антикварная вещь.

Лиза. Никакая она не антикварная. Их в ГУМе тоннами продавали. Это ведь я тогда так, в шутку сказала насчет антиквариата.

Гость (прочувствованно). Спасибо, братцы. Бог с ними, что они не старинные. Сегодня не старинные – а завтра старинные. Время-то как летит!..

Лиза. Харитон Игнатьич, паспорт, билет на самолет и деньги надо положить отдельно. Лучше всего во внутренний карман пиджака. Чтобы под рукой были.

Кузнецов. И сумку в багаж не сдавай. Разобьют все к чертовой матери. С собой в самолет возьми. Ничего, одну сумку пропустят.

Гость (просматривает список). Ну вот, а на Смоктуновского так и не сходил. Теперь хоть домой не показывайся. И как это у меня из памяти выпало?..

Кузнецов. В следующий приезд вместе сходим.

Лиза. Ив цирк сходим. На Никулина.

Кузнецов. И на Таганку. На «Гамлета».

Лиза. И на концерт сходим. Кобзона.

Кузнецов. Ты, главное, приезжай, а там уж мы развернемся!..

Гость. Я приеду. У меня это железно. Сказал – приеду, значит, приеду. Ты меня знаешь.

Кузнецов. Я тебя знаю. Другой, может, и не приехал бы, а ты приедешь. Ты человек простой.

Гость. Ну вот, ребята. Стало быть, уезжаю я от вас. Жалко мне с вами расставаться…

С улицы слышен автомобильный гудок.

Лиза. Такси! Проверьте, Харитон Игнатьич, вы ничего не забыли?..

Гость. Билет на месте. Документы и деньги – тоже. Ну, присядем на дорожку!..

Все садятся. Пауза.

Лиза. Счастливого пути, Харитон Игнатьич!..

Кузнецов. Прилетишь – телеграмму отстукай!..

Гость. Спасибо за все, ребята. Извините, если что не так. Будете в наших краях – добро пожаловать. У любой белки спросите – покажет!..

Гость уходит. Пауза. Лиза и Кузнецов смотрят друг на друга.

Лиза. Жалко, что он уехал. Он, конечно, совсем другой. И не похож на нас. Но что-то в нем все-таки есть… Какая-то свежинка.

Кузнецов. Просто живой человек. Не то что мы… Замкнулись в своей скорлупе… Жить в Москве и ни разу не побывать в Третьяковке!..

Лиза. Завтра же идем в Третьяковку.

Кузнецов. Завтра у меня совещание.

Лиза. Ну, тогда послезавтра. На фотовыставку.

Кузнецов. И послезавтра никак. Назначена комиссия.

Лиза. Ну, в воскресенье. В планетарий.

Кузнецов. Воскресенье отпадает. Готовлю чертежи.

Лиза. В таком случае, на следующей неделе мы просто пригласим кого-нибудь в гости. Я очень люблю, когда к нам приходят гости!..

Трель дверного звонка Лиза и Кузнецов вздрагивают.

Кузнецов. Кто это может быть?

Лиза. Представления не имею.

Кузнецов. Это он. Больше некому. Что-нибудь забыл.

Лиза. Он ничего не мог забыть. Я проверяла.

Кузнецов. Может быть, Пашка с Ириной?

Лиза. Мы же с ними поссорились.

Кузнецов. Тогда Гарик с Натальей.

Лиза. Они в Ессентуках. Сегодня оттуда звонили.

Кузнецов. Тогда Борис. Или Светка.

Лиза. Борис сломал ногу. А Светка недавно похоронила бабушку.

Кузнецов. Прошло уже три недели.

Лиза. Нет, это не Светка. Светка – интеллигентный человек, ходит в гости в нормальное время.

Кузнецов. Надо было сделать в двери глазок.

Лиза. Надо было.

Кузнецов. Глазок – необходимая вещь.

Лиза. Необходимая.

Кузнецов. Завтра же сделаю глазок.

Лиза. Сделай обязательно.

Звонок повторяется резко и настойчиво. Потом еще раз.

Потом еще, еще и еще раз. В квартире – тишина.

Большая любовь Робин Гуда

Фантазия для театра по мотивам английского фольклора

Действующие лица

Робин Гуд

Мэриэн

Фриар Тук

Маленький Джон

Гильберт Хромоножка

Виль из Бленда

Бен Мукомол

Дядюшка Хьюго

Лорд шериф

Гай Гисборн

Судья Стефен

Мария

Художник

1-й подмастерье

2-й подмастерье

1-я монахиня 2-я монахиня – воспитательницы Марии

Возница

Палач

Начальник стражи

В массовых сценах заняты: стражники, горожане, рыцари, музыканты, слуги, разбойники.

1

На лесной поляне разбойники во главе с Робин Гудом допрашивают незадачливых путешественников. Сам Робин Гуд, предводитель лесной братии, восседает на здоровенном пне, который служит ему импровизированным троном. По правую руку от Робина внушительно застыл долговязый Маленький Джон, по левую – грозно подбоченился тучный Фриар Тук.

Напротив этой устрашающей троицы – сбившиеся в кучу перепуганные пленники. Их тоже трое. Это Художник – обливающийся потом, лысый, тщедушный человечек, и двое его подмастерьев – унылые, неряшливые, худосочные отроки, то и дело нервно грызущие ногти…

Робин. Что же ты так оплошал, братец? Почему рискнул ехать через Шервуд? Не знал разве, что в этом лесу, помимо синиц, водится еще такая редкая пичуга, как Робин Гуд?..

Художник. О, кто же во всей Англии не слыхал этого грозного имени!.. Но, чтобы объехать ваш лес стороной, мне бы понадобились целые сутки, а я, признаться, очень торопился…

Фриар Тук. Святой Дунстан! Вы слышали: он торопился! Ну что ж, это круто меняет дело! Придется повесить тебя в другой раз, когда у тебя будет чуть больше свободного времени.

Маленький Джон. Запомни раз и навсегда, приятель: кто торопится куда-либо через Шервудский лес, тот, как правило, попадает в срок только на тот свет!

Художник. Но у меня оставалось в запасе всего три часа! И я должен был во что бы то ни стало попасть в Ноттингем!.. Судите сами, мог ли я опоздать на торжество по случаю совершеннолетия дочери шерифа?

Фриар Тук. Ну как вам нравится откровенность этого парня?.. Он, оказывается, ехал к самому лорду шерифу!.. И ты надеешься, дурень, что после такого признания мы отпустим тебя восвояси?..

Маленький Джон. Неужто ты не слыхал, что лорд шериф из Ноттингема – самый лютый враг нашего Робина? Ей-Богу, для тебя было бы лучше, если бы ты сегодня ехал в гости к кому-нибудь другому!..

Робин. Да будет вам, ребята! Совсем застращали малого – трепещет, как стрекозиное крылышко!.. Ты нас не бойся, братец, это они с виду такие свирепые, а сердца у них мягче масла.

Художник. О, я вижу, это достойные люди, и они не сделают мне ничего дурного. К тому же я и сам человек мирного ремесла. Я, видите ли, художник. Художник Эдвард Грэй!.. Может быть, слышали?.. При дворе это имя хорошо известно… А это мои славные подмастерья Томас и Вильям!..

2

Расторопный Гильберт Хромоножка ловко распаковывает багаж путешественников. Хитроглазый Возница услужливо суетится рядом, готовый помочь Гильберту подсчитать ожидаемую добычу…

Возница. Послушай-ка… Ты, видать, тут не последняя спица в колесе и разбираешься, что к чему… Меня ведь не повесят вместе с ними, верно?..

Гильберт. Это зависит от тебя. Если ты чист перед Богом и людьми – тебе бояться нечего, а если ты вор, обманщик и мздоимец – твоя песенка спета.

Возница. Видит Бог, я ни в чем не виноват!.. Я человек маленький. Скажут мне господа: вези туда-то, я и везу. Мне на их дела «тьфу!», лишь бы платили денежки!..

Гильберт. Так ведь это, приятель, тоже не дело – чужим умом жить. Ты человек в летах, вон и плешь у тебя с хорошую тарелку, пора тебе самому за себя ответ держать!..

Возница. За себя-то я всей душой, а за других – с какой стати?.. Замолвил бы ты за меня словечко, а?.. А то, глядишь, и меня по ошибке вздернут на одном суку с этими прохвостами!..

Гильберт. Э, приятель, мы в таких делах не ошибаемся!.. А вот за что ты своих хозяев честишь? И почему ты решил, что мы их должны повесить?..

Возница. А то как же! Втравили меня, безвинного дурня, в хорошенькую историю, да еще бы это сошло им с рук! Нет, уж пусть поболтаются на ветру, как желуди!..

3

Гильберт Хромоножка складывает у ног Робина все захваченные у путешественников трофеи. Разбойники сбиваются в кружок вокруг странной добычи, на их лицах явное разочарование…

Гильберт. Да, улов у нас нынче не шибко тучный! Целый ворох каких-то картинок!..

Художник. Каких-то?.. И вы можете столь пренебрежительно отзываться о моих полотнах?.. Да знаете ли вы, что это самое драгоценное, что только можно отыскать в этой стране?..

Гильберт. Ну вот и возьми их на здоровье! Кто тебе сказал, что мы собираемся их у тебя отнять? Нам, слава Богу, эта пачкотня ни к чему…

Художник. Пачкотня!.. Вы слышали, что он сказал?.. Да будет вам известно, что этой «пачкотней» восхищался в свое время сам король Ричард Львиное Сердце!..

Гильберт. А по мне, хоть сам Господь Бог! Может, кому-то эти картинки и по душе, а вот я не дал бы за них и паршивого фартинга!..

Художник. Это оттого, что вы ни черта не смыслите в живописи! Да любой уважающий себя грабитель оторвал бы их с руками! Этим полотнам нет цены!..

Гильберт. Вот ведь разошелся. Другой бы на его месте радовался, что никто не польстился на его добро, а этот наоборот! Да отстань ты со своими картинками!..

Художник. Черт возьми! Это первый случай в моей жизни!.. Меня грабили в Сайлсе, в Вордене и в Юно, и всюду мои работы пользовались спросом!..

Гильберт. Ну, что ты с ним будешь делать!.. Ладно уж, мазилка, так и быть, мы тебя пожалеем!.. Считай, что эти картинки так нам понравились, что мы отобрали их у тебя силой…

Художник. Пожалейте-ка лучше себя! Мне вас искренне жаль, сударь, ибо вы в силу своего невежества не в состоянии отличить свинью от лютни!..

Робин (Художнику). Прости его, братец!.. Он ведь не вращается при дворе, как ты, а живет в лесу. И по роду своих занятий вынужден чаще разглядывать мишени, чем картины. Ну-ка покажи нам то, чем давеча восхищался король Ричард, а уж мы, в свою очередь, тоже постараемся не ударить лицом в грязь!..

Художник. Вот это портрет рыцаря Гая Гисборна. Обратите внимание, как тонко проработан луч света, падающий из окна… И как изящно выписана бронзовая чаша…

Фриар Тук. Святой Мартин! Ну до чего же богомерзкая рожа!..

Маленький Джон. Теперь понятно, почему его называют Кровавый Меч!..

Художник. Вам не нравится? Жаль, мне казалось, что это одна из моих удач… А вот портрет лорда шерифа Ноттингемского. Посмотрите, как играют складки бархатного плаща…

Фриар Тук. Ишь, оскалился, точно волк, которого вытащили из норы!..

Маленький Джон. Будь его воля, он, поди, так и хватил бы нас зубами!..

Художник. А это – дочь лорда шерифа Мария.

Робин. Черт возьми!..

Художник. Любопытная игра света и тени, не правда ли? Я рад, что вы это заметили. Обратите также внимание на ее меховую накидку…

Робин. Она и в самом деле так хороша, как ты ее изобразил?

Художник. О да! И не побоюсь сознаться, даже лучше! Дело в том, что она изготовлена из меха какого-то редкостного животного, которое завезли к нам сарацины…

Робин. Я спрашиваю не о накидке, а о ее владелице.

Художник. Ах, о Марии?.. Да, Мария очень мила. Правда, я рисовал все эти портреты по памяти, но могу поручиться за совершенное их сходство с оригиналом.

Робин. Клянусь всеми святыми, я никогда еще не встречал женщины прекрасней, чем эта! Взгляните-ка на нее, ребята! Ну разве она не настоящий ангел?..

Фриар Тук. Право, не знаю, что и сказать… Сдается мне, что она немного худосочна.

Маленький Джон. Вот если бы художник изобразил ее в рост… А так, боюсь, что она может оказаться коротышкой.

Художник. Ну что вы! Мария очень красивая девочка. Правда, нраву нее, как у дикой кошки. Но, надо думать, с годами это пройдет. Она ведь еще совсем дитя.

Робин. Так ты говоришь, что ехал в Ноттингем к лорду шерифу?..

Художник. Да-да, на торжество по случаю совершеннолетия Марии. Я собирался писать ее портрет. Ах, теперь я понимаю, какую глупость я совершил, поехав через Шервуд!..

Робин. Напротив, ты на редкость удачно выбрал дорогу, и я очень тебе за это благодарен. Ане знаешь ли, кто обычно собирается на праздниках у лорда шерифа?

Художник. Разные люди. Иногда судья Стефен с супругой, иногда аббат монастыря Святого Губерта, но вот уж кто бывает всенепременно, так это сэр Гай Гисборн.

Робин. Видимо, Кровавый Меч добивается руки Марии?

Художник. Я бы не сказал. Сэр Гай – убежденный холостяк. Его устраивают случайные интрижки с трактирными служанками. А вот лорд шериф был бы весьма непрочь выдать дочь за Гая Гисборна…

Робин. Скажи, кто-нибудь из хозяев или из гостей дома знает тебя в лицо? Ну, то есть настолько, чтобы узнать тебя до того, как ты назовешь свое имя?

Художник. Нет, не думаю. Последний раз я был в Ноттингеме три года тому назад, да и то меня поселили в помещении для челяди. Вряд ли кто-нибудь из высоких гостей меня вспомнит…

Робин. Все идет как нельзя лучше!

Фриар Тук. Что ты задумал, Робин?..

Маленький Джон. Кажется, он малость спятил!..

Робин. Это верно, ребята! Я спятил! И останусь таким до тех пор, пока Мария не станет моей женой! Одно плохо: я совершенно не умею рисовать…

4

Мэриэн, развешивающая прямо на ветках свежевыстиранное белье, с некоторой тревогой наблюдает за происходящим. Вот от толпы разбойников отделился какой-то человек и неторопливо двинулся в ее сторону. Это все тот же хитроглазый Возница, который бесцельно слоняется от одной группы к другой, пытаясь найти себе надежного покровителя…

Мэриэн. Эй, приятель, не сможешь ли ты мне объяснить, что там происходит?..

Возница. Боюсь, что этот главный… ну Робин Гуд… нацелился стать зятем лорда шерифа!..

Мэриэн. Этого не может быть!.. Лорд шериф назначил за голову Робина награду в тысячу шиллингов…

Возница. То-то оно и есть!.. А Робин в отместку собирается похитить его дочку!..

Мэриэн. Похитить?.. Ты что-то путаешь, приятель. Ведь он же ее в глаза не видел!..

Возница. Живьем-то он, может, ее и не видел… А вот ее портрет – гляди-ка – рассматривает до сих пор!..

Мэриэн. Ах, дьявол!.. Ну берегись, приятель!.. Если ты меня обманул – твое дело плохо!..

Возница. Стану я врать!.. Мне за это денежки не платят!.. Ты спросила – я ответил…

5

Разбойники разбрелись по поляне, каждый занялся своим делом, словом, шервудская жизнь вернулась в привычную колею. Наконец-то и Мэриэн выдался случай поговорить с Робином…

Мэриэн. Послушай, Робин!.. Мне сказали, что ты намерен ехать в Ноттингем?..

Робин. Да, и немедленно!.. Мне необходимо быть там еще до полудня!..

Мэриэн. А почему такая спешка?.. С кем-нибудь из наших случилась беда?..

Робин. С чего ты взяла?.. Просто у меня в Ноттингеме неотложное дело!..

Мэриэн. Ты что-то скрываешь, Робин!.. Неужели у тебя есть от меня тайны?..

Робин. Последнее время ты стала слишком любопытной, Мэриэн, и мне это не нравится!..

Мэриэн. А ты научился лгать, Робин!.. Нмне это тоже не по душе!..

Робин. Мало ли что тебе не по душе!.. Не забывай, что ты мне пока еще не жена!..

Мэриэн. Ах, вон ты как заговорил!.. Скажи уж прямо, что у тебя в Ноттингеме завелась возлюбленная!..

Робин. Имей в виду, Мэриэн, я человек свободный и не выношу, когда меня держат под уздцы!..

Мэриэн. Никто тебя не держит, Робин!.. Ты можешь ехать, куда тебе вздумается!..

6

А в Ноттингеме праздник уже в разгаре!.. На круглой площадке, похожей на римскую арену, лязгая мечами и доспехами, бьются турнирные рыцари. На открытой веранде, примыкающей к дому, устроились лорд шериф и его гости Гай Гисборн и судья Стефе н. Чуть поодаль от них сидит дочь лорда шерифа Мария, виновница сегодняшнего торжества. За ее спиной замерли две монахини-воспитательницы.

Гай Гисборн. Должен признать, лорд шериф, что такого праздника, как нынче, Ноттингем не знал за все время своего существования!.. Не правда ли, господин судья?..

Судья Стефен. Святая истина, сэр Гай! Я всегда знал, что лорд шериф большой мастак по части развлечений, но право же, сегодня он превзошел самого себя!..

Лорд шериф. Чего не сделаешь ради единственной дочери!.. Как-никак, сегодня день ее совершеннолетия, и я бы хотел, чтобы он запомнился ей на всю жизнь!..

Мария. Черт возьми, и это называется турнирный поединок? Да они же спят на ходу, эти соломенные тюфяки!.. С ними, того и гляди, помрешь со скуки!..

Лорд шериф. Ты недовольна турниром, дитя мое?.. Но ведь это же лучшие рыцари Англии. Без них не обходится ни одно торжество при дворе. И сегодня они дерутся в твою честь!..

Мария. Пусть бы они лучше позаботились о чести своего оружия! Настоящие рыцари дерутся до смерти. А эти битый час размахивают мечами – и хоть бы одна капелька крови!..

Лорд шериф. Что поделаешь, Мария стала совсем взрослой!.. В детстве она отрывала кузнечикам лапки, и это развлечение ее вполне устраивало, но теперь ее требования возросли…

Гай Гисборн. Состязание лучников – вот что придется ей по вкусу!.. Да-да, именно состязание лучников!.. Это зрелище способно разогреть кровь кому угодно!..

Судья Стефен. И я того же мнения. Не могу усидеть на месте, когда вижу, как лучник прилаживает стрелу и натягивает тетиву!.. Это действует на меня, как кружка доброго эля!

Лорд шериф. Что до меня, то в юности я сам прилично стрелял из лука, да и теперь еще понимаю в этом толк. Это и впрямь неплохая забава, и, я надеюсь, Марии она понравится…

Мария. Черта с два!.. Стану я смотреть на эти дурацкие состязания!.. У меня от них начинается такая зевота, что потом целую неделю ломит скулы!..

Лорд шериф. Ты заблуждаешься, дитя мое!.. Уверяю тебя, состязание лучников – одно из самых захватывающих зрелищ на свете!.. И оно отнюдь не располагает ко сну!..

Мария. Как бы там ни было, а мне скучно смотреть, как стреляют в деревянную мишень. Вот если бы они стреляли друг в друга – тогда другое дело…

Лорд шериф. Большие дети – большие заботы!.. Еще год назад, когда она забавлялась тем, что поливала стражу кипятком, я не знал с ней никаких хлопот, а теперь ей ничем не угодишь!..

Гай Гисборн. Сдается мне, я кое-что придумал!.. Скажите-ка, лорд шериф, этот мельник из Трента… этот Бен Мукомол… ну этот прохвост, которого я арестовал три дня назад, он ведь еще не казнен?..

Судья Стефен. Нет, он пока еще в темнице. Но я уже вынес этому баламуту смертный приговор, и лорд шериф вправе казнить его в любое время.

Лорд шериф. В таком случае почему бы мне не сделать это именно сегодня? С удовольствием погляжу, как он дрыгается в петле! Ну что ты на это скажешь, дитя мое?..

Мария. Слава Богу, наконец ты предложил хоть что-то путное!.. Смертная казнь – это уже забавно!.. Жаль только, что имя этого преступника не Робин Гуд!..

Лорд шериф. О Робин Гуд! Отправить его на виселицу – предел моих мечтаний! Но он осторожен, как заяц, и хитер, как змея. И чувствует себя в Шервудском лесу как дома!..

Мария. Да уж, такой орешек тебе не по зубам!.. Он один стоит целого войска твоих рыцарей!.. Ах до чего же мне хочется хоть одним глазком поглядеть на этого знаменитого Робина Гуда!..

7

Гудит праздничная толпа на Ноттингемской площади. Сотни зевак собрались сюда из окрестных городов и деревень, чтобы поглазеть на необычное зрелище. Сквозь толпу, осторожно озираясь по сторонам, пробираются Робин Гуд, Фриар Тук и Маленький Джон…

Фриар Тук. Святой Губерт, экая прорва народу!.. Ба, смотрите-ка, это же стрельник Хью из Сайлса!.. И башмачник Питер из Юно. И оружейник Виль из Бленда!..

Маленький Джон. Ну точно, старина Виль собственной персоной. У кого еще в Англии найдется такая рыжая борода, точно ее сделали из чистой меди!

Виль из Бленда. Маленький Джон!.. Фриар Тук!.. Вот уж не чаял встретить вас в Ноттингеме!.. А это кто?.. Лопни мои глаза, если это не Робин Гуд из Локсли!..

Робин. Так оно и есть, Виль. Только ори потише, луженая глотка, если не хочешь, чтобы твои приятели украсили собой главную виселицу Ноттингема…

Виль из Бленда. О, понимаю!.. Уж коли вы рискнули среди бела дня появиться в Ноттингеме, стало быть, дело у вас здесь нешуточное… Пришли выручать Бена Мукомола?..

Робин. Выручать Бена Мукомола?.. Неужто Бен попал в какую-нибудь переделку?.. Расскажи-ка поподробнее, Виль, я ничего об этом не слышал!..

Виль из Бленда. Бен целый год работал на одного аббата, и тот ничего ему не заплатил, тогда Бен разозлился и поджег его амбары… Короче, теперь бедняга за решеткой!..

Робин. Ах Бен, Бен!.. Объяснял же я ему, упрямцу, что такие дела не делаются в одиночку!.. Ну да ладно, словами тучу не разгонишь… Где он сейчас?

Виль из Бленда. В доме у лорда шерифа… Я уж пытался с полсотней молодцов отбить его у стражи, да где там!.. Их вдесятеро больше, чем нас, да и оружие у них не чета нашему!..

Робин. Ты говоришь, дом охраняется?.. Ничего, даст Бог, для нас отыщется лазейка. И можешь быть уверен, Виль, что Бена мы в беде не оставим!..

Виль из Бленда. Желаю удачи, Робин! Если понадобится моя помощь, я всегда к твоим услугам. Я не шибко обучен орудовать мечом, но могу отменно поработать кулаками!..

Робин. Спасибо тебе, Виль! А вы ведите себя поскромнее, ребята!.. Что это вы вышагиваете, точно пара индюков?.. Не забывайте, что в этой толпе у нас есть не только друзья, но и враги!..

Фриар Тук. Да это все Джон со своим ростом!.. Не каждый день повезет увидеть такую оглоблю – вот все и пялятся на нас почем зря!.. Ну что бы тебе быть чуток покороче!..

Маленький Джон. Еслиуж кто и бросается в глаза, так это ты со своим пузом!.. Перетяни-ка его ремнем, да потуже, а то все думают, что ты на сносях и вот-вот родишь тройню!..

8

И снова открытая веранда лорда шерифа. Гремя железными доспехами, сюда входит здоровенный детина. Это Гийом, начальник стражи. За его спиной мы видим наших старых знакомых Робина, Тука и Джона.

Начальник стражи. Простите, лорд шериф, но этот малый утверждает, что прибыл сюда по личному приглашению вашей милости!

Лорд шериф. Подойди-ка поближе, любезный!.. Что-то не припомню, чтобы я тебя приглашал… Как твое имя?..

Робин. Меня зовут Эдвард Грэй. Я художник, ваша милость. Однажды мне уже выпала честь побывать в этом доме…

Лорд шериф. Ага, теперь вспоминаю… Только, сдается мне, тогда ты был пониже ростом и поуже в плечах…

Робин. Сколько воды утекло, ваша милость!.. В ту пору я был, можно сказать, совсем мальчишкой!..

Лорд шериф. Да, но, будучи совсем мальчишкой, ты был уже изрядно плешив, чего теперь о тебе не скажешь…

Робин. Это верно, я был почти лыс, но один мавр продал мне чудодейственную мазь для волос, и теперь они растут, как осока на болоте…

Фриар Тук. Боюсь, как бы этот злыдень нас не раскусил!.. С памятью у него обстоит куда лучше, чем я думал…

Маленький Джон. Ну и что из этого? Будто ты не знаешь нашего Робина! Он сумеет запорошить глаза кому угодно!

Лорд шериф. А это что за бравые молодцы? Неужто это те двое подмастерьев, что были с тобой в прошлый раз?..

Робин. Точно так, ваша милость! Это мои славные помощники Томас и Вильям. Рад, что вы их не забыли…

Лорд шериф. Однако они вымахали в здоровенных жеребцов, эти сопляки!.. Только, помнится, прежде они были одного роста…

Робин. К несчастью, оба страшные обжоры, ваша милость!.. Вот их и разнесло, одного вширь, а другого ввысь…

Лорд шериф. И к тому же тогда они были белокуры, как ромашки, а теперь они чернее сарацин…

Робин. Немудрено, ваша милость! На окрестных дорогах такая грязь, что после суток пути и ангел превратится в черта!..

Фриар Тук. Если он начнет и меня вот эдак расспрашивать, то дело худо!.. Я ведь, сам знаешь, говорить не больно-то горазд…

Маленький Джон. Ты, главное, помалкивай с умным видом да почаще кивай башкой, а уж Робин найдет, что за тебя ответить!..

Лорд шериф. Ну что ж, добро пожаловать в Ноттингем, любезный Грэй!.. Надеюсь, ты и в этот раз порадуешь нас своим искусством?..

Робин. Буду стараться, ваша милость! Сказать по правде, я и ехал-то сюда в надежде нарисовать портрет вашей дочери…

Лорд шериф. Не имею ничего против. Но если Мария и станет тебе позировать, то только после ужина. До этого времени она занята.

Мария. Черт возьми, я уже совершеннолетняя и сама распоряжаюсь своим временем!.. Я готова позировать сию же минуту!..

Лорд шериф. Твои желания переменчивы, как апрельский ветер, дитя мое!.. Разве ты забыла, что до ужина тебе предстоит другое развлечение?..

Мария. Ах да, казнь этого мельника из Трента!.. Ну уж нет, от такого зрелища я не откажусь! Пусть лучше художник рисует меня после ужина!

Фриар Тук. Час от часу не легче!.. Ты слышал, они собираются казнить беднягу Бена!.. И притом до захода солнца!..

Маленький Джон. Да, дело и впрямь хуже некуда!.. И все-таки я верю в Робина… Этот парень что-нибудь да придумает…

Робин. Сожалею, ваша милость, но это невозможно. Чтобы портрет получился на славу, требуется дневное освещение!..

Лорд шериф. О, у тебя не будет недостатка в освещении, любезный Грэй!.. Вечером я прикажу зажечь для тебя дюжину отличных смоляных факелов.

Робин. У всякого ремесла свои капризы, ваша милость! Дым начнет есть мне глаза, и портрет может оказаться далеким от оригинала…

Мария. Но я хотела бы увидеть на портрете себя, а не чью-то там физиономию!.. Если так, то я буду позировать прямо сейчас!..

Робин. Это было бы самое разумное, ваша милость! Казнить человека куда проще, нежели сделать его портрет!.. Так не лучше ли перенести казнь на вечер?..

Лорд шериф. Ну что ж, если этого хочет Мария, будь по-вашему!.. Гийом, проводи гостей в комнату, где они могли бы отдохнуть и приготовиться к работе!..

9

И снова – городская площадь… На сей раз мы видим, как через толпу по направлению к дому лорда шерифа пробирается женщина. Ее тоже нетрудно узнать. Это подруга Робин Гуда Мэриэн…

1-й горожанин. Я вижу, ты не из местных, красотка? Что-то я не встречал тебя в Ноттингеме…

2-й горожанин. Не хочешь ли пропустить кружечку эля в нашей славной компании, мы тебя не обидим!..

1-й горожанин. У, да она с норовом! Ну, конечно, простые башмачники ей не пара! Она любит тех, у кого денежки!..

2-й горожанин. Не больно-то задирай нос, красотка! У нас в Ноттингеме таких гордячек обламывают в два счета!..

Виль из Бленда. А ну-ка уберите лапы, бездельники!.. И предупреждаю, всякий, кто посмеет тронуть эту женщину, будет иметь дело со мной!.. Это говорю вам я, Виль из Бленда!..

Мэриэн. Привет, Виль! Право же, тебе не стоило беспокоиться. Я и сама неплохо отвешиваю затрещины. Скажи, ты давно здесь, на площади?

Виль из Бленда. Да, почитай, с самого утра. То есть с того времени, когда герольды первый раз протрубили в свои дудки. А ты ищешь Робина, не так ли?..

Мэриэн. Нет… То есть да… Я, видишь ли, отстала от него в дороге… Моя лошадь подвернула ногу, и мне пришлось задержаться на постоялом дворе…

Виль из Бленда. Робин с дружками отправились в дом лорда шерифа. Они пытаются обстряпать там одно дельце, и я от всей души хочу, чтобы им повезло!..

Мэриэн. Знаю я, что у них за дельце!.. В нем замешана женщина, не правда ли?.. Ну да, ради смазливой рожицы Робин готов сунуть голову в самое пекло!..

Виль из Бленда. Грешно так говорить, Мэриэн! Не такой он человек, чтобы ухлестывать за юбками, когда его друзей жруттюремные крысы!..

Мэриэн. Что ты говоришь, Виль, какие еще тюремные крысы?.. Не хочешь же ты сказать, что кто-то из наших ребят попал в тюрьму?..

Виль из Бленда. Ну да, Бен Мукомол!.. Они держат его не в городской тюрьме, а в доме лорда шерифа, как особо опасного преступника. Одна надежда на Робина…

Мэриэн. Робин – всего лишь мужчина, Виль! Мужчины привыкли действовать силой, а тут нужна хитрость. Так что, боюсь, без меня им не обойтись!..

Виль из Бленда. Я бы не советовал тебе лезть в это змеиное гнездо, Мэриэн!.. К тому же вокруг дома охрана, и проникнуть так же трудно, как пролезть сквозь игольное ушко…

Мэриэн. Нет такого места, куда не могла бы проникнуть женщина!.. Даст Бог, все обойдется как нельзя лучше!.. До свидания, Виль!..

10

Начальник стражи вводит на веранду Мэри-э н. И тотчас же к ней обращаются взгляды всех присутствующих мужчин. Она и впрямь красива, эта Мэриэн, несмотря на то, что ей пришлось проделать неблизкий путь и на одежде ее осела дорожная пыль…

Начальник стражи. Простите, лорд шериф, но эта женщина просит дозволения поговорить с вашей милостью!..

Лорд шериф. Подойди сюда, моя милая!.. Дане бойся, я не так уж страшен, как обо мне говорят!.. Итак, какое у тебя ко мне дело?..

Мэриэн. Меня зовут Мэриэн, ваша милость. Я приехала из Бернисдэля. Вы, верно, знаете моего дядюшку. Он служит у вашей милости ключником…

Гай Гисборн. Да ведь она же совершенная красавица, эта Мэриэн из Бернисдэля!.. Правда, она уже далеко не девочка…

Судья Стефен. Но это ее отнюдь не портит, сэр Гай!.. Только осенний плод бывает по-настоящему сладок…

Лорд шериф. Так ты, стало быть, племянница старого Хьюго?.. Вот уж не подозревал, что у моих слуг такие красивые племянницы!.. Ну и чего же ты хочешь, любезная Мэриэн?..

Мэриэн. Я хотела бы просить вашу милость, чтобы вы позволили мне погостить у дядюшки. Мы не виделись целых пять лет. То есть с того времени, как умерла моя мать…

Гай Гисборн. А посмотрите, какая осанка! Женщин с такой осанкой не часто встретишь и при дворе!..

Судья Стефен. А поступь?.. Клянусь сводом законов, если бы не платье простолюдинки, я бы решил, что она королева!..

Лорд шериф. Ты сказала «погостить»? Но твой дядюшка не Бог весть какая персона, чтобы позволить себе принимать гостей!.. Он живет в доме лорда шерифа, а не на постоялом дворе!..

Мэриэн. О, я понимаю, ваша милость!.. Но, если вы позволите мне немножко побыть рядом с дядюшкой, я готова работать не покладая рук!.. Я умею стирать, готовить еду, делать целебные настойки…

Гай Гисборн. А глаза?.. Нет, вы посмотрите, какие у нее глаза! Это же черт знает что такое, а не глаза!..

Судья Стефен. А волосы?.. Где вы видели еще такие волосы?.. Да таких волос нет ни у одной женщины Англии!..

Лорд шериф. Будь ты менее красива, любезная Мэриэн, я бы тотчас указал тебе на дверь, но твоя красота смягчила мое сердце!.. Пожалуй, ты можешь остаться здесь… на три дня!..

Гай Гисборн. Слава Богу, что у старого дурака все-таки хватило ума не выдворить ее за порог!..

Судья Стефен. Ну не настолько же он глуп, чтобы не схватить перепелку, которая сама летит в руки!..

Лорд шериф. С сегодняшнего дня, любезная Мэриэн, ты будешь прислуживать мне и моим гостям за столом!.. Но в дальнейшем от тебя могут потребоваться и еще кое-какие услуги…

11

Возмущенный ключник Хьюго вовсю распекает свою племянницу. Верный слуга лорда шерифа, он и думать забыл о своем злосчастном родстве…

Дядюшка Хьюго. Нет, ты все-таки сумасшедшая, Мэриэн!.. Точно такая же, как и твоя мать!.. Та тоже повсюду таскалась за твоим непутевым отцом, бродячим музыкантом. И что она нашла в нем, в этом сверчке, ума не приложу!.. Он то и дело изменял ей с трактирными служанками, а она и ухом не вела, точно ее это не касалось!.. И все-таки, каков бы он ни был, твой отец, ему, по крайней мере, не грозила виселица, в то время как за голову Робина объявлена награда в тысячу золотых!.. А ты подумала, что будет со мной, если лорд шериф узнает, что моя племянница – подружка самого Робин Гуда?..

Мэриэн. Уверяю тебя, дядюшка, он никогда этого не узнает!.. Для него я просто Мэриэн из Бернисдэля!.. К тому же я приехала к тебе совсем ненадолго…

Дядюшка Хьюго. Нет, черт возьми!.. Я не желаю рисковать своей шеей из-за капризов взбалмошной девчонки… Сию же минуту возвращайся в свой Шервуд, ты слышишь, сию минуту!..

Мэриэн. Но, дядюшка…

Дядюшка Хьюго. И не упрашивай, это бесполезно!.. Уж если я что-нибудь решил, то меня никакой силой не сдвинуть с места. Буду стоять на своем, как скала под ветром!..

Мэриэн. Но, дядюшка…

Дядюшка Хьюго. Ну ладно… Коли уж ты здесь, не выгонять же тебя на улицу!.. Но имей в виду, впредь я не стану терпеть твои выходки!.. Это будет в первый и в последний раз!..

Мэриэн. Спасибо тебе, дядюшка!.. Но это еще не все… Лорд шериф упрятал в темницу одного моего приятеля… Это Бен Мукомол, отличный парень… Не мог бы ты помочь мне вызволить его оттуда?..

Дядюшка Хьюго. Ну это уж слишком, дорогая племянница!.. Ты, видно, и впрямь спятила, если смеешь просить меня о таких вещах! Нет уж, я для тебя и пальцем не пошевельну!..

Мэриэн. Но дядюшка…

Дядюшка Хьюго. Сказано «нет» – и все тут!.. И не надо меня уговаривать!.. Ведь ты же знаешь мой железный характер!.. Когда это необходимо, я умею быть тверд, как… скала под ветром!..

Мэриэн. Но, дядюшка…

Дядюшка Хьюго. Хорошо, я попытаюсь тебе помочь… Есть тут один малый… Если ему как следует заплатить, он, пожалуй, сумеет добыть запасной ключ… Но учти, это будет в первый и в последний раз!..

Мэриэн. Ты чудо, дядюшка!.. Но и это еще не все… Вокруг дома выставлена охрана… Боюсь, что Бен Мукомол не сможет выйти отсюда незамеченным… Может быть, ты позволишь ему укрыться в моей комнате?..

Дядюшка Хьюго. О дьявол!.. Ты явно испытываешь мое терпение!.. Разве тебе не достаточно того, что я для тебя делаю?.. Да знаешь ли ты, что бывает за укрывательство особо опасного преступника?..

Мэриэн. Но, дядюшка…

Дядюшка Хьюго. Я уже тридцать лет твой дядюшка и не испытываю от этого ничего, кроме неприятностей!.. Хватит, больше я тебе не помощник!.. И не стоит меня умолять!.. Мое слово крепко, как… как… как скала под ветром!..

Мэриэн. Но, дядюшка…

Дядюшка Хьюго. А, черт с тобой!.. Поступай, как знаешь!.. Все равно ведь ты меня не послушаешь!.. Но предупреждаю, племянница, если тебя все-таки повесят, то…

Мэриэн.…то это будет в первый и в последний раз!.. Это я могу клятвенно тебе обещать, дядюшка!.. Спасибо, ты меня очень выручил!..

12

В тюремной камере, свернувшись в калачик, спит человек. Это – Бен Мукомол, мельник из Трента. Лязгает замок, и Бен Мукомол, ничего не понимая спросонья, таращит глаза на вошедшую женщину.

Мэриэн. Вставай, лежебока!.. Ишь, облюбовал себе местечко!.. Каменный пол – не самая лучшая постель!.. Почему бы тебе не поваляться на лужайке?..

Бен Мукомол. Мэриэн, голубка!.. Ущипни меня, чтобы я поверил, что не сплю!.. Как ты здесь очутилась?..

Мэриэн. Так же, как и ты, через дверь!.. Да что ты таращишься на меня, точно я привидение!.. Думаешь, ты один удостоен чести гостить в доме лорда шерифа?..

Бен Мукомол. Вот удача так удача!..А я уж смирился с мыслью, что придется сидеть здесь до второго пришествия!..

Мэриэн. До второго пришествия?.. Однако ты размечтался, бездельник!.. Еще до захода солнца ты качался бы на ветру, как спелое яблочко!..

Бен Мукомол. Ах мерзавцы!.. Стало быть, они решили сегодняшнее торжество украсить моей казнью?.. Ну я им это припомню!..

Мэриэн. Поторапливайся, братец!.. Ане то как бы тебе не пришлось сводить с ними счеты на том свете!.. Да и мне, признаться, некогда!.. У меня есть еще кое-какие дела…

13

А в одной из бесчисленных комнат дома лорда шерифа Робин, Тук и Джон продолжают ломать себе голову над тем, как спасти несчастного Бена Мукомола…

Фриар Тук. Вход в подземелье не охраняется… Стража выставлена только вокруг дома…

Маленький Джон. Зато на тюремной двери такой здоровенный замок, что его и в год не распилишь…

Робин. Плохо дело, ребята… Безключаунас ничего не выйдет… А добыть его не так-то просто…

Мэриэн. Ба, вот так встреча!.. Стоило мне уезжать из Шервуда, чтобы встретить вас в Ноттингеме!..

Фриар Тук. Святой Вульфстан!.. Никак Мэриэн?..

Маленький Джон. Ну точно!.. Мэриэн и есть!..

Робин. Нет, это не Мэриэн, а сатана в юбке!.. Ну скажи мне, какого черта тебя сюда принесло?..

Мэриэн. Я приехала не к тебе, можешь быть уверен. Для тебя это была бы слишком большая честь!..

Робин. Любопытно, к кому же?.. Можно подумать, что у тебя в этом доме тьма друзей!..

Мэриэн. К дядюшке Хьюго!.. Мы с ним не виделись пять лет. Бедняжка очень соскучился…

Робин. С какой это стати ты решила навестить дядюшку Хьюго именно тогда, когда я здесь?..

Мэриэн. А с какой это стати ты оказался здесь именно тогда, когда я решила навестить дядюшку Хьюго?..

Фриар Тук. Мы тут по делу, Мэриэн… Надо вытащить из темницы одного малого…

Маленький Джон. Ты его знаешь… Это мельник из Трента, по прозвищу Бен Мукомол…

Робин. Теперь тебе ясно, зачем я здесь?.. И пока я не вызволю Бена из темницы, я отсюда не уеду!..

Мэриэн. Боюсь, что ты малость опоздал, Робин!.. Если ты кого и вызволишь из темницы, так только добрую дюжину крыс!..

Робин. Что ты хочешь этим сказать, Мэриэн?.. Если тебе вздумалось позабавиться, то сейчас не время для веселья…

Мэриэн. Я вовсе не шучу. Бен Мукомол давно уже на свободе и передает вам большой привет!..

Робин. Стало быть, кто-то освободил его уже до нас?.. Ну и ну, хотел бы я взглянуть на этого удальца!..

Мэриэн. Чего же проще?.. Раскрой глаза пошире и смотри себе на здоровье!.. Думаю, меня от этого не убудет!..

Фриар Тук. Ай да Мэриэн!.. Неужто это твоих рук дело?..

Маленький Джон. Ну и молодчина!.. Крепко утерла нам нос!..

Робин. Признаться, не ожидал от тебя такой прыти!.. И как же тебе это удалось?..

Мэриэн. Не все ли равно, Робин?.. Главное, Бен теперь в безопасности, и ты можешь с чистой совестью вернуться в Шервуд.

Робин. Как-нибудь обойдусь без твоих советов. У меня своя голова на плечах. Я сам знаю, что мне делать!..

Мэриэн. Значит, есть еще одна причина, которая вынуждает тебя задержаться в этом доме?..

Робин. Нет никакой причины!.. Просто я не люблю, когда меня понукают, как взнузданную лошадь!..

Мэриэн. Ты лжешь, Робин!.. Я прекрасно знаю, за какой дичью ты здесь охотишься!..

Начальник стражи. Ее милость закончила свой туалет и просит господина художника пожаловать к ней в комнату!..

14

Разгневанный лорд шериф вышагивает по веранде и задает взбучку вытянувшемуся перед ним в струнку начальнику стражи…

Лорд шериф. Проклятье! Спрашивается, за что я плачу вам жалованье, дармоеды, если вы не в состоянии углядеть за каким-то жалким вилланом!..

Гай Гисборн. Не огорчайтесь так, лорд шериф!.. Далеко он не убежит. Клянусь своим мечом, не пройдет и недели, как я снова водворю его в темницу!..

Лорд шериф. Легко вам говорить, сэр Гай!.. А вы представляете, что будет с Марией, если я сообщу ей, что казнь, назначенная на сегодня, откладывается на неделю?..

Судья Стефен. Сейчас Мария так увлечена своим портретом, что забыла обо всем на свете!.. А до вечера еще далеко, и за это время мы что-нибудь придумаем!..

Лорд шериф. Любопытно, что мы придумаем, господин судья, если она и слышать не хочет ни о каких иных развлечениях, кроме казни?..

Гай Гисборн. Но неужели в Ноттингемской тюрьме не найдется бродяги, которого следует повесить?.. Ручаюсь, каждый второй из этого сброда заслуживает петли!..

Лорд шериф. Там у меня сидят одни нищие попрошайки. Все их мелкие грешки, вместе взятые, не тянут на то, чтобы отправить за них на виселицу.

Судья Стефе н. Не будьте столь щепетильны, лорд шериф! Поверьте, нет на свете такого человека, которого не за что было бы казнить. Все дело в изобретательности судей!..

Лорд шериф. Вы так полагаете?.. Ну что ж, это хоть какой-то выход!.. Главное, чтобы Мария была довольна!.. Как-никак, а сегодня ее праздник!..

15

Несладко приходится Робину, впервые в жизни взявшему в руки кисть!.. К тому же вздорная дочка лорда шерифа Мария то и дело торопит его побыстрее заканчивать работу. И только две монахини стоят в углу неподвижные, как изваяния, но по выражению их глаз можно понять, что они ни на секунду не выпускают из виду свою воспитанницу…

Мария. Ну долго мне еще так стоять?.. Если бы я знала, что это будет так скучно, никогда бы не согласилась!.. Ну-ка покажи, что ты там нарисовал?..

Робин. Умоляю вас, не трогайтесь с места, ваша милость!.. Портрет – дело тонкое!.. Один неверный мазок – и все придется начинать сначала!..

Фриар Тук. Послушай, Робин… Она, видать, девчонка выносливая и может простоять вот эдак еще сутки… Но сдается мне, мы здесь не для того, чтобы испытывать ее на крепость!..

Маленький Джон. Время не ждет, Робин!.. А ты так прилежно водишь кистью по холсту, будто у тебя и впрямь нет другой заботы, как малевать синих страшилищ!..

Робин. Что я могу поделать?.. Разговоры о сердечных делах лучше всего вести наедине… А эти чертовы монахини не отходят от нее ни на шаг!..

Мария. Эй!.. Ты работаешь уже битый час, а конца этому все не видно!.. Если так пойдет и дальше, то я, пожалуй, могу опоздать к началу казни!..

Робин. Без вас не начнут, ваша милость!.. А если бы и начали – что за беда?.. Право же, это не самое лучшее развлечение для молодой девушки!..

Мария. Много ты понимаешь!.. Я помню, в детстве я ловила кузнечиков и отрывала им лапки… Так, бывало, животики надорвешь от хохота, когда видишь, как они дергаются!..

Фриар Тук. Святой Кесберт! И это то самое сокровище, за которым мы сюда приперлись?.. В жизни не видел более противной девицы!..

Маленький Джон. Да уж, судя по всему, хлопот с ней не оберешься!.. Я бы крепко подумал, стоит ли ее похищать или лучше все-таки оставить на месте?..

Робин. Черт возьми, кто из нас выбирает себе невесту – вы или я?.. Характер у нее, конечно, не золото… Но, я надеюсь, со временем я вышибу из нее эту дурь!..

Мария. Нет, ты слишком долго копаешься!.. Еще немного – и у меня лопнет терпение!.. Могу я хоть, по крайней мере, взглянуть, что там у тебя получилось?..

Робин. Ни в коем случае, ваша милость!.. Вы рискуете все испортить!.. Нельзя смотреть незаконченную работу, это дурная примета!..

Мария. Господи, да ведь эдак же можно помереть со скуки!.. На чем я остановилась… Ах да, на кузнечиках!.. Но это пустяки!.. А вот топить кошек в пруду – это действительно потеха!..

Фриар Тук. Ну и ну! Да она же сущая ведьма!.. С такими замашками она в два счета превратит наш веселый лес в сарацинскую пустыню!..

Маленький Джон. Так оно и будет!.. Если лорд шериф и вправду хочет с нами разделаться, то лучший способ, какой он может придумать, – это подсунуть нам свою дочь!..

Робин. Да будет вам, ребята!.. Раз уж мы здесь, отступать нам некуда!.. Вы же знаете, что я привык доводить дело до конца!..

Мария. Проклятье!.. Не думаешь ли ты, что я буду вот так стоять до самого вечера?.. Нет, хватит!.. Я хочу видеть свой портрет!.. И немедленно!..

Робин. Заклинаю вас, не подходите, ваша милость!.. Портрет еще не готов!.. В нем многого не хватает!.. Еще пара мазков – и тогда…

Мария решительно направляется к портрету. В последнюю минуту Робин незаметно опрокидывает банку с краской – во весь холст разливается огромное цветное пятно…

Робин. Осторожней, ваша милость!.. Ну вот, что я вам говорил!.. Напрасно вы меня не послушались… Теперь придется рисовать сызнова… Разводите краски, ребята!..

16

И снова – площадь. В толпе мы видим знакомую нам юркую фигурку возницы. Оглядевшись по сторонам, он тоже направляется к дому лорда шерифа…

Возница. Послушай, ты ведь местный, не так ли?.. Не видал ли ты здесь троих приезжих?..

Виль из Бленда. Да мало ли их тут за день прошло, всяких!.. А какие они с виду, те, кого ты ищешь?..

Возница. Ну, такие… Один высоченный, как башня, другой круглый, как бочка, а третий – с сумкой на плече…

Виль из Бленда. Черт их знает!.. Может, и видал… Да разве в эдакой толчее всех упомнишь!..

Возница. А ты постарайся вспомнить, братец… Куда они пошли, эти трое?.. Не в дом ли лорда шерифа?..

Виль из Бленда. Откуда мне знать?.. Я за ними не следил… А зачем они тебе понадобились, эти ребята?..

Возница. А это уж не твоего ума дело!.. Ну ладно, чего с тобой разговаривать!.. От тебя, видать, толку не добьешься…

Виль из Бленда. Нет, постой!.. Что-то не нравишься ты мне, парень!.. А ну говори, чего ты здесь вынюхиваешь?..

Возница. Ну что ты ко мне привязался?.. Я человек смирный… Иду себе мимо, никого не трогаю…

Виль из Бленда. Выкладывай все начистоту, а не то я так хвачу тебя по башке, что она провалится тебе в желудок!..

Возница. Да не дави же ты так, братец!.. Ну и ручища у тебя!.. Того и гляди, переломаешь мне все кости!..

Виль из Бленда. Насчет этого можешь быть уверен!.. Тот, кто шпионит за моими друзьями, – пощады от меня не жди!

Возница. Вот тебе раз!.. Такты, стало быть, друг нашего Робина?.. Ну, повезло мне, на своего напал!..

Виль из Бленда. Да погоди, погоди!.. Не больно-то кидайся мне на шею!.. Если ты из наших, то почему я тебя не знаю?..

Возница. Ну и что из этого?.. Я тебя тоже не знаю!.. Зато с Робином мы друзья – водой не разольешь!..

Виль из Бленда. Может, оно и так, а все-таки я тебя проверю!.. Назови-ка мне пяток самых отчаянных ребят из Шервуда…

Возница. Сколько угодно!.. Маленький Джон, Фриар Тук, Гильберт Хромоножка, Черный Гарри, Биль Весельчак… Ну что, довольно или еще?..

Виль из Бленда. Ну погоди!.. На какую ногу припадает Гильберт Хромоножка – на правую или на левую?

Возница. Тоже мне загадка!.. Ясное дело, на левую!.. Она у него малость короче правой…

Виль из Бленда. И еще один вопрос… Как зовут подружку Робина и откуда она родом?..

Возница. Есть над чем ломать голову!.. Ее зовут Мэриэн, эту красотку. И родом она из Бернисдэля!..

Виль из Бленда. Вот теперь я вижу, что ты точно из наших!.. А я было поначалу решил, что ты соглядатай…

Возница. Обижаешь, братец!.. Своих надо нюхом чувствовать. А ты на меня с кулаками…

Виль из Бленда. Ты уж прости меня, друг, если я помял тебя сгоряча… Чего в жизни не бывает!..

Возница. На первый раз я тебя, может, и прощу… А впредь гляди у меня!.. Чтобы без этих штук!..

Виль из Бленда. Да уж само собой… Больше это не повторится… Клянусь собственной бородой!..

Возница. Вот-вот!.. А то ведь я человек крутой!.. Если кто меня прогневит – сверну в подкову!..

Виль из Бленда. Будет тебе браниться, друг!.. Мне и самому совестно, что я так оплошал!.. В пору хоть сквозь землю провалиться!..

Возница. Ладно уж!.. Вижу, моя наука пошла тебе впрок!.. Так ты мне не ответил, был здесь Робин с ребятами или нет?..

Виль из Бленда. А то как же!.. Были все трое… Помнится, они приехали еще до полудня…

Возница. Ага, понятно!.. И потом всей компанией отправились к дому лорда шерифа?

Виль из Бленда. Точно, туда… Есть там у них одно дельце… Ну да, впрочем, они тебе сами расскажут…

Возница. Про их дельце мне хорошо известно!.. Ну будь здоров, братец!.. Заболтался я с тобой, а мне недосуг!..

17

Начальник стражи. Простите, лорд шериф, но этот бродяга говорит, что у него срочное дело к вашей милости!..

Лорд шериф. Чего ты хочешь, любезный?.. Только не подходи слишком близко!.. От тебя так и несет лошадиным навозом!..

Возница. Оно и понятно, ваша милость!.. Я ведь возница!.. Приходится всю жизнь возиться с лошадьми!..

Лорд шериф. Ну говори же, в чем дело, черт бы тебя подрал, а то я, того и гляди, задохнусь от этого проклятого запаха!..

Возница. Скверный запах, что и говорить, ваша милость!.. Вот получу свои денежки – и уж тогда к лошадям ни шагу!

Лорд шериф. От кого это ты собираешься получить денежки, пройдоха?.. Или ты случайно раскопал какой-нибудь клад?..

Возница. Так оно и есть, ваша милость!.. Клад в тысячу шиллингов! И я надеюсь получить его от вас!..

Лорд шериф. Не знаю, как насчет тысячи шиллингов, а вот хорошей палки ты получишь в избытке, это уж точно!..

Возница. Не спешите, ваша милость. А то ваши умельцы так меня отделают, что я уже ничем не смогу быть вам полезен…

Лорд шериф. Не вижу, какая польза может быть от пустомели, а ты, я вижу, намерен развлекать меня глупой болтовней?..

Возница. Вовсе нет, ваша милость. Разве не вы обещали тысячу золотых шиллингов тому, кто выдаст вам Робин Гуда?..

Лорд шериф. Робин Гуда?.. Но ведь он в Шервудском лесу, и выкурить его оттуда так же трудно, как выловить иголку из кипятка!..

Возница. Ошибаетесь, ваша милость!.. Робин Гуд давно уже не в Шервуде, а в Ноттингеме!..

Лорд шериф. Вот как!.. В таком случае, скажи, где он, я пошлю туда своих людей!..

Возница. Нет, ваша милость, так не пойдет! Прикажите-ка сначала отсчитать мне мои денежки!..

Лорд шериф. Лучше я прикажу всыпать тебе плетей!.. Может, это быстрей развяжет тебе язык!..

Возница. А Робин Гуд будет пока разгуливать на свободе? Ну что ж, если этого хочет ваша милость, я готов и потерпеть!..

Лорд шериф. Не смей со мной торговаться!.. Ты имеешь дело с лордом шерифом, а не с ярмарочным цыганом!..

Возница. Так-то оно так, ваша милость, да только мне спокойнее, когда денежки лежат у меня в кармане…

Лорд шериф. Ну будь по-твоему!.. Вот тебе три шиллинга!.. Этого вполне достаточно, чтобы накачаться элем по самое горло!..

Возница. Это хорошая сумма, ваша милость. Но в ней недостает еще девятисот девяноста семи шиллингов…

Лорд шериф. А, будь ты проклят!.. Какой болван научил тебя считать!.. Гийом, ну-ка позови сюда моего казначея!..

18

А в комнате Марии Робин продолжает трудиться над портретом.

Фриар Тук. Не шибко-то она тут на себя похожа!.. Вылитый покойник, да притом еще порядком полежавший в могиле!..

Маленький Джон. Не многовато ли зеленого, Робин? Сдается мне, щеки у нее малость другого цвета!..

Мария. Предупреждаю, если ты не закончишь портрет до наступления сумерек, я прикажу отрубить тебе руки!..

Робин (тихо). Ну уж черта с два!.. Со мной это не пройдет! Я тебе не кузнечик!..

Мария. Ты что-то сказал?.. Или мне просто послышалось?..

Робин. Я сказал, ваша милость, что портрет вот-вот будет готов!..

Появляется начальник стражи в сопровождении целого отряда стражников.

Начальник стражи. Именем короля Ричарда вы трое арестованы!.. Приказываю вам немедленно следовать за мной!..

Мария. Что это за самоуправство?.. Не знаю, в чем провинился этот художник, но он еще не закончил мой портрет!..

Мария подбегает к холсту и всплескивает руками. Видимо, художник действительно изобразил на холсте нечто такое, от чего позирующему трудно прийти в восторг.

Мария. И это… я?

Робин. Ну не я же!..

Мария. А почему у меня борода?

Робин. Это не борода, а воротник!..

Мария. А с чего вы взяли, что у меня зеленые щеки?..

Робин. Они вовсе не зеленые, а слегка с зеленцой!..

Мария. И отчего один глаз больше другого?

Робин. Вы моргнули, ваша милость!..

Мария. Черт возьми, меня рисовали многие художники, и нигде я не получалась такой уродливой, как здесь!..

Робин. Оно и понятно, ваша милость!.. Другие художники рисовали ваше лицо, а я попытался изобразить вашу душу!..

Начальник стражи. Простите, что я вмешиваюсь, ваша милость!.. Но вряд ли этот разбойник умеет рисовать!.. Это слишком неподходящее занятие для такого грубого животного, как Робин Гуд!..

Мария. Робин Гуд?.. Так это и есть Робин Гуд?.. А говорили, что он весь покрыт волосами, глаза у него горят, как угли, и вместо слов изо рта вырывается звериный рык!..

Робин. Так оно и есть, ваша мил ость!.. Но, направляясь сюда, я слегка привел себя в порядок!..

Мария. Так вот он какой, этот Робин Гуд!.. Сказать по правде, я представляла его себе совсем иначе!..

Робин. Я вас тоже, ваша милость!.. Слава Богу, мы наконец познакомились. Но, кажется, не пришли друг от друга в восторг!..

Мария. Уведи его, Гийом!.. Кто бы он ни был, но за тот портрет, что он мне нарисовал, его следует повесить пять раз кряду!..

19

Кажется, лорд шериф пришел в хорошее расположение духа… Ну еще бы!.. Ведь он только что арестовал самого Робин Гуда!.. Мэриэн расставляет посуду и прислушивается к разговору…

Лорд шериф. Ну наконец-то!.. Наконец Господь услышал мои молитвы – и этот негодяй у меня в руках!..

Гай Гисборн. Поздравляю, лорд шериф!.. Арестовать неуловимого Робин Гуда!.. Вам есть чем гордиться!..

Мария. Только глядите за ним в оба, чтобы он у вас не удрал… А то вы уже однажды прошляпили мельника из Трента!..

Лорд шериф. Больше этого не случится, дитя мое! Отныне я не доверяю страже и держу ключ при себе!..

Судья Стефен. Ну и повезло же вашей дочери, лорд шериф!.. Ни одна девушка Англии не получала такого подарка в день своего совершеннолетия!..

Мария. Вешайте же его поскорее!.. И пусть зажгут побольше факелов!.. Я хочу видеть казнь во всех подробностях!..

Лорд шериф. Казнь состоится после ужина, дитя мое!.. Не забывай, что преступников трое и палач должен приготовить еще две петли…

Гай Гисборн. Стало быть, у нас есть еще немного времени!.. Мэриэн, голубушка, подойди-ка сюда!

Мэриэн подходит к Гаю Гисборну, он жестом просит ее наклониться.

Гай Гисборн. Как только управишься со столом, ступай к себе в комнату и жди меня, поняла?

Мэриэн. Бог с вами, сударь!.. Как можно?.. Право же, мне неловко от вас такое слышать…

Гай Гисборн. Дурочка!.. На тебя обратил внимание не кто-нибудь, а сам Гай Гисборн!.. Ты понимаешь, что это значит?..

Мэриэн. А что скажут господин судья и лорд шериф?.. Ведь вы же не сможете покинуть их незаметно?..

Гай Гисборн. Не беспокойся, я найду удобный предлог!.. Этих ослов не так уж трудно обвести вокруг пальца!..

Мэриэн. Боюсь, как бы они чего не заподозрили, сударь!.. Они уже и теперь косятся на нас почем зря!..

Гай Гисборн. А ты скажи им, будто я интересовался свежей телятиной. Они знают, что я обожаю вырезку.

Мэриэн (громко). Хорошо, сударь. Я посмотрю, есть ли на кухне телятина. Думаю, повар отыщет для вас кусочек!..

Судья Стефен. А теперь подойди ко мне, Мэриэн!.. У меня тоже есть к тебе небольшая просьба…

Мэриэн подходит к судье Стефену, и дальнейший разговор опять происходит на пониженных тонах.

Судья Стефен. О чем это ты болтала с Гаем Гисборном?.. Бьюсь об заклад, этот болван пытался завести с тобою шашни!..

Мэриэн. Как вы могли подумать, сударь!.. Разговор шел исключительно о телятине. Сэр Гай – большой охотник поесть.

Судья Стефен. Это уж точно, пожрать он любит. Вот что, Мэриэн, как только освободишься – сразу ступай к себе. А я загляну к тебе чуть позднее…

Мэриэн. Вы заставляете меня краснеть, сударь!.. Ну не стыдно ли вам говорить мне такое!..

Судья Стефен. Да пойми ты, глупенькая, тебе оказывает честь сам судья Стефен!.. Другая девица на твоем месте прыгала бы от счастья!..

Мэриэн. Я польщена, сударь!.. Но подумайте, что будет, если об этом узнают сэр Гай и лорд шериф?

Судья Стефен. Не бойся, эти недоумки ни о чем не догадаются!.. А если тебя спросят, о чем мы говорили, скажи, что я просил тебя принести жареной рыбы!..

Мэриэн (громко). Хорошо, сударь!.. Не знаю, есть ли сегодня рыба, но если есть, повар зажарит для вас целую сковородку!..

Лорд Шериф. А почему же ты не подходишь ко мне, любезная Мэриэн?.. Может статься, и я найду для тебя поручение!..

Мэриэн подходит к лорду шерифу, и снова весь дальнейший разговор ведется так, чтобы не услышали остальные.

Лорд шериф. Послушай, что они там тебе нашептывали, эти обормоты? Небось, намекали насчет любовных утех?..

Мэриэн. Упаси Бог, ваша милость!.. Если господа и делали мне какие-то намеки, то только насчет свежей телятины и жареной рыбы!..

Лорд шериф. Да, уж молотить челюстями они оба мастера!.. Особенно в гостях!.. Ну ладно, принеси им то, что они просят, и отправляйся к себе. Как совсем стемнеет – я тебя навещу!»

Мэриэн. О Господи!.. И не грех вам говорить мне такие вещи, ваша милость!.. Неужто я так похожа на уличную девку?..

Лорд шериф. Но и я, черт возьми, не помощник трубочиста!.. Я шериф этого города!.. И ты находишься в моем доме!..

Мэриэн. О, я помню, ваша милость!.. Только мне не хотелось бы, чтобы о нашем разговоре узнали сэр Гай и господин судья!..

Лорд шериф. Эти бараны?.. Да у них хватает ума только на то, чтобы не пронести ложку мимо рта!.. В крайнем случае, скажешь, что мне захотелось отведать индейки!..

Мэриэн (громко). Хорошо, ваша милость! Повар уже поставил индейку на огонь, и она вот-вот будет готова!..

Лорд шериф (громко). Ступай, любезная Мэриэн!.. И будь порасторопней!.. Я чувствую, мои гости изрядно проголодались!..

Мэриэн изящно кланяется и направляется к выходу. Все трое мужчин завороженно провожают ее глазами.

Мария. Это что еще за особа?.. Я никогда не видела ее у нас в доме…И почему она прислуживает за столом, когда это должна делать Дженни?..

Лорд шериф. Видишь ли, дитя мое… Дженни неожиданно захворала, и мне пришлось нанять эту девицу. Но это ненадолго, всего на три дня…

Мария. Ну да, так я тебе и поверила!.. Разве в доме недостаточно слуг, что тебе понадобилось брать людей со стороны?.. Я заметила, как вы втроем обхаживали эту служанку!..

Гай Гисборн. Должно быть, вы шутите?.. Чтобы я, рыцарь и дворянин, волочился за прислугой?.. Право же, это смешно!..

Судья Стефен. Ну уж меня-то и вовсе нельзя в этом заподозрить!.. Я избегаю простолюдинок. От них слишком несет укропом!..

Лорд шериф. А обо мне и говорить нечего, дитя мое!.. Я слишком чту память твоей покойной матери, чтобы опуститься до какой-то девицы из толпы!..

Мария. И что вы нашли в этой служанке, не понимаю!.. Она ведь порядком старовата… И скверно воспитана… И, сдается мне, глупа, как три сосновых пня!

Гай Гисборн. Да, сказать по правде, и красотой она не отличается!.. Так, самая обыкновенная девица, каких нынче пруд пруди!..

Судья Стефен. Я бы даже сказал, что она уродлива!.. Ведь если к ней присмотреться, господа, то ее и женщиной-то не назовешь!..

Лорд шериф. A-а, чего там!.. Давайте уж смотреть правде в глаза, господа!.. Она просто сущая образина, эта Мэриэн, – вот и все!..

20

А в комнате у Мэриэн разгорелся жаркий спор!.. Бен Мукомол и Мэриэн пытаются уломать старого Хьюго. Он, как всегда, непреклонен. Впрочем, это только поначалу…

Дядюшка Хьюго. Нет, нет и нет, говорю я вам!.. Этот малый однажды уже оказал вам услугу… И до сих пор начальник стражи смотрит на него косо… Не могу же я просить его снова рисковать собственной башкой!..

Бен Мукомол. Послушай, дружище!.. В прошлый раз вы вытащили из тюрьмы какого-то мельника из Трента, чья жизнь не стоит стертого фартинга!.. Но теперь речь идет о жизни самого Робин Гуда!..

Мэриэн. Пойми, дядюшка, Робин с ребятами ждут помощи!.. Если мы упустим время – их успеют повесить!. А случится это или нет – зависит только от тебя!..

Дядюшка Хьюго. Ах черт возьми, да что он вам даст, этот запасной ключ!.. После случая с Беном у тюремных дверей выставлена стража, и никто не может подойти к темнице, не назвав пароля!..

Бен Мукомол. Вот оно что!.. Да, тогда дело худо… Придется, видно, играть с лордом шерифом в открытую… Когда, ты говоришь, он обещал прийти к тебе в гости?..

Мэриэн. Кто его знает, может пожаловать с минуты на минуту… Только бы этот старый мерин не передумал!.. Прости, дядюшка, но у нас нет другого выхода…

Дядюшка Хьюго. Эй, погодите, что это вы задумали?.. Никак хотите заполучить в ловушку самого лорда шерифа?.. Ну уж нет, безумцы, в таких делах я вам не помощник!..

Бен Мукомол. Очень жаль, дружище, но теперь мы связаны одной веревочкой… После того, что здесь произойдет, лорду шерифу станет ясно, кто такая Мэриэн из Бернисдэля… А ты ведь приходишься ей родным дядей, не так ли?

Мэриэн. Может, оно и к лучшему, дядюшка?.. Черта ли тебе коротать век в этом проклятом доме?.. Не пора ли плюнуть на лорда шерифа с его компанией и махнуть в наш веселый Шервуд?..

21

Уже стемнело, а казнь все откладывается… Мария раздражена… Лорд шериф тоже слегка взвинчен, но, похоже, по другому поводу…

Мария. Сколько можно ждать?.. Ты же обещал, что казнь состоится сразу после ужина!..

Лорд шериф. Верно, дитя мое… Но все-таки следует дождаться сэра Гая и судью Стефена…

Мария. Но их нет уже целый час!.. Куда они, к дьяволу, запропастились?

Лорд шериф. Ты же слышала, сэр Гай решил проверить караулы, а господин судья отлучился по нужде…

Мария. Странно!.. Такое впечатление, что сэр Гай заигрался с караульными в кости, а судья Стефен всерьез мается животом!..

Лорд шериф. Ты права, дитя мое, надо их поторопить!.. Я, пожалуй, пойду выясню, в чем там дело…

Мария. С каких это пор лорд шериф сам бегает за своими гостями?.. Не проще ли послать за ними Гийома?..

Лорд шериф. Этого недотепу?.. Если его куда и посылать, то только за смертью!.. Ты же знаешь, я не доверяю своей страже и предпочитаю все делать сам!..

22

Раздается стук в дверь, и Бен Мукомоле дядюшкой Хьюго стремительно прячутся за занавеску… Мэриэн поворачивает ключ, и мы видим на пороге лорда шериф а…

Мэриэн. Ах это вы, ваша милость?.. Признаться, я не ждала вас так рано… Видите, даже не успела переодеться!..

Лорд шериф. Это ни к чему, любезная Мэриэн!.. И отчего это женщины любят наряжаться именно тогда, когда от них требуется, чтобы они разделись?..

Мэриэн. Что вы делаете, ваша милость?.. Экий вы прыткий!.. Право, нельзя же так сразу!..

Лорд шериф. Спрашивается, ну на кой дьявол тебе столько тесемок!.. Чтобы их развязать, нужны целые сутки, а у меня не так уж много времени!..

Бен Мукомол. Золотые слова, ваша милость!.. А у нас его и того меньше!.. Поэтому давайте сразу перейдем к делу!..

Лорд шериф. Мельник из Трента, старый знакомец!.. Не тебя ли я собирался повесить нынче вечером?..

Бен Мукомол. Меня, ваша милость!.. Но боюсь, что я не смогу быть вам полезным. У меня на сегодня другие планы!..

Дядюшка Хьюго. Не гневайтесь, ваша милость!.. Но лучше бы вам вести себя поскромнее… Здесь вы уже не лорд шериф, а наш пленник.

Лорд шериф. Ключник Хьюго?.. И ты здесь?.. Неужели ты заодно с этим висельником?..

Дядюшка Хьюго. Обстоятельства, ваша милость! Может, я и не пошел бы против вас, если бы дело не касалось моей племянницы!..

Лорд шериф. Ах, вот оно что!.. Так вас тут целая шайка!.. Самое время кликнуть стражу!..

Мэриэн. Стоит ли, ваша милость?.. В этом случае вы станете покойником прежде, чем увидите здесь первую алебарду…

Лорд шериф. Проклятье!.. Чего вы от меня хотите?.. А впрочем, я знаю, что вам от меня нужно!.. Денежный выкуп, не так ли?..

Мэриэн. Онет, ваша милость!.. Вы отделаетесь совсем дешево!.. Дайте нам только ключ от подземелья и назовите пароль…

Лорд шериф. Вы хотите освободить Робин Гуда?.. Ну уж нет, это вам не удастся!.. Даже если вы отправите меня на тот свет!..

Бен Мукомол. За этим дело не станет, ваша милость!.. Если вы сию минуту не сделаете то, о чем вас просят, то считайте, что вы уже в пути!..

Лорд шериф. Ну, ладно, черт с вами! Вот вам ключ!.. Пароль – «Гром и молния»!

Дядюшка Хьюго. Давно бы так, ваша милость!.. А теперь пожалуйте сюда!.. Не беспокойтесь, вам не придется скучать в этой славной компании!..

Дядюшка Хьюго и Бен Мукомол всовывают кляп в рот сопротивляющемуся лорду шерифу, связывают его по рукам и ногам и упаковывают в мешок. Два точно таких же мешка уже давно стоят за занавеской, но лорд шериф, разумеется, этого видеть не может…

23

Трое друзей сидят в той же темнице, где давеча находился Бен Мукомол… Настроение у них неважное, и все их попытки развеселиться не увенчиваются успехом…

Фриар Тук. Слушай-ка, Джон!.. Тут и без того негде повернуться, а ты еще вытянул ноги!.. Не забывай, что нас тут трое!..

Маленький Джон. Втроем бы мы разместились!.. Беда в том, что нас четверо. Если принять в расчет твое брюхо!..

Робин. Браните меня, ребята!.. Это ведь я втянул вас в эту историю!.. И все это из-за какой-то вздорной девчонки!..

Фриар Тук. Полно казниться, Робин!.. Не все еще потеряно! Сдается мне, наша вострушка Мэриэн что-нибудь придумает!..

Маленький Джон. Можешь не сомневаться!.. Нашла же она способ, как вызволить из этой норы Бена Мукомола!..

Робин. Мэриэн слишком горда!.. Такие, как она, не прощают обид. Уж я-то ее знаю!..

Грохочет дверной замок, и пленники изумленно вздрагивают – на пороге стоят Мэриэн, Дядюшка Хьюго и Бен Мукомол.

Фриар Тук. Ну что я говорил!.. Вот она, Мэриэн, собственной персоной!..

Маленький Джон. Легка на помине! Да не одна, а с парой добрых помощников!..

Робин. Мэриэн!.. Старина Хьюго!.. Бен Мукомол!.. Право же, родные мои, не знаю, как вас благодарить!..

Бен Мукомол. Я тут ни при чем!.. Скажите спасибо Мэриэн с дядюшкой Хьюго!..

Дядюшка Хьюго. Еще чего!.. Да я бы ни в жизнь не взялся за эту работенку, если бы не Мэриэн и Бен Мукомол!..

Мэриэн. Аужяи подавно!.. Стала бы я стараться для этих юбочников!.. Это все Бен Мукомол и дядюшка Хьюго!..

Мэриэн широко распахивает дверь, и Бен Мукомол с дядюшкой Хьюго кряхтя подтаскивают к порогу темницы три здоровенных мешка.

Бен Мукомол. А теперь быстренько вытряхивайтесь, парни!.. Дайте и другим понежиться в этом райском уголке!

Фриар Тук. Эй, посмотри-ка, Джон! Кажется, они решили устроить тут мучной склад!.. То-то крысам будет раздолье!..

Маленький Джон. Сдается мне, что в этих мешках не мука, братец Тук!.. Иначе с чего бы ей шевелиться?..

Робин. Да уж, я вижу, из этой муки не напечешь пирогов!.. Ну и ловкачи вы, ребята!.. Неужто сняли весь караул?..

Дядюшка Хьюго. Ну вот еще!.. Станем мы размениваться на мелочи!.. Тут у нас компания что надо!.. Сам лорд шериф со своими дружками…

Робин. Ого!.. Знатный товар!.. Как это вы ухитрились провернуть такое дьявольское дельце? Небось, тут не обошлось без Мэриэн, а?..

Мэриэн. Хватит разговоров!.. Пора уносить ноги!.. А не то как бы дочка шерифа не хватилась своего папаши!..

24

А Мария уже совсем потеряла терпение… Виселица готова, палач на месте, преступники в темнице… Спрашивается, чего же еще ждать?..

Мария. Ну вот, теперь и этот пропал!.. Гийом, распорядись, чтобы герольды трубили начало казни!..

Начальник стражи. Не имею права, ваша милость!.. Для этого необходим приказ самого лорда шерифа!..

Мария. А я тут кто, по-твоему?.. Торговка чесноком?.. Я дочь лорда шерифа ноттингемского!..

Начальник стражи. Я понимаю, ваша милость!.. Но таков порядок!.. Любое торжество происходит согласно этикету…

Мария. Сегодня мой праздник, и я могу делать все, что мне вздумается!.. Делай, что тебе говорят, иначе я прикажу тебя высечь!..

Начальник стражи. Я подчиняюсь, ваша милость!.. Но не откажитесь засвидетельствовать лорду шерифу, что я сделал это не самовольно!..

Мария. Ладно, я все беру на себя!.. Ну что ж, Робин Гуд!.. Живой ты выглядишь совсем неплохо… Посмотрим, каков ты будешь в петле!

25

Жизнерадостный палач Глен Коротышка распутывает веревки, которыми перевязаны мешки с преступниками. У него, в отличие от тех, кто сидит сейчас в мешках, превосходное настроение, и он пытается поделиться им со своими жертвами, развлекая их своей болтовней…

Палач. Ну и изувер этот лорд шериф!.. Мало ему повесить человека, он еще должен затолкать его в мешок!.. Ну ничего, мои дорогие, сейчас ваши страдания кончатся!.. Поверьте, вся эта церемония с повешением пройдет ничуть не больнее, чем, скажем, выдрать трухлявый зуб!.. Ну, само собой, все зависит от мастера!.. У другого вы бы еще изрядно помучились, прежде чем отдали Богу душу!.. А я так искусно вяжу петли, что вы и не заметите, как попадете на небо!.. Любой висельник хотел бы попасть в мои руки… Разумеется, я не могу оказывать эту честь каждому встречному-поперечному!.. Но для самого Робин Гуда и его ребят я, так и быть, готов расстараться!.. Глядишь, через пяток лет и на меня будут показывать пальцем: вон идет Глен Коротышка, который повесил самого знаменитого разбойника Англии!..

Палачу наконец удается распутать веревки, и на глазах изумленной толпы из мешков поднимаются связанные лорд шериф, Гай Гисборн и судья Стефен…

26

А на веранде разгорается настоящий скандал!.. Лорд шериф ищет виновника недавнего конфуза…

Лорд шериф. Какой позор!.. И во всем виноваты вы, сэр Гай!.. Если бы на вас не нашла блажь приударить за этой Мэриэн…

Гай Гисборн. Ах, стало быть, я всему виной?.. Любопытно узнать, а почему же не господин судья? Он ведь тоже, кажется, не безгрешен…

Судья Стефе н. Не хотите ли вы свалить всю вину за происшедшее на одного меня?.. А как же лорд шериф?.. Или среди нас он один Божий агнец?..

Лорд шериф. Не смейте впутывать меня в эту грязную историю!.. Если я и заглянул в комнату этой Мэриэн, то только для того, чтобы поймать вас на месте преступления!..

Гай Гисборн. Неудачная выдумка, лорд шериф!.. Неужели вы думаете, что я не слышал, сидя в мешке, как вы пытались улещать эту девицу?..

Судья Стефен. Да-да!.. Я прямо давился от смеха, когда вы пытались развязывать ее бесчисленные тесемки… Вот уж где была потеха!..

Лорд шериф. Вы давились не от смеха, а от кляпов, что были у вас во рту!.. И уж если вы сами признаете, что сидели в это время в мешках, то не объясните ли заодно, как вы туда попали?..

Гай Гисборн. Той же дорогой, что и вы, лорд шериф! Только, в отличие от вас, я не вручал преступникам ключа от подземелья и не выдавал им секретного пароля!..

Судья Стефен. Вот именно!.. Уж если кто и виноват в том, что Робин Гуд, не успев попасть за решетку, снова оказался на свободе, так это вы, лорд шериф!..

Лорд шериф. Довольно молоть вздор!.. Я привык отчитываться только перед самим собой!.. Не хватало еще, чтобы такие болваны, как вы, читали мне нравоучения!..

Гай Гисборн. Ах, вот как!.. Ну вы мне за это еще ответите, лорд шериф!.. Вы оскорбили Гая Гисборна, личного поверенного короля!.. Учтите, что отныне ноги моей не будет в вашем доме!..

Судья Стефен. Что касается меня, то с этой минуты я буду объезжать Ноттингем за три мили!.. Назвать болваном представителя королевского суда!.. Нет, лорд шериф, даром вам это не пройдет!..

Лорд шериф. Проваливайте отсюда, собаки!.. Иначе моя стража так намнет вам бока, что вы навсегда забудете собственные титулы!.. Говорят же вам, вон отсюда!..

Гай Гисборн и судья Стефе н, оскорбленно вскинув подбородки и звонко печатая шаг, покидают злосчастный дом лорда шерифа.

Мария. Нечего сказать, устроил ты мне праздник!.. Мало того, что упустил Робин Гуда, так еще сам едва не угодил на виселицу!.

Бряцая доспехами, появляется начальник стражи. За ним видим юркую фигурку уже знакомого нам возницы…

Начальник стражи. Простите, лорд шериф, но этот бродяга снова добивается, чтобы его пропустили к вашей милости…

Лорд шериф. Гони его в шею!.. У меня нет желания разговаривать с кем бы то ни было, кроме своей дочери!..

Возница. Э нет, ваша милость!.. Уж коли я здесь, извольте меня выслушать!.. К тому же дельце у меня пустяковое…

Лорд шериф. Тьфу ты, дьявол!.. Надо же, чтобы один человек вонял, как целая конюшня!.. Ну чего тебе еще надо?..

Возница. Да все того же, ваша милость!.. В той тысяче, что вы мне дали, не хватает одного шиллинга!.. Нехорошо, ваша милость!..

Лорд шериф. Да ты совсем спятил, пройдоха?! Не хочешь ли ты сказать, что я надул тебя в деньгах?..

Возница. Я этого не говорил, ваша милость!.. Вы сами это сказали!.. Но, как ни крути, а выходит, что так оно и есть!..

Лорд шериф. Гийом!.. Отведи этого негодяя на конюшню и распорядись всыпать ему плетей!.. Впрочем, постой!.. Кажется, я придумал для него кое-что получше…

27

И снова – уже в который раз – шумная Ноттингемская площадь. Виль из Бленда радостно приветствует своих друзей…

Виль из Бленда. Привет, Бен!.. Рад видеть тебя невредимым, приятель! Правда, ты малость отощал, но улыбки у тебя не убавилось!.. Скалишь зубы так же, как и прежде!..

Бен Мукомол. Еще бы мне не радоваться!.. Считай, что я ускользнул из самой петли!.. Если бы не голубка Мэриэн и дружище Хьюго – болтаться бы мне теперь на перекладине!..

Виль из Бленда. Не знаю, как ты, а вот лорд шериф и впрямь был на пол-ярда от петли!.. Видели бы вы, как палач выпрастывал из мешков его самого, Гая Гисборна и судью Стефена!

Дядюшка Хьюго. Ну и досада!.. Стало быть, к самому интересному зрелищу я не поспел!.. Вот так всегда… Одни готовят на стол, а другие, знай себе, уплетают!..

Виль из Бленда. Так это ваша работа?.. Ну и шустрые же вы ребята!.. Эдак оконфузить лорда шерифа!.. Кто же из вас додумался до такой ловкой штуки?..

Мэриэн. Уверяю тебя, это было не так уж трудно!.. Птички добровольно влетели в западню, нам оставалось только захлопнуть крышку!..

Виль из Бленда. Ну что ж, слава Богу, что все вы в сборе!.. Хотя, погодите… Одного я все-таки среди вас не вижу!.. Где вы потеряли того, вертлявого?..

Робин. Какого еще вертлявого?.. Может быть, ты имеешь в виду Гильберта Хромоножку?.. Так он ждет нас у северных ворот Ноттингема…

Виль из Бленда. Да нет, Гильберта я хорошо знаю!.. А этого давеча видел впервые… Ну такой, с хитрыми глазами. И от него крепко несет лошадиным навозом…

Робин. Возница!.. Ну да, тот самый возница, который вез художника Эдварда Грэя!.. Теперь мне ясно, кто выдал нас лорду шерифу!.. Где он сейчас?..

Виль из Бленда. Если бы я это знал!.. Ах, дурак я, дурак!.. Ведь чуяло мое сердце, что он мерзавец!.. Попадись он мне теперь, уж я бы знал, что с ним делать!..

Фриар Тук. А ну-ка гляньте вон туда, ребята!.. Кого там волокут на помост?.. Уж не того ли веселого парня, о котором вы толкуете?..

Маленький Джон. Ну точно, его самого!.. Ишь, брыкается, бедняга!.. Но, сдается мне, это не тот случай, когда нам следует сломя голову кидаться на выручку…

Робин. Ну вот!.. А вы все браните лорда шерифа!. Как видите, и он иногда совершает разумные поступки!.. Что ж, кажется, это было последнее дело, которое могло задержать нас в Ноттингеме!..

28

Вот мы и вернулись в любезный нашему сердцу Шервудский лес… Гильберт Хромоножка распрягает лошадей и с удивлением разглядывает всех, кто вылезает из кареты…

Гильберт Хромоножка. Ого!.. Там, у городской стены, я не разобрал, сколько вас село в повозку… А теперь вижу, что приехало вдвое больше, чем уезжало!..

Робин. Ты правильно сосчитал, Гильберт!. Бен Мукомол и старина Хьюго тоже решили переселиться в Шервуд. Так что выдай-ка им зеленые плащи и боевые луки!..

Гильберт Хромоножка. Однако я что-то не вижу той добычи, ради которой ты ездил в Ноттингем, Робин!..

Робин. Разве?.. А ты посмотри повнимательнее!.. Чем тебе не нравится вон та красавица?..

Гильберт Хромоножка. Но это же Мэриэн!.. А ты, помнится, хотел привезти сюда дочку лорда шерифа…

Робин. Ты что-то путаешь, Гильберт!.. Я привез именно ту женщину, о которой мечтал всю жизнь!..

Гильберт Хромоножка. Но если эта женщина Мэриэн, то тебе не стоило уезжать из Шервуда!..

Робин. Стоило, Гильберт!.. Право же, иногда полезно отъехать подальше, чтобы разглядеть то, что постоянно находится у тебя перед глазами!..

29

Несчастный художник еле дождался возвращения Робина. Ведь если тот вернулся, то ему вернут свободу и он, художник Эдвард Грэй, может продолжать жить под своим именем!..

Художник. Простите, сударь!.. Надеюсь, теперь вы позволите мне продолжить мое путешествие?.. Впрочем, если во мне есть еще необходимость, то я готов по мере сил…

Робин. Нет-нет, братец!.. Ты можешь ехать, куда тебе угодно!.. Только не появляйся в Ноттингеме у лорда шерифа!.. Там тебе после нас делать нечего…

Фриар Тук. Представляю, какую рожу скроит лорд шериф, если ты заикнешься ему о том, что хочешь нарисовать портрет его дочери!.. Да он от гнева проглотит собственный язык!..

Маленький Джон. Оставался бы ты лучше с нами!.. У нас найдется для тебя кусок оленины и кружка эля!.. А вздумаешь кого-нибудь нарисовать, никто с тебя за это не взыщет!..

Фриар Тук. Только не рисуй братца Джона!.. А то тебе придется все время задирать голову вверх, и на портрете получатся одни только ноздри!..

Маленький Джон. Думаю, с братцем Туком тебе тоже лучше не связываться!.. Брюхо так подпирает его снизу, что закрывает половину лица, так что тебе не удастся нарисовать ничего, кроме лысины!..

Художник. Благодарю вас за любезное приглашение, но, право же, я не могу его принять!.. Раз я не успел на торжество к лорду шерифу, то мне следует возвратиться ко двору!..

Робин. Твоя воля, братец!.. Карета ждет тебя, и ты можешь отправляться в любое время!.. Жаль только, я не могу вернуть тебе возницу…

Гильберт Хромоножка. Эка беда!.. Разве я управляюсь с лошадьми хуже этого проходимца?.. Домчу куда надо, будьте уверены!.. Оглянуться не успеете, как окажетесь на месте!..

Художник. Я вам очень признателен, господа!.. И еще одно… Могу ли я взять с собой свои картины?.. Вот и прекрасно!.. Томас!.. Вильям!.. Несите вещи в карету!..

30

Наконец-то состоялось последнее объяснение Робина с Мэриэн! Понадобились целые сумасшедшие сутки, чтобы между ними произошел этот разговор…

Робин. Послушай, Мэриэн!.. Да постой, не беги!.. Мне нужно с тобой поговорить…

Мэриэн. Не о чем разговаривать, Робин!.. Все, что хотел, ты мне уже сказал, не так ли?..

Робин. Ты все еще на меня сердишься!.. Ну, конечно, как же не сердиться на такого олуха, как я!..

Мэриэн. Не много ли ты на себя берешь, Робин?.. Сердиться можно на мужа, а ты мне не муж!..

Робин. Черт возьми, в таком случае, почему бы тебе не выйти за меня замуж!..

Мэриэн. Чтобы иметь право сердиться на тебя, когда ты гоняешься за какой-нибудь юбкой?..

Робин. Я люблю тебя, Мэриэн!.. Ах, дьявол, даже мороз по коже, до чего я тебя люблю!..

Мэриэн. Но ведь, помнится, ты говорил, что не выносишь, когда тебя держат под уздцы?..

Робин. Говорил, это верно… А теперь настало время, когда я сам готов вручить тебе поводья!..

Мэриэн. И ты не боишься, что я могу натянуть их слишком сильно?..

Робин. Боится тот, кто хочет вырваться!.. А мне расхотелось это делать раз и навсегда…

Свобода или смерть

…Толик шел бесконечными лестницами и коридорами, которым, казалось, никогда не будет конца. Точнее, его вели. Не под конвоем, разумеется, – сопровождающий был в штатском, – но все равно вели, и это повергало Толика в состояние тоскливой прострации.

Изнутри «грозная» контора выглядела довольно безобидно и вполне могла бы сойти за какое-нибудь министерство или главк, если бы не этот безмолвный сопровождающий с индифферентным лицом и не эти металлические сетки в лестничных пролетах…

* * *

…Доброжелательный следователь вот уже час водил отупевшего Толика по кругу одних и тех же вопросов, от которых свербило в желудке и раскалывалась голова…

– Скажите, а кому принадлежит идея выпустить самиздатовский журнал «За проволокой»?

– Вы обещали задавать такие вопросы, на которые я мог бы ответить односложно – «да» или «нет»!..

– Хорошо, я поставлю вопрос иначе. Инициатором этого издания был Евпатий Воронцов?

– Не знаю…

– Глупо. Вы не можете не знать. Вы же были одним из авторов журнала. Итак, Евпатий Воронцов?..

– Ну допустим…

– Такой ответ может иметь широкое толкование. Давайте конкретнее. Да или нет?..

– Ну да…

– Значит, Евпатий Воронцов. А кто еще входил в состав редколлегии?..

– Я же предупредил, развернутых показаний я давать не буду!..

– Вы ведь, кажется, отказник?.. Три года пытаетесь выехать за рубеж на постоянное место жительства?..

– Ну и что?..

– Ничего. Просто личное любопытство. Итак, вы не желаете назвать имена членов редколлегии?..

– Не желаю!..

– Тогда я сам назову. А вы только засвидетельствуете – ошибаюсь я или нет. Аглая Воронцова?..

– Н-нет…

– Подумайте как следует. Ложные показания могут обернуться против вас. Я же веду протокол. Итак, Аглая Воронцова?..

– Ну предположим…

– Ваши предположения меня не интересуют. Мне нужен исчерпывающий ответ. Принимала ли Аглая Воронцова участие в создании журнала?..

– Ну да…

– Игорь Федоренко?..

– Да.

– Лариса Федоренко?..

– Да…

Расплылось и исчезло лицо следователя… Обмякла и обесформилась комната… Стушевался заоконный пейзаж… Толик снова шел бесконечными коридорами в сопровождении анонимного паренька с незапоминающимся лицом. Он не слышал хлопанья дверей, треска пишущих машинок, не слышал даже стука собственных каблуков. Все шумы исчезли. В гулких коридорах метался только его собственный голос, искаженный до неузнаваемости, точно записанный на магнитофонную пленку и размноженный тысячью динамиков: «Да… Да… Да… Да… Да…»

Титр:

«СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ»

…Толик влетел в квартиру встревоженный и расхристанный; воротник плаща заправлен внутрь, конец шарфа волочится по полу… Из кухни выглянули две пожилые соседки – Эмма Григорьевна и Зинаида Михайловна. Молодая соседка Нина, разговаривавшая в коридоре по телефону, вжалась в стену. Не обращая внимания на любопытствующих, Толик стремительно проскочил к себе в комнату…

Тетя Вера, конечно же, была дома. Толик знал, как она провела эти шесть мучительных часов в ожидании его возвращения – бесцельно слонялась из угла в угол и смолила одну папиросу за другой: в огромной пепельнице топорщилась целая гора окурков…

– Теть Вер!.. – Толик беспорядочно метался по комнате, по нескольку раз заглядывая в одни и те же места. – Где у нас чемодан?.. Ну этот здоровый, рыжий?.. Мне нужно срочно вывезти все мои бумаги!..

Чемодан обнаружился на гардеробе. Толик стащил его вниз, вывалил прямо на пол все его тряпичные внутренности и стал сгружать в чемодан рукописи и перепечатки, грудами валявшиеся на письменном столе.

– Толик! – не выдержала тетя Вера. – Может, все-таки расскажешь, что там было?.. Я же весь день на валокордине!.. С тобой беседовали?..

– Беседовали, беседовали… – Толик продолжал лихорадочно заполнять чемодан бумагами. – Некогда рассказывать!.. Каждую минуту могут приехать с обыском!..

– Что за чушь? – сейчас тетя Вера являла собой образец рассудительности и спокойствия. – Сначала вызывать на допрос, а потом устраивать обыск?.. Обычно бывает наоборот!..

– Ну откуда тебе знать, как обычно бывает?.. – Толик раздражался все больше – переполненный чемодан не желал застегиваться. – Как будто ты полжизни провела в подполье!.. Твоя девичья фамилия не Засулич?..

– Я руководствуюсь элементарной логикой! – с достоинством ответила тетя Вера. – Если бы они хотели застать тебя врасплох, они бы тебя никуда не вызывали…

Наконец чемодан защелкнулся. Толик пристально посмотрел на него и вдруг кинулся к окну. Двор был пуст. Только на площадке, покрытой жухлой травой, древний старичок выгуливал пуделя…

– Ч-черт! – хрипло выдохнул Толик. – А если за мной слежка?.. Они же сцапают меня у подъезда!.. Нет, это надо спрятать где-то в доме…

– На чердаке! – твердо сказала тетя Вера. – Там, говорят, сыро и грязно. И воняет дерьмом. Нужно быть очень большим романтиком своей профессии, чтобы проводить обыск на нашем чердаке!..

В дверь аккуратно постучали, в комнату заглянула Эмма Григорьевна.

– Толечка! – Эмма Григорьевна смотрела на Толика преданными глазами. – Иван Васильевич просится в туалет. Вы не могли бы его проводить?.. Коля сегодня в дневную, так что вы у нас единственный мужчина…

* * *

…За долгие годы, прожитые в этой коммуналке, Толик отлично усвоил, что означает «проводить Ивана Васильевича в туалет». Это значило – взвалить грузного старика на себя и переть его до самого унитаза – у мужа Эммы Григорьевны вот уже несколько лет были парализованы ноги…

– Держите меня за шею, Иван Васильевич!.. – Толик расстегнул на старике ремень, спустил с него брюки и наконец водрузил его на унитаз. – Так, главное дело мы сделали… Ну а нюансы – это уж вы сами…

Выполнив эту милосердную, но малоприятную процедуру, Толик прикрыл за Иваном Васильевичем дверь и повернулся к Эмме Григорьевне.

– Эмма Григорьевна!.. Пять минут Иван Васильевич поразвлекает себя сам, а я на это время отлучусь, если позволите…

– Толечка, но вы уж обязательно… – заныла Эмма Григорьевна. – Сама-то я его не дотащу… Так что уж, пожалуйста…

– Не волнуйтесь, Эмма Григорьевна! – успокоил ее Толик. – Одна нога там, другая – здесь. Поспею как раз к самому финалу!..

* * *

Поднять чемодан на чердак вручную оказалось не таким уж простым делом. Промучившись минут пять, обозленный и раскрасневшийся Толик вспомнил наконец о веревке. Все-таки тетя Вера дает иногда вполне здравые советы…

На чердаке было сыро и неуютно… Под ногами хлюпало. В затхлом мраке что-то ворочалось и сопело… Кошки?.. Откуда здесь кошки?.. Тогда, может быть, привидения?.. Толик вздохнул и принялся за работу.

Он уже успел поднять чемодан примерно до середины чердачной лесенки, когда внизу, на площадке, негромко щелкнул дверной замок. Чемодан грузно шлепнулся на пол, Толик мгновенно подобрал веревку.

На лестничной площадке целовались двое. В паузах мужчина, басовитый, как шмель, гудел что-то нежное на ухо своей подруге, та отвечала ему задыхающимся раскаленным шепотом. Из-за полупритворенной двери доносились музыка, хохот, громкие выкрики – шел апофеоз семейного праздника.

Толик сидел на чердаке и молча переживал. Ну спустились бы на этаж ниже, зачем им под самой дверью-то?.. Наконец то, чего он так опасался, случилось – двое целующихся заметили чемодан…

Через несколько секунд на лестничную площадку вывалилась вся вечеринка. Кто-то позвонил в дверь к соседям напротив. На площадке стало совсем темно. Чемодан валялся в центре толпы, беспомощный, как раненый кабан, не имеющий сил удрать от глумливых охотников. Разговоры шли в неприятном для Толика направлении…

– А что вы думаете?.. Очень может быть!.. В соседнем подъезде композитора обокрали. Причем среди бела дня!..

– Они сейчас шуруют в открытую!.. Под видом сантехников или электриков!..

– Нет, но зачем они приперли чемодан сюда, на верхний этаж?.. Приперли и бросили?!

– Может, их кто-нибудь спугнул?.. С чемоданом-то удирать несподручно!.. Или хотели спрятать на чердаке?..

Два десятка любопытных физиономий обратились к черному квадрату чердачного люка. Толик беззвучно прянул в темноту. Теперь он не видел говорящих, а только слышал их голоса, но это никак не прибавляло ему спокойствия…

– А может, они на чердаке спрятались?.. Пережидают, пока мы уйдем? Мужчины, вы бы слазили, проверили!..

– Не надо, Сережа!.. Еще чего!.. А вдруг их там человек десять!.. Да еще вооруженные!..

– А может, это и не воры вовсе!.. Может, наоборот чего подкинули?.. Труп какой-нибудь или бомбу!..

– Ты уж скажешь!.. Ну все равно надо позвонить в милицию!.. Люб, отзвони в местное… По 02 не дозвонишься!..

Толику стало дурно. Он на секунду представил себе, что будет, если сюда и впрямь нагрянет милиция. Черт, как ни противно, а придется обнаруживаться!..

– Минуточку, товарищи! – Толик с проворством молодой белки пролетел по всем лестничным перекладинам. – Нет никаких причин для беспокойства!.. Это мой чемодан!.. Я живу на восьмом этаже!.. Шестьдесят четвертая квартира!..

Он попытался улыбнуться широкой и, как ему казалось, самой обезоруживающей из своих улыбок. Улыбка получилась мучительной и фальшивой. Так улыбались иностранные шпионы в отечественных детективах пятидесятых годов, когда их припирала к стенке доблестная советская разведка.

– Понимаете… Затеял вот ремонт на даче… Ну и собрал на чердаке всякий хлам… Пакля, доски, железки… Там ведь у нас чего только нет… И все валяется без пользы… Так что извините, что напугал!..

Толик рывком оторвал от пола свой неподъемный чемодан и, забыв про лифт, стал спускаться по лестнице. Далеко уйти ему не удалось – закон подлости сработал вторично. Шаркнув о стену, чемодан открылся, – и все оставшееся пространство лестницы заполнила шуршащая бумажная лава.

Жильцы молча наблюдали, как по лестничным ступенькам сползали последние запоздалые листки… Никто не пытался комментировать происходящее…

Толик с ненавистью взглянул на собравшихся и принялся запихивать бумаги обратно в чемодан…

* * *

…Эмма Григорьевна ждала Толика у входа в квартиру. Спекшееся личико ее не выразило ни малейшего удивления, когда она увидела Толика почему-то спускающимся сверху, да еще с гигантским чемоданом, но Толик понял, что этот парадокс никак не прошел мимо ее внимания.

Караулит, неприязненно подумал Толик. Господи, ну что за страна такая!.. Ни у кого никакой личной жизни, каждый стремится заполнить свою пустоту жизнью соседа!.. Всем до всех есть дело, и возникает иллюзия единения…

– Толечка, слава Богу!.. – заканючила Эмма Григорьевна. – А то я уже начала беспокоиться… Мы же с Иваном Васильевичем без вас, как без рук…

* * *

И снова Толик тащил на себе Ивана Васильевича – на сей раз из туалета в комнату. Тот обнимал его за шею и вертел головой по сторонам, как избалованный ребенок, привыкший к тому, что с ним обязаны возиться, и не обращающий на опекунов никакого внимания…

– Громадное вам спасибо, Толечка! – суетилась сзади Эмма Григорьевна. – Вы позволите обратиться к вам еще раз, если понадобится?.. А то у Ивана Васильевича понос… Уж и не знаю, чего он такого съел…

– Разумеется, Эмма Григорьевна!.. – рассеянно отвечал Толик. – Какие проблемы!.. Всегда к вашим услугам!..

– Мы ведь не сильно обременяем вас, правда?.. – Эмме Григорьевне не терпелось узаконить свои претензии на будущее. – В конце концов, вы человек умственного труда. Физические упражнения вам только на пользу!..

– Это правда! – не успев отдышаться, Толик снова вцепился в чемодан. – Я вам даже благодарен. Если бы у Ивана Васильевича не случился понос, мне бы грозила полная атрофия мышц!..

* * *

– Не получилось!.. – Толик впихнул чемодан в комнату и, не снимая плаща, рухнул на кровать. – Там, наверху, какая-то свадьба или проводы… Все выперлись на площадку и стали пялиться на чемодан… В общем, сорвалось!..

– Толик, а может, ничего страшного, а?.. – тетя Вера начала очередной сеанс своей наивной психотерапии. – Пусть все идет, как идет… Ну будет обыск… Насколько я понимаю, в твоих произведениях нет ничего такого… криминального, что ли…

– А откуда тебе это известно? – язвительно поинтересовался Толик. – Ты уже второй месяц мусолишь мой рассказ и все никак не можешь его дочитать!.. А вдруг я новый Радищев?..

– Ну ты же знаешь… – тетя Вера благоразумно отошла на оборонительные позиции. – У меня постоянное давление… Я не могу помногу читать… Глаза очень устают…

– А читать по ночам марксистские брошюры, – взвился Толик, – у тебя глаза не устают?.. Хочешь, я тебе скажу, что лежит у тебя под подушкой?.. Сказать?..

– «Антидюринг»… – конфузливо ответила тетя Вера. – Не забывай, что я всю жизнь проработала на кафедре марксизма-ленинизма. Это мой рабочий материал!..

– Но ты понимаешь… – Толик задыхался от сарказма. – Ты понимаешь, что человек, читающий по ночам Энгельса, подлежит срочной психиатрической экспертизе?.. Это же аномалия!..

– Толик! – голос тети Веры заметно окреп. – Ты сам всегда говорил, что человек свободен. Почему же тебе хочется, чтобы все думали так, как ты?! Ты веришь в одно, а я – в другое!..

– Это-то и ужасно!.. – закричал Толик. – Мы с тобой антиподы!.. До какого кошмара мы дожили, если родная тетка – мой политический антипод!..

* * *

…В телефонной будке Толик лихорадочно шарил по карманам, выгребая из них последнюю мелочь. Аппарат прилежно сглатывал монеты. По ту сторону провода напряженно молчали.

«Але! – надрывался в трубку Толик. – Кто это, Игорь или Лариса?.. Але, вы меня слышите?.. Ответьте же что-нибудь!.. Это Толик Парамонов!..»

Опять молчание. Слишком живое и выразительное для того, чтобы быть технической неисправностью. Толик беззвучно матерился, швырял трубку на рычаг и снова принимался искать очередную двушку.

«Але! – орал он через секунду. – Это Борис?.. А можно попросить Бориса?.. Скажите: Анатолий Парамонов!.. Ах его нет!.. А когда он будет?..»

Выдержав внушительную паузу, трубка ответила частыми гудками. Оставалась последняя двушка. Толик аккуратно вложил ее в прорезь аппарата и осторожно набрал номер.

«Але!.. Добрый день!.. Будьте любезны, Евпатия или Аглаю!.. Они на даче?.. А с кем я говорю?.. Соседка?.. Да нет, просто скажите, что звонил Парамонов!..»

Двушки кончились. Можно было бы, конечно, разменять пятаки, да что в этом толку!.. Толик оглянулся по сторонам. За мутным стеклом телефонной будки размыто, как на экране неисправного телевизора, двигалась безразличная толпа со смазанными лицами, текли ленивые потоки машин. Обычный тухлый московский пейзаж. Ничего такого, что могло бы смутить глаз или ухо. И все-таки Толик сжался от мгновенного и острого чувства опасности. Чувство это не покидало его весь последний день, но именно сейчас обострилось до предела. И вроде бы этот тип в польском плаще и с полиэтиленовой авоськой ничем не отличался от остальных мужичков, вяло топтавшихся у табачного киоска, но волчья интуиция Толика безошибочно выхватила из тысячи других прохожих именно этого невзрачного типа – слишком безразличный взгляд, слишком настороженный профиль. Следят, сволочи!..

Толик еще с полминуты оставался в будке, делая вид, что набирает очередной номер, – ему хотелось как следует запомнить внешность человека с авоськой, – а затем стремительно выскочил на улицу и ринулся в толпу…

* * *

…Он то замедлял шаг, то снова набирал скорость. Мало-помалу погоня начинала его забавлять. Спину покалывали мурашки, холодные и острые, как пузырьки в газировке, но Толик знал, что это не страх. Это было то веселое, дерзкое и куражливое состояние души, которое запомнилось ему еще со школьных времен, когда «замоскворецкие» ходили на «марьинорощинских».

Человек в польском плаще продолжал двигаться за ним, держа руку с авоськой чуть на отлете, точно в ней находилось нечто такое, что всякую секунду может взорваться…

* * *

…В троллейбусе они снова оказались рядом. При близком рассмотрении преследователь и впрямь оказался совсем бесцветным: блеклые глаза, рыжие реснички. Ну что ж, все правильно. ОНИ дело знают, таким и должен быть профессиональный филер.

Толик подобрался к преследователю совсем близко – пусть знает, козел, что я его рассекретил! – и принялся настырно сверлить его зрачками. Тот рассеянно отстранился, исподлобья взглянул на Толика, по лицу его скользнула тень не то удивления, не то смущения, не то досады – Толик победительно отфиксировал последнее! – и опять бездумно воззрился на бегущий за окном городской пейзаж…

* * *

…Толик выскочил из троллейбуса где-то в районе Кропоткинской. Некоторое время он шел не оглядываясь, наконец не выдержал и обернулся. Тип с авоськой, ничуть не скрываясь, следовал за ним.

В далекой диссидентской юности Толику попался в руки какой-то роман из жизни народовольцев. Революционеров Толик не любил, книжка ему активно не понравилась, но кое-какие полезные сведения он оттуда все-таки выудил. Ну, например, способы обнаружения слежки.

Сделав еще несколько шагов, он внезапно свернул в переулок и юркнул в дворовую арку. Двор был тупиковым. Толик прилично знал этот район – неподалеку находилась музыкальная школа, где он проучился целых два года.

* * *

…«Хвост» появился через несколько минут. Толик схватил его за лацканы плаща, рванул на себя и тут же прижал к стене. «Хвост» смотрел на него испуганными линялыми глазками и не делал никаких попыток освободиться.

– Вот что, боец невидимого фронта!.. – Толика прямо распирало от собственной отваги. – Передай своим соколам, что я их не боюсь! У вас есть все – тюрьмы, лагеря, доносчики, а я вас не боюсь, понял?!

Толик еще раз тряхнул преследователя за плечи, словно желая убедиться, дошел ли до него смысл сказанного. Раздался странный звук – что-то хрустнуло и чавкнуло одновременно. Толик отшатнулся. На земле валялась полиэтиленовая авоська, полная разбитых яиц. Яичная лава неторопливо текла по Толиковым башмакам…

– Лида!.. – высоким голосом закричал «хвост». – Вызови милицию!.. Или позвони соседям!.. На меня какой-то придурок напал!.. Он меня аж от Никитских ворот пасет!..

Толик оглянулся. В окнах замелькали люди. Какая-то женщина истошно закричала. В подъезде захлопали двери. Кто-то невидимый, грохоча каблуками, уже сбегал по лестнице.

– Простите меня!.. – задушенно сказал Толик. – Это недоразумение… Я просто обознался… Вот десять рублей… К сожалению, у меня с собой больше нет… Это вам за яйца…

* * *

…Толик уже целую минуту барабанил в металлическую дверь. Как ни странно, именно перед этой дверью он стал понемногу успокаиваться. Здесь ему откроют, не могут не открыть. Просто мастерская находится далеко отсюда, в самой глубине подвала, – пока услышат стук, пока поднимутся по лестнице…

Наконец послышались шаги, заскрежетала отодвигаемая щеколда. На пороге стояла Аглая. То лик привычно потянулся для поцелуя, Аглая резко отстранилась. Это было отступление от традиции. Впрочем, для Толика это была уже не первая неприятная неожиданность за последние сутки.

Внизу, перед самым входом в мастерскую, Толик предпринял еще одну вялую попытку обнять Аглаю, но та была настороже и успела перехватить его руку:

– Не надо, Толик!.. Евпатий дома… Да вообще не надо… Скучно все это… Скучно и противно… Извини.

Да, привычный Толиков мир рушился на глазах. Что они, честное слово, с ума посходили, что ли?.. Неужели они всерьез допускают, что он, Толик, может стать предателем?..

Бородатый Евпатий в черном свитере, перепачканном краской, размашисто лупил кистью по холсту. Он не обернулся на вошедшего, но по его мгновенно напрягшейся спине Толик понял, что его приход не остался незамеченным.

В центре мастерской громоздился уродливый пандус, грубо задекорированный то ли под холм, то ли под лужайку. На пандусе, склонившись друг к другу, сидели две голые девицы в васильковых веночках.

– Здрасьте, прелестницы!.. – приподнято поздоровался Толик. – Вы сегодня кто?.. Наяды?.. Дриады?.. Сирены?.. Хотя какая разница?.. Все равно под кистью маэстро вы превратитесь в винегрет!..

– Это наши соседки! – предупредительно объяснила Аглая. – Студентки из Армавира: Таня и Оля. Они иногда позируют Евпатию. Не бесплатно, разумеется.

Толик подошел к Евпатию, подал ему руку, тот пожал ее, не отрывая глаз от холста. Да, ошибки быть не может. Кто-то им сообщил. Но что, собственно, могли сообщить, что? Что Толика вызывали? Но это еще не повод подозревать его черт-те в чем!..

– Не так страшен черт, как его Малевич!.. – Толик коротко хохотнул. – Ну скажи, старый похабник, на кой тебе обнаженная натура?.. То же самое ты мог бы нарисовать, глядя в потолок. Или в телевизор.

– Девочки! – Евпатий бросил кисть в ведерко с растворителем. – Я думаю, на сегодня мы закончили. Насчет завтра договоримся отдельно. Аглая Ивановна вас предупредит.

Девицы неспешно напялили халаты, попрощались с Евпатием и Аглаей и, не удостоив Толика даже взглядом, чинно двинулись к выходу.

– Вот черт!.. – Толик никак не мог слезть с ернического тона. – Они ведь и вправду чувствуют себя жрицами искусства!.. Жаль не поинтересовался, как они умудряются сохранить в себе столько достоинства, будучи без трусов?..

– Ты сегодня слишком агрессивен, – бесцветным голосом сказала Аглая, – и очень плоско шутишь. Обычно ты остроумнее. Что-нибудь произошло?..

– Это я вас должен спросить, что произошло! – Толик пошел ва-банк. – Я целый день не могу ни до кого дозвониться. А про вас мне сказали, что вы на даче. Как это понять?..

– Видимо, кто-то пошутил, – пожал плечами Евпатий. – Мы никуда не уезжали. Аглая, правда, отлучалась на рынок. А я, как видишь, весь день работаю…

– Толик! – решилась наконец Аглая. – Это хорошо, что ты пришел. Давай поставим точки над «i». Тебя ведь вызывали, правда?

– Правда, – чистосердечно ответил Толик. – Я и не скрываю. Я потому и звонил, что хотел вас предупредить. Но вы все разбежались по щелям, как тараканы…

– А ты знаешь, – неожиданно перебил его Ев-патий, – что у Игоря с Ларисой, у Борьки и у нас были обыски?.. Сразу после того, как тебя вызывали?..

– Ты с ума сошел?.. – напрягся Толик. – Я-то тут при чем?.. Значит, кто-то навел!.. У них контора работает будь здоров!..

– Не нервничай, Толик! – устало сказала Аглая. – Тут все нервные. Просто, раз уж ты здесь, хочется понять, что же все-таки происходит…

– Да они все знали! – закричал Толик. – Они даже знали, откуда у нас ксерокс!.. Но я не сказал им ни единого слова, клянусь!..

– Ты только кивал, – тихо произнес Евпатий. – Они спрашивали, а ты говорил: да или нет. Ну тогда, разумеется, ты ни в чем не виноват!..

– Но есть же элементарный здравый смысл! – взорвался Толик. – Если тебе показывают на небо и говорят: оно синее, не так ли?.. Что ты им ответишь?.. Что оно зеленое?..

– Убийственный аргумент! – печально усмехнулась Аглая. – Ты же неглупый человек, Толик. Согласись, в твоих доводах есть некоторая двусмысленность…

– Двусмысленность?! – Толик кинулся в дальний угол мастерской и резко откинул холщовую занавеску… Тусклым глянцем замерцали ордена и звезды на груди генсека… Государственно насупив брови, глядели с холстов Косыгин, Суслов, Громыко… – А это не двусмысленность?! Одной рукой малевать авангард и толкать его за доллары, а другой – выполнять партийные заказы для красных уголков?.. Или, может быть, это одна из форм конспирации?.. В таком случае, позвольте вас огорчить, дорогие мои карбонарии, никому-то вы не опасны и не интересны!.. Те, кто представлял для них интерес, – те давно уже в лагерях!.. А вы для них – так, чайники со свистком!..

– Замолчи! – с нажимом сказала Аглая. – Ты и так наговорил достаточно мерзостей. И не смей задевать Евпатия. Он, в отличие от тебя, не трус!

– Да, я плохой! – снова взвился Толик. – А вы с Евпатием святые!.. Ты вообще образец добродетели!.. Может, расскажешь мужу, как ты поддерживаешь честь семьи в его отсутствие?.. Надеюсь, Евпатий поверит тебе на слово и не заставит меня перечислять все твои тайные родинки!.. Ну смелей, Аглая!.. Чего вам бояться, раз вы такие храбрые!..

Евпатий грузно опустился на стул и не мигая смотрел на Толика. Аглая закрыла лицо руками и прислонилась к двери, чтобы не упасть. Толик понял, что произошло что-то страшное и непоправимое, может быть, гораздо более страшное, чем смерть… У него перехватило горло, и он заплакал…

* * *

…Домой Толик вернулся затемно. Коммуналка давно отужинала, все приникли к телевизорам. Только чуткое ухо Эммы Григорьевны отреагировало на слабый щелк замка, и она тут же высунула из комнаты свое острое любознательное рыльце.

– Толечка!.. Какое счастье, что вы пришли!.. Иван Васильевич страдает, но терпит… Я пыталась подсунуть ему утку, но он отказался… На унитазе он чувствует себя более комфортно.

– Естественно! – хмуро согласился Толик. – Унитаз возвышает человека. Особенно финский. Тут Иван Васильевич абсолютно прав!..

Тем не менее операцию по очередному водружению Ивана Васильевича на унитаз Толик на сей раз проделал быстро, деловито и безапелляционно, нисколько не принимая в расчет тонкую душевную организацию своего подопечного.

– Кстати, Толечка!.. – Эмма Григорьевна желала быть ответно полезной. – Вера Николаевна просила передать, что она у соседки напротив. И что голубцы на плите в синенькой кастрюльке!..

* * *

…Оказавшись у себя в комнате, Толик открыл холодильник, достал оттуда початую бутылку водки и сделал несколько крупных глотков прямо из горлышка…

Затем вынул из кармана моток веревки… Это была та самая веревка, с помощью которой он давеча пытался затащить на чердак свой чемодан… Толик смотрел на нее напряженно и пристально, точно пытаясь сообразить, что же, собственно, с ней делать…

После сомнений, колебаний и путаных внутренних монологов у Толика всегда наступала минута ясного и спокойного прозрения: все равно ничего уже нельзя изменить. И тогда появлялось чувство легкости и свободы.

Появилось оно и теперь. Толик как бы наблюдал себя со стороны: вот он накидывает веревку на крюк от люстры, вот связывает петлю и надевает ее себе на шею, вот пробует ногами стол – удастся ли опрокинуть его одним толчком…

В какой-то момент ему вдруг показалось, что это не он, Толик, наблюдает за собой, а кто-то другой, реальный и осязаемый, находящийся здесь же, в этой комнате…

Чьи-то глаза, полные муки и ужаса, следили за каждым Толиковым движением и умоляли, заклинали его остановиться…

Толик обернулся. В широко распахнутом дверном проеме медленно, как в рапидной съемке, оседала на пол тетя Вера. Рот ее был исковеркан криком, но крика не было слышно…

Толик сорвал с себя петлю и закинул веревку в плафон.

* * *

…Вокруг тети Веры гомонили переполошенные соседи. Кто-то обмахивал ее полотенцем, кто-то капал на сахар валокордин.

– Да какая вам разница, с какого она года?.. – кричала в трубку разъяренная Нина. – Говорят же вам, сердечный приступ!.. Что это за «скорая» такая, которая полчаса выясняет, как кого зовут и кто чей родственник?!

Тетя Вера смотрела Толику прямо в глаза и беззвучно двигала посеревшими губами. Толик наклонился к ней совсем близко, пытаясь по артикуляции угадать хотя бы отдельные слова…

– Как ты мог… – шептала тетя Вера. – У меня же никого, кроме тебя, нет… Я только для тебя и живу… А ты меня предал…

– Тетя Вера, дорогая… – Толик прижался губами к теткиному виску. – Я тебя тоже очень люблю… Это была глупая шутка… Забудь про это…

* * *

…«Скорая», взметая грязные веера дождевой воды, неслась по ночному городу. Нечастые в такую пору автомобили опасливо жались к обочине, пропуская вперед эту замызганную вестницу то ли беды, то ли надежды…

…Толик держал тетю Веру за руку и твердил про себя, как молитву: открой глаза!., открой глаза!., открой глаза!.. Так ему было спокойней. Точно услышав Толикову просьбу, тетя Вера чуть разомкнула веки. Разомкнула и тут же сомкнула снова, давая Толику понять, что хочет что-то сказать. Толик придвинулся ближе…

– На книжной полке… – непослушными губами прошептала тетя Вера. – Между Чеховым и Плехановым… восемьсот рублей… я из пенсии откладывала… возьми себе…

– Ты о чем, теть Вер?.. – отшатнулся Толик. – С ума сошла?.. Вот выйдешь из больницы – мы их на радостях и прогуляем!.. А о плохом и думать не смей!..

* * *

…Сыпал мелкий, холодный, кусачий дождь. Люди сбивались в кучки под немногочисленные зонты. Рядом хоронили еще кого-то. Хоронили со вкусом, с толком, с расстановкой. Там было пестро от цветов, гудел оркестр, говорили речи.

У могилы тети Веры ничего похожего не было. И вообще пришедших на похороны было немного. В основном соседи. И еще несколько старушек, которых никто не знал. Топталась еще группа студентов – те держались особняком.

Толик встал на колени, наклонился над сырым могильным холмиком и сказал прямо туда, в темную, плотную, непроницаемую глубь: «Прости меня, тетя Вера!..»

Лицо его засборило морщинами, стало похожим на печеную сливу, и он заплакал. Кажется, только сейчас он осознал, что вот этот аккуратный продолговатый холмик – это все, что осталось от тети Веры…

– Толик! – соседка Нина потрясла его за плечо. – Хватит, не глупи!.. Земля же холодная, мокрая… Застудишь все свои дела!.. Вставай!..

* * *

…Поминки получились более чем скромные. Все тети Верины сбережения ушли на похоронные хлопоты, так что поминальный стол соседи устраивали вскладчину. Застольная беседа никак не залаживалась – все говорили скучно и тягуче, словно по принуждению.

– И что в ней было хорошо, – разглагольствовал пьяненький сосед Коля, вечно отсутствующий Нинин муж, – не кичилась образованием!.. С рабочими людьми говорила запросто!.. Вот я человек темный, неученый, а она мне: здравствуй, Коля!..

– Что же ей, не здороваться с тобой, что ли?.. – Нина явно стеснялась незамысловатых Колиных сентенций. – Ясное дело, раз встретились – здравствуй, Коля!.. Чего тут особенного?..

– Не скажи!.. – упрямился Коля. – Другая прошла бы мимо, а она – здравствуй, Коля!.. По-родственному, по-соседски!.. Кто я для нее?.. Мудак с напильником!.. А она – здравствуй, Коля!..

– Будет тебе балабонить-то!.. – устыдила мужа Нина. – Ты ж не в пивнушке!.. Господи, как зальет зенки, так и несет незнамо что!..

– Святая душа была Вера Николаевна!.. – вздохнула Эмма Григорьевна. – И редкой интеллигентности!.. Спички попросит, так сто раз «спасибо» скажет!.. Таких людей сейчас нет!.. Сейчас куда ни глянь – одни хабалки!..

– Хужает народ!.. – согласилась Зинаида Михайловна. – Особенно молодые!.. Давеча на лестнице нагадили!.. Не к столу будет сказано, вот такую кучу навалили!.. Не перепрыгнешь!.. А если бы лифт сломался?..

– Был человек и нету!.. – Коля продолжал разрабатывать излюбленную тему. – И всем наплевать!.. Даже по радио не объявили!.. А ведь какая женщина была!..

– Последнюю пьешь! – тихо предупредила Нина. – И не зыркай на меня!.. Сказала последнюю, значит, последнюю!..

Толик сидел за столом, безучастный ко всем разговорам, тупо уставившись в пустую тарелку. Он вспоминал о своих хозяйских обязанностях только тогда, когда наступала пора в очередной раз наполнить рюмки…

Паузы становились все чаще и продолжительней. В одну из них ворвался телефонный звонок. Все оживились, завздыхали, заскрипели стульями, будто в середине долгого и нудного совещания был объявлен неожиданный перекур.

Зинаида Михайловна, сидевшая ближе всех к двери, выскочила в коридор. Через секунду она вернулась и сообщила почему-то шепотом: «Толик, это вас!..»

* * *

…Толик не ждал от звонка ничего хорошего. Он знал, что никто из знакомых ему не позвонит, за последние дни его ни разу не позвали к телефону. А чужие…

В трубке зарокотал незнакомый басок. Собеседник говорил быстро, напористо и почти без пауз. Толик не верил своим ушам. Он по нескольку раз переспрашивал одно и то же, желая убедиться, что его не разыгрывают, но незнакомец, похоже, не любил, когда ему задавали вопросы, он привык задавать их сам…

– Да, Парамонов!.. – Толик пытался говорить как можно более безразлично. – А кто это говорит?.. Как это неважно?.. Нет, не передумал!.. Что значит, оформляйтесь?.. Простите, а с кем я разговариваю?..

* * *

…Гости давно уже болтали о своем. Пригашенный было костерок беседы теперь полыхал вовсю. С появлением Толика все резко посерьезнели и потянулись к рюмкам…

– Черт знает что!.. – растерянно улыбаясь, сказал Толик. – Мне разрешили выезд… Если это, конечно, не чья-то шутка… Но я записал телефоны, можно проверить…

Гости молча косились друг на друга, не зная, как реагировать на это сообщение. Все знали, что Толик ждал этого события три года. Но слишком уж не вязалась его дурацкая улыбка с печальным поводом, собравшим всех за этим столом…

– А я все-таки предлагаю выпить за тетю Веру! – Нина с вызовом подняла рюмку. – Кто-то уезжает, кто-то приезжает, а тети Веры нет!.. Царствие ей небесное!..

– Да!.. – спохватился Толик. – Да, конечно!.. Царствие ей небесное!..

* * *

…Толику и раньше приходилось бывать в здании ОВНРа в Колпачном переулке, но такого скопища людей, как в этот раз, он никогда здесь не видел. Сегодня в овировских коридорах было настоящее столпотворение!.. Стоило кому-то из сотрудников опрометчиво выглянуть из кабинета, как его тут же облепляла со всех сторон толпа страждущих. Некоторое время он еще барахтался в их объятиях, а потом покорно затихал, как моторная лодка, увязшая в водорослях…

Толик двигался в толпе по давно усвоенной системе: толчок под ребро… виноватая улыбка… извините, пожалуйста… еще толчок… снова улыбка… и снова «извините»… Нужный Толику кабинет оказался в самом конце коридора. Одинокая дверь с устрашающей табличкой «Н. И. Смертюк».

«Не хватает только черепа с костями!.. – подумал Толик. – Как на трансформаторной будке!..» Толчеи и ажиотажа тут не было. Тут вообще никого не было. Толик забеспокоился. Двери, возле которых не было очередей, с детства не внушали ему доверия. Может, он в отпуске, этот Смертюк?.. Или на бюллетене?.. Толик постучался. Нет, кажется, все в порядке. Хмурый дядька с заспанными глазами оторвался от письменного стола и выжидательно посмотрел на Толика…

* * *

…Хозяин кабинета лениво шуршал бумажками, выискивая в них Толикову фамилию. Толик пребывал в состоянии благоговейного трепета. Он смотрел на Смертюка преданными собачьими глазами и, казалось, только и ждал подходящей секунды, чтобы нежно лизнуть его в небритую щеку…

– Парамонов Анатолий Сергеевич!.. – Смертюк отыскал наконец нужную бумажку. – Да, мне звонили по вашему поводу. Полетите по израильской визе…

– Почему по израильской? – слабо зароптал Толик. – Я же не еврей!.. Мне не нужно в Израиль!.. Я хочу в Париж!..

– Французской визы мы вам сделать не можем!.. – поскучнев голосом, отрезал Смертюк. – Вот долетите до Вены, а там воля ваша!.. Хоть в Париж, хоть куда!..

– Скажите, а вот эти… товарищи… – Толик вынул аккуратно сложенный листочек. – Вот эти товарищи не смогут помочь?.. Мне сказали, что в случае чего я могу обратиться к ним…

Смертюк глянул на листочек, и брови его поползли вверх. Видимо, фамилии, которые он там увидел, произвели на него впечатление.

– Ну раз у вас такие покровители… – Смертюк впервые взглянул на Толика с уважением. – Эти могут спроворить вам любую визу. Хоть на Берег Слоновой Кости!..

* * *

…Еще около месяца Толик бегал по всяческим инстанциям, задаривал шоколадками вахтерш, дерзко флиртовал с секретаршами и, смиренно сложив руки на коленях, выслушивал поучения косноязычных начальников…

Он отдавался этой дурацкой беготне с таким безоглядным упоением, будто это была его всегдашняя жизнь, хотя уголком мозга он понимал, что его настоящая, главная жизнь стоит сейчас на обочине, с укоризной и состраданием наблюдает за его выкрутасами и, подобно умной жене, терпеливо ждет, когда он, наконец, «перебесится» и обратит на нее внимание…

Этот миг настал. Однажды утром бесконечная административная карусель остановилась. Паспорт с визой и авиационный билет лежали у Толика в кармане. Но радости не было. Вместо нее пришли испуг и растерянность. Имитация «полнокровной» жизни кончилась, главная жизнь снова вступила в свои права. Толик вспомнил о Евпатии…

* * *

…К телефону долго не подходили. Пока в трубке звучали долгие и унылые гудки, Толик спешно прокручивал в мозгу наиболее вероятные варианты разговора.

Возможно, услышав Толиков голос, Евпатий тут же положит трубку. Возможно, молча выслушает все извинения, но разговаривать не захочет. Возможно, пожелает Толику доброго пути, но откажется от встречи…

– Але!.. – настороженно сказал Евпатий.

– Але!.. – закричал Толик. – Это я, Евпатий!.. Умоляю, не бросай трубку!.. Я страшно виноват перед тобой!.. Я все наврал про Аглаю!.. Но я не со зла, я по дурости!.. Обиделся, что вы мне не доверяете, ну вот и… Прости меня, Евпатий, прости меня, ради Бога!..

Евпатий молчал, и это было замечательно. Он не швырнул трубку на рычаг, не оборвал Толика на полуслове. Значит, первая атака удалась, теперь можно было расслабиться и перейти на элегический лад.

– Мне разрешили выезд, Евпатий!.. Билет и виза уже на руках!.. Улетаю послезавтра первым парижским рейсом!.. Не знаю, вправе ли я просить об этом, но… Мне бы очень хотелось, чтобы вы с Аглаей пришли меня проводить… Кто знает, увидимся ли?..

Евпатий молчал. Но Толика не пугало его молчание, и он и не ждал от Евпатия никаких проявлений энтузиазма, достаточно и того, что Евпатий не сказал «нет».

– И еще одно!.. Ты говорил, что у тебя есть приятель в Париже… Ну из наших, эмигрант… Художник он там или кто… Может, ты ему отзвонишь?.. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь меня там встретил и как-то помог в первые дни…

Евпатий молчал. Потом буркнул только одно слово: «Хорошо!» Толик не понял, к чему конкретно относилось это «хорошо» – к последней его просьбе или ко всему разговору в целом, но это было уже неважно. Главное, что Евпатий поддержал разговор. А кроме того, даже в самом слове «хорошо» изначально не может быть ничего плохого…

* * *

…В последний вечер Толиковы соседи на удивление долго не расползались по комнатам. Все старательно имитировали какие-то кухонные процессы, хотя должны были, по обыкновению, давно уже сидеть у телевизоров.

Толик не ожидал застать здесь столь представительную аудиторию. Он заскочил в кухню на минутку, чтобы сделать себе чашку кофе, но по острой и мгновенной переглядке женщин понял, что его здесь ждали и что «пресс-конференции» не избежать…

– Толечка, вы не обидетесь, если я вас спрошу?.. – у Эммы Григорьевны сдали нервы, и она кинулась напролом: – Мне все-таки непонятно, как это вы решились?.. Жили вы жили, и вдруг срываетесь куда-то на край света!..

– Ну Париж – не самый край… – осторожно возразил Толик. – И не самое дикое место с точки зрения цивилизации…

– Да, я понимаю… – заторопилась Эмма Григорьевна. – Там, конечно, и еда получше, и одежда поприличней… Но чужой язык, чужие нравы… Вас это не пугает?..

– Это вас должно пугать!.. – хихикнула Нина. – Вот Толик уедет – кто будет Ивана Васильевича на толчок сажать?.. Колька-то целыми днями на работе!..

– Погодите, Нина!.. – поморщилась Эмма Григорьевна. – Это же психологически интересно!.. Человек бросает насиженное место и едет в чужую страну!.. Должны же быть мотивы!..

– Мотив один, Эмма Григорьевна!., – усмехнулся Толик. – Свобода!.. Не колбаса, не джинсы, а свобода!..

– Ну свободу каждый понимает по-разному!.. – Эмма Григорьевна раскраснелась от полемического задора. – Не знаю, что вы имеете в виду под свободой, но лично я, например… Я, например, свободна!..

– Ой!.. – Зинаида Михайловна аж задохнулась от возмущения. – Синичка ты моя вольная!.. Она свободна!.. Говно из-под больного мужа выгребать – вот вся твоя свобода!..

– Фу, Зина!.. – застрадала Эмма Григорьевна. – Неужели нельзя без жлобства?..

– А что, не так, что ли? – не смутилась Зинаида Михайловна. – Ну что ты в жизни видела, кроме своего тромбофлебита?.. А тоже мне – рассуждает о загранице!..

– Потому что я бывала за границей!.. – запальчиво отпарировала Эмма Григорьевна. – В Болгарии. По турпутевке. И представь себе, не потрясена!..

– Правильно!.. – согласилась Зинаида Михайловна. – Ты бы еще в Пензу съездила!.. Болгария – это ж соцлагерь!.. Братская страна!.. Что ты там увидишь?..

– Не будем спорить!.. – примирительно сказала Эмма Григорьевна, хотя по всему было видно, что ей хочется именно спорить. – Но почему нужно покидать родину?.. Человек должен жить там, где он родился!..

– А почему бы не допустить простую мысль, Эмма Григорьевна? – Толик отхлебнул из кофейной чашки. – Что никто никому ничего не должен?.. Человек живет однажды!.. Так пусть он живет, как ему нравится!..

– Это опасная доктрина, Толечка! – Эмма Григорьевна заполыхала, как печка, в которую плеснули керосину. – А вдруг все захотят уехать на Запад?.. Кто же тогда останется?!

– Умные уедут, дураки останутся… – мрачно отозвалась Зинаида Михайловна. – Вроде нас с тобой. Чтобы было на ком воду возить!..

– Все не уедут!.. – меланхолически сказала Нина. – Да и на черта мы там нужны?.. Мы и здесь-то никому не нужны, а уж там…

– Ладно, пусть у нас плохо!.. – Эмма Григорьевна сделала тактический маневр. – Но тогда тем более грешно уезжать!.. Надо не бежать от трудностей, а преодолевать их!..

– Вот и преодолевайте!.. – миролюбиво сказал Толик. – Ходите на собрания, на демонстрации, на субботники!.. Славьте, пойте, стройте!.. А я не хочу преодолевать трудности!.. Не хочу, и все!..

* * *

…В толчее шереметьевского аэропорта Толик совершенно растерялся – он то подолгу торчал у центрального табло, мучительно пытаясь сообразить, почему там нет нужного ему рейса, то, путаясь в сумках и чемоданах, панически метался по залу, выспрашивая встречных, где ему следует проходить таможенный контроль…

Тут была другая, незнакомая Толику Москва, страшно далекая от той, в которой он худо-бедно, но чувствовал себя хозяином. Эта другая Москва говорила по-английски, по-французски и по-немецки, она шуршала декларациями, загранпаспортами и валютой, она пахла духами, ликерами и виргинским табаком…

Вот октябрятской поступью протопала японская делегация. Они шли слаженно и организованно, держась строго в затылок друг другу, и у Толика осталось впечатление, будто мимо пронесли глянцевую групповую фотографию…

Вот величаво проплыли два арабских шейха. Гордые, надменные и молчаливые, они отрешенно смотрели вдаль и покачивали в такт ходьбе головами, словно передвигались не с помощью собственных ног, а ехали на верблюдах…

А вот веселым разноцветным табунком проскакала скандинавская семья. Папа, мама и двое ребятишек – все в чем-то немыслимо ярком, все ослепительно беловолосые и все неправдоподобно синеглазые, – ну прямо сказка Андерсена, настоящий игрушечный набор!..

На фоне этих красивых, нарядных и беспечных людей взмыленный Толик, навьюченный сумками и чемоданами, чувствовал себя, как лимитчица из Караганды, случайно попавшая на Гегелевские чтения…

Толику сделалось тоскливо. Еще совсем недавно собственный отъезд представлялся ему событием исключительным и трогательным, пикантно украшенным завистью приятелей и слезами приятельниц…

А вот теперь выясняется, что есть люди, для которых перелет через границу – дело пустячное и будничное, что-то вроде того, как сделать укол или пройти флюорографию…

Евпатий с Аглаей, конечно же, не приедут. И правильно сделают… Было бы глупо рассчитывать на их дружбу после всего, что произошло в тот ужасный вечер в мастерской…

Правда, Евпатий пообещал дозвониться в Париж… Но пообещать он мог и просто так, для проформы, чтобы отвязаться…

Евпатий появился в самую последнюю минуту, когда Толик уже стоял возле таможенного контроля. Он настырно пробирался через толпу, победительно выставив животик и растопырив коротенькие ручки, похожий на пожилого, но уверенного в себе пингвина…

– Здорово, Евпатий! – у Толика сжалось сердце от благодарной нежности к старому приятелю. – Я уж и не ждал! Оказывается, это очень гнусная вещь – уезжать, когда тебя никто не провожает!.. А где Аглая?..

Толик даже не успел испугаться. Вопрос выскочил сам собой. Это был вопрос из того недавнего, счастливого и безмятежного прошлого, где все казалось простым и ясным, где говорили то, что думали, и где не надо было бояться неосторожных слов…

– Мы с Аглаей расстались, – буднично сказал Евпатий. – Да ты не бери в голову… Нормальная житейская ситуация… Сошлись, разошлись…

– Ты бросил Аглаю?.. – почти искренне возмутился Толик. – Но Аглая тут ни при чем!.. Я же все наврал!.. Ты не должен был мне верить!..

– А я тебе и не поверил, – Евпатий избегал смотреть на Толика. – Я поверил Аглае. Она сказала, что все это правда…

Толик не нашел в себе смелости длить этот мучительный разговор. Евпатий поставил в нем слишком жирную точку. Таможенник уже пропустил арабского шейха, стоявшего в очереди перед Толиком, сзади обеспокоенно чирикали японцы, времени оставалось в обрез…

– Я позвонил в Париж… – Евпатий решил наконец сменить тему. – Андрей встретит тебя в «Шарле де Голле»… Ну и поможет как-то устроиться на первое время…

– А как он меня узнает?.. – Толик с простодушием ребенка уцепился за спасательный круг, брошенный ему Евпатием. – Нужен какой-то пароль!.. Или опознавательный знак!..

– Узнает!.. – Евпатий без стеснения задрал свитер и вытащил из-под ремня журнал в голубой обложке. – Держи в руках последний номер «Нового мира». Это и будет твой опознавательный знак!..

* * *

Таможенник уже взял Толиков паспорт и даже успел раскрыть его, когда Толик вдруг с силой рванулся назад. Толпа отъезжающих смятенно всколыхнулась. Пожилая дама испуганно прижала к груди белого пекинеса. Японцы, не готовые к отступлению, валились друг на друга, как доминошки…

Отчаянно работая локтями, Толик добрался наконец до Евпатия, крепко прижал к себе его голову и лихорадочно зашептал ему в ухо:

– Ты думаешь, я стукач?.. Ты думаешь, что если мне разрешили выезд, то это как-то связано с тем допросом?.. Но это неправда, неправда!.. Я ничего им не сказал!..

– Толик, тебе пора!.. – Евпатий осторожно высвободился из Толиковых объятий и легонько подтолкнул его в сторону таможни. – Ну иди, иди, неудобно же!.. То ты рвешься за границу, то тебя палкой отсюда не выгонишь!..

…Возле паспортного контроля Толик обернулся, отыскал глазами Евпатия и прощально помахал ему рукой. Евпатий не ответил. Казалось, что он смотрит не на Толика, а куда-то поверх его головы, будто пытается издали разглядеть в фиолетовой парижской дымке смутные очертания Толиковой судьбы…

* * *

…В самолете Толик расслабился. Бесцельно шатаясь из салона в салон, он обзнакомился с доброй половиной пассажиров. То ли людям нечем было себя занять, то ли Толик действительно был в ударе, но все охотно шли на контакты. Правда, языков Толик не знал, но это ему не мешало. Дам веселил его дикий «эсперанто», включавший в себя словечки из всех языков мира и снабженный к тому же активной мимикой и жестикуляцией.

Хорошенькая стюардесса Людочка аккуратно ставила перед Толиком очередную порцию коньяку и ласково обжигала его огромными золотистыми глазами. Толик сразу же зачислил Людочку в актив своих побед. И хотя победе этой не суждено было иметь практического подтверждения, Толика вполне устраивал и теоретический ее вариант. Он летел навстречу новой, неведомой жизни, и эта новая жизнь, похоже, улыбалась ему вовсю…

Когда зажглось табло, советующее не курить и пристегнуться, Толик вернулся, наконец, к себе в салон и плюхнулся в свое кресло. Рядом сидел внушительных размеров негр, которого Толик поначалу почему-то не заметил. Всеохватная натура Толика жаждала общения.

– В Париж? – деловито спросил Толик, как будто в его воле было изменить курс и направить самолет в Аддис-Абебу.

– В Париж!.. – радостно ответил негр и осклабился на все тридцать два зуба, точно ждал этого умного вопроса всю жизнь.

* * *

…Париж ошеломил Толика, что называется, с порога. И не шумом, не многоцветием, не своим знаменитым «особым» парижским воздухом, а тем, как мгновенно, легко и безоглядно рассыпались здесь, еще в аэропорту, казавшиеся такими прочными связи недавнего дорожного братства.

Стюардесса пригласила пассажиров к выходу, и глаза давешних Толиковых попутчиков тут же подернулись ледком отчужденности. Все засуетились, засобирались, зашуршали плащами и разом потеряли друг к другу всякий интерес. Душа компании Толик Парамонов снова стал сирым анонимом.

Собственно, Париж тут был ни при чем. Люди, вынужденные какое-то время соседствовать в замкнутом пространстве – будь то салон самолета или купе поезда, – всегда легко сходятся в разговоре, проникаются друг к другу симпатиями, обмениваются адресами и телефонами, но стоит им снова очутиться в большом мире, и вселенские сквозняки моментально выдувают из них память о случайных попутчиках…

Приунывший Толик плыл в прозрачном тоннеле «Шарля де Голля» и казался сам себе серенькой плотвичкой, неведомо как попавшей в роскошный аквариум с экзотическими рыбками. Может быть, впервые за все последнее время Толик заставил себя подумать о том, что он прилетел в чужую страну, где никто не подозревает о его существовании. Прилетел навсегда.

* * *

…Толик торчал у здания «Шарля де Голля» уже минут пятнадцать и, вероятно, мог бы торчать еще столько же, если бы не вспомнил о своем «опознавательном знаке» – последний номер «Нового мира», аккуратно свернутый в трубочку, находился во внутреннем кармане плаща…

…Незнакомец появился внезапно, точно вырос из-под земли. В воздухе поплыл терпкий запах дорогого одеколона. Толик ни черта не смыслил в одежде, но даже на его непросвещенный вкус незнакомец был одет весьма элегантно.

– Вы Андрей? – непрезентабельность собственной внешности Толик попытался восполнить избытком хороших манер. – Очень приятно. Евпатий много рассказывал о вас. Сказать по правде, я боялся, что вы меня не узнаете…

– Чего же проще? – Андрей разглядывал напыжившегося Толика с откровенной, но добродушной иронией: мятые брючки, воспаленный взгляд, да еще и «Новый мир» в руках!.. Типичный портрет советского прогрессиста!..

* * *

…Андрей вел машину просто виртуозно, как, впрочем, и подобает истинному парижанину: шляпа лихо сдвинута на глаза, левая рука безмятежно лежит на руле, правая – с дымящейся сигаретой – на спинке сиденья. Вот они, хозяева жизни, завистливо подумал Толик, а ведь всего пять лет, как в Париже… Ну ничего, ничего, мы тоже не огурцом деланные…

– Я снял тебе комнату, – Андрей без всяких упреждений перешел с Толиком на «ты». – Апартамент мне не по карману. Комната вполне приличная, жить там можно. Во всяком случае, какое-то время…

– Спасибо, – сердечно поблагодарил Толик. – Я человек непривередливый, всю жизнь по коммуналкам… Хуже другое… Я совсем не знаю языка… Хотя Париж, говорят, русский город…

– Русский-то он русский, – Андрей снисходительно покосился на Толика, – но это все же не Рязань!.. Надо срочно учить язык!.. Без языка тут невозможно адаптироваться!..

– Ну, что касается адаптации… – Толик высокомерно фыркнул. – Я бы не хотел превращаться во француза… И вообще я не люблю приспосабливаться… Пусть уж принимают меня таким, какой я есть!

– Знакомый мотивчик!.. – губы Андрея чуть искривились в улыбке. – Среди нашей эмиграции таких пруд пруди!.. Языка не учат, работать не хотят. Приезжают, запираются на все замки, включают видео и смотрят Аллу Пугачеву. Спрашивается, зачем уезжали?..

Толик хотел было обидчиво возразить, что он не обыватель, а человек идеи и что для него главной задачей было не «слинять», а обрести творческую свободу… но передумал. Под колесами ровно гудела автострада. Впереди начинал сизоветь Париж.

* * *

…Пока Андрей негромко переговаривался с хозяйкой, чистенькой и опрятной пожилой дамой, осанкой и повадками напоминающей Маргарет Тэтчер, Толик с нарочито брезгливым выражением лица тщательно изучал свое новое жилище. Делал он это вовсе не потому, что ему здесь что-то не нравилось – комната как комната, вся на виду, изучать здесь было нечего – а просто так, из патриотической амбиции: мол, и мы не лыком шиты, живали в апартаментах и не падаем в обморок при виде розовой туалетной бумаги.

Неожиданно за стеной (а поначалу показалось, что прямо здесь, в этой же комнате – настолько это было громко и внезапно) грянула латиноамериканская мелодия, вслед за ней выразительно скрипнули диванные пружины, после чего, словно усиленный микрофоном, послышался тягучий женский вздох. Толик метнул затравленный взгляд на хозяйку. Та всполошенно залопотала по-французски. Андрей усмехнулся и перевел.

– Мадам Лоран говорит, что за стеной живет супружеская пара. То ли из Сальвадора, то ли из Парагвая. А может, и из Колумбии. Она всегда плохо запоминает названия. Очень милые и симпатичные люди. Хотя и коммунисты.

– Ах они еще и коммунисты?.. – Толик с ненавистью взглянул на стену, за которой любовные стоны набирали все новые обертона. – Переведи ей, что я политический эмигрант!.. Я бежал от коммунистов!.. И я не могу терпеть рядом с собой гнездо ненавистной мне идеологии!..

Слушая Андрея, мадам Лоран кивала, ахала, закатывала глаза, всем своим видом демонстрируя, сколь близко к сердцу принимает она кошмар создавшейся ситуации, но, стоило Андрею замолчать, она тут же кинулась в контратаку.

– Мадам Лоран говорит, – снова перевел Андрей, – что ничего плохого они не делают. Только танцуют кумбию и занимаются любовью. Любовь и танцы – вот их страсть. Зато за другой твоей стеной живет очень серьезная девушка. Ее зовут Сильви. Кстати, она хорошо говорит по-русски.

Не дожидаясь от Толика хотя бы формальной капитуляции, Андрей снова повернулся к мадам Лоран, сказал ей нечто успокаивающее: дескать, конфликт улажен, жилец не против, просто немного устал и поэтому дурит, – и ласково выпроводил хозяйку за дверь.

– Я оплатил за три недели, – строго сказал Андрей. – Дам еще на карманные расходы. Заработаешь – вернешь. Если только заработаешь. Деньги здесь на клумбах не растут!..

Вместо ответа Толик откинул крышку одного из чемоданов и одним махом вывалил его содержимое на пол. Гора листков с машинописным текстом загромоздила почти половину комнаты.

– Это не все! – небрежно сказал Толик. – Я привез сюда только лучшее. Четыре романа. Семь повестей. Ну и добрый трехтомник рассказов. Думаю, на первое время хватит…

– Спятил, Бальзак? – Андрей даже растерялся. – Какой трехтомник?.. Напечатают рассказик – скажи спасибо. Тебя здесь никто не знает. Кому ты интересен?

– Пока не знают! – запальчиво уточнил Толик. – Зато меня знает вся читающая Москва. А если тебя читают, значит, ты известен!..

– Тебя читают только в КГБ, – осадил Толика Андрей. – И то по долгу службы. А КГБ – это еще не вся читающая Москва…

Он смотрел на Толика с откровенной жалостью. Очередной сумасшедший, приехавший завоевывать Париж. Взлохмаченный, в жеваном пиджачке, со слюдяным блеском в глазах. Неопознанный Наполеон.

– Ладно, – со вздохом сказал наконец Андрей. – Попробую показать твои опусы сведущим людям. Сгружай свое собрание сочинений в чемодан и тащи ко мне в машину…

* * *

…Толик гулял по Парижу. Толкался у прилавков букинистов на набережной Сены, брал в руки то одну, то другую потрепанную книжицу, но не потому, что намеревался купить, а просто так, из вежливости к продавцам…

Бродил по Монмартру, излишне заинтересованно и подолгу разглядывая картины и картинки, а попутно ища – и не менее заинтересованно! – общественный туалет… Торчал на площадке возле Палас де Шайо и совершал безмолвный ритуал созерцания знаменитой Эйфелевой башни…

К вечеру ноги сами собой, без помощи какой-либо карты, привели его на Плас Пигаль. Вожделенная мечта советского туриста не показалась ему очень уж респектабельным местечком. Он задержался возле одного из рекламных щитов. Щит был анонимный, только буквы, ни одной картинки. Толик поозирался по сторонам, точно проверяя, нет ли за ним слежки, и только после этого нагнулся к окошечку кассы…

* * *

…Хорошенькая девушка – настоящая опрятная парижаночка, как только они могут работать в таких местах! – светя под ноги фонариком, проводила Толика до его места. На экране сопели, кряхтели и чмокали. Консервативная натура Толика не позволяла ему сразу же уставиться в экран. Он мазнул взглядом по сторонам: слева свободно, справа тоже. Да и вообще в зале едва ли набиралась дюжина зрителей. Какого же черта она посадила его «согласно купленным билетам»?

Прямо перед Толиком сидели четыре негра. Распрямив строгие позвоночники и по-страусиному вытянув шеи, они внимали экрану так доверчиво и прилежно, как, наверное, могли бы слушать воскресную проповедь.

Вдруг Толик вздрогнул: чья-то рука мягко и вкрадчиво легла на его коленку. Толик отвел глаза от экрана и взглянул на неведомую нахалку. Нахалка смотрела на Толика прямо и вопросительно, глаза ее, огромные, темные и влажные, были совсем близко. Толику стало жутко. По спине здоровенной улиткой прополз холодный ручей пота. Где-то на периферии его памяти забрезжила крохотная искра противненькой догадки.

Незнакомка произнесла что-то хищным баритональным шепотом, Толик нервно дернулся, парик съехал с головы незнакомки, и догадка стала реальностью.

Разумеется, ему и раньше приходилось слышать о «гомиках», он даже видел их кое-где в компаниях. Но то были свои, безобидные, в чем-то даже трогательные «гомики». Они кроили себе джинсы, стояли в очередях в Большой театр, рассуждали о Марселе Прусте и Маргарет Дюра и экономили копейку от зарплаты до зарплаты… Здесь же было нечто другое, чужое, враждебное, требовавшее от Толика некоего опасного знания.

– Ты чего, пес? – сипло спросил Толик, автоматически перейдя на чертановский диалект, не раз спасавший его в стычках с московской шпаной. – А ну прибери лапы, сучара! Давно асфальту не ел?..

«Незнакомка» сказала что-то обезоруживающе мягкое – видимо, извинилась – и тут же пересела в другой ряд. Но настроение у Толика было безнадежно испорчено. Он встал и, не глядя ни на пыхтящий экран, ни на свою «соблазнительницу», направился к той же двери, откуда пришел…

– Все в порядке, месье? – спросила хорошенькая девушка с фонариком, когда нахохлившийся Толик выходил на улицу.

– О да! – по-русски ответил Толик, стараясь казаться беспечным. – Все было замечательно, мадемуазель!.. За исключением того, что меня чуть не трахнули!.. Но это мелочи!..

* * *

…Нагруженный свертками, Толик поднимался по лестнице. Откуда-то сверху, видимо из комнаты латиноамериканцев, доносился треск маракасов и грохот каблуков. «Любовь и танцы – вот их страсть», – вспомнил Толик слова хозяйки.

Он уже добрался до середины лестницы, когда навстречу ему с гомоном ринулась неизвестно откуда взявшаяся толпа лилипутов. Лилипуты обтекали Толика с двух сторон, как сыплющиеся с горы камешки при небольшом обвале. Толпа исчезла так же внезапно, как и появилась.

Толик уже вставил ключ в замок своей комнаты, когда дверь справа, за которой, по словам хозяйки, обитала неведомая Сильви, приоткрылась. Толик услышал приглушенный женский смех и звонкий чмок поцелуя, после чего мимо Толика быстро – он даже не успел разглядеть лица – прошмыгнула мужская фигура. Толик проводил незнакомца глазами вплоть до лестницы и снова вспомнил слова мадам Лоран: «Очень серьезная девушка».

– Добрый вечер, месье! – Это было произнесено по-русски, и Толик понял, что обращаются именно к нему. Сильви стояла на пороге своей комнаты, придерживая рукой полы короткого халатика. – Вы наш новый квартирант? Мадам Лоран говорила мне о вас. Как вам нравится Париж?

– Ничего, – сдержанно ответил Толик. – Многое я именно так себе и представлял. Вот только почему у нас в доме так много лилипутов?..

– Они из цирка, – объяснила Сильви. – Пробудут здесь еще около недели. Вы не любите лилипутов? А я люблю. У них маленький срок жизни, и они живут очень ответственно.

– Вы так хорошо говорите по-русски, – Толик вдруг вспомнил о галантности. – Почти без акцента. Вы русская?..

– Не совсем, – Сильви смотрела на Толика просто и открыто, без малейшего кокетства, и этим нравилась ему все больше и больше. – Бабушка русская. А вообще-то я из Бельгии. В Париже только учусь. А вы писатель?

Толик насупился. Ему очень хотелось произвести на Сильви впечатление, но он все никак не мог попасть в нужный тон.

– Да, в общем, писатель… – Толик выбрал тон байронической отчужденности. – Политический эмигрант. Если вы понимаете, что это означает…

– О да, понимаю! – сочувственно кивнула Сильви. – Я многое знаю о России. Ну что ж, давайте знакомиться? Меня зовут Сильви.

– Очень приятно. А меня зовут Анатолий. Но на русский слух это слишком официально. Зовите меня просто Толя.

Толику хотелось казаться ироничным и раскованным, он даже попытался сделать озорной реверанс, но в ту же секунду все его свертки посыпались на пол. Бутылки, банки, гамбургеры, облитые кетчупом, – все это лежало теперь в общей безобразной куче, как символ сирости его, Толика, холостяцкого бытия. Сильви это развеселило, она звонко захохотала, так бесстрашно обнажая гортань и зубы, что Толик, которому было не до смеха, все-таки успел отметить про себя, что во рту у нее не было ни одной пломбы…

– А вы знаете, Толя, – отсмеявшись, сказала Сильви. – Это даже хорошо, что вы не успели поужинать. Поужинаем вместе. Тут через дорогу есть очень милое кафе…

* * *

…Кафе оказалось прямо на улице. Несколько крохотных столиков, огороженных веревочным барьером. Остро пахло молотым кофе и жареным картофелем. Несмотря на поздний час, прохожих на улице было предостаточно. Где-то совсем близко, как невидимый ручей, невнятно бормотал аккордеон…

Толик слишком стремительно влюблялся в Сильви, чтобы мог чувствовать себя раскованным в ее компании. Он мучительно напрягал мозг, пытаясь сочинить что-нибудь легкое, ненатужное, остроумное, но в мозгу искрило и замыкало, и разговор то и дело сползал в давно наезженную Толиком колею…

– Ну почему обязательно борьба?.. – горячилась Сильви. – Я не люблю этого слова!.. Нормальные люди не должны ни с кем бороться!.. Они должны просто жить!..

– Просто жить? – снисходительно усмехался Толик. – Просто жить – это для бабочек!.. Это значит жрать, спать и совершать естественные отправления!..

– Ничего подобного!.. – не сдавалась Сильви. – Просто жить – это значит любить, замечать красивое, радоваться солнышку…

– Как можно радоваться солнышку, – распалялся Толик, – если ты видишь его сквозь тюремную решетку?.. Счастье – это свобода!.. А свобода не дается без борьбы!..

– Но свобода – это фантом!.. – Сильви оказалась крепким орешком. – Абсолютной свободы нет нигде в мире!.. Человек может рассчитывать только на внутреннюю свободу!.. Так что же, вечная борьба?..

– Да, вечная борьба!.. – не без важности подтвердил Толик. – Вечная борьба за вечные идеалы!.. Правда, я сторонник бескровного оружия… Мое оружие – это мое перо!..

– Господи!.. – вздохнула Сильви. – И зачем вы только приезжаете в Европу?.. Если вы не можете без борьбы, сидите у себя дома и боритесь!.. Кто вам мешает?..

Толик приготовился что-то возразить, но тут зрачки его остановились, он напрягся и замер, как гончая, учуявшая дичь. Сильви проследила его взгляд, но не увидела ничего такого, что могло бы привлечь его внимание…

– Наши!.. – Толик кивнул на группу молодых людей, робко толкавшихся у обувной витрины. – Совки вы мои родимые!.. Нигде от вас спасу нет!..

– Почему ты думаешь, что это ваши?.. – удивилась Сильви. – На них не написано!.. Может, поляки или югославы… Это же туристический район!..

– Наши!.. – уверенно повторил Толик. – А галстучки на резиночках?.. А стадный способ передвижения?.. А ожидание провокации в глазах?.. Нет, я своих за версту чую!..

Толика тянуло на подвиги. Ему безумно хотелось завоевать Сильви сейчас, немедленно, сию секунду, и неожиданное появление соотечественников смутно обещало такую возможность…

– Привет, земляки!.. – Толик с сердечной улыбкой подошел к сгрудившимся у витрины. – Услыхал родную речь – не мог пройти мимо… Я тут в долгосрочной командировке… А вы, как я понимаю, туристы?..

– Делегация от комсомола!.. – авторитетно пояснил паренек в очках. – Активисты со всего Союза!.. Из Тулы, из Вологды, из Иркутска!..

– Молодцы!.. – неизвестно за что похвалил комсомольцев Толик. – А не боитесь гулять в такое время?.. Спецслужбы не дремлют!.. Тут даже дворники – церэушники!..

– А чего нам бояться?.. – хихикнула бойкая девчушка со ставропольским акцентом. – Мы поодиночке не ходим!.. И потом, у нас телефон посольства есть!..

– Значит так, ребята!.. – внезапно посуровел Толик. – Обстановка сейчас напряженная. На правах старожила даю совет. По Плас Пигаль не шляться. В секс-шопах не светиться. В порнокинотеатры не ходить.

– Да, нас инструктировали… – разочарованно сказал кто-то из группы. – Туда не ходи, сюда не ходи… А куда же тогда ходить-то?

– В Лувр!.. – жестко ответил Толик. – В Лувр, и только в Лувр!.. В смысле провокаций это самое безопасное место… Что делать, ребята!.. Противно, но выхода нет!..

– Да нас только по музеям и водят!.. – нестройно заныли комсомольцы. – Мы самого Парижа-то и не видели!.. А послезавтра уже улетать!..

– Кстати! – оживился Толик. – Может, передадите весточку на родину?.. Я мог бы воспользоваться служебными каналами, но раз есть оказия…

– Конечно, передадим!., – хором заверили комсомольцы. – Какие проблемы!.. Только адрес оставьте!.. Или телефон!..

Толик оглянулся по сторонам, давая понять, что дальнейшая информация не предназначена для посторонних ушей, – смышленые комсомольцы мгновенно уловили Толиков сигнал и тут же сдвинулись в тесный заговорщицкий кружок.

– Так вот, братцы-кролики!.. – свистящим шепотом сказал Толик. – Передайте вашему гребанному правительству и лично товарищу Суслову…

Последние его слова утонули в громком гвалте проходившей мимо компании, но по застывшим лицам комсомольцев было видно, что они услышали все, что Толик хотел довести до их сведения…

…В следующую секунду они уже улепетывали вдоль по тротуару, целеустремленно тараня собой праздную толпу, точно небольшой кавалерийский эскадрон, срочно вызванный к месту боевых действий…

– Комсомольцы-ы, добровольцы-ы!.. – дурашливо пел им вслед Толик. – Мы сильны нашей верною дружбой!.. Сквозь огонь мы пройдем, если нужно!..

– Толя, не надо!.. – потянула его за руку Сильви. – Пойдем отсюда!.. Не хватало тебе в первый же вечер познакомиться с местной полицией!..

– Вот это свобода!.. – изумился Толик. – Когда «голубые» хватают тебя за задницу – никакой полиции рядом нет, а когда тебе хочется спеть задушевную русскую песню – полиция тут как тут…

* * *

…Пока Сильви забирала в рецепции ключи и почту, Толик с удивлением наблюдал, как с улицы вползала в холл престранная процессия. Это были молодые бритоголовые люди в длинных просторных одеяниях и в сандалиях на босу ногу, каждый держал в руках что-то вроде деревянной трещетки, звук которой отдаленно напоминал треск кастаньет…

– Это кришнаиты, – объяснила Сильви, перехватив недоуменный Толиков взгляд. – Они проводят марш мира. То есть путешествуют по разным городам и раздают пацифистские воззвания…

Проходя мимо Толика и Сильви, кришнаиты так низко склоняли головы и так почтительно здоровались, как если бы сегодня им посчастливилось встретить самого Кришну с супругой. Судя по тому, как спокойно отреагировала на появление пришельцев мадам Лоран, Толик понял, что эти странные люди тоже являются законными обитателями этого дома…

– Ты, наверное, очень устал… – сказала Сильви. – Но если завтра тебе не рано вставать, мы могли бы зайти ко мне и выпить кофе…

* * *

…Комната Сильви была под стать Толиковой и выглядела более чем скромно. На туалетном столике громоздились всевозможные пузырьки, баночки, коробки, вороха дешевой бижутерии. С настенного календаря глупо улыбался красавец в плавках, рекламировавший лосьоны от Диора. На диване валялись брошенные и забытые впопыхах блузки и юбки…

Необъятный и таинственный мир, полный огней и интриг, сузился до размеров обычного гостиничного номера, и ореол «блистательной парижанки» вокруг Сильви изрядно померк, но сейчас Толику это даже нравилось: «домашняя» Сильви казалась ему проще, понятней и ближе, с ней он чувствовал себя спокойней и уверенней…

– Послушай!.. – неожиданно для себя сказал Толик. – Сегодня я впервые прилетел в Париж… И первая женщина, которую я здесь встретил, была ты… Может, это судьба?..

– Я всего лишь соседка!.. – Сильви была явно не готова к столь фундаментальному прологу. – Роман с соседкой – это несерьезно. Вот если бы мы столкнулись на улице, в толпе…

– Даже если бы я прожил в Париже всю жизнь, – Толик продолжал настаивать на эпохальной интонации, – и встретил тебя перед самой смертью, ты все равно была бы для меня первой!

– Красиво!.. – смиренно согласилась Сильви. – Так мог бы сказать Мопассан. Правда, он сделал бы это втрое короче и не так патетично…

– У тебя есть кто-нибудь?.. – почти грубо спросил Толик. – Ну я имею в виду… друг или любовник… не знаю, как это у вас называется…

– А как ты думаешь? – Сильви все больше забавляла Толикова основательность. – Я вполне взрослый человек. Должна же у меня быть какая-то личная жизнь?..

– Так вот с сегодняшнего дня, – мрачно объявил Толик, – никакой личной жизни у тебя не будет. Теперь я буду – твоя личная жизнь. Я один.

– Толя!.. – Сильви даже всплеснула руками. – Да ты скрытый тиран!.. А как же все твои разговоры о свободе личности?..

– Свобода свободой, – без тени юмора сказал Толик, – а увижу здесь какого-нибудь козла – башку ему оторву, так и знай!..

Сильви расхохоталась. Толик некоторое время растерянно смотрел на нее, будто соображая, чем же он ее так рассмешил, а потом вдруг обхватил ее лицо ладонями и поцеловал прямо в смеющийся рот.

* * *

Среди ночи тишину дома прорезал истошный женский вопль, затем послышались сердитые мужские голоса. Беседа велась явно не в парламентарных тонах.

Сильви и Толик еще некоторое время лежали в постели, прислушиваясь к тому, что происходило в коридоре, а потом разом, как по команде, откинули одеяло и принялись одеваться.

Они успели как раз к финалу разыгравшейся драмы. Двое смуглых мужчин, явно южного происхождения, отчаянно жестикулируя, наскакивали друг на друга, точно два бойцовых петуха. Красивая рослая женщина – вероятно, тоже дитя экваториального пояса – пыталась утихомирить их как могла, но в результате только подливала масла в огонь. При всем своем лингвистическом невежестве Толик все-таки уловил, что перепалка шла на испанском.

Между тем коридор заполнялся людьми. Разноцветными стайками высыпали из своих комнат лилипуты. Степенной вереницей притопали кришнаиты. Появились еще какие-то люди, которых Толик видел впервые.

Внезапно один из спорщиков резко выбросил руку вперед – Толик даже не услышал звука удара, – и его оппонент кубарем полетел вниз по лестнице. Победитель швырнул вслед поверженному еще несколько темпераментных проклятий, после чего сгреб рослую красавицу в охапку и стремительно уволок ее в комнату. Так Толик впервые познакомился с Рикардо и Долорес.

Толпа квартирантов постояла еще некоторое время в оцепенении, а затем, словно очнувшись, задвигалась, завозилась, зашумела…

Сильви и Толик спустились на один лестничный марш. Пострадавший лежал без движения, уткнувшись лицом в пол. На светлом пиджаке его во всю правую лопатку расплывалось громадное кровавое пятно. В центре пятна торчал здоровенный нож…

– Боже мой! – ахнула Сильви. – Надо срочно вызвать врача и полицию. Может быть, его еще можно спасти!..

Неожиданно пострадавший слабо застонал, зашевелился и вскочил на ноги с резвостью, которой никак нельзя было ожидать от столь очевидного кандидата в покойники. Он осторожно завел левую руку за спину и, чуть поморщившись, рывком выдернул нож из-под лопатки. Затем аккуратно вытер его носовым платком и сунул во внутренний карман пиджака с таким видом, как если бы это была обыкновенная расческа. Видимо, сознавая необычность продемонстрированного им аттракциона, пострадавший счел необходимым обратиться ко всем присутствующим – а главным образом к Толику и Сильви – с пространной тирадой, в которой французская речь была густо перемешана с испанской.

– Он говорит, – с трудом переводила Сильви, – что не надо ни врача, ни полиции. Он не хочет для Рикардо никаких неприятностей. Кроме того, Рикардо пытается заколоть его уже не в первый раз, но, по счастью, все заживает на нем, как на собаке…

С этими словами пострадавший задрал рубашку и предъявил любопытствующим смуглый живот, на котором и в самом деле можно было увидеть множество шрамов.

– Рикардо его близкий друг, – продолжала переводить Сильви, – и соратник по борьбе. Но Рикардо очень ревнив.

Он постоянно ревнует всех к своей жене Долорес. Этот недостаток очень мешает ему как лидеру, и собратья по партии неоднократно говорили ему об этом…

Толпа квартирантов сгрудилась на верхней лестничной площадке и напоминала благодарную цирковую галерку, каждую секунду готовую взорваться овациями на любую хлесткую реплику шпрехшталмейстера.

– В заключение он хочет сообщить, – переводила Сильви, – что его зовут Хорхе Гонсалес. Он благодарит всех собравшихся за участие в его судьбе и считает, что, пока в отдельных людях есть сострадание к ближнему, человечество может рассчитывать на лучшее…

Несостоявшийся покойник церемонно раскланялся и исчез в темноте лестничного марша.

Лилипуты и кришнаиты зааплодировали.

* * *

…Утром Толик, довольный собой, стоял под душем. Сегодня ему нравилось все – нравилась погода, нравился Париж, нравилась Сильви, нравилась седенькая и чистенькая мадам Лоран с постоянно исходящим от нее слабым запахом пиццы, нравился весь этот суматошный дом, густо населенный эксцентричными фантомами из всех стран света, а самое главное – нравился себе и сам Толик, нравился глубоко и принципиально.

Вот он стоит, по пояс отраженный в запотевшем зеркале, совсем еще не старый мужчина с далеко не дряблыми мышцами, а если хорошенько выдохнуть воздух, то исчезнет и намек на грядущее пузцо, а если обратиться к хорошему стоматологу, то можно будет улыбаться обеими сторонами рта сразу… Нет-нет, сегодня Толик решительно себе нравился. Решительно и бесповоротно.

Зазвонил телефон. Толик выключил воду, подхватил полотенце и, наспех задрапировавшись, выскочил из ванной. В трубке любезно застрекотали по-французски, и Толик успел уже было приуныть, как вдруг в картавом мусоре чужой речи остро сверкнуло родное словечко «Моску».

– Да-да! – закричал Толик по-русски. – Это я заказывал Москву! – и, спохватившись, добавил: – Уи, уи, сэ муа! Мерси, мадемуазель! – В трубке что-то пискнуло, а потом послышался голос Евпатия.

– Але? – всего-то и произнес Евпатий, а Толик уже облился слезами. Такого тягучего, ленивого, томного «але» нельзя было услышать нигде в мире, кроме того громадного и чумазого города, который Толик любил и ненавидел одновременно и куда дорога была ему заказана раз и навсегда.

– Здорово, Евпатий! – сглатывая слезы, проговорил Толик. – Это я, Толик Парамонов!.. Да Париж как Париж!.. Нет, в Лувре еще не был!.. Устраивался с жильем, то да се… Ты лучше расскажи, как вы там, мои дорогие!..

Сзади хлопнула дверь, но Толик не обратил на это внимания. Сейчас ему хотелось только одного – говорить!.. Говорить много, взахлеб и обо всем сразу, исторгая массу необязательных слов, перескакивая с темы на тему, промахивая важное и заостряясь на пустяках… Словом, говорить так, как это умеют делать только в Москве, в тесной компании, за бутылкой водки…

– Спасибо тебе за Андрея, Евпатий!.. Да, очень помог!.. Если бы не он, не знаю, что бы я делал!.. Да вот, жду ответа из редакций!.. Уверен, что напечатают!.. Парамоновы на улице не валяются!..

Сзади коротко кашлянули. Толик обернулся. У двери стоял Андрей. Живописный все-таки тип, этот Андрей. Черное пальто, черная шляпа, белый шарф. Элегантный кредитор с того света, явившийся по душу очередного грешника.

– Ты извини, Евпатий!.. – сконфуженно забубнил в трубку Толик. – В одном звонке всего не расскажешь!.. Я тебе потом перезвоню, ладно?.. А лучше напишу!.. Привет Аглае!.. Ах да, извини!.. Ну пока!..

Толик положил трубку и с надеждой взглянул на Андрея. Он всегда презирал расфранченных хлыщей, слонявшихся по вечерам по улице Горького, подозревая в них либо альфонсов, либо фарцовщиков, но этот парижский плейбой внушал ему уважение и даже трепет. В его спокойствии чувствовалась скрытая сила. А кроме того, сейчас от Андрея зависела вся Толикова жизнь.

– Я тебя предупреждал, – ровным голосом сказал Андрей, – у меня лишних денег нет. Международные звонки здесь стоят недешево. Надо как-то соизмерять свои аппетиты со своими возможностями.

– Бог ты мой! – театрально завопил Толик, воздевая руки к небу. – Здесь все с утра до ночи говорят только о деньгах!.. Даже русские с их бескорыстием!.. Не серчай, барин!.. Заработаю – отдам!..

– Хочется верить, – Андрей смотрел на Толика без улыбки. – Но покамест мне дали понять, что местная печать в твоих услугах не нуждается…

– Отказали? – ахнул Толик и забегал по комнате. – Везде отказали?.. Да нет, ты что-нибудь не так понял!.. Не могли они отказать!.. На каком основании?..

– Чисто советский синдром! – жестко усмехнулся Андрей. – Ты еще спроси, по какому праву!.. Тут тебе не Москва, паренек!.. Качать права будешь в родном жэке!..

– Но как они успели все прочитать? – не унимался Толик. – Нет-нет, тебя просто обманули!.. За такой короткий срок невозможно прочесть даже один мой роман!..

– Видишь ли, – рассудительно сказал Андрей, – в редакциях сидят профессиональные люди. Им незачем читать тебя целиком. Достаточно десяти страничек, чтобы понять, что твоя фамилия не Толстой!..

Толик задохнулся от возмущения, пытался что-то сказать, но вместо слов из гортани его вырвалось какое-то бульканье. Он сел на диван и закрыл лицо руками. Андрей смотрел на него печально и сочувственно.

– Ладно, собирайся! – сказал он со вздохом. – Попробуем сунуться еще в одно местечко. Только на этот раз таскай свое творчество сам. Я тебе больше не носильщик!

* * *

…Обстановка издательского офиса не вызывала в Толике никаких уважительных эмоций… Три задрипанных комнатушки, сплошь забитые пыльными связками книг и журналов в анонимно серых обложках… Да и сам хозяин офиса – хрупкий старичок в простом костюмчике – больше походил на среднего советского бухгалтера, нежели на серьезного парижского издателя… Самой яркой и шумной фигурой в этой скромной обители был здоровенный говорящий попугай. Попугай говорил исключительно по-русски. Он раздражал Толика тем, что постоянно встревал в разговор и задавал дурацкие вопросы посредством цитат из русской классики.

– Ну хорошо! – азартно наседал на старичка Толик. – Пусть вам не нравится моя проза!.. Но почитайте хотя бы мою публицистику!.. К примеру, вот это!.. «Амурные похождения Екатерины Фурцевой»!

– Послушайте! – старичок был вежлив, но непреклонен. – Нас не интересуют ничьи амурные похождения. Я готов дать вам тысячу франков из личных денег, но я не могу рисковать репутацией издательства…

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром? – хрипло заорал попугай и требовательно уставился на Толика.

– Черт подери! – в поисках поддержки Толик обернулся было к Андрею, но тот сосредоточенно уткнулся в журнал, делая вид, что все происходящее его не касается. – Черт подери, да кто вам сказал, что, печатая мои вещи, вы чем-то рискуете?.. Меня читает вся советская интеллигенция!

– Не могу ей этого запретить! – развел руками старичок. – О вкусах не спорят!.. Хотя лично я на ее месте читал бы Гоголя…

– Русь, Русь, куда несешься ты?! – снова прохрипел попугай и, нахохлившись, замер, видимо потрясенный глубиной вопроса.

– А позвольте поинтересоваться, – ехидно прищурился старичок. – У вас есть лагерный цикл «Мордовские рассказы». Вы что, сидели в Мордовии?..

Вопрос был неожиданным и попал в точку. Толик смущенно заерзал в кресле, но по инерции продолжал сохранять наступательный тон.

– Нет, не сидел!.. А разве это необходимо?.. Есть документы, свидетельства, очевидцы… Писатель имеет право на художественный домысел!..

– Мой вам совет, – наставительно сказал старичок. – Никогда не пишите о страданиях, которых не испытали лично. Это неблагородно.

– Нет, ты слыхал?! – Толик сардонически расхохотался и снова обернулся к Андрею. – Они еще нас учат!.. Ну, конечно, им отсюда виднее, что делается в наших лагерях!..

– Мне виднее, – устало подтвердил старичок. – Я отсидел там тринадцать лет. Извините, у меня еще сегодня много работы. Сожалею, что не смог быть вам полезным.

Толик сгреб со стола свои листочки, подхватил свой необъятный чемодан и, кренясь на ходу, как корабль, получивший пробоину, направился к выходу.

– Хотят ли русские войны? – ни к селу ни к городу спросил попугай.

Толик не ответил.

* * *

Андрей спускался по лестнице первым. Он шел легкой походкой независимого человека, даже не оборачиваясь на своего спутника, видимо, пребывая в спокойной уверенности, что тот наверняка следует за ним. Толик, красный, злой и взъерошенный, одышливо пыхтел сзади, волоча за собой злополучный чемодан.

– Не вешай нос! – по-прежнему не глядя на Толика, посоветовал Андрей. – Среди здешней русской эмиграции есть состоятельные люди. Найдем тебе покровителя!..

– Найдешь их тут! – задавленно просипел Толик. – У них один принцип: выгодно или невыгодно!.. А на русскую литературу им наплевать!.. Торгаши вонючие!..

– А ты как думал? – ласково удивился Андрей. – Тут тебе не московская кухонька: бутылка водки, килька в томате и карбонарские разговоры до утра!.. Тут работать надо!..

* * *

…Толик кое-как угромоздил свой чемодан в багажник и с облегчением плюхнулся на сиденье рядом с Андреем. Машина тронулась.

– Слушай-ка! – неожиданно сказал Андрей. – А не плюнуть ли нам на великую русскую литературу, а?.. У меня на примете есть одна толковая фирма. Они делают прелестные гробы!..

– Что?.. – Толик поперхнулся сигаретой. – Какие к черту гробы?.. Шути поизящней, а то у меня нервы не в порядке…

– Я не шучу! – Андрей пристально смотрел на дорогу. – Чистое дело и приличные деньги. Работают в основном эмигранты. Поляки, сербы, турки…

– Издеваешься? – на глазах у Толика закипели слезы. – Да лучше я подохну с голоду, чем стану делать гробы!.. Я не гробовщик, я писатель!..

– Ты уверен? – спокойно спросил Андрей. Спросил буднично, без иронии, без желания обидеть. Спросил, вовсе не ожидая ответа, словно он был известен ему и так. – Спрячь свои амбиции, дружок!.. В Париже хороший гробовщик стоит дороже, чем говенный писатель…

* * *

…Толик втащил чемодан в комнату и бухнул его на пол. Затем пошарил в шкафу и достал оттуда заветный моток веревки. Он долго и тщательно ладил петлю, придирчиво вымерял длину веревки, вдумчиво изучал потолок. Когда же наконец он надел петлю себе на шею, закрыл глаза и попытался сосредоточиться перед прыжком в вечность, – за стеной ликующе скрипнули диванные пружины и во всю мощь загремела неизбывная кумбия…

Толик стоял на стуле с закрытыми глазами и с петлей на шее, не будучи в силах даже возмутиться. Он стоял, величественный и оскорбленный, как приготовившийся к молитве пустынник, на голову которому нагадил случайный орел… Затем сбросил с себя петлю и принялся отвязывать веревку…

* * *

Здесь, в коридоре, кумбия гремела еще громче. Толик постучал – сначала тихонько, потом настойчивее. Ему не ответили. Тогда он толкнул дверь и шагнул в комнату. Шагнул и обмер. В комнате, сплошь заклеенной портретами Маркса и Че Гевары, прямо под кумачовым транспарантом с пламенной формулой «Patria а muerte!» на утлом скрипучем диване революционная супружеская пара истово и простодушно занималась любовью…

Женщина увидела Толика, округлила глаза и сказала мужчине что-то по-испански. Пара вскочила с дивана, прикрывая причинные места. Толик смутился, но ненадолго: эти бесстыжие дети Кордильер сорвали ему мероприятие посерьезнее…

– Мьюзик!.. – выразительно сказал Толик и заткнул себе уши пальцами. – Слишком громко!.. Вы тут не одни!.. Так нельзя!..

Рикардо и Долорес стояли перед Толиком голые, как Адам и Ева накануне изгнания из Эдема, и старались понять, чего хочет от них этот незваный и сердитый визитер.

– Нон мьюзик! – Толик попытался быть максимально доходчивым. – Выключите эту хреновину!.. Вас слышно на весь квартал!..

Рикардо и Долорес переглянулись и снова уставились на Толика. Тогда Толик размашисто прошагал через всю комнату, протянул руку к магнитофону и резко нажал нужную кнопку. Кумбия смолкла.

– Вот так!.. – наставительно сказал Толик. – И давайте договоримся, впредь без музыки!.. Все то же самое, но без музыки!..

Рикардо наконец сообразил, что происходит, и с яростным рыком ринулся на Толика. Какое-то время Толик трепыхался в его мощных лапах, как перепелка в силке, потом мир для него перевернулся, и он почувствовал, что летит… Приземлился он на той же лестничной площадке, что и злосчастный Хорхе Гонсалес, в точности повторив его траекторию…

Захлопали двери. Дом, охочий до зрелищ, привычно заполнял «галерку». Шумно гомонили лилипуты. Опасливо шуршали кришнаиты. Снизу, из рецепции, квохча, прискакала мадам Лоран. Последней появилась Сильви…

Рикардо, застигнутый публикой неглиже, неожиданно застеснялся и нырнул к себе в комнату. Оттуда – больше для порядка – выкрикнул еще несколько раскатистых испанских ругательств и только после этого захлопнул дверь…

– Толя! – Сильви коснулась волосами Толикова лица. – Как ты себя чувствуешь?.. Он тебя не ранил?..

– Ничего!.. – Толик ощупал голову и поморщился. – Только башкой треснулся… Ты видела, как я летел?..

– Да, – сказала Сильви. – Это было эффектно. Ты летел, как Хорхе Гонсалес. Вверх тормашками.

– Я летел, как буревестник, – поправил Толик. – А вот приземлился неэлегантно. Но я потренируюсь!..

Он поднял глаза. «Галерка» смотрела на него с доброжелательным ожиданием: любой спектакль требует внятной точки. Что ж, традиция есть традиция.

– Спасибо за внимание, господа!.. – поблагодарил Толик. – Простите, что мало!.. Надеюсь, в ближайшее время побаловать вас чем-нибудь еще!..

* * *

…Мрачный Толик, раздетый по пояс, сидел на диване. Сильви хлопотала вокруг него, как трепетный реставратор вокруг античной статуи, щедро заклеивая пластырем свежие ссадины…

– Что за манера трахаться под музыку?.. – вслух размышлял Толик. – Да еще под портретами вождей!.. Это что, как-то бодрит?.. Или это просто марксистский принцип?..

Сильви понимала, что эксцентричные супруги Фуэнтес меньше всего занимают сейчас Толиковы мысли. Сегодня произошло нечто посерьезнее и пострашнее, чем скандал на лестнице, сегодня разом рухнули все Толиковы иллюзии и погребли под своими обломками не только его гордыню и честолюбие, но и самое желание жить…

– Толя!.. – осторожно сказала Сильви. – А может, нам попробовать издать твою книгу за собственный счет?.. Я не знаю, сколько это может стоить, но у меня есть кое-какие сбережения…

– Еще чего!.. – вспыхнул Толик. – За собственный счет пусть издаются графоманы!.. А настоящая литература не нуждается в милостыне!.. Она сама эту милостыню подает!..

– Извини! – тихо сказала Сильви. – Просто ты мне нравишься… И мне хотелось тебе помочь… По-моему, это вполне естественное желание…

– Ты мне тоже нравишься… – Толик попытался улыбкой снять напряжение. – Но у тебя есть только один способ мне помочь… Надо каждый день говорить мне, что я гений!..

– Это нетрудно!.. – Сильви все еще продолжала дуться. – Можно я начну прямо сейчас?.. Ты гений, ты гений, ты гений!..

В дверь вежливо поскреблись, и на пороге возникла мадам Лоран. Из-за ее не очень внушительных бедер выглядывали встревоженные мордашки лилипутов. Пришедшие заговорили громко, одновременно и без пауз, пытаясь перекричать друг друга, – все это вместе создавало впечатление сплошного неумолчного цикадного звона, из которого трудно было выловить какой-нибудь один магистральный звук…

– Мадам Лоран говорит, – наконец сориентировалась Сильви, – что кто-то вызвал сюда полицию… Полицейские уже прибыли и хотят побеседовать с пострадавшим… То есть с тобой…

Похоже, между хозяйкой дома и ее маленькими квартирантами назревал нешуточный конфликт – лилипуты гневно дергали мадам Лоран за юбку, та шипела на них, как гусыня на непослушных гусят. Не найдя согласия в своих рядах, вся компания снова развернулась к Толику и Сильви…

– Мадам Лоран просит тебя замять недоразумение! – под возмущенный ропот лилипутов перевела Сильви. – Она говорит, что до сих пор ее дом пользовался приличной репутацией и ей не хотелось бы иметь неприятности с полицией…

– О чем речь!.. – Толик великодушно развел руками. – Скажи ей, что месье Фуэнтес мне даже симпатичен!.. Если бы все коммунисты занимались только тем, что с утра до вечера трахали своих жен, – мир полюбил бы их, как родных!..

По добродетельному лицу мадам Лоран пробежала тень смятения. Она была явно шокирована демократичностью Толиковых формулировок, но, поскольку главный очаг ее беспокойства был ликвидирован, она рассыпалась в благодарностях и устремилась вниз по лестнице, увлекая за собой ворчащих лилипутов, недовольных столь грубым и очевидным попранием истины…

– А все-таки хорошо, – сказал себе Толик, – что этот опереточный идиот съездил мне по морде!.. Иногда это бывает полезно!.. Мужчина не должен кукситься, он должен бороться!..

* * *

…В холле собрались все обитатели дома. Лилипуты и кришнаиты облепили троих полицейских и хором давали показания. Рикардо и Долорес кричали громче всех, но их никто не слушал. С появлением мадам Лоран, Сильви и Толика все взгляды обратились в их сторону. Один из полицейских – видимо старший – безошибочно угадал в Толике пострадавшего.

– Может ли месье Парамонов, – обратился полицейский к Толику, – подробнее изложить суть конфликта, происшедшего между ним и месье Фуэнтесом?..

Сильви перевела вопрос на русский.

– Никакого конфликта не было! – беспечно пожал плечами Толик. – Я спускался по лестнице и оступился. Со мной это бывает.

– Но свидетели утверждают, – с нажимом продолжал полицейский, – что месье Фуэнтес периодически устраивает в доме дебоши на почве ревности. Так ли это?..

– Кто это утверждает?! – почти искренне возмутился Толик. – Супруги Фуэнтес – образец семьи!.. Я в жизни не видел более корректных и воспитанных людей!..

Сильви чуть не прыснула, но честно перевела сказанное на французский.

– Следует ли понимать ваши слова таким образом, – подытожил полицейский, – что у вас нет никаких претензий к месье Фуэнтесу?..

– Абсолютно! – твердо отчеканил Толик. – Надеюсь, что и месье Фуэнтес не испытывает ко мне никаких иных чувств, кроме уважения и симпатии!..

Рикардо заулыбался, закивал, зажестикулировал и кинулся сжимать Толика в объятиях с такой страстью, как будто внезапно встретил фронтового друга, которого уже не чаял застать в живых.

Толпа заметно поскучнела, потеряла интерес к происходящему и стала потихоньку разбредаться по этажам. Полицейские оттерли в сторону мадам Лоран и вполголоса уточняли с ней какие-то формальности. В холле остались только две пары – Рикардо и Долорес, Толик и Сильви.

Рикардо отвесил Толику картинный поклон и, сделав серьезное и важное лицо, произнес несколько фраз на своем ломаном французском.

– Рикардо говорит, что он приносит тебе свою благодарность!.. – бесстрастно перевела Сильви. – Сегодня ты помог не Рикардо Фуэнтесу!.. Сегодня ты помог революции!..

– Пошел он в жопу со своей революцией!.. – приветливо улыбаясь, ответил Толик. – У меня от своей изжога!.. Робеспьеров до хера, а работать некому!..

– Так и перевести? – без улыбки спросила Сильви. – Нет уж, я сделаю свой перевод!.. Во избежание неприятностей!..

Видимо, Сильви сделала перевод, весьма далекий от оригинала, ибо Рикардо расплылся в довольной улыбке и разразился еще более пространной тирадой.

– Рикардо очень рад, что вы единомышленники! – перевела Сильви. – Сегодня годовщина свадьбы Рикардо и Долорес!.. Приглашены только самые близкие друзья!.. Семья Фуэнтес считает нас таковыми!..

* * *

…И снова затрещали маракасы и застонали гитары. Гостей набралось человек пятнадцать, мужчины и женщины, в основном молодежь. Гортанные, смуглые, белозубые – все они, видимо, были детьми одной и той же страны.

Улыбающийся Рикардо галантно наполнял бокалы и делал пряные комплименты женщинам. Танцующая Долорес раскручивала юбку вокруг бедер, время от времени демонстрируя присутствующим трусики цвета кумача. Томный Хорхе Гонсалес смотрел на нее глазами, похожими на две лопающиеся от сока вишни.

Толик и Сильви толкались среди танцующих пар, как два пэтэушника на выпускном балу. Толику было хорошо и спокойно. Даже портрет Маркса на стене не вызывал у него никаких эмоций: дед как дед, а если прищуриться, то даже смахивает на Дарвина.

Неожиданно музыка оборвалась – Рикардо пожелал сказать спич. Говорил он долго, хрипло и энергично, рубя воздух обеими руками, как, в общем, и полагается уважающему себя лидеру. Глаза присутствующих горели нездешним огнем, некоторые сморкались в носовые платки…

– Ты бы хоть перевела! – шепотом попросил Толик. – А то сижу, как тумбочка!..

– Он говорит по-испански! – так же шепотом ответила Сильви. – Я поняла только два слова – «любовь» и «революция»!

Рикардо закончил речь и тут же запел «Интернационал», все слаженно поддержали, видимо, это было традицией. Толик пел вместе со всеми, пел по-русски, с трудом вспоминая слова.

Сильви толкнула его в бок, он поднял глаза и поперхнулся на середине фразы. В проеме открытой двери стоял Андрей. Лицо его было насмешливо и спокойно. Толик судорожно по-озирался – никто не обращал на него внимания. Тогда он потихоньку выбрался из-за стола и почему-то чуть не на цыпочках вышел из комнаты, не забыв аккуратно притворить за собой дверь.

* * *

– Славные у тебя приятели!.. – похвалил Андрей. – И очень музыкальные!.. Почему бы тебе не разучить с ними пару песен Серафима Туликова?..

– Понадобится – разучу!.. – окрысился Толик. – Это не твое дело!.. И вообще мне надоело, что ты учишь меня жить!..

– Да что ты?.. – Андрей округлил глаза. – А тебе не надоело, что я оплачиваю твое существование?.. Или это тоже не мое дело?..

– Пойми меня правильно!.. – Толик сбавил тон. – Я очень благодарен тебе за поддержку… Но нельзя же обращаться со мной, как с семилетним пацаном!..

Внезапно «Интернационал», уже набравший было грозовые обертона, оборвался на полуфразе. Дверь комнаты Фуэнтесов с треском распахнулась, и оттуда панической ласточкой выпорхнул Хорхе Гонсалес. Изящно приземлившись на своей обычной посадочной площадке, он быстро вскочил на ноги, одернул задравшийся пиджак и, заметив случайных зрителей, философически развел руками: мол, чего же иного ждать от этого дикаря Рикардо, такой уж у него поганый характер!..

– Как мило!.. – восхитился Андрей. – Простенько и доступно!.. И часто вы так развлекаетесь?..

– Рядовой аттракцион!.. – прокомментировал Толик. – Орлята учатся летать!.. У нас еще и лилипуты есть!..

– А теперь о деле!.. – посерьезнел Андрей. – Некая дама прочла пяток твоих рассказов и, кажется, готова их напечатать!..

– Правда?.. – вскинулся Толик. – Так что же ты молчал?.. Пять рассказов – это, конечно, чепуха, но лиха беда начало… А что за дама?..

– Сурьезная дама! – успокоил его Андрей. – Пра-пра-пра… правнучка художника Кипренского. Или его однофамилица. Очень авторитетна в русских издательских кругах!..

– Спасибо тебе, Андрей! – Толик растрогался до слез. – Ты настоящий товарищ!.. А то я уж было перестал надеяться!..

– А ты не торопись надеяться! – остудил Толика Андрей. – Сначала вам надо познакомиться!.. Так что живо собирайся и спускайся вниз!..

* * *

…Ресторанчик был заполнен наполовину. Публика здесь собралась в основном пожилая и спокойная. Только в темной нише, как кроты в норе, возились невидимые до поры оркестранты, – видимо, готовились к выступлению.

– Здесь бывают только русские, – пояснил Андрей. – Русская кухня, русский оркестр… Хотя все это, конечно, клюква для старичков… Повспоминать, поплакать… Молодежь сюда практически не ходит…

– Мадам заставляет себя ждать! – Толик глянул на часы. – Ты уверен, что она вообще придет?..

– Не нервничай! – Андрей критически оглядел своего подопечного. – Что ты насупился, как милиционер в засаде?.. Ослабь галстук, взбей челку и вообще веди себя попроще…

– Шармерствовать я не буду! – гордо заявил Толик. – Я не Ален Делон!..

– Иди ты! – удивился Андрей. – А я вас все время путаю!.. Ну, раз ты не Делон, у тебя только одно оружие – пламенный глагол!..

Толик не успел ответить. Андрей вдруг сорвался с места и, лавируя между столиками, кинулся навстречу немолодой даме в каштановом парике. Толик надеялся увидеть некую парижскую диву с лебединой шеей и фиолетовыми глазами, нечто вроде тех, что показывают по телевизору с международных выставок женских мод, а увидел довольно нескладную пожилую тетку в скромном сером костюмчике, напоминавшую скорее школьную директрису или секретаря райкома. Толик захандрил и потянулся к водке.

– Она, видишь ли, желает познакомиться! – мрачно сказал себе Толик и наполнил стакан до краев. – Тоже мне, принцесса монакская!.. А с Чеховым она не желает познакомиться?..

Он выдохнул воздух, поморщился и разом опрокинул водку в рот. Оркестр заиграл «На сопках Маньчжурии». За столиками оживились, зазвякали посудой, загомонили…

– Придется немного подождать! – Андрей наконец вернулся к столику. – У нее сегодня несколько деловых встреч. Она даст знать, когда освободится.

– Ах к ней еще и очередь!.. – развеселился Толик. – Ну тогда я пошел танцевать!.. Не могу же я сидеть весь вечер, как дурак с вымытой шеей!..

– Не бузи!.. – предупредил Андрей. – И перестань изображать расшалившегося гения!.. В конце концов, сегодняшнее мероприятие нужно только тебе!..

– Но ты же сказал: «будь попроще»! – кротко изумился Толик. – Вот я и пытаюсь быть попроще!.. Почему я не могу потанцевать?.. Или в этой кунсткамере не танцуют?..

– Сядь! – жестко приказал Андрей. – Я сказал тебе, сядь!.. Если ты сию же минуту не сядешь на место, я плюну на все и уйду!..

– Ой как страшно! – Толик глумливо зажмурил глаза. – Думаешь, кинул мне башлей, так я у тебя в кулаке?.. Да положил я на твои башли!.. Я свободен, понял?.. Сво-бо-ден!..

Толик лихо крутнулся на каблуках, показывая Андрею, до какой именно степени он свободен, и, слегка покачиваясь и натыкаясь на столики, целеустремленно двинулся в сторону оркестра. Андрей дернулся было за ним, но так и остался на месте.

– Господа! – зычным голосом профессионального массовика сказал Толик, и одуванчики голов, как по команде, развернулись в его сторону. Оркестр стушевался и смолк.

– Господа!.. Насколько я понимаю, мы все пришли сюда, чтобы оплакать горькую судьбу России!.. Так давайте же кручиниться организованно!.. Предлагаю сеанс коллективной ностальгии!.. Итак, подо что сегодня плачем, господа?.. Что наиболее эффективно вышибает у нас слезу?.. «Очи черные»?.. «Амурские волны»? Или «Подмосковные вечера»?..

Публика озадаченно молчала, но Толик и не нуждался в диалоге. Он достал из кармана несколько скомканных купюр и размашистым жестом швырнул их аккордеонисту. Оркестр заиграл что-то элегическое. Толик легко, как редиску, выдернул из-за столика какую-то старушку и повел ее в медленном танце, чуть придерживая за талию…

– Господа, не отлынивать! – Толик яростно продолжал активизировать массы. – Плачут все без исключения!.. Второй столик слева, не вижу слез!.. Третий столик справа, не слышу рыданий!.. Господа Шереметевы, Юсуповы, Голицыны, па-а-ачему такая пассивность?!.

Он наконец отпустил свою невесомую партнершу, и та опала у него в руках, как проколотый воздушный шарик. Толик элегантно донес ее до первого попавшегося стула и тут же принялся составлять другие танцевальные пары. Он беспардонно срывал с мест старичков и старушек и выталкивал их в центр зала. Белоголовые старички колыхались под музыку, как одуванчиковое поле под слабым ветром…

– А ну вынуть платки!.. – надрывался Толик. – Изойдем слезой во славу отечества!.. Столик у окна, не откалывайтесь от коллектива!.. Вам что, нечего оплакивать?.. А Бестужевские курсы?.. А Государственная дума?.. А уха с расстегаями?..

Он продолжал выкрикивать нечто пламенное, даже когда Андрей сгреб его в охапку и понес к выходу. В последний момент в Толиковых глазах сфокусировалось лицо дамы в каштановом парике. Она смотрела на Толика без улыбки, но с явной заинтересованностью. И Толик решил, что она, в общем, ничего. Не красавица, конечно, но ничего, ничего…

* * *

Андрей тащил упирающегося Толика к машине и попутно старался успокоить метрдотеля. Следом за ними на улицу выскочили еще несколько служащих ресторана – видимо, гости со столь ярко выраженной индивидуальностью, как у Толика, были в этом заведении большой редкостью…

– Без рук!.. – буянил Толик. – Я сказал, без рук!.. В няньках я не нуждаюсь!.. Я вполне взрослый человек и могу сам отвечать за свои поступки!..

– Взрослый, взрослый!.. – миролюбиво согласился Андрей, запихивая Толика в машину. – Ты у нас очень взрослый!.. Вот только бы отучить тебя писаться в постельку!..

* * *

…В холле был пригашен свет. Видимо, все жильцы, включая мадам Лоран, уже спали. Толик ступил на лестницу, как на заминированный мост. Он тщательно проверял подошвами каждую ступеньку, будто она, того и гляди, уплывет из-под ног…

И все же перед самым финишем случился конфуз. В какой-то момент Толик вдруг не ощутил под рукой перил, потерял равновесие и, хватая воздух руками, грохнулся на все четыре конечности…

От него шарахнулись две тени, и он понял, что спугнул любовную парочку. Лилипут и лилипутка замерли в коридорной нише и смотрели на Толика с таким ужасом, как если бы он был внезапно вернувшийся из командировки муж. Лицо лилипута цвело алыми пятнами губной помады…

– Ай-яй-яй!.. – ласково пожурил влюбленных Толик. – Такие маленькие, а занимаются такими делами!.. Вот я скажу вашей пионервожатой – она оставит вас без компота!..

Наверху скрипнула дверь. Толик поднял глаза. Сильви стояла на пороге своей комнаты и молча смотрела на Толика. Толик скорбно вздохнул и попытался подняться. Лестница снова попробовала встать на дыбы, но он уже крепко держался за перила…

* * *

…Вот уже минуту Толик тщился содрать с себя брюки. Незамысловатый этот трюк сегодня давался ему с превеликим трудом. Брюки никак не хотели расставаться с Толиком, пока он не сообразил, наконец, что не худо бы сначала снять туфли.

– …Глупый город!.. – сказал Толик тоном, исключающим всякую полемику. – Город канареек!.. Все чего-то клюют, все чего-то щебечут, и никому ни до кого нет дела!..

– Толя!.. – мягко возразила Сильви. – А может, это и есть свобода?.. Когда никому ни до кого нет дела?.. Ты же сам говорил, что в Москве к тебе испытывали слишком пристальный интерес…

– Что ты знаешь о Москве?.. – сентиментально оскорбился Толик. – Это – потрясающий город!..

Для того чтобы понять, что такое Москва, надо там жить!..

– Я допускаю, – коварно согласилась Сильви, – что Москва – лучший город в мире, а Россия – лучшая в мире страна… Но я не могу понять, почему вы оттуда бежите?..

– Не можешь понять?.. – глаза у Толика заволоклись туманом, в голосе появились инфернальные интонации. – И правильно, что не можешь!.. Запад никогда не сможет нас понять!.. Потому что мы для вас – величайшая загадка!..

С этими словами Толик гордо отчалил в туалет. Через секунду оттуда донеслись мучительные звуки рвоты…

* * *

…Среди ночи в доме опять поднялся переполох. Зажглись окна, захлопали двери. Толик открыл глаза, пошарил рукой по одеялу – Сильви рядом не было. В световом прямоугольнике полуоткрытой двери всполошенно метались неясные тени. Толик натянул майку и джинсы и осторожно выглянул в коридор.

Пестрая толпа полуодетых жильцов нервно топталась возле комнаты Фуэнтесов. Дверь была распахнута настежь, но зрителей собралось так много, что они не могли поместиться в дверном проеме. Лилипуты залезали друг другу на плечи, желая получше разглядеть, что происходит внутри.

Толик несколько раз обошел толпу с тыла, пытаясь втиснуть голову в какой-нибудь зазор, но вовремя понял, что это не более здравая затея, чем поместить ее в слесарные тиски. Из-под чьей-то подмышки вынырнула встревоженная Сильви.

– Полиция арестовала Рикардо! – сообщила Сильви. – Оказывается, он был организатором какой-то террористической группы!.. Что-то вроде «Красных бригад»!..

Толпа любопытствующих всколыхнулась, образуя живой коридор, и двое полицейских вывели из комнаты Рикардо. Лицо его было известковобелым, на руках посверкивали никелированные наручники. Рикардо приветственно вскинул руки и выкрикнул что-то по-испански…

Мадам Лоран одышливо металась по лестнице, шарахаясь от стен и задевая за перила, как пожилая летучая мышь. Она хватала полицейских за руки, пытаясь что-то им объяснить. Те вежливо отстранялись.

– Мадам Лоран говорит, – переводила Сильви, – что семья Фуэнтес всегда была ей несимпатична. Но она не подозревала, что пригрела в своем доме бандитов и убийц!..

Между тем полицейские выносили из комнаты Фуэнтесов ящики с опасной начинкой – гранаты, автоматы, пластиковые бомбы… Тускло отсвечивали черные автоматные стволы… Толпа завороженно молчала…

* * *

Где-то в глубине комнаты забилась в истерике Долорес. Сильви и Толик, расталкивая толпу, кинулись на крик. Всклокоченная и полураздетая Долорес, бурно жестикулируя и обливаясь слезами, произносила трагический монолог, обращенный ко всем сразу и ни к кому в отдельности.

– Долорес боится, – переводила Сильви, – что теперь мадам Лоран выставит ее на улицу. Но Долорес ни в чем не виновата. Рикардо не посвящал ее в свои дела…

В толпе зашмыгали носами. Если еще минуту назад симпатии жильцов были на стороне романтического бунтаря Рикардо, то теперь единственным объектом их сочувствия была бедная покинутая Долорес…

– Долорес говорит, – продолжала переводить Сильви, – что она никогда не любила Рикардо. Ей всегда нравился Хорхе Гонсалес. Но Хорхе был женат, и она не хотела разбивать семью…

Долорес рванулась к платяному шкафу, рывком распахнула дверцы и вытащила из вороха шмотья неведомо как и откуда попавшую сюда буденовку.

– Долорес говорит, – Сильви едва поспевала за темпераментной речью южанки. – Долорес говорит, что Рикардо был политический извращенец. Когда он занимался с ней любовью, он заставлял ее надевать вот это!..

Долорес нахлобучила на себя буденовку и выразительно развела руками, точно призывая всех стать свидетелями ее поруганной чести.

Так и стояла она перед разноцветной и разноязыкой толпой – экзотическое дитя экватора в вылинявшей русской буденовке – не умеющая постичь все запутанные экзистенциальные связи этого безумного мира…

* * *

Утром уезжали лилипуты. Они высыпали на улицу стайкой цветных колибри. Цирковая дирекция прислала за ними специальный автобус, два огромных негра забрасывали в багажное отделение саквояжи и чемоданы.

Часть жильцов спустилась вниз проводить отъезжающих.

– Пустеет дом, – печально сказала Сильви. – Как все-таки люди привыкают друг к другу… Вот уедут эти маленькие – и жизнь станет немножко другой…

Автобус наконец тронулся, открывая противоположную сторону улицы, и Толик вздрогнул от неожиданности: перед ним, облокотившись на капот своего автомобиля, стоял улыбающийся Андрей.

– Добрый день, мадемуазель! – Андрей поклонился Сильви. – Вы не возражаете, если я украду вашего друга?.. Нам предстоит срочный деловой визит!..

* * *

– Вот это сюрприз! – Толик торопливо вытряхивал из платяного шкафа все его небогатое содержимое. – Я-то думал, что после моего выступления в ресторане она и слышать обо мне не захочет!..

– Я тоже так думал!.. – Андрей долго и дотошно перебирал Толиковы галстуки, пока наконец не выбрал более или менее подходящий. – Но женская душа – потемки!.. Я считаю, что ты обычная свинья, а она считает, что ты неординарная личность!..

* * *

…За стеклом автомобиля проплывал универмаг «Тати». Толик, прежде не видевший «Тати» ни в кино, ни по телевизору, ни воочию, сумел бы узнать его и без вывески – это был знаменитый дешевый рай для советских туристов, не менее знаменитый в Москве, чем, скажем, Лувр или Эйфелева башня.

За универмагом потянулись крохотные лавчонки без названия, торговавшие одеждой и обувью, – турецкие, алжирские, марокканские…

– А куда мы, собственно, едем? – вдруг обеспокоенно заерзал Толик. – Надеюсь, не в тот же самый ресторан?

– Мы едем к ней домой! – бесстрастно ответил Андрей. – У вас сегодня конфиденциальная встреча. То есть без меня.

– Как это без тебя?.. – совсем разнервничался Толик. – Это что еще за игры?.. Я что, похож на альфонса?..

– Нет, Толик, до альфонса тебе далеко. Альфонсы меньше комплексуют. И гораздо лучше одеваются…

* * *

…В маленьком турецком магазинчике Толику выбирали костюм. Владельцы магазинчика – шумная турецкая семья – старики, взрослые, дети – хором давали советы, восхищенно цокали языком, вытаскивали на свет Божий все новые костюмы. Андрей придирчиво щупал материю, морщился, отрицательно качал головой и тыкал пальцем в очередную модель на витрине.

– Ну на кой мне костюм?.. – вяло сопротивлялся Толик. – Я же не свататься еду. А для деловой встречи сойдет и мой собственный. Он вполне приличный. Болгарский.

– У тебя жирное пятно на лацкане!.. – Андрей придирчиво щупал очередную модель. – А ты его даже не заметил!.. И вообще, такое впечатление, что ты носишь этот костюм с детства!..

Наконец Андрей утвердительно кивнул головой – долгожданный выбор обновки состоялся. Толик нехотя отправился в примерочную кабинку. Он уже почти разделся, когда занавеска чуть отодвинулась и в кабинку всунулась лукавая мордочка турчонка. Пацаненок пробормотал какие-то извинения и положил на стул рядом с Толиком нарядный целлофановый пакет.

– Обновляться так обновляться! – донесся из-за занавески голос Андрея. – В пакете носки и плавки!..

– А это еще зачем? – встревоженно поинтересовался Толик. – Зачем мне носки и плавки?..

– Лучше быть во всеоружии! – философски ответил Андрей. – Мало ли как сложится беседа!..

* * *

…За окном тянулись парижские пригороды. Нахохлившийся Толик – в новом костюме и с букетом роз – напряженно молчал всю дорогу. Наконец не выдержал.

– Послушай!.. Насколько я понимаю, речь должна идти о публикации моих рассказов, так?.. Тогда для чего весь этот маскарад?.. И при чем тут носки и плавки?..

– Дикий человек!.. – покачал головой Андрей. – Ну, если у дамы возник интерес к тебе не только как к писателю, но и как к мужчине, то что же в этом плохого?.. Я бы гордился!..

Автомобиль остановился у опрятного двухэтажного дома с черепичной крышей.

– Вытряхивайся! – приказал Андрей. – У меня есть еще кое-какие дела… Я смотаюсь на часик в одно место, а потом вернусь за тобой, о’кей?..

Толик безропотно выбрался из машины и, еле волоча ноги, побрел к дому. Некоторое время он топтался перед дверью, не решаясь нажать кнопку звонка. А затем неожиданно сорвался с места и что было духу кинулся обратно.

– Пойми!.. – Толик колотился об автомобильное стекло, как гигантский махаон, попавший в керосиновую лампу. – Я не могу туда идти!.. Это пошло и гнусно!.. В конце концов, у меня есть принципы!.. И у меня есть любимая женщина!..

Андрей, не глядя на Толика, нажал на газ. Автомобиль тронулся. Перед поворотом он насмешливо помигал Толику подфарниками и через несколько минут скрылся из виду.

– Какая же ты сволочь! – сказал Толик вслед автомобилю. – Я думал, ты товарищ, а ты сволочь!.. Сволочь и сутенер!..

* * *

…В огромной гостиной мадемуазель Кипренски, в окружении бронзы и хрусталя, зеркал и картин, Толик произносил пылкий монолог. Видимо, монолог изрядно затянулся. Хозяйка откровенно скучала и поглядывала на себя в зеркало. Толик это видел, но продолжал говорить, попутно обдумывая варианты вежливого бегства.

– Я ехал сюда с надеждой, – витийствовал Толик, – что местная русская диаспора отнесется ко мне ну если не с интересом, то хотя бы со вниманием!.. Где же еще искать пристанище вольному русскому слову, почти задушенному советской цензурой, как не здесь?.. И что же я вижу?..

– Сварить еще кофе? – участливо спросила хозяйка, не проявляя ни малейшего интереса к тому, что же все-таки увидел Толик.

– Нет, спасибо! – Толик боялся пауз. – И что же я вижу?.. Я вижу на Западе ту же самую цензуру!.. Только не идеологическую, а финансовую!.. Русское зарубежье поражено цинизмом, прагматизмом и нравственной глухотой!.. А между тем именно русское зарубежье – это последняя надежда советского андеграунда!..

– Хотите что-нибудь выпить? – снова поинтересовалась хозяйка.

– Нет, спасибо! – Толик понимал, что перед ним ставят шлагбаум, но продолжал отчаянно жать на газ. – Да, конечно, парижские издательства сделали для русской словесности чрезвычайно много… Но ведь русская словесность не ограничивается одним Солженицыным!.. Есть и другие талантливые писатели!..

– Может, перенесем нашу беседу в спальню? – ровным голосом предложила хозяйка. У Толика пересохло в горле. Втайне он все-таки надеялся, что эта дурацкая пьеса обойдется без постельного эпилога.

– Да, конечно! – сипло выдохнул Толик. Хозяйка, раскачивая необъятными бедрами, двинулась в направлении спальни, гость некоторое время потоптался на месте, а затем обреченно поплелся за ней…

* * *

…Он вошел в спальню и замер на пороге. Мадемуазель Кипренски уже успела облачиться в розовый пеньюар и теперь лежала в белом мареве алькова, похожая на гигантский сливочный торт…

– Ну что же вы?.. – протяжно сказала мадемуазель Кипренски. – Или вы боитесь?.. Впрочем, правильно делаете, что боитесь!.. В постели я радикал!..

– А я – нет… – Толик предпринял мучительную попытку пошутить. – Я как раз очень умеренный… Может, поладим на компромиссе?..

Мадемуазель Кипренски молчала, глаза ее отливали хищной зеленцой. Толик понял, что ответа он не дождется, и, зажмурившись, стал стягивать с себя пиджак, рубашку, галстук…

* * *

…Андрей подъехал к дому мадемуазель Кипренски чуть раньше оговоренного срока. Толика на улице еще не было. Андрей посмотрел на освещенные окна, глянул на часы и, откинувшись на спинку сиденья, закурил…

* * *

…Толик уже топтался в прихожей, не зная, чем себя занять, и потому в сотый раз поправлял галстук, когда мадемуазель Кипренски наконец вернулась из ванной. Сейчас она была без макияжа, и от нее пахло хорошим мылом.

– Вы уже уходите? – легко огорчилась мадемуазель Кипренски. – Очень жаль, я бы хотела еще поболтать… Но будем надеяться, это не последняя встреча… Вы были очень милы!..

– Большое спасибо!.. – ни к селу ни к городу брякнул Толик. – Мне самому очень жаль… Но у меня масса дел… Кстати, вы ничего не сказали о моих рассказах…

– Ах рассказы!.. – мадемуазель Кипренски сосредоточенно нахмурила невысокий лобик. – Да-да, действительно… Я прочитала несколько ваших рассказов… Мне кажется, они не заинтересуют наших читателей…

– То есть как?.. – опешил Толик. – Мне говорили, что рассказы вам понравились!.. Вы же сами выразили желание их напечатать!..

– Не расстраивайтесь! – мадемуазель Кипренски ласково погладила Толика по щеке. – Ну сколько вам заплатили бы за вашу публикацию?.. Ну две, ну три, четыре тысячи франков!.. Так вот вам пять тысяч – и забудем об этом!..

Она порылась в складках халата, достала оттуда увесистую пачку банкнот и, не считая, сунула Толику в карман. Пол поплыл у Толика под ногами. Он пришел в себя, только когда оказался на лестничной площадке. Хозяйка приветливо улыбалась ему из дверного проема…

– Ах ты, тварь! – с ненавистью прохрипел Толик. – За кого же ты меня принимаешь?! За платного осеменителя?.. Да провались ты со своими франками!.. И запомни, русские писатели не продаются!..

Он с силой швырнул банкноты в дверной проем, но дверь успела захлопнуться раньше, и разноцветные бумажки разлетелись по всей лестничной площадке. Толик постоял, почертыхался, затем опустился на корточки и стал аккуратно собирать разбросанные им купюры…

* * *

…Обратно ехали опять же молча. Толик гневно пламенел глазами и курил сигарету за сигаретой. Андрей искоса поглядывал на Толика, но задавать вопросы не решался – можно было спровоцировать взрыв.

– Останови!.. – внезапно приказал Толик. – Вот здесь, возле кафе!.. И не жди меня… Я доберусь на метро!..

– Алкаш!.. – Андрей сокрушенно покачал головой. – Или станешь алкашом… Так тебе никаких денег не хватит!..

– Успокойся! – зло усмехнулся Толик. – Сегодня я пью на свои!.. Эти денежки заработаны честным трудом!..

Он вынул из кармана скомканный ворох купюр. Две из них выскользнули из пальцев и спланировали на сиденье. Андрей подобрал их и протянул Толику.

– Оставь себе!.. – мстительно съязвил Толик. – Проститутки обязаны делиться с сутенерами. Я правильно понимаю местные нравы?..

* * *

…Сквозь стекло кафе Андрей видел, как Толик примостился у стойки бара. Спустя несколько секунд перед ним появилась бутылка водки. Толик наполнил стакан до краев и осушил его в один прием. Он пил крупными, жадными, судорожными глотками, как измученный трехдневной жаждой бедуин, наконец-то добравшийся до колодца…

* * *

…Прислонившись к двери своей комнаты, чтобы хоть как-то задержаться в положении, приближенном к вертикальному, Толик сосредоточенно шарил по карманам, пытаясь отыскать ключи.

Из комнаты Сильви доносились женские голоса. Один из них – резкий, гортанный, хрипловатый – принадлежал Долорес, другой – спокойный, мягкий, увещевающий – Сильви. Сути диалога Толик уразуметь не мог – женщины говорили на французском.

Так и не найдя ключей, Толик постучался в комнату Сильви и, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь. Хозяйка комнаты и Долорес сидели на кровати, обнявшись. Долорес плакала в голос, Сильви пыталась ее утешить.

– Долорес получила письмо от Рикардо, – торопливо объяснила Сильви. – Он просит о помощи. Похоже, ему грозит длительное тюремное заключение. Хотя лично я не вижу, чем мы можем ему помочь!..

Долорес замерцала влажными глазищами, и с ресниц ее сорвалась тяжелая слеза. Толик плохо усвоил смысл сказанного, но глаза Долорес сделали свое дело – он тут же втянул живот и выпятил грудь.

– Она просит тебя встретиться с друзьями Рикардо. Хорхе Гонсалес хочет провести акцию протеста, чтобы привлечь к судьбе Рикардо внимание общественности.

Долорес смотрела на Толика так умоляюще, что он так и не взял в толк, что от него добиваются, все-таки счел необходимым утвердительно кивнуть. Долорес защебетала что-то на своем испано-французском и отпечатала на Толиковой щеке звонкий поцелуй.

– Она говорит, что ты настоящий друг! Рикардо сообщил ей в письме, что ты известный писатель и твое участие в акции придаст ей больший резонанс!

Толик насупился, не зная, как реагировать на неожиданный комплимент, и снова кивнул: дескать, что есть, то есть, чего уж тут скромничать. На пороге Долорес обернулась и напоследок обожгла Толика взглядом цвета расплавленного гудрона…

– Прости, Толя… – обеспокоенно сказала Сильви, как только они остались одни. – Ты что, действительно собираешься участвовать в какой-то там акции протеста?..

– А почему бы и нет? – Толик беспечно пожал плечами. – Если Рикардо считает, что моя репутация может ему помочь…

– Какая репутация?.. – Сильви смотрела на Толика с ужасом. – Ты здесь никто!.. У тебя нет даже статуса политического беженца!..

– Бороться за справедливость можно без всякого статуса!.. – напыщенно ответил Толик. – Достаточно того, что я просто человек!..

– Но почему ты думаешь, – не унималась Сильви, – что, защищая Рикардо, ты борешься за справедливость?.. А что, если он и в самом деле обыкновенный террорист?..

– Я не знаю, кто он такой, – Толик начал раздражаться. – Но я знаю, что он человек идеи. А такие люди мне импонируют!..

– Господи! – всплеснула руками Сильви. – Но ты же сам говорил, что ты противник этой идеи!.. Что тебе отвратительно любое насилие!..

– Да, я против насилия!.. – закричал Толик. – И в этом смысле их идея несовершенна!.. Но она объединяет людей!.. Посмотри, как горят у них глаза, когда они говорят о будущем человечества!.. Посмотри, как они простодушны, отважны и бескорыстны!.. Им плевать на деньги и на комфорт!.. Они хотят отдавать, а не хапать!.. А чего хочет Запад?.. Чего хочешь лично ты?.. Домик в Ницце?.. Миллиард в швейцарском банке?.. Ежегодный отдых на Гаваях?.. Ненавижу!.. Ненавижу ваши разговоры о башлях, ваши постные тусовки, ваши приклеенные улыбки!.. Ненавижу, ненавижу!..

– Толя! – вдруг тихо спросила Сильви. – А может быть, все проще?.. Может быть, просто тебя в детстве сильно переласкали?.. Может быть, мир и не виноват, что из тебя не получается Толстой?..

– Что ты сказала?.. – Толик зашипел, как пригорающая яичница. – Да кто ты такая, чтобы меня оценивать, дрянь?.. Ты всего лишь обычная потаскушка! Убирайся вон, я не желаю тебя видеть!..

– Я бы с удовольствием это сделала, – глухо и печально сказала Сильви, – но, к сожалению, я у себя дома. Если ты не желаешь меня видеть, может быть, проще уйти тебе самому?..

Толик поозирался, сообразил, наконец, где находится, и пулей выскочил из комнаты. С грохотом захлопнулась дверь. Сильви заплакала.

* * *

…Проснулся он поздно. Солнце уже стояло в зените. Толик оторвал чугунную голову от подушки и тут же увидел лежащий у изголовья розовый конверт.

Он долго и сосредоточенно вглядывался в прыгающие строчки, не умея сразу схватить их простой и пугающий смысл, а когда наконец это удалось, лоб его покрылся мгновенной испариной.

На крохотном листочке рукой Сильви было написано всего несколько слов: «Прощай. Я буду скучать по тебе. Видно, не судьба. Сильви».

* * *

Внизу, в холле, перепуганная мадам Лоран изо всех сил отбивалась от обезумевшего Толика.

– Где Сильви? – бился в истерике Толик. – Куда она уехала?.. У вас должен быть ее адрес!.. Или телефон!.. Она не могла исчезнуть просто так!..

– Мадам Лоран говорит, – послышался сзади знакомый голос, – что Сильви уехала сегодня ночью. Единственное, что она просила передать тебе, это письмо.

Толик обернулся. За спиной стояли двое – как всегда респектабельный, гладко выбритый, благоухающий дорогим одеколоном Андрей и малогабаритный господинчик в старомодном котелке и темных очках.

– Мадам Лоран говорит, – продолжал переводить Андрей, – что Сильви собиралась остановиться у своей подруги, пока не подыщет новую квартиру. Адреса и телефона подруги не оставила.

Толик, кажется, только теперь осознал, что произошло, и зарыдал – беззастенчиво, бурно, открыто, не стесняясь присутствующих. Андрей вынул носовой платок и принялся утирать ему слезы. Толик, точно капризный ребенок, отворачивал физиономию в сторону и взбрыкивал руками, но Андрей терпеливо продолжал делать свое дело…

– Не драматизируй ситуацию!.. – мягко уговаривал Андрей. – Ты здесь без году неделя!.. Ты даже не успел узнать ее как следует!.. А между тем в Париже полным-полно хорошеньких женщин!..

– Как ты не понимаешь!.. – захлебывался Толик. – Я же люблю ее!.. Она была моей единственной отдушиной в этой газовой камере!.. Без нее я просто умру!..

– Будешь умницей – не умрешь! – Андрей подмигнул Толику и повернулся к господинчику в котелке и в очках. – Человечество не допустит твоей гибели. Вот у месье Леруа есть замечательная идея, как поставить тебя на ноги!..

Господинчик в котелке и в очках, услышав свою фамилию, молча и коротко поклонился. Вид у него был весьма экстравагантный и таинственный, если не сказать детективный. «Коровьев! – мелькнуло в голове у Толика. – Чистый Коровьев!..»

– Месье Леруа, – продолжал Андрей, – предлагает тебе свои издательские услуги. Ты можешь написать книжку, которая станет бестселлером. Серию психологических этюдов из твоей собственной жизни. Но название месье Леруа диктует свое: «Дневник стукача».

Толик оглушенно молчал. Он медленно переводил взгляд с Андрея на месье Леруа и обратно, силясь по их глазам понять, не ослышался ли он, а если не ослышался, то не шутка ли это…

– Дневник стукача? – раздельно переспросил Толик и сам поразился собственному голосу – он был пугающе чужой и словно доносился издалека. – А почему, собственно, стукача?.. Я к этой профессии, извините, не имею никакого отношения!.. Вероятно, месье Леруа меня с кем-то перепутал!..

– Да ты не задирайся!.. – миролюбиво сказал Андрей. – Предложение, конечно, пикантное, но поверь, никто не хочет тебя уколоть!.. В конце концов, судьба у каждого складывается по-своему… Просто есть реальная возможность заработать приличные деньги!..

– Гадина!. – протяжно выдохнул Толик. – Ты украл у меня все – достоинство, самоуважение, любовь!. Ты превратил меня в насекомое!. Теперь ты хочешь украсть у меня последнее – покой!.. Я ненавижу тебя!.. Ты дьявол, дьявол!»

– Да, от скромности ты не умрешь!.. – сокрушенно констатировал Андрей. – Ну какой же уважающий себя дьявол станет тратить силы на такую бесцветную моль, как ты?.. Я просто обыкновенный идиот, который надеялся, что тебе можно помочь…

– Нет, ты дьявол! – бешено заорал Толик. Он уже ничего не видел, ничего не соображал, ничего не чувствовал, кроме бесконечной, клокочущей, всепоглощающей ненависти. Перед глазами его, как в оптическом прицеле, прыгала переносица Андрея, ненавистная переносица, которую следовало немедленно разбить, раскрошить, расквасить, чтобы пришли, наконец, желанные покой и равновесие…

– Теперь я все понял!.. Ты специально окружил меня своими людьми, которые должны твердить мне, что я бездарь!.. Ты и Евпатий – вы вдвоем все это устроили!.. Вы хотели отомстить мне за Аглаю!..

Толик схватил с конторки мадам Лоран увесистое пресс-папье и замахнулся было на Андрея, но тот успел перехватить Толикову руку, и пресс-папье с грохотом упало на пол. Андрей крепко уцепил Толика за подбородок и залепил ему несколько звонких пощечин. Толик мгновенно пришел в себя, в глазах появилось привычное плаксивое выражение. Подвывая, как больная собака, он бессильно опустился на колени.

– Я заплатил мадам Лоран еще за неделю!.. – Андрей демонстративно швырнул на конторку несколько купюр. – Но это последнее, что я для тебя делаю. Дальше помогай себе сам!

Андрей и месье Леруа исчезли. Толик встал с колен и отряхнул брюки. Мадам Лоран пересчитывала деньги.

* * *

…Толик поднимался по лестнице. Впервые он почти физически ощущал, что дом пуст. Ушли куда-то кришнаиты со своими трещотками. Уехали лилипуты. Арестован Рикардо. Исчезла Сильви. А вот теперь ушел Андрей. Никого, никого… В опустевшем помещении, как муха в стакане, звенела тоскливая тишина.

Толик уже одолел последний лестничный пролет, когда на верхней лестничной площадке открылась дверь. На ярком свету Долорес казалась голой – халат просвечивал насквозь… Толик не удивился. Он знал, что здесь его ждут. Более того, он знал, что только здесь его и ждут. Сейчас это было единственное место на земле, где его, Толика Парамонова, хотели видеть…

* * *

…Едва за Толиком захлопнулась дверь, Долорес начала очередной монолог. Толик всегда удивлялся, как ей удается выговорить такое количество слов за такое короткое время. Она продолжала говорить и тогда, когда Толик снял с нее халат, и даже тогда, когда он повалил ее на диван… Толик не прислушивался к монологу. Пафос его он понимал и без перевода – через каждое слово проскакивало: революция… Рикардо… Рикардо… революция…

– Да-да… – натужно бормотал Толик. Он явно поторопился с мизансценой и теперь, лежа в неудобной позе, силился расстегнуть брючный ремень. – Да-да… Дело Рикардо не умрет… Дело Рикардо будет жить в веках…

Наконец монолог окончился, рука Долорес потянулась к магнитофону, и в комнате на полную мощность загремела кумбия. Толик дернулся, как ящерица, готовая закопаться в бархан, но цепкие пальцы Долорес уже сдирали с него рубашку…

* * *

…Толик ополовинил стоящую на столе бутылку водки и теперь бесцельно слонялся по комнате, маясь внутренними монологами… Первым делом надо найти Сильви… Легко сказать, надо найти… Он даже не удосужился спросить, где она учится… А как быть с этой дурой Долорес?.. Ведь он же обещал ей поддержку… Кстати, не такая уже она и дура… Все-таки она человек идеи…

Делая очередной круг по комнате, он мельком глянул на себя в зеркало. Глянул и ужаснулся. Лицо пожилого упыря.

Набрякшие веки. Глазные белки в частой сеточке кровяных прожилок. Стойкий апоплексический румянец на щеках… Нет-нет, нельзя глушить водку в таких количествах… Иначе можно надорвать сердце… А лечение здесь стоит дорого…

Зазвонил телефон. Толик кинулся к нему, сшибая стулья. Может, это Сильви?.. Она добрая девочка, она не может долго обижаться… А, черт, как же он мог забыть, что полчаса назад заказал разговор с Москвой!.. Евпатий, дружок ты мой дорогой, ты сейчас единственный, кто может меня спасти!.. Только окажись дома, умоляю тебя, окажись дома!..

Толик цепко ухватил трубку, точно опасался, что она может выскользнуть у него из рук и сигануть под диван.

– Уи, уи!.. – Толик даже задохнулся, услышав заветное словечко «Моску». – Уи, мадемуазель! Я заказывал разговор с Москвой!.. – И после паузы продолжил уже по-русски: – Але?.. С кем я говорю?.. Это Парамонов из Парижа!.. Мне нужен Евпатий Воронцов!.. А когда он будет?.. Что-что?! – Толика бросило в жар. – Как это… арестован?.. Этого не может быть!.. А когда его… когда это случилось?..

В трубке продолжали говорить, но Толик уже ничего не слушал… Вот тебе и «чайник со свистком»… Ах, Евпатий, Евпатий!.. Вот теперь у Толика и впрямь никого не осталось…

Толик подошел к зеркалу и пристально вгляделся в своего двойника. Небритый угрюмец из зеркальной рамы смотрел на него с нескрываемым отвращением. Но где-то там, в глубине его зрачков, пряталось и другое – ожидание и интерес: соврешь или не соврешь?..

– Прости меня, Евпатий!.. – глухо сказал Толик. – Прости, Аглая!.. Я все искуплю, вот увидите!.. Умереть за свободу можно везде!.. Везде, не только в России!..

* * *

…Было шесть часов утра, когда на одной из улочек в Клиши появилась необычная процессия. Она медленно и торжественно двигалась мимо закрытых еще лавчонок, неся над собой колышущееся алое марево из флагов и транспарантов.

Во главе процессии шли Толик, Долорес и Хорхе. За ними следовало еще человек двенадцать. Молодые, белозубые, с оливковой кожей, они были для Толика невыгодным фоном – в их окружении он выглядел, как внезапно воскресший покойник.

Время от времени кто-то из демонстрантов чуть приотставал, чтобы наклеить на стену очередную листовку. Листовок было великое множество, на каждой из них гневно пламенело: «Свободу Рикардо Фуэнтесу!..»

Демонстрация дошла уже почти до середины улицы, когда Хорхе вдруг коротким броском метнул в одну из витрин гранату. Грохнул взрыв, волна от него прокатилась по соседним витринам, в жилых помещениях со стоном осыпались окна, где-то пронзительно завизжала женщина…

Взрывы следовали один за другим. Неподалеку взвыла полицейская сирена. Несколько раз кряду сухо стрекотнул автомат. Демонстранты поспешно забрасывали улицу дымовыми шашками…

Толик уже не видел ни Долорес, ни Хорхе, глаза его слезились от едкого дыма, но он продолжал идти вперед, выставляя над головой, точно спасительную хоругвь, плакат с лозунгом по-французски: «Свобода или смерть!»

Полицейские машины выплыли из тумана буквально в десяти метрах от Толика и теперь пялились на него цветными «мигалками», как аборигены чужой планеты на неведомого земного пришельца.

Толик остановился. Дым оседал рваными клочьями, в белой пелене образовались зазоры, и теперь Толик отчетливо видел полицейских. Ему что-то крикнули в мегафон, он не услышал.

Все происходящее казалось Толику настолько неправдоподобным, что он даже не испытывал страха. Придавал уверенности и крохотный дамский пистолет, накануне подаренный ему Долорес. Пистолет лежал в кармане плаща, его опасный холодок Толик чувствовал даже сквозь одежду…

Толик поднял плакат повыше и крикнул по-русски: «Да здравствует свобода!.. Да здравствует революция!.. Да здравствует Рикардо Фуэнтес!..»

Он поперхнулся дымом, снова откашлялся и хотел было выкрикнуть что-то еще, но вдруг услышал за спиной легкий щелк затвора. Звук был близкий и внятный. Толик обернулся. Облокотившись на капот автомобиля, в него целился молодой полицейский. Толик хорошо видел его лицо. Анонимное лицо исполнителя. Этот не будет выкрикивать лозунги, он просто нажмет курок…

И тогда Толик выстрелил первым. Выстрелил прямо в это молодое, красивое, равнодушное лицо и увидел, как оно взорвалось кровью, расплылось, перестало существовать…

В тот же миг со всех сторон затрещали выстрелы, и Толик, стоя в центре круговой пальбы, даже не успел понять, что стреляют именно по нему.

Тело его содрогалось от выстрелов, а он все продолжал стоять, будто запретил себе падать, пока не получит ответа на последнюю свою догадку: неужели это он, Толик Парамонов, золотой медалист сто тридцать шестой московской школы, убит сегодня утром на улицах города, о котором мечтал всю свою жизнь?..

* * *

На экране сменялись фотографии. В темноте зала лениво переговаривались полицейские. Разговор шел в основном о житейских пустяках – сидевших в зале мало интересовало происходившее на экране. Лишь изредка возникал профессиональный комментарий.

Вот пятилетний Толик в панамке и в трусиках стоит рядом с огромной овчаркой. Дело, видимо, происходит на даче…

…Вот он же, только уже в пионерском галстуке, на первомайской демонстрации. Сзади улыбающаяся тетя Вера…

…Вот Толик в Артеке. Берет автограф у знаменитого авиаконструктора Туполева…

…Вот Толик – выпускник. Среди парадно выстроившихся одноклассников он отмечен чернильным крестиком…

…Вот он в обнимку с Евпатием и Аглаей. Все трое хохочут в объектив.

…Вот он с какой-то девицей в бикини на берегу моря. Сзади пыхтит катерок с отчетливым названием «Андрей Жданов»…

…Вот Толик целует Сильви. Это единственный его парижский снимок, сделанный расторопным Андреем…

…Нет, не единственный. Вот мертвый Толик на парижском асфальте. Один глаз, видимо, выбит, глазница залита кровью, другой, неестественно выпученный, удивленно смотрит прямо в камеру. Рука крепко сжимает древко плаката с надписью «Свобода или смерть!» В отличие от прочих фотографий, любительских или просто поблекших от старости, эта выглядит на редкость четкой и выразительной. Делал профессионал.

Пестрые люди, или Глазами провинциала

(очерки общественной жизни 60-х годов прошлого столетия)

Сатирическая фантазия по мотивам произведений М.Е. Салтыкова-Щедрина

Провинциал.…Было время, когда в нашем обществе большую роль играли так называемые «каплуны мысли». Эти люди, раз ухватившись за идейку, жевали ее, разжевывали и пережевывали и, обеспечивши ее раз и навсегда от всякого дальнейшего развития, тихо и мелодично курлыкали.

И это равномерное самодовольное курлыканье многих, даже проницательных людей ввело в обман, дало повод думать, что, наверное, в России наступил «золотой век», коль скоро в ней так изобильно развелась птица каплун, и притом такая гладкая и так самодовольно курлыкающая…

…Как бы то ни было, но курлыканье безвозвратно смолкло, и взамен его общественная наша арена огласилась ржанием резвящихся жеребят…

Из тишины нарастает бессвязный гул, в котором сначала можно выделить отдельные крики, а затем и целые предложения.

Голоса.

– Новое время, господа!.. Вселенная требует от нас нового слова!..

– Принципы!.. Главное – принципы!.. Надо отстоять наши принципы!..

– Труд, господа, вот наше спасение!.. Впереди много труда!..

– Куда мы идем?.. Я спрашиваю, куда мы идем?..

– Следует положить всему этому предел!..

– Долой литературу!.. Обуздать гласность!..

– В прежние-то времена как жили, господа!..

– Просвещение, господа!.. Без просвещения нет цивилизации!..

– Железные дороги, господа!.. Вот что меня беспокоит!

– А рукомойники?.. В больницах до сих пор нет рукомойников!..

– А как насчет нижнего белья?.. Где взять нижнее белье?..

– Свобода и гласность – вот наш девиз!..

– Куда мы идем, господа?!. Скажите мне, куда мы идем?..

Появляется Доктор.

Доктор. Имею честь рекомендоваться: здешний доктор Иван Карлович!

Провинциал. Очень рад, но прежде всего позвольте узнать, где я нахожусь?

Доктор. Не считаю нужным скрывать от вас печальную истину: вы находитесь в больнице для умалишенных.

Провинциал. Я – сумашедший? Доктор, я не знаю, по какому поводу я попал сюда, но считаю своим долгом протестовать!

Доктор. Голубчик, я практикую около двадцати лет и не встречал еще ни одного душевнобольного, который не был бы убежден, что он вполне здоров.

Провинциал. Так вы решительно не хотите верить, что я не помешанный?

Доктор. Как ни прискорбно, голубчик, но никаких сомнений в этом смысле не имею!

Провинциал. Итак, я сумасшедший. Это невероятно, но я должен этому верить. Но скажите, по крайней мере, как я сюда попал?

Доктор. Вас привез квартальный поручик Хватов. Это прекраснейший молодой человек, питающий к вам искреннейшую привязанность!

Провинциал. Помилуйте! Но какое право имеет этот Хватов совать свой нос, где его совсем не спрашивают?

Доктор. Как квартальный поручик, господин Хватов имеет право совать свой нос всюду.

Провинциал. О господи! Но как я тут буду жить? Ведь должны же быть у меня права?.. И обязанности?

Доктор. Разумеется. Вы, например, не имеете права ни читать, ни писать, иметь ни с кем сношений, кроме лиц, принадлежащих к заведению!

Провинциал. Ни читать, ни писать?.. Доктор, вы меня без ножа режете! Я не могу не читать, не писать!

Доктор. Сожалею, голубчик. Должен вас упредить, что иногда между больными затеваются драки, но мы их тотчас же разнимаем.

Провинциал. Позвольте! Для помешанных съесть плюху или две – действительно ничего не составляет. Но ежели между больными, по недоразумению, очутится здоровый человек… вот, например, как я…

Доктор. А! Вы все о том же… Учтите, что главная обязанность больных – не роптать на порядки. Всякое нарушение в этом смысле сопровождается ванною, кожаными рукавицами и одиночным заключением!

Провинциал. (Кричит.) А-а-а!..

Затемнение.

Провинциал.…И вот наконец я в Петербурге. Зачем я здесь? По какому случаю? Мы, провинциалы, устремляемся в Петербург как-то инстинктивно. Сидим-сидим – и вдруг тронемся. «Вы в Петербург едете?» – «В Петербург!» – этим все сказано. Как будто Петербург сам собою, одним своим именем, должен что-то разрешить, на что-то пролить свет. Что разрешить? На что пролить свет? Этого ни один провинциал никогда не пробует себе уяснить, а просто-напросто с бессознательною уверенностью твердит себе: «Вот ужо съезжу в Петербург, и тогда…» Что тогда?!

1-й приятель. Ты в Петербурге? И мне ни слова? Да, поздравь меня, душа моя. Я нынче статский советник!

Провинциал. Статский советник? Вот уж не думал! Поздравляю, брат, поздравляю! Ну и как успехи на новом поприще?

1-й приятель. Все прекрасно, душа моя. Начальство, слава Богу, ценит-таки труды мои!

Провинциал. Ну а как жизнь в настоящем? Теперь, как-никак, новые времена…

1-й приятель. А в настоящем – жуируем! Пить, петь, танцевать и любить! Ты видел Шнейдер?

Провинциал. Да где же, брат?.. Я ведь так недавно в Петербурге…

1-й приятель. Ты не видел Шнейдер? Вот чудак! Так чего же ты ждешь? Желал бы я знать, зачем ты приехал?

2-й приятель. Ба! Вот неожиданность! Ты в Петербурге – и глаз не кажешь! Кстати, поздравь меня, я теперь статский советник!

Провинциал. И ты статский? Вот не ожидал! Поздравляю, брат, вот уж действительно поздравляю!..

1-й приятель. Ужаснись, душа моя! Наш любезнейший провинциал, оказывается, не видел Шнейдер!

2-й приятель. Как, ты не видел Шнейдер? Это же великая актриса! Ах черт побери, какие у нее ноги!..

3-й приятель. Кого я вижу?! И не советую тебе, душа моя, быть в Петербурге – и не заглянуть! Ну как твои дела?

Провинциал. Твои-то как?.. Ты ведь, поди, тоже статский советник?..

3-й приятель. Бери выше, душа моя! Яне просто статский, а действительный статский!

2-й приятель. Нет, ты вообрази! Этот человек до сих пор не видел Шнейдер!

3-й приятель. Не видел Шнейдер? Варвар! Это олицетворение искусства! А какие у нее бедра!

Провинциал. Ради Бога, друзья мои… А нельзя ли, право… хоть одним глазком?..

1-й приятель. Изволь, душа моя! Статочное ли дело – не видеть Шнейдер!

2-й приятель. Нас в ложе четверо, но для тебя мы, так и быть, потеснимся!

3-й приятель. Хотя бы для того, чтобы дезинфицировать тебя от запаха твоего родного милого города!..

Затемнение. В темноте звучат финальные оркестровые ноты. Спектакль окончен, слышны бурные аплодисменты, крики «браво!». Толпа, бурно делящаяся впечатлениями, расходится, среди восхищенно жестикулирующих зрителей – и наш герой…

1-й приятель. А теперь ужинать, милостивые государи! И разумеется, без возражения! Человек, четыре бутылки шампанского!

2-й приятель. Но какая женщина, не правда ли? И притом какая актриса! А какие ноги!..

3-й приятель. Она неподражаема! Какая сила, какое величие! А какие бедра!..

Провинциал. Не знаю, заметили ли вы, господа… Заметили ли вы, какой у нее отлет!

1-й приятель. Ай да провинция! Обратите внимание, словечко-то какое! «Отлет»!

2-й приятель. Отлет! Ну вы подумайте! Наш дорогой провинциал прямо-таки неподражаем!

3-й приятель. Вот тебе и деревня! Сидит, сидит в захолустье, да и выдумает! Отлет!

Провинциал. Господа, не говорите так легко о нашем захолустье! У нас там есть одна помпадурша, так у нее отлет… Великолепный отлет!..

1-й приятель. И все-таки где твоей помпадурше против Шнейдерши! Какая женщина, господа!

2-й приятель. Гениальная актриса! Само олицетворение! А какие ноги, просто восхитительно, какие ноги!

3-й приятель. Шнейдер несравненна! Какой голос! А бедра, какие бедра!

Провинциал. А какой отлет, господа! И у нас еще сетуют на упадок искусства!.. Человек! Еще четыре бутылки шампанского!

Затемнение.

Провинциал. Господи Иисусе Христе, да где же это я? Неужто это мой нумер? Да нет же, совершенно незнакомая квартира. Ну точно, диван, подушки – все незнакомое!

Хватов. Не извольте беспокоиться, милостивый государь. Все в порядке. Вы у меня-с. Честь имею рекомендоваться, квартальный поручик Хватов.

Провинциал. Помилуйте, но ведь я вас впервые вижу! И в гостяху вас не бывал! Объясните же наконец, каким образом я у вас очутился?..

Хватов. Иду я дозором-с и вдруг вижу – благородный человек. В очень даже веселом виде-с!.. Ну-с, конечно, как сам благородный человек, – я вас сейчас же к себе на квартиру-с!

Провинциал. Я вам так благодарен, господин Хватов, так благодарен, что, кажется, умирать стану, а вашей услуги не забуду!

Хватов. Помилуйте!.. Что же-с!.. Благородные люди!.. Время ночное-с!.. Местожительства объявить не могут… Вот, пожалуйте, диван-с, подушки-с!

Хватов кланяется и исчезает.

Провинциал. Позор! Приехать в Петербург – центр российской интеллигенции – и дебютировать тем, что очутиться – неведомо каким образом! – в квартире помощника участкового надзирателя Хватова.

Нет, надо бежать!.. Но как же уехать из Петербурга, не видав ничего, кроме нумера гостиницы, мадемуазель Шнейдер и устричной залы Елисеева? Ведь есть, вероятно, что-нибудь и поинтереснее? Есть умственное движение, есть публицистика, литература, искусство, жизнь!.. Наконец, найдутся старые знакомые, товарищи, которых хотелось бы повидать…

Прокоп. Душа моя! Ты в Петербурге? По делу или так? А впрочем, теперь вся провинция валом валит в Петербург!..

Провинциал. Прокоп, голубчик! Вот встреча! Ну как ты, чем занят?

Прокоп. А я нынче по административной части, душа моя. Хочу губернатором стать. С такими людьми знакомство свел – все отдай, да и мало!

Провинциал. Что за люди? Не познакомишь ли? А то мне, брат, скучно…

Прокоп. Изволь, душа моя, отчего ж не познакомить! Только ты держи ухо востро. Это ведь не просто люди, это наш savoir vivre!

Провинциал. Savoir vivre? Признаюсь, не слыхал! Это что за штучка?

Прокоп. Это, душа моя, такая штучка… А впрочем, погоди, сейчас сам все увидишь!.. Вот, не угодно ли!..

1-й господин. Рассудите, господа! Вот человек, который, продавая мне имение, показал чужой лес за собственный! Ну не подлец?

2-й господин. Зачем же подлец?! Спрашивается: ежели я что вам показываю, должны ли вы моими показаниями руководствоваться?..

3-й господин. Вообразите! Вот этот господин моим именем выманил у моего кредитора пятьдесят тысяч! И скрыл! Ну не мошенник ли?

4-й господин. Отчего же я мошенник? Рассудите сами, ежели я подлинно что у него просил, должен ли он был отвечать на мои просьбы?..

5-й господин. Позвольте! Вот вам субъект: он был моим ходатаем по делам, выиграл мой процесс, взыскал деньги и прикарманил! Ну не бездельник, господа?

6-й господин. Почему же бездельник? Ежели я что по вашему поручению делаю, должны вы за мной смотреть или нет?..

Прокоп. Успокойтесь, господа! Я рассудил, взвесил, рассмотрел и вижу, что никакой подлости тут нет, а есть savoir vivre – и больше ничего!

Провинциал. Так это и есть savoir vivre?

Прокоп. Именно, душа моя! Тот приобрел многоэтажный дом, другой стянул железную дорогу, третий устроил свою служебную карьеру! И все это savoir vivre! Умение жить.

Провинциал. В таком случае, растолкуй мне, брат, какое действительное значение заключается в слове «вор»?

Прокоп. Э, полно! Могу сказать тебе одно: в наше время жизнь дается только тем, кто ее с бою берет, а не слюни перед нею течет! Укравший пусть пользуется, а оплошавший пусть вкушает плоды экспроприации!..

Провинциал. Помилуй, брат, да как же это! Суды-то куда смотрят?

Прокоп. Есть два изречения: «на воре шапка горит» и «не пойман – не вор». А третье изречение приличнее всего сформулировать так: и пойман да не вор, потому что кому же судить?

Провинциал. Так ведь эдак скоро куски изо рта вырывать будут!

Прокоп. А ты скорее глотай! Нет, душа моя, ты как хочешь, а я люблю умелых людей! Они – строители нашего будущего! А еще говорят, в России, дескать, нет деятелей!.. Да у нас их обилие!..

Провинциал. Да у нас их такое обилие, что если всех спустить с цепи, то они в одну минуту загадят все наше будущее!..

Прокоп. Экий ты скучный, право! Да ведь никогда не было на Руси такого веселья! Были мы грубы и неотесанны, только и было на языке: мошенники да мошенники! И вдруг – savoir vivre! Не выпить ли нам на радостях, душа моя?

Провинциал. И то правда! Откровенно сказать, никогда мне так не хотелось водки, как сейчас!.. Человек, водки!..

Затемнение.

Провинциал. И за всем тем меня, однако ж, тревожат два вопроса. Первый: как могло случиться, что соломенные головы вдруг сделались и экономистами, и финансистами, и чуть-чуть не политиками?

И второй: ежели справедливо, что от всех этих затей пахнет миллионами, то с какого благодатного неба должны свалиться на нас эти миллионы?..

Затемнение.

Прокоп. Проснулся, душа моя?.. А я уж вознамерился тебя будить!.. Не захворал ли ты?.. Глаза у тебя уж больно круглые да налитые!..

Провинциал. Немудрено, брат!..Каждый день по три бутылки вина, не считая водки!.. Я уж грешным делом подумываю, не бежать ли из Петербурга?

Прокоп. Ну вот еще!.. Брось, брось, душа моя!.. А ведь ты же толком так и не видел современного петербургского общества!..

Провинциал. Да рассуди сам!.. Все Шнейдер, да Елисеев, да еще этот savoir vivre!.. А где жизнь, где публицистика, где принципы?..

Прокоп. Как где, душа моя?.. Да всюду!.. Вот возьми хоть меня – с виду не скажешь, а ведь я человек с принципами!..

Провинциал. Вот уж новость так новость! Ну и каковы же твои принципы?

Прокоп. Принцип первый: всегда!., везде!., куда угодно!.. Принцип второй: мыслей не имею, но чувствовать могу!.. И наконец, третий! (Показывает кулак.)

Это для тех, которые… ну ты понимаешь… для умников!

Провинциал. Позволь, но ведь то, что ты излагаешь, – это отсутствие всяких принципов!..

Прокоп. Отсутствие всяких принципов – это тоже принцип! Вот, скажем, ты сидишь, ешь, пьешь, болтаешь вздор – и не подозреваешь, что все это делается тобой в силу некоего принципа!

Провинциал. Стало быть, чтоб прослыть человеком с принципами – надобно этих принципов не иметь?

Прокоп. Точно, душа моя!.. Но я вижу, ты совсем скис!.. Ладно, собирайся, сведу я тебя в одно местечко!.. Вот уж где принципы!

Затемнение.

1-й оратор. Господа! Мы живем в отрадное время! Это время борьбы с бюрократией и ее темной свитой! Окрыляются молодые надежды, развиваются молодые упования, растут и крепнут молодые силы! Наконец наше жаждущее чувство удовлетворено! Наша мысль нашла для себя надлежащую руководящую нить! Спасибо вам, Сила Терентьич, за ваш руководящий труд!

(Крики: «Да здравствует Сила Терентьич!», «Ура Силе Терентьичу!», «Качать Силу Терентьича!», «Спасибо, Сила Терентьич!»)

Сила Терентьич. Господа! Если и есть у меня заслуги, то они не мои, а моих сотрудников. Мне оставалось только смотреть, радоваться и благодарить! Спасибо вам!

2-й оратор. Сила Терентьич! Со свойственной вам скромностью вы хотели всю честь нашего возрождения приписать нам, слабым вашим сотрудникам. В первый раз в жизни вы сказали слово, несогласное с истиной!

Наш труд был скромен, наш труд был невелик. Не на нас были обращены взоры всей губернии. Они были обращены на нашего руководителя. На вас, Сила Терентьич!

(Крики: «Слава Силе Терентьичу!», «Да здравствует Сила Терентьич!», «Ура Силе Терентьичу!», «Спасибо, Сила Терентьич!»)

3-й оратор. Господа! Наше торжество будет неполным, если мы не сделаем его участником нашего уважаемого Владимира Тимофеича!

Владимир Тимофеич! С вашей просвещенной помощью мы разрешили вопрос о проведении железных путей в нашем крае! Вы указали на опасность, которой угрожает нам алчная бюрократия! Вы подвергли критике вопрос о взаимном самовоз-награждении!

Думаю, что выражу нашу общую мысль, говоря: «Хвала вам, Владимир Тимофеич! Хвала и благодарность за ваш труд!»

(Крики: «Ура Владимиру Тимофеичу!», «Качать Владимира Тимофеича!», «Хвала Владимиру Тимофеичу!», «Спасибо, Владимиру Тимофеичу!»)

Владимир Тимофеич. Господа! Когда ваше высокое доверие налагало на меня новые обязанности, я сказал: «Господа, я силен только вами!» Повторяю это и теперь! Спасибо вам!

4-й оратор. Господа! Мы забываем членов нашей комиссии! Слов нет, все мы потрудились, но что бы это такое было, если бы у нас не было комиссии!

Однажды возвращаюсь я в четвертом часу ночи из клуба и замечаю в доме одного из членов комиссии огонь. Сидит наш Иван Порфирьич с пером в зубах, по правую руку – счеты, по левую – кипы исписанной бумаги, вдали – потухшая сигара.

Вот это, господа, я называю, труд! Вообразите, в четвертом часу ночи! Хвала вам и слава, Иван Порфирьич!..

(Крики: «Слава Ивану Порфирьичу!», «Качать Ивана Порфирьича!», «Браво, Иван Порфирьич!», «Спасибо, Иван Порфирьич!»)

Иван Порфирьич. Спасибо, господа! Вот вы говорите: «не будь нас…», а я говорю: «не будь вас…» Вы нас просветили, направили и наставили. Спасибо вам!

5-й оратор. Господа! Я полагаю, сегодня уместно будет вспомнить и отставного инженер-прапорщика господина Дедушкина!

Господин Дедушкин получил свой чин еще при Петре Первом за то, что построил в селе Преображенском первую фортецию, которую Петр Первый изволил потом самолично взять приступом со своими потешными!

Спасибо вам, господин Дедушкин, за ваш благородный труд!

(Крики: «Ура Дедушкину!», «Слава Дедушкину!», «Качать Дедушкина!», «Спасибо, Дедушкин!»)

Дедушкин. Ш-ш-шпашыбовам!

6-й оратор. Господа! Теперь у нас новое время. Труда было положено довольно. Но, с Божьей помощью, мы наше святое дело сделали. Мы превозмогли!

Поверите ли, ложась на ночь, я с блаженной радостью восклицаю: «Господи, какое время!.. Сколько впереди дела!.. Сколько труда!..»

Порадуемся же этому, господа! Покорно прошу к столу! Майонез из дичи! Майонез из рыбы! Уха из стерляди! Отпоенная телятина! Приступайте, господа!..

(Крики: «Да здравствует уха!», «Браво, телятина!», «Ура майонезу!», «Слава ухе!»)

Провинциал. Вот это, брат, люди! Вот подлинные герои современного общества! Вот истинные деятели!

Прокоп. Сеятели, душа моя, сеятели! Мельница спущена, затвор потерян, вода бежит и жернов мотается, как угорелый!..

Провинциал. Позволь! Но ведь они сами говорят о труде на пользу общественного развития и процветания!..

Прокоп. Именно говорят, душа моя! Поговорят и успокоятся в твердой уверенности, что все безотлагательно устроится само собой! Пойдем-ка что-нибудь хлопнем!

Провинциал. Не хотелось бы, брат… Я ведь так пьяницей сделаюсь… Да и голова болит…

Прокоп. Оттого и болит!.. Брось, душа моя, да разве возможно не пить?.. Человек, шампанского!..

Затемнение.

Провинциал.…Немного лет тому назад (это были дни нашего несчастия!), когда мы находились под игом недоразумений, замутивших нашу жизнь, мы не боролись, не отстаивали себя, а только испускали жалобные стоны. Мы не спрашивали себя: откуда?., что?., как нужно поступить? – а только чувствовали, что нас придавило какое-то горе.

Теперь, когда наша жажда жизни получила возможность вновь вступить в свои права, мы опять-таки не спрашиваем себя: куда?., как?., что из этого выйдет? – а только чувствуем себя радостными и весело гогочем! Нас опять придавило, но на этот раз – придавила радость…

Если я сегодня, ложась на ночь, в блаженном самодовольстве восклицаю: «Господи, что за время!.. Что за тревожное время!.. И сколько предстоит впереди труда!» – то кто же может воспретить мне и завтра, ложась на ночь, предаться подобным же блаженным восклицаниям?

Таким образом, игра в труд может продлиться бесконечное время, а труда все-таки не будет. Нам же предстоит только без конца восклицать: «Господи, сколько дела!.. Сколько дела!.. Сколько дела!..»

Затемнение.

Прокоп. Не хочешь ли, душа моя, я тебя сегодня вечером представлю? Сегодня в одном месте проект «об уничтожении» читать будут!

Провинциал. Об уничтожении чего?

Прокоп. Да всего!.. Чтобы все, значит, уничтожить!.. Одним словом, чтобы ширь да высь-и ничего больше!

Провинциал. Прокоп, голубчик!.. Да ведь это же целая революция!..

Прокоп. А ты как полагал, душа моя?.. Революция и есть!.. Мы ведь не немцы, помаленьку не любим!

Провинциал. Об уничтожении!.. Однако это любопытно!..

Прокоп. Нынче проекты в моде: все пишут! Один – о сокращении, другой – о расширении. А недавно один даже проект о расстрелянии прислал!..

Провинциал. О Господи!.. И что же этот проект?

Прокоп. На виду!.. Говорят: горяченько немного, но кое-что позаимствовать можно!..

Провинциал. Коли все пишут, отчего ж и тебе, брат, не попробовать?..

Прокоп. Дак я пишу!.. Проект о расточении! Там побываю, тут прислушаюсь – ан помаленьку и привыкаю фразы-то округлять! Ведь и мне пирожка-то хочется!..

Затемнение.

1-й консерватор. Ох уж это «новое время»! Бедная моя дорогая родина, такой ли ты была лет двадцать назад? А ведь сколько бедствий могло бы быть устранено, если бы были выслушаны лучшие люди России!..

4-й консерватор. А вы знаете, что при Иване Грозном существовали люди, которых именовали «излюбленными» и которые неплохо вели дела покойного царя?.. А у нас эти «излюбленные» вдруг оказались ни на что не годными, кроме раскладывания гранпасьянса!..

2-й консерватор. Нет, вы мне скажите, куда мы идем, куда мы идем?..

3-й консерватор. В прежние времена жили мы между собой очень дружно. Никаких этих «якобы прав» не знали, а знали только, что кому принадлежит. А теперь завелась у нас эта эмансипация…

4-й консерватор. Так ведь начальство ее придумало! Надо, стало быть, исполнять!

3-й консерватор. Надо исполнять, не спорю! Но, любя размышление, я иногда думаю: что делается, что делается на белом свете! С кем идти, куда стремиться, кого слушаться? Не слушаться не могу – привык сызмалетства! – но кого, господи, кого?!

2-й консерватор. Нет, вы мне все-таки объясните, куда мы идем?!

5-й консерватор. Статские советники проповедуют, что все прежнее надо сдать в архив! Почтеннейшие генералы восклицают: «Как мы могли жить, как мы не задохлись!»

1-й консерватор. А в одном журнале некоторый птенец печатно высказался: никогда, говорит, не прощу моей родительнице, ибо она уже тем меня унизила, что заставляла ребенком сосать грудь свою!..

3-й консерватор. Но пуще всего достается бюрократам! С ними обходятся совсем бесцеремонно, то есть напрямки объявляют, что час ликвидации для бюрократии настал! И никто, положительно никто не хочет признать за бюрократией никаких заслуг! Даже в прошедшем!

4-й консерватор. И что всего замечательнее, бюрократы не только не протестуют, но, напротив того, понуривают головы и поджимают хвосты, как бы говоря: что с нас взять?.. Известно, мы народ отпетый!..

2 – й консерватор. Как хотите, господа, а меня интересует, куда мы идем?!

1-й консерватор. А ведь я уже несколько лет тому назад предвидел это!.. И уже тогда говорил: господа, мы стоим у подножия вулкана. Остерегитесь, ибо еще шаг – и мы будем на вершине оного!

3-й консерватор. Один говорит о попах, другой – о мостах, третий – «о всеобщем и неслыханном распространении пьянства!» Всякий за что-нибудь ухватился, всякий убеждает, угрожает, а так как все говорят вдруг, то никто никому не отвечает!..

4-й консерватор. «Умники!» Вот они у меня где, эти «умники!» И каких им еще понадобилось «новых идей», когда вокруг нас, с божьей помощью, и так все цвело и благоухало!..

2-й консерватор. Вот я и спрашиваю вас, господа, куда мы идем?!

1-й консерватор. А все эта паскудная литература! И чего у нас с ней церемонятся! Я доказываю, что в литературе нашей, со смертью Булгарина, ничего, кроме тлетворного влияния, не существует!

3-й консерватор. Я, господа, вообще ничего не читаю, но на днях мне для курьеза дали прочитать пять строк! Всего пять строк! И клянусь Богом, я увидел тут все: и дискредитирование власти, и презрение к обществу, и космополитизм!

4-й консерватор. Да, господа, зло теперь повсюду распространяет свои корни. Люди обыкновенно начинают с того, что с усмешкой отзываются о сотворении мира, а кончают тем, что не признают начальства!..

2-й консерватор. В этой связи не могу лишний раз не спросить, господа, куда мы идем?!

1-й консерватор. Все это от недостатка спасительной строгости, господа! Если бы своевременно было прибегнуто к расстрелянию, то и общество было бы спасено, и молодое поколение ограждено от заразы заблуждений!..

3-й консерватор. Расстреляние, господа, именно расстреляние! Разумеется, не поголовное, а отдельных лиц! И тогда лицо российской добродетели воссияет вновь, как десять лет тому назад!..

4-й консерватор. Предлагаю подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих!.. Всех, в поведении которых замечается скрытность!.. И наконец, всех зубоскалов и газетчиков!..

(Крики: «Смерть зубоскалам!», «Расстрелять газетчиков!», «Долой литературу!», «Оградить молодежь!», «Ликвидировать умников!», «Запретить гласность!..»)

Прокоп. Ну каково? Вот это я называю жизнь! Я тебе тут еще целую кучу проектов принес. Вот, например, проект о децентрализации…

Провинциал. А об чем он, этот проект?

Прокоп. Как бы тебе объяснить… ну, чтобы, значит, везде, по всей земле… ну, чтобы везде можно было свободно бить по зубам… вот это и есть самая децентрализация!..

Провинциал. Да читать ли?.. Право, боюсь я, брат!..

Прокоп. Надо читать! Зачем же ты в столицу приехал? Какой же ты патриот после этого, если не интересуешься знать, в чем последняя суть состоит?

Провинциал. Да ведь запью я!.. Чувствует мое сердце, что запью!..

Прокоп. Оно, конечно, у кого чувствительное сердце – трудно не запить. А вот кто закалился, как я, – так ничего! Даже пользу нахожу! Тут светлые мысли есть, ей-богу!..

Провинциал. Да я только одни заглавия прочел, а уж вижу: упразднение, уничтожение, ликвидация!..

Прокоп. Э, ты не прав, душа моя! Тут один проект о расширении есть! Правда, о расширении области действия квартальных надзирателей. Однако же о расширении!..

Провинциал. Поверишь ли, брат, никогда мне так не хотелось водки, как в эту минуту!..

Прокоп. Аито верно, душа моя!.. Сказать по правде, наслушаешься этих проектов об уничтожении да о расстрелянии – и на сердце сделается так моркотно, что целую четверть готов выпить!.. Человек, водки!

Затемнение.

Провинциал.…И подумать только, проводится множество бессонных ночей, портится громада бумаги для того только, чтобы в конце концов вышло: уничтожить, вычеркнуть, воспретить!..

А все благодаря тому, что простота задач продолжает привлекать наши сердца. Нам все еще чудится, что надо нечто разорить, чему-то положить предел, что-то стереть с лица земли!.. Неполезное что-нибудь сделать, а именно разорить!.. Ежели признаться по совести, то это, собственно, мы и разумеем, говоря о процессе созидания…

Но почему же, однако, уничтожить, вычеркнуть, воспретить, а не расширить, создать, разрешить? А потому что вычеркнуть легко, а создать трудно. Вот в этом и разгадка той бесцеремонности, с которой мы приступаем к рассечению всевозможных жизненных задач!..

Затемнение.

Провинциал. Где я?.. Нет, это не мой нумер!.. Диван, подушки… Господи, неужели я опять…

Хватов. Опять у меня-с!.. Не извольте волноваться!.. Поручик Хватов к вашим услугам-с!..

Провинциал. Однако странное обстоятельство!.. Ну ладно бы один раз!.. Позвольте узнать, как я сюда попал?..

Хватов. Обыкновенно-с!.. Иду я дозором-с!.. Вижу благородные люди в очень веселом виде-с!..

Провинциал. Не продолжайте!.. Очень вам признателен, господин Хватов!.. Век не забуду вашей услуги!..

Хватов. Да чего же-с!.. Я, как благородный человек… вот пожалуйте, диван-с, подушки-с!..

Кланяется и исчезает.

Провинциал.…Какой стыд, какой стыд!.. Я начинаю опасаться, что если дело пойдет таким образом и дальше, то меня непременно куда-нибудь посадят в часть!

Голова-то как трещит, господи!.. Что в это время бродит в голове – это ни под каким видом не соберешь, а что бродит нечто – в этом нет ни малейшего сомнения…

Вот сейчас мелькнуло: хорошо бы выиграть двести тысяч! – и ушло. Потом мелькнуло: а не приказать ли водки? – и опять ушло. Вообще все приходит и уходит до такой степени смутно, что ни встречать, ни провожать нет надобности…

И вдруг я вспомнил!.. Был у меня товарищ по фамилии Прелестнов!.. Сейчас, говорят, он сделался либералом и публицистом при ежедневном литературно-научно-политическом издании «Старейшая Всероссийская Пенкоснимательница!..»

Наконец-то я попаду в самое сердце российской интеллигенции!

Затемнение.

Менандр. Ба!.. Давно ли в столице, душа моя?.. И не повидать старого товарища?.. Ну не грех ли?..

Провинциал. Да я уж не раз порывался… Да все, знаешь ли, провинциальная застенчивость… Ты ведь теперь известный публицист!..

Менандр. Душа моя, что за церемонии!.. Апомнишь ли нашу юность?! Поэзия, искусство, вдохновение!..

Провинциал. Как не помнить, все помню!.. Прекрасное было время!.. Теперь уж не то!..

Менандр. Э, не скажи!.. Ведь не оскуделаже русская земля деятелями?.. Ведь не оскудела же?..

Провинциал. Где же ей оскудеть?.. Семьдесят миллионов жителей, и если на каждый миллион хотя бы по одному Ломоносову…

Менандр. Вот и я постоянно твержу: не оскудела русская земля!.. Эка беда, что покуда ничего нет!.. Будет!..

Провинциал. Известное дело, будет!.. Не сегодня, так завтра… Как не быть?..

Менандр. Полководцев, говорят, нет. Будут, говорю!..

Провинциал. Будут!

Менандр. Администраторов, говорят, нет. Будут, говорю!..

Провинциал. Будут!

Менандр. Денег, говорят, нет. Будут, говорю!..

Провинциал. Будут! И пословица говорит: когда нет денег – это перед деньгами!..

Менандр. Да, душа моя, не прежнее нынче время! Теперь везде прогресс!.. Свобода книгопечатания – вон мы куда метнули!..

Провинциал. Да, уж это мы и в самом деле… Прямо даже как-то не верится…

Менандр. А ты, душа моя, вдохни поглубже!.. Чувствуешь, как легко дышится?

Провинциал. Как не чувствовать, брат?.. Ясное дело, чувствую!..

Менандр. То-то, душа моя!.. А оглянись вокруг себя… Как светло живется!..

Провинциал. Да уж это именно так, брат!.. Что светло, то светло!..

Менандр. Новое время, душа моя!.. Ах сколько дела впереди, сколько дела!.. Банки, сберегательные кассы, артельные сыроварни!.. А сколько в одном только Ледовитом океане богатств сокрыто!.. А какая, черт побери, нынче корреспонденция!.. Из Шемахи сообщают: произошло сильное землетрясение!.. Из Кишинева пишут: наблюдалось северное сияние!.. Что и говорить – головокружительное время!.. Дай я тебя поцелую, душа моя!..

(Целуются.)

Менандр. (Шепотом.) Только вот что я тебе скажу. Теперь надлежит вести себя как можно тише. Не следует, душа моя, лезть в задор!..

Провинциал. Помилуй, брат, но ежели и впрямь свобода печати, так отчего же тише?..

Менандр. Т-с-с!.. Тише!.. А впрочем, оттебя мне скрывать нечего… Тут у нас недавно образовалось общество под названием «Вольный Союз Пенкоснимателей…» Но, ради Бога, чтобы это осталось между нами!..

Провинциал. Союз Пенкоснимателей?.. И что же оно, это общество?.. Запрещенное?

Менандр. Как тебе сказать… цели нашего общества самые благонамеренные… и ведем мы себя примернейшим образом… Но – странное дело! – для правительства все как будто неясно, что от пенкоснимателей никакого вреда не может быть!..

Провинциал. Известно, никакого!.. И завтра у тебя сборище?

Менандр. Да, душа моя, завтра ты увидишь тут всех. И помни, душа моя, не лезь в задор! А покуда вот тебе писаный устав нашего общества, почитай на досуге!

Затемнение.

Провинциал. Тайное общество!.. Да еще такое тайное общество, цель которого «снимать пенки»! Великий Боже, в какие мы времена, однако, живем!..

А ведь какой прекраснейший малый был этот Прелестнов в незабвенное время нашей юности! И этот человек – один из деятельных членов разбойнической банды «пенкоснимателей»!

Итак, «Устав Вольного Союза Пенкоснимателей…»! Нет, так не пойдет, в глазах рябит, дух занимает, никак не могу прийти в себя!.. Чувствую, что без двух-трех рюмок очищенной тут не обойтись!..

Провинциал выпивает несколько рюмок водки и затем углубляется в чтение.

Затемнение.

1-й пенкосниматель. За отсутствием настоящего дела и для безобидного препровождения времени учреждается учено-литературное общество под названием «Вольный Союз Пенкоснимателей!».

2-й пенкосниматель. Каждому предоставляется снимать пенки с чего угодно и как угодно, ибо в подобном занятии никаких твердых правил установить невозможно!..

3-й пенкосниматель. Пенкоснимательство составляет в настоящее время единственный живой общественный элемент. А ежели оно господствует в обществе, то весьма естественно его господство и в литературе!..

4-й пенкосниматель. В члены Союза Пенкоснимателей имеет право вступить всякий, кто может безобидным образом излагать смутность испытываемых им ощущений!..

5-й пенкосниматель. Газетные репортеры могут вступать в Союз Пенкоснимателей даже в том случае, если не имеют вполне твердых познаний в грамматике!..

1-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан, не пропуская ни одного современного вопроса, обо всем рассуждать с таким расчетом, чтобы из этого ничего не выходило!..

2-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан по наружности иметь вид откровенный и даже смелый, внутренно же трепетать!.. Читатель любит, чтобы беседующий с ним публицист имел открытый и смелый вид!..

3-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан усиливать откровенность и смелость по мере того, как предмет, о котором заведена речь, представляет меньшую опасность для вольного обсуждения!..

4-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан, рассуждая о современных вопросах, стараться по возможности сокращать их размеры!..

5-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан ежеминутно обращать внимание читателя на пройденный им славный путь, но не делать критической оценки этому пути, ибо не все вкусы одинаковы: одному из подписчиков нравится арбуз, а другому – свиной хрящик!..

1-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан постоянно обнадеживать читателей, что в будущем их ожидает еще того лучше!..

2-й пенкосниматель. Пенкосниматель обязан всемерно опасаться, как бы все сие не уничтожилось. И наконец, он обязан опасаться вообще!..

Затемнение.

Провинциал. Так вот вы каковы?.. Заговорщики!.. Почти что революционеры!.. Это ли не карбонарство?..

И как хитро все придумано! По наружности вы видите как будто отдельные издания, а на поверку выходит, что все одна и та же сказка о белом бычке!..

Мало того что родные братья притворяются, будто они друг другу седьмая вода на киселе, – посмотрите, как они враждуют друг с другом, как язвят и чернят друг друга по вопросу о выеденном яйце!..

Мне припомнилось, как в былое время мой друг Никодим Крошечкин тоже прибегал к полемике «для оживления столбцов издаваемой им газеты».

Сначала Никодим писал статью о том, что необходимо держать московские бульвары в чистоте, а в следующем нумере убедительно доказывал, что бульвары должны служить вместилищем человечьего гуано!

И вот теперь, когда я ознакомился с «Уставом Вольного Союза Пенкоснимателей» и сопоставил его с современной литературной и журнальной действительностью, я не могу воздержаться, чтобы не воскликнуть: «Да это Никодим!.. Это он, под разными псевдонимами полемизирующий сам с собою!»

Затемнение.

Вокруг Менандра Прелестнова – толпа любопытствующих. Менандр рассказывает о своем путешествии в Италию. Появляется никем не замеченный Провинциал.

Менандр.…Так вот пред ставьте себе!.. Небо там синее, море синее, по морю корабли плывут, а над кораблями реют какие-то неизвестные птицы!.. Ну буквально неизвестные!..

1-й любопытствующий. Позвольте!.. Не об этих ли птицах писал Страбон?..

Менандр. Нет, это не те. Кювье же хотя и догадывался, что это простые вороны, однако Гумбольдт разбил его доводы в прах!.. Но что всего удивительнее – в Италии совсем нет сумерек!.. Идете по улице-светло, и вдруг-темно!..

2-й любопытствующий. Ну вы подумайте!.. И апельсины на воздухе растут?..

Менандр. Еще бы!.. Я сам видел дерево, буквально обремененное плодами!.. Ну все равно, что у нас яблоки, или, вернее, даже не яблоки, а рябина!..

3-й любопытствующий. А лаццарони?.. Что вы скажете относительно лаццарони?..

Менандр. Что ж об лаццарони?.. Лаццарони лежат целый день на солнце и питаются макаронами!.. Однако ж, если рассказывать об Италии, господа…

(Менандр замечает Провинциала.)

Менандр. А, старый друг!.. Господа, это мой бывший товарищ по университету!.. Написал когда-то повесть, на которую обратил внимание Белинский!

Рекомендую, душа моя! Иван Николаевич Неуважай-Корыто, автор «Исследования о Чурилке!..» Семен Петрович Нескладин, автор брошюры «Новые суды и легкомысленное отношение к ним публики!..» Петр Сергеевич Болиголова, автор диссертации: «Русская песня «Чижик-пыжик, где ты был?» – перед судом критики!» Вячеслав Семенович Размазов, автор статьи: «Куда несет наш крестьянин свои сбережения?..»

Присутствующие жмут Провинциалу руку и тут же теряют к нему интерес. Теперь кружок любопытствующих собирается вокруг Неуважай-Корыто.

Неуважай-Корыто…А я вам говорю, милостивые государи, что скоро от нашей национальной истории камня на камне не останется!..

1-й любопытствующий. Но позвольте, как же так?.. Чурилка – это ведь исконно русский персонаж!.. Неужели вы полагаете…

Неуважай-Корыто. Не только полагаю, но и утверждаю, что «исконно русский» Чурилка на самом деле был не кто иной, как швабский дворянин седьмого столетия. Я, батюшка, пол-Европы изъездил, покуда наконец в королевской мюнхенской библиотеке нашел рукопись седьмого столетия под названием: «Похождения знаменитого и доблестного швабского дворянина Чуриля». Ба, да это же наш Чурилка! – сейчас же блеснула у меня мысль!.. И поверите ли, я целую ночь после этого был в бреду!..

2-й любопытствующий. Но скажите… Илья Муромец… Добрыня Никитич… Алеша Попович… Они-то ведь наши?!

Неуважай-Корыто. Рад бы утешить, милостивые государи, да нечем! Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович – все это не более как сподвижники датчанина Капута!..

3-й любопытствующий. А Владимир Красное Солнышко?.. Уж он-то…

Неуважай-Корыто. Он-то самый Капут и есть!

4-й любопытствующий. Однако ж какой свет это проливает на нашу древность!..

Неуважай-Корыто. Говорю же вам, камня на камне не останется!.. С болью в сердце говорю, но что же делать – это так! Все эти Чурилки, Алеши Поповичи, Ильи Муромцы – все они с детства волновали мое воображение!.. Но против науки я бессилен!.. И я с болью в сердце повторяю: да, ничего этого нет!..

Толпа потихоньку разбредается, но уже через несколько секунд плотно группируется вокруг нового лидера – это Болиголова.

Болиголова.…А я повторяю, милостивые государи, что «Чижик-пыжик» – это самый натуральный подлог!

1-й любопытствующий. Позвольте!.. Да ведь «Чижик-пыжик»… Это же исконно русское, народное!..

Болиголова. А я вам еще раз повторяю: подлог!.. Таковы современные указания науки! Против науки, милостивые государи, ничего не поделаешь!..

2-й любопытствующий. Но каким же образом вы объясните стих: «На Фонтанке воду пил»? Фонтанка – ведь это же… Наконец, наш почтеннейший Иван Семеныч живет на Фонтанке…

Болиголова. Подлог и еще раз подлог!.. В мавританском подлиннике сказано: «На Гвадалквивире воду пил!»

3-й любопытствующий. Это удивительно!.. Но как вам пришло на мысль усомниться в подлинности «Чижика»?

Болиголова. Ну уж это, батюшка, специальность моя такова!.. Всю Европу изъездил, чтобы убедиться в этом!..

4-й любопытствующий. Однако ж какой странный свет это проливает на нашу народность!..

Болиголова. Да-с, милостивые государи, всё чужое! Даже «Чижика» мы не сами сочинили, а позаимствовали! Я вам говорю, камня на камне не останется! С болью в сердце говорю, но против науки я бессилен!..

Толпа снова разбредается и через несколько секунд вновь собирается, на сей раз в центре ее – Нескладин.

Нескладин.…Я сам сейчас оттуда! (Неопределенно показывает рукой вверх.) Дело очень простое. Существуют два проекта: один – об упразднении, а другой – об уничтожении. Теперь весь вопрос в том, какой из этих проектов пройдет!..

1-й любопытствующий. Но тайный советник Козьма Прутков?! Неужели он допустит до этого?..

Нескладин. Я только что от него! И он мне сказал прямо: о том, чтобы устранить оба проекта, не может быть и речи. Но вероятно, мне удастся провести проект об упразднении, а уничтожение прокатить!..

2-й любопытствующий. Но ведь и это уже будет значительный успех?!

Нескладин. Конечно!.. Но он прибавил к этому следующее: я тогда только смогу ручаться за успех, если пресса наша будет вести себя с особенною сдержанностью!.. Слово особенною он подчеркнул!..

3-й любопытствующий. Означает ли это, что нам следует молчать?

Нескладин. Именно, господа! Молчать, молчать и молчать! Не следует забывать, что в нас воплощается либеральное начало России. Следовательно, нам прежде всего надо поберечь самих себя, а потом позаботиться и о том, чтобы у нашего едва встающего на ноги общества не отняли и того, что у него есть!..

4-й любопытствующий. Нам следует молчать, господа! Молчание – наше оружие!..

Нескладин. Надобно, наконец, иметь настолько гражданского мужества, чтобы взглянуть действительности прямо в глаза. Надо понять, что если мы будем разбрасываться, то сам тайный советник Козьма Прутков окажется вне возможности поддержать нас!..

5-й любопытствующий. И тогда у нас отнимут и то, что мы в настоящее время имеем!..

Нескладин. И будут совершенно правы, потому что люди легкомысленные, не умеющие терпеть, ничего другого и не заслуживают! А ведь если соединить в один фокус все то, что мы имеем, то окажется, что нам дано очень и очень многое!..

5-й любопытствующий. Будем благодарны, господа! То, что мы имеем, – это уже очень много!..

Провинциал. Простите, если я не ошибаюсь, вы изволили выразить опасения, что у нас с часу на час могут отнять даже то, что мы имеем?..

Нескладин. Да-с, именно так. А вы изволите сомневаться в этом?

Провинциал. Нет, я не сомневаюсь, я далеко не сомневаюсь, ибо «все на свете сем превратно, все на свете коловратно!..»

Нескладин. Ну а ежели так, то в чем же затруднение?

Провинциал. Но я не понимаю одного: почему вы предпочитаете проект упразднения проекту уничтожения?

Нескладин. Вот в чем дело!.. А почему вы, смею вас спросить, утверждаете, что дважды два – четыре, а не пять?..

Провинциал. Извините…Действительно, дважды два – это так… Я хотел бы только сказать, что сердце мое как-то отказывается верить, что упразднение…

Нескладин. Так как я имею дело с фактами, а не с тревогами сердца, то и не могу ничего сказать вам в утешение!..

Менандр. (Шепотом.) Ах душа моя, ну что ты наделал!.. Говорил же я тебе, не следует лезть в задор!.. Ведь предупреждал же я!

Провинциал. Прости, брат!.. Но мог ли я думать, что у вас на этот счет так строго!.. Ведь вы же либералы!..

Менандр. Такое серьезное дело затеяли – да чтоб без дисциплины!.. Мы, душа моя, только и делаем, что друг за другом присматриваем!.. (Громко.) Господа!.. Мой приятель – провинциал и, следовательно, как человек дикий, не знает наших обычаев!.. Простим же его, господа!..

Затемнение.

Менандр. Ф-фу!.. Ну вот мы и одни, душа моя!.. Давай выпьем да закусим!.. Помянем старое доброе время!.. Хорошо тогда было!

Провинциал. А разве теперь не лучше?.. Ты же сам говорил: свобода и гласность!..

Менандр. Оно, конечно, душа моя… Я этих господ уважаю, но прескучно мне с ними. Не едят, не пьют – все передовые статьи пишут!.

Провинциал. А ведь я было подумал, что ты один из искреннейших пенкоснимателей!.. А ты, брат, как видно, тово…

Менандр. Ты не знаешь, как они меня мучают, что они меня печатать заставляют!.. Вот, к примеру, статья Нескладина «Онеобходимости содержания козла при конюшнях!..» Каково?!

Провинциал. Знаешь, брат, оно не то чтобы… а действительно глуповато как-то…

Менандр. Не глуповато, а глуповатище!.. А ведь я должен объявить, что автор этой статьи – один из самых замечательных публицистов нашего времени!..

Провинциал. Ну так брось ты этих анафем!.. Хотя по всему видно, это такие молодцы, что и в лесу отыщут!..

Менандр. Отыщут, душа моя, отыщут!.. А я еще хотел завербовать тебя в свою газету!.. Нет, уж лучше ты ко мне не ходи!

Появляется Неуважай-Корыто.

Неуважай-Корыто. Прошу извинить… Я тут калоши искал, да, кажется, и заснул!.. Боже мой, уже четвертый час, а мне еще надо дописать статью «О типе древней русской солоницы!..»

Менандр. (Шепотом.) Он нас подслушивал!.. О господи, нет мне от них спасения, ибо их бесчисленное воинство!.. Попался я, душа моя!..

Неуважай-Корыто. Менандр Семеныч!.. А когда же вы напечатаете мою статью «К вопросу о том, макали ли русские цари соль пальцами или доставали оную посредством ножей?..»

Менандр. Как же, помню-с!.. Непременно напечатаю!.. Вот прямо сей же час и пошлю отдать в типографию!..

Неуважай-Корыто. А вот и мои калоши!.. Закусывайте, закусывайте, господа, не стану вам мешать!.. Честь имею кланяться!

Неуважай-Корыто исчезает.

Менандр. Как они меня мучают!.. Как они меня истязают!.. Белинский, Грановский, Добролюбов!.. И вдруг – Неуважай-Корыто!.. Черт знает что такое!.. Ладно, прощай, душа моя!.. Спокойной тебе ночи!.. А я пойду екатеринослав-скую корреспонденцию разбирать – там нынче суслики все поля изрыли – вон оно куда пошло!..

Затемнение.

Провинциал.…Мы очутились на улице вдвоем с Неуважай-Корыто. Этот загадочный человек, очевидно, олицетворял собой принцип радикализма в пенкоснимательстве. Объездить всю Европу для того, чтобы доказать швабское происхождение Чурилки, – согласитесь, в этом есть что-то непреклонное! И если бы вместо Чурилки этому человеку поместить в голову какую-нибудь подлинную мысль, то из него мог бы выйти своего рода Робеспьер!..

Неуважай-Корыто. Нет, вы решительно не понимаете меня! Не зная пенкоснимательства, вы не можете постичь наслаждения, которое сопряжено с этим занятием!..

Провинциал. Сказать по правде, я действительно почти незнаком с этим делом.

Неуважай-Корыто. Вот почему оно и кажется вам легкомысленным!.. Вы думаете, тут дело только в Чурилке?.. Нет, тут захватываются авторитеты, которым мы, к стыду нашему, до сих пор еще поклоняемся!..

Провинциал. Я так и думал!.. Вы не просто пенкосниматель!.. Вы – радикал пенкоснимательства!..

Неуважай-Корыто. Именно, милостивый государь!.. Никто не хочет понять, что Чурилка – только предлог, который позволяет мне удовлетворить моей страсти разрушения!..

Провинциал. Вы изволили сказать что-то об авторитетах. Кто тут имеется в виду?..

Неуважай-Корыто. Знаете ли вы, что я боготворю Оффенбаха?.. Это само отрицание!.. А между тем я вынужден защищать Даргомыжского и Кюи – не горько ли это?..

Провинциал. Но ежели вы нашли в себе силы, чтобы отставить Чурилку, то почему бы вам не поступить точно таким же образом и относительно Кюи?..

Неуважай-Корыто. Э, нет, не могу! Тут есть одно недоразумение… Покамест не могу!.. Но эта минута настанет! Я утоплю в ложке воды и Даргомыжского, и Кюи!.. Я сниму с них маску!.. Я уничтожу их!..

Затемнение.

Провинциал. В самом деле, что же такое «пенкосниматели»?.. Выражаются они недостаточно ясно, но всегда с таким расчетом, чтобы их загадочность была истолкована в либеральном смысле. Разумеется, пенкосниматели никогда не промолвятся, что крепостной труд лучше труда свободного или что гласное судопроизводство хуже судопроизводства при закрытых дверях – нет, никогда!

Но при этом они все-таки ничего не смыслят ни в действительной свободе, ни в действительной гласности!.. Они жалуются, что им дано мало свободы, но это происходит вследствие дурной привычки клянчить…

И пенкосниматели, и их каратели стоят так близко друг к другу, что серьезной вражды между ними невозможно предположить!.. Никто не поверит, чтобы относительно свободы тянуть канитель, возможны были препятствия!..

Увы!.. Убежденные люди безвременно сошли в могилу, а схоластики остались!.. Да еще остались старые болтуны, которые, как давно заброшенные часы, показывают все тот же час, на котором застал их конец пятидесятых годов!..

…Гром гремит, собака лает, медные лбы торжествуют!..

Затемнение.

Прокоп. Ну, душа моя, новости одна печальнее другой! На днях в Калуге семнадцать гимназистов повесились! Не хотят по латыни учиться – и баста!

Провинциал. Да что ты, Христос с тобой! Чтобы из-за латыни вешаться! Да это же, брат, черт знает что!..

Прокоп. А я тебе говорю, повесились! Все экзамены выдержали, а как дошло до латыни – и на экзамен не пошли: взяли и повесились!..

Провинциал. Да врешь ты!.. Все, поди, слухи!.. Да если бы что-нибудь подобное случилось, неужто в газетах не напечатали бы?..

Прокоп. Так тебе и позволили напечатать – держи карман!.. А то еще слышал – Дракин Петр Иванович помешался?..

Провинциал. Господи!.. Да откуда у тебя все такие новости?.. Чтобы Дракин да вдруг помешался!.. С чего бы это?..

Прокоп. Да читал, вишь, постоянно «Московские ведомости», а там все опасности какие-то предрекают: то нигилизм, то сепаратизм… Ну он и порешил – не стоит, говорит, после этого на свете жить!..

Провинциал. Вот беда – так уж беда!.. Жалко Дракина!.. И ведь какой здоровый был!.. А умница-то какая!..

Прокоп. То-то оно!.. Это ладно, душа моя, а ты мне вот что скажи – с чего это Хлобыстовский Петр Лаврентьевич задумываться стал?..

Провинциал. Неужто и он?.. Да что ж это, право!.. Чтобы Хлобыстовский – да вдруг задумался!.. А этот-то с чего?..

Прокоп. Да все от газет!.. Там нынче все с реформами поздравляют, ну вот он читал – читал да и вообразил себя, что идет он по длинному-длинному коридору, а там, по обеим сторонам все пеленки… то бишь реформы развешены!..

Провинциал. Да, брат, спутанное время!.. Везде шатание, пустодушие, пестрота!.. Чья-то теперь очередь с ума сходить?..

Прокоп. Где ни послышишь – везде либо запил, либо с ума сошел, либо повесился, либо застрелился!.. И ведь никогда мы этой… (понижает голос)… никогда мы этой водки проклятой столько не жрали, как теперь!..

Провинциал. От тоски, любезный брат, от тоски! Хоть теперь и не прежние времена, а тоски мы своей избыть не можем, вот что!..

Прокоп. Дела, дела настоящего у нас нет! Вот встанешь утром, начнешь думать, как нынче день провести… Ну хоть ты меня зарежь – нет у меня делов, да и баста!

Провинциал. Беда в том, что понятие «делать» для нас как бы не существует!.. Мы знаем только одно слово – «распоряжаться»! То есть смещать, увольнять, замещать, повышать, понижать и так далее!..

Прокоп. Право, позавидуешь чиновникам!.. Был я намеднись в департаменте – их там, как мух в стакане! Вот сидит он за столом, папироску покурит, ногами поболтает, потом возьмет перо, обмакнет и чего-то поваракает – ан времени-то, гляди, сколько ушло!..

Провинциал. Все кричат: «Устраиваемся!.. Организуемся!.. Хлопот полон рот!» А труда-то и не видно! Мы сделались свободными от труда вообще и остались при одной так называемой «политической задаче»!..

Прокоп. А и дело навернется – тоска на него глядеть!.. Отвыкли!.. Все тоска!.. А от тоски, известно, одно лекарство – водка!.. Вот мы и жрем ее, чтобы, значит, время у нас свободнее летело!.. Пойдем-ка выпьем, душа моя!..

Провинциал. Нет, брат!.. Ну что же все пить да пить?.. Посидим лучше дома, выпьем чаю, потолкуем!.. Может быть, что-нибудь да найдется!..

Прокоп. Ничего не найдется!.. Кончится тем, что посидим часок да и пойдем в Малоярославский трактир!.. Нет уж, брат, от судьбы не уйдешь! Собирайся!..

Затемнение.

Провинциал. (Просыпается.) Где я?..

Хватов. У меня-с!

Провинциал. Хватов?!

Хватов. Точно-с!

Провинциал. Каким образом?

Хватов. Дозором-с!

Провинциал. Благодарю!

Хватов. Не стоит-с!

Затемнение.

Прокоп. Ты уж, наверно, слышал, душа моя, что господство хищений кончилось! – Не слыхал?.. Ну так вот слушай: хищения прекратились!

Провинциал. Да полно, брат, ты что-то путаешь!.. С чего бы им вдруг прекратиться?! Право, не верится!.. А откуда тебе это известно?..

Прокоп. Да все из газет! Вообрази, так и написано: кончились хищения, прекратились! Все ликуют, душа моя!..

Провинциал. Однако же это странно!.. Ведь еще недавно на наших глазах происходил такой грандиозный обмен хищений?! Это все равно, как если бы у индивидуума прекратился обмен веществ!..

Прокоп. То-то и оно!.. Так вот обмен веществ прекратился!.. Каким образом?.. С чего?.. Да так, ни с того, ни с сего!.. Прекратился – и будет с вас!..

Провинциал. Да, брат, и радостно, и жутко!.. Что-то будет?! Как-то вынесет общество столь внезапную утрату?..

Прокоп. Ä что станется с нашими раутами, пикниками, катаньями на тройках?.. И выдержит ли кризис торговля модными товарами?.. И перед кем будут обнажать себя наши дамочки?.. И на кой предмет?..

Провинциал. Нет, ты вот что скажи, отыщет ли общество новые основы для жизнедеятельности?.. Или возьмет да и захиреет?!

Прокоп. Захиреет, душа моя, как пить дать захиреет!.. Однако это уже не нашего ума дело!.. Главное – хищения прекратились!..

Провинциал. Не знаю, что и думать!.. Поверить на слово газетчикам или отнестись к газетным ликованиям с разумной осмотрительностью?..

Прокоп. Не сомневайся, а радуйся, душа моя!.. То есть прежде всего обрадуйся, дабы засвидетельствовать, а уж потом сомневайся!..

Провинциал. Да ведь трудно поверить!.. Хищения прекратились, шутка ли!.. А откуда взялась эта добрая весть?.. Кто ее распубликовал?..

Прокоп. А распубликовал ее некто Подхалимов, известный корреспондент и публицист. Он и сам в свое время был не прочь похищничать. Но теперь, конечно, без слез вспомнить об этом не может!..

Провинциал. Так можно ли ему доверять, этому Подхалимову?.. Каких хоть он взглядов?.. Либерал или консерватор?

Прокоп. Когда требуется мыслить либерально – он мыслит либерально, когда нужно мыслить консервативно – он мыслит консервативно. А впрочем, пойдем-ка к нему, душа моя, – тут все и объяснится!..

Затемнение.

Прокоп. Здравствуйте, Подхалимов! Мы на минуту! Скажите, вы не соврали, утверждая в вашей газете, что хищения прекратились?

Подхалимов. А что, хищения прекратились? Совсем? Вот новость! Не чересчур ли волшебно у вас выходит?..

Провинциал. Помилуйте, так ведь не мы, а вы говорите в вашей уважаемой газете! А мы только пришли узнать, правда ли это…

Подхалимов. Разве?.. Нет, вы подумайте!.. Неужто я в самом деле намекал, что хищения прекратились?

Прокоп. Не намекали, а можно сказать, возвещали! И притом совершенно решительно!

Подхалимов. Странно!..A-а, действительно, что-то в этом роде как будто было… Да вам-то не все равно?.. Есть хищения – так есть, нет их – так нет!.. Эка беда!..

Провинциал. Ну нет, это совсем не так безразлично, как вы полагаете!.. Поймите, Подхалимов, ведь это не реформа какая-нибудь, которую взял, похерил, и никто не заметит!.. Это целая нравственная революция!..

Подхалимов. Революция?! Сколько я, однако ж, накуролесил!.. Но это, так сказать, «в минуту жизни трудную!..» Призывает меня редактор и спрашивает: «Можете вы, Подхалимов, «стихотворение в прозе» написать?» Ну а мне – что ж? Я и черкнул!..

Прокоп. Вот вы всегда так, Подхалимов!.. Удивительно, как вас земля за такие проделки не поглотит?!

Подхалимов. А по-моему, так еще удивительнее, что вы столько лет живете, а до сих пор всякое лыко в строку пишете!..

Провинциал. Но как же вас читать?.. Неужто, взявши газету, нужно предварительно сказать себе: все, что тут написано, есть мистификация?!

Подхалимов. Мистификация – это ежели преднамеренно, а тут, я повторяю, просто стихотворение в прозе. На вашем месте я, главным образом, обращал бы внимание не на сущность газетной статьи, а на то, как она написана, – хлестко или возвышенно, забористо или благодушно!.. Вот главное!..

Прокоп. Главное – факты!.. Ведь были же какие-то факты, которые послужили вам отправным пунктом для вашей передовицы?..

Подхалимов. Как фактам не быть?.. За фактами никогда дело не станет!.. Все зависит от того, как посмотреть!.. Ежели одним оком взглянуть – есть хищения, ежели другим – нет хищений!.. Но кроме того, есть еще читающая публика! А она так огорчена всевозможными хрониками из области хищений, что голосом вопить начинает: «Утешьте вы меня!.. Скажите, что хищения прекратились!»

Провинциал. Но ведь хищения-то не прекратились?! Стало быть, это явный обман!.. Остроумно, что ли, вам это кажется, или так уж само перо у вас лжет?..

Подхалимов. А вы позабыли, голубчик, что еще Пушкин сказал: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман?!» Дело в том, что нынче в газетах на ликования спрос большой!.. За ликования-то нынче по десяти копеек со строчки платят, за сетования – по пяти, а уныние, нытье и прострацию и совсем прочь гонят!..

Прокоп. Черт знает что такое!.. Уж на что я… дак и то с принципами!.. Да неужто у вас нет никаких убеждений?

Подхалимов. Убеждения, любезный друг?.. Вы говорите об убеждениях?.. Убеждения могут иметь только люди беспокойные и недовольные. А я человек спокойный и довольный, я не страдаю так называемыми «убеждениями»!.. Умиление потребуется – я умилюсь, ликование – я возликую, вера в славное будущее – я и от веры не прочь! Я стремлюсь и достигаю!

Провинциал. Но ведь это же грязь, Подхалимов!.. Чтобы эдаким путем чего-нибудь достичь… необходимо переплыть целый океан грязи!..

Подхалимов. Вы говорите, грязь?.. Да, грязь!.. Но какая грязь – в этом весь вопрос!.. Если бы эта грязь пачкала наглядно, осязательно – тогда так!.. Но ведь эта грязь отвлеченная, метафизическая!.. Переплывите этот грязный океан, окунитесь в него с головой – и вы все-таки выйдете на берег, словно из душистой ванны!.. Ни брызг, ни пятнышка!

Прокоп. Но как же ваша репутация?.. Вы же литератор!.. Литературному деятелю не мешает подумать о репутации порядочности!..

Подхалимов. У меня – перо, голубчик!.. А в наше просвещенное время это порядочная-таки редкость!.. Ну а коли перо – стало быть, есть у меня и репутация!.. Вы скажете, что эта репутация непрочная, фиктивная?.. Но ежели кто не апеллирует к потомству – тому и фиктивная репутация за настоящую сойдет!..

Провинциал. Ах Подхалимов, Подхалимов!.. Скажите, неужели вам не страшно жить?..

Подхалимов. Страшно ли?.. Да гнать их надо, страхи-то, вот и не страшно будет!.. Да и кого мне бояться?.. Не прежнее время, господа!.. А хотите я к завтрему еще передовицу напишу?.. Ну хоть о правосудии?.. Сегодня напишу, что правосудие бодрствует, а завтра – что правосудие спит!.. Печать-то ведь нынче сила, а?..

(Подхалимов хохочет.)

Затемнение.

Провинциал.…Пестрое время, пестрые люди… Жизнь их представляет перепутанную, бессвязную и не согретую внутренним смыслом театральную пьесу, содержание которой исключительно исчерпывается переодеванием!..

Всем они в течение своей жизни были: и поборниками ежовой рукавицы, и либералами, и западниками, и народниками. Все их искусство всегда состояло в том, чтобы выждать потребный момент и как можно проворнее переодеться и загримироваться!..

По наружному виду их можно принять за фанатиков убеждения, но они просто фанатики общественного пирога. Это люди, у которых что ни слово, то обман, что ни шаг, то вероломство, что ни поступок, то предательство и измена.

Бесстыдство – как замена руководящей мысли!.. Сноровка и ловкость – как замена убеждения!.. Успех – как оправдание пошлости и ничтожества стремлений – вот тайна века сего, вот девиз современного триумфатора!..

Затемнение.

Провинциал.…И отчего это у нас, брат, ничего не идет?.. Машин накупим – не действуют!.. Удобрений накопим – не родит земля!.. Ну отчего?..

Прокоп. Теперь не плодородие, а вольные мысли в ходу!.. Слушай, не мути ты, Христа ради!.. Ведь мы и так уж наяву бредим!..

Провинциал. Отчего ж и не побредить!.. Да ведь ежели прежнего не воротишь, так надо же что-нибудь на его место вообразить!.. Ну как ты не признаешь возможность внезапного порыва чувств?..

Прокоп. Я не признаю?.. Да со времени этой эмансипации мы ничем другим и не занимаемся, как только внезапными порывами чувств!.. Давай-ка лучше выпьем, душа моя!.. Твое здоровье!..

Провинциал. Твое здоровье!..

(Пьют.)

Прокоп. Не знаю, как ты, душа моя, а я так полагаю, что главный наш порок – это пресловутое российское пьянство!.. От пьянства все наши недоразумения!..

Провинциал. Точно, брат! – В самом деле, представь себе страну, в которой господа с утра до ночи пьют мадеру, а рабочий народ – сивуху!.. Какое будущее может ожидать такую страну?..

Прокоп. И представь: в этой стране есть правосудие, но оно отправляется в пьяном виде, есть, наконец, администрируемые, но они повинуются в пьяном виде!.. Каково?..

Провинциал. Твое здоровье!..

Прокоп. Твое здоровье!..

(Пьют.)

Провинциал. Если верить рассказам историографов, опиваются целые деревни!.. Целые села замерзают в бессознательном положении!.. Удивительно, как только Бог греха терпит!..

Прокоп. Не говори, душа моя!.. Мы всегда были сильны семейными добродетелями – так или нет?.. А теперь благодаря сивухе ты не насчитаешь ни одной невинности на квадратную милю!

Провинциал. Да уж это как пить дать!.. А наше трудолюбие?.. Не были ли мы сильны своим трудолюбием, не поражали ли наши поля своим плодородием?.. А теперь благодаря сивухе поля лежат пустые!..

Прокоп. Твое здоровье!..

Провинциал. Твое здоровье!..

(Пьют.)

Провинциал. А наша торговля?.. Ведь наши предки еще с Византией вели торговлю медом, воском, звериными шкурами!.. Куда подевалось все это баснословное богатство?.. Куда, как не в кабаки?..

Прокоп. Так и есть, душа моя!.. А субординация?.. Не были ли мы сильны своею субординацией, своей готовностью исполнять приказания старших?.. А теперь благодаря все той же сивухе кругом строптивость и грубость нравов!..

Провинциал. Да, брат, тут поневоле задумаешься: куда мы идем, куда мы идем!..

Прокоп. А вот выпьем, душа моя, – так оно и виднее будет!.. Твое здоровье!

Провинциал. Твое здоровье!

(Пьют.)

Затемнение.

Провинциал.…В числе моих школьных сверстников был некто Федот Архимедов. Лицо у него было похоже на подмалеванный портрет, в котором художник тщетно пытался что-то изобразить и наконец бросил, подписав внизу: «галиматья!»

Так вот этот самый Федот с чего-то начал ко мне похаживать. Придет, рассядется в кресле и начинает не торопясь разматывать передо мною нагноившиеся в его голове проекты.

Проектов этих у него напасено ровно столько, сколько есть звезд на небе, и хоть ни одному из них не предстоит осуществления, тем не менее это не мешает им циркулировать в сферах и даже утруждать внимание. Ибо, при всеобщем современном оголтении, Федоты изображают собой силу, с которой нельзя не считаться и выслушивать которую – обязательно!..

Архимедов. Здравствуй, душа моя!.. Я потому к тебе зашел, что нахожу нелишним от времени до времени окунуться в волны общественного мнения. Известно, что жизнь нынче вышла из старой колеи, а новой себе не находит. По-моему, прежде всего необходимо уничтожить разнузданность. Раз мы успеем в этом, жизнь войдет в надлежащую колею!..

Провинциал. В старую или в новую?

Архимедов. В надлежащую!.. Стоит только уничтожить современную разнузданность, как внутренние враги рассеются, а с внешними мы, с Божьей помощью, и сами справимся!.. Надеюсь, ты ничего не имеешь против этого результата?..

Провинциал. Видишь ли… Время-то ныне стоит загадочное… А что, если вдруг понадобится снова разнуздывать?..

Архимедов. Ты слишком осторожен, душа моя!.. Рассуждение – вот корень угнетающего нас зла! Нет, есть вещи, которые необходимо приводить в исполнение не рассуждая. Отзвонил – и с колокольни долой!.. Не правда ли?..

Провинциал. Как тебе сказать… Иной звонарь бухает в колокол зря, а другой старается попасть в тон… Словом сказать, загвоздка!..

Архимедов. Ну уж насчет звону – можешь не беспокоиться! Я тридцать пять лет звоню, и кажется… Но не будем увлекаться!.. Так вот, по моему мнению, наша современность представляет два главных вместилища разнузданности – современную молодежь и современную печать!..

Провинциал. И что ты предлагаешь?

Архимедов. Относительно нашей молодежи – я полагаю, что прежде всего необходимо упорядочить ее воспроизведение. Не пугайся, душа моя!.. Не прекратить воспроизведение – это было бы чересчур! – а упорядочить.

Провинциал. Как это «упорядочить»?

Архимедов. Сейчас объясню!.. Известно, что как физические, так и нравственные качества переходят от производителей к производимым. Отец, обладающий большим носом, передает его по наследству сыну, а в некоторых случаях, к несчастью, и дочери. То же явление замечается и относительно характера, особенно ежели характер строптив…

Провинциал. Не хочешь ли ты сказать…

Архимедов. Именно, душа моя!.. Дабы усовершенствовать грядущее поколение, необходимо произвести в настоящем такой подбор людей, который представлял бы несомненное ручательство в смысле благонадежности. Или, говоря языком науки, необходимо образовать институт племенных молодых людей!..

Провинциал. Племенных?.. Я надеюсь, ты шутишь!..

Архимедов. Нисколько, душа моя!.. И ты увидишь, что благодаря содействию этих племенных молодых людей следующее же поколение получит совершенно другую окраску!..

Провинциал. В смысле благонадежности?..

Архимедов. Ну разумеется!.. Разнузданности не будет и в помине, а ежели и останутся отдельные индивидуумы, имеющие унылый и недоброкачественный вид, то они мало-помалу изноют сами собой!..

Провинциал. А ежели вдруг эти… неблагонадежные прорвутся, так сказать, в «действующие кадры…»?

Архимедов. Я думал об этом!.. Чтобы кадры действительно оставались замкнутыми, имеется в виду неусыпное наблюдение и строгая система взысканий. Прорваться не будет возможности!

Провинциал. Одно только меня интригует: каким путем ты додумался до этой комбинации?..

Архимедов. Каким путем?.. Наблюдал, размышлял, сопоставлял!.. Я, голубчик, еще в то время, когда реформы только начались, уже о многом думал!.. Теперь о другом вместилище разнузданности – о современной печати. Нельзя похвалить современную печать, нельзя! Согласен ли ты со мной, душа моя?..

Провинциал. Да как тебе сказать…

Архимедов. Ну вот видишь, я знал, что ты согласишься!.. Есть что-то такое в этой печати, чего ни под каким видом нельзя допустить!.. Вызывающее что-то, дерзкое!.. Вот почему сейчас многие открыто заявляют, что печать следует или совсем упразднить, или надеть на нее намордник!..

Провинциал. Намордник?!.

Архимедов. Не пугайся, душа моя, я этого мнения не разделяю! Я совсем не враг печати, а только желаю, так сказать, оплодотворить ее. Многие противопоставляют моей системе спасительный страх, но я нахожу, что страх уже в значительной мере утратил свое обаяние!..

Провинциал. И в чем же состоит твоя система?

Архимедов. А вот послушай!.. Деятелей печати я разделяю на два разряда – современные литераторы и литераторы будущего. Что касается первых – то на их возрождение надежда плохая. Поэтому я полагаю оставить их под действием спасительного страха, под коим они жили до днесь, не чувствуя для себя отягощения…

Провинциал. Ну не совсем-таки без отягощения…

Архимедов. Извини меня, но со стороны господ писателей это уже прихоть!.. Все им предоставлено, все!.. И предостережения, и предупреждения, и советы!.. Согласись, что самая снисходительная система дальше идти не может!.. Не так ли?..

Провинциал. Да уж и не знаю, брат…

Архимедов. Ну вот видишь, ты и сам так думаешь!.. Словом, я возлагаю упования на литераторов будущего!.. Как скоро образуется благодаря содействию молодых племенных людей молодое поколение, очищенное от неблагонадежных элементов, то получатся и пительные кадры, из которых имеют пополняться ряды деятелей печати!..

Провинциал. Это я уяснил. А вот как насчет организации?..

Архимедов. Очень просто!.. Я полагал бы комплект действующих литераторов ограничить числом 101. Сто русских литераторов разделить на десять отрядов, по десяти в каждом, а сто первому предоставить переходить из одного отряда в другой до тех пор, пока время не укажет на необходимость образования нового, одиннадцатого отряда, к которому он примкнет!..

Провинциал. А как же быть со старейшинами нашей литературы? Ведь нельзя же их…

Архимедов. Я и об этом подумал, душа моя!.. Во главе этих отрядов я предполагаю поставить старейшин современной литературы, но исключительно из таких, которые, по преклонности лет, уж мышей не ловят. Когда все будет готово, воспоследует пригласительный сигнал – и отряды начнут между собой полемику!..

Провинциал. Ага! Полемику!.. Стало быть, ты все-таки сознаешь, что…

Архимедов. Да, полемику!.. Но полемику благородную!.. И притом полемику, сливающуюся в одном общем чувстве признательности! Ну как ты находишь мой проект в целом? Не правда ли, он в настоящую точку бьет?..

Провинциал. Ужас!..

Архимедов. Ну вот видишь, я знал, что тебе понравится!..

Затемнение.

Провинциал. Где я?..

Хватов. В больнице-с!

Провинциал. В какой?

Хватов. Для умалишенных-с!

Провинциал. Не может быть!

Хватов. Может-с!

Провинциал. Но вы как здесь?

Хватов. Дозором-с!

Затемнение.

Провинциал.…Итак, я в больнице для умалишенных… Как попал я в это жилище скорби – я не помню… Быть может, я буйствовал, бросался из окна, угрожал жизни другим?.. Или я обязан моим перемещением квартальному поручику Хватову, который воспользовался моим забытьем, чтоб выдать меня за сумасшедшего?..

Прелестнов. А знаешь ли ты, душа моя, что суслики нынче все наши поля изрыли!.. Боюсь, не оскудеют ли наши внутренние рынки лебедой?!

Провинциал. Метандр?.. Ты тоже в больнице?..

Прелестнов. Ведь не оскудеют, не правда ли?.. Лебеды, говорят, нет!.. Будет, говорю!.. Ведь не останемся мы без лебеды?!

Неуважай-Корыто. Аяутверждаю, что романс «Не уезжай ты, мой голубчик!» есть подлог!.. И я докажу неподлинность этого романса!..

Провинциал. Неуважай-Корыто?!

Неуважай-Корыто. С болью в сердце, но докажу!.. Камня на камне не оставлю!.. Сожалею, но против науки я бессилен!..

Подхалимов. А я так полагаю: все, что есть в печи, все на стол мечи!.. И любовь к отечеству, и интерес к казне, и нужды промышленности!.. Главное – перо, а не убеждения!..

Провинциал. Подхалимов?!

Подхалимов. А грязь?.. Ну что грязь?.. Я ведь к потомству не апеллирую!.. Мне и фиктивная репутация за настоящую сойдет!..

Архимедов. Вот послушай, что у меня в голове нагноилось!.. Существуют два главных вместилища разнузданности: молодежь и печать!.. Так или нет?..

Провинциал. Архимедов?!

Архимедов. Впрочем, если копнуть, то могут открыться и еще два-три вместилища, но я покуда позволяю себе смотреть на них сквозь пальцы…

Прокоп. Не унывай, душа моя!.. Тут у нас веселье!.. Собрания, рауты, конгрессы!.. Скучать да унывать некогда!..

Провинциал. Прокоп?! О Боже!.. И ты здесь?!

Прокоп. А где же мне быть?.. Да ведь сегодня здесь такое готовится!.. Ну, словом сказать, нечто вроде бунта!..

Провинциал. Бунт?.. В сумасшедшем доме?.. Да возможно ли?..

Прокоп. Отчего же нет? Только консерваторы требуют, чтоб о бунте был предупрежден доктор, либералы же настаивают, чтоб затея была выполнена без дозволения!..

Внимание Провинциала привлекает большая группа громко спорящих сумасшедших. Очевидно, спор идет именно на ту самую тему, о которой только что говорил Прокоп.

Либерал. Нет, господа, уж если бунтовать, так бунтовать без позволения!.. Иначе какой же это будет бунт!..

Консерватор. Помилуйте!.. Но бунтовать без позволения – значит показывать кукиш в кармане!.. Это единственная форма бунта без позволения, которая нам доступна!..

Либерал. Это так!.. Но, вводя элемент позволения, вы прямо уничтожаете самую сущность бунта!.. Вы, так сказать, самое слово «бунт» вычеркиваете из лексикона!..

Консерватор. Мы не о полноте лексикона хлопочем, а о том, чтоб был бунт!.. Достигнуть же этого можно лишь в том случае, когда бунт будет поставлен нами, так сказать, на законную почву!..

Либерал. То есть снабжен всеми необходимыми разрешениями?.. Но это будет не бунт – поймите!.. Бунтовать возможно только без позволения!..

Консерватор. Вы говорите, это будет не бунт?.. Прекрасно!.. В таком случае, назовем его «чрезвычайным собранием» – и дело с концом!..

Появляется Доктор.

Доктор. Вы, господа, вероятно, бунтовать желаете?..

Голос из толпы. Да, Иван Карлыч!..Желательно бы!..

Доктор. Что ж, это можно. Разумеется, с условием, чтоб бунт проходил в порядке!..

Голос из толпы. Помилуйте, Иван Карлыч!.. Не в первый раз бунтовать!.. Кажется, знаем!..

Доктор. Я убежден, что вы не употребите во зло моим доверием. Но на всякий случай все-таки лучше, если кто-нибудь будет руководить бунтом. Господин Морковкин!.. Вы так долго служили предводителем до поступления в наше заведение, что порядки эти должны быть вам известны в подробностях. Я назначаю вас главным бунтовщиком!..

Доктор подходит к Провинциалу.

Доктор. Вот вам и развлечение!.. А вы еще жалуетесь!.. Наверное, вы никогда не видали бунтов?..

Провинциал. Помилуйте!.. Жить в провинции – и не видать бунтов!.. Да у нас там такие бывают бунты!..

Доктор. Да, но это бунты казенные, а у нас бунт вольный!..

Провинциал. А что, доктор… позволю я себе вас спросить… последствий никаких не будет?..

Доктор. Успокойтесь, голубчик!.. Наши бунты хорошие, доброкачественные бунты, и предмет их таков, против которого никогда бунтовать не запрещается!..

Сумасшедшие разбиваются на группы, строят подобие трибуны, на нее взбирается первый оратор. Это представитель либерального лагеря.

1-й либерал. Господа!.. Веяний в нашем обществе было много. Веяние радостных ожиданий, веяние горестных утрат, веяние хищничества!.. Теперь у нас эпоха торжества покаяния!.. Большинство стыдится и кается, меньшинство прощает и забывает прошлое. Пусть покаявшиеся и простившие сольются в одних общих объятиях!..

Все обнимаются и целуются.

Голоса.

– Каюсь, голубчик, грешен!..

– Полно, душа моя, кто старое помянет!..

– Искренне раскаиваюсь!..

– Э, да что там!..

– Простите, заблуждался!

– Не стоит вспоминать, голубчик!..

– Как мы дожили до этого дня и не задохлись?..

Провинциал. Скажи на милость, отчего это в других странах Европы люди живут себе смирно друг подле друга, делают каждый свое дело и не думают ни о сближении, ни об общении, мы же, русские, либо в зубы друг друга огорошить норовим, либо целоваться лезем?..

Прокоп. Будет тебе, душа моя! Новое время!.. Не сомневаться, а радоваться надо!..

Провинциал. Так-то оно так, брат… Но столь порывистый переход от беззаветного людоедства к не менее беззаветному либерализму представляется мне… как бы это сказать… не совсем естественным. Еще вчера ты был весь в навозе, а нынче, смотри, какой ты стал чистенький!..

Прокоп. Не мудри, душа моя!.. Сказано, торжество покаяния – значит, торжество покаяния!..

Провинциал. Нет, есть тут что-то неладное… Весь он вчерашний, и халат на нем вчерашний, и вчерашняя у него невежественность, только язык он себе новый привесил, и болтает этот язык одну только новую фразу…

Прокоп. Что же ты хочешь, душа моя!.. Либерализм задает теперь тон жизни!..

Провинциал. Это верно, брат!.. Но либеральничать так одноформенно может только такой человек, который, несомненно, находится под гнетом временного ошеломления..

2-й либерал. Свобода и гласность, господа, – вот наши принципы!.. Ведь это только клевещут на нас, будто бы мы не желаем свободы, в действительности мы только о ней и печалимся. Но разумеется, в пределах!.. Пусти-ка савраса без узды – он в один момент такого накуролесит, что годами потом не поправишь! А с уздой – святое дело!..

Голоса.

– Свобода свободой, господа, но необходимы пределы!

– Да, без узды тут не обойтись!..

– Свобода, разумеется, нужна, но в пределах!..

– Узда, только крепкая узда!..

– Свобода – хорошо, но в разумных пределах!..

3-й либерал. Запад разлагается, господа!.. Западная наука поражена бесплодием!.. Общественные и политические формы Запада представляют бесконечную цепь лжей!.. Европа гниет, а мы возрождаемся!.. Земля наша обильна!..

И на поверхности, и в недрах всего у нас довольно и для себя, и для Европы. Будет же носить чужое, заношенное белье!.. Пора произнести и свое собственное новое слово!..

Голоса.

– Новое слово, господа!..

– Пора сказать новое слово!..

– Вселенная ждет от нас нового слова!..

– Пришло время произнести новое слово!..

– Пора, давно пора, господа!..

4-й либерал. Господа!.. Наша талантливость так велика, что для нас не полагается никакой профессиональной подготовки. Свобода от наук не только не мешает, но служит рекомендацией, потому что сообщает человеку «букет свежести». «Умники» способны только разрушать, а мы хотим именно созидать и потому блюдем нашу «свежесть» паче зеницы ока. Мы твердо помним, что от нас ожидается новое слово, а для того, чтобы оно сказалось, мы не полагаем никаких других условий, кроме чистоты сердца и не вполне поврежденного ума!..

Голоса.

– Мы – талантливый народ!

– Свежесть – вот наш капитал!

– Долой умников!

– Главное – чистота сердца!

– К черту науку, господа!..

Провинциал. О господи!.. Человек, видевший в шкафу свод законов, считает себя юристом!.. Человек, изучивший форму кредитных билетов, называет себя финансистом!.. Человек, усмотревший нагую женщину, изъявляет желание быть акушером!..

5-й либерал. Мы – талантливый народ, господа!.. Ежели мы не изобрели пороха, это значит, что нам не было приказано. Ежели мы не опередили Европу на поприще общественного и политического устройства, то это означает, что и по сему предмету никаких указаний не последовало. Прикажут – и Россия завтра же покроется школами и университетами!..

Провинциал. Прикажут – и просвещение вместо школ сосредоточится в полицейских управлениях!.. И приказывали, господа!.. Еще Петр Великий приказал нам быть европейцами, а мы только в недавнее время попытались примерить на себя европейское платье, да и тут все раздумываем: а не рано ли?., а впору ли будет?..

От чего же мы отбояриваемся?.. Что мы защищаем?.. Ведь нету нас ничего, кроме пресловутой талантливости, то есть пустого места, на котором могут произрастать и пшеница, и чертополох!..

Без сведений, без приготовления, с одною развязностью мы бросаемся в пучину деятельности, тут тяпнем, там ляпнем!.. И вот при помощи этого бесценного свойства в целой природе нет места, в котором бы мы чего-нибудь не натяпали!..

И за всем тем нас ждет еще новое слово!.. Но, Боже мой, сколько же есть прекрасных и вполне испытанных старых слов, которых мы даже не пытались произнести, как уже хвастливо выступаем вперед с чем-то новым!

И честно ли, наконец, угрожать Вселенной новым словом, когда нам самим небезызвестно, что оно состоит из первых четырех правил арифметики?..

Речь Провинциал а, видимо, пришлась компании сумасшедших не по душе. Толпа приходит в негодование. Из общего ропота доносятся отдельные возмущенные реплики.

Голоса.

– «Умник!..» Среди нас «умник», господа!

– Нет, но какая разнузданность!

– Следует известить Ивана Карлыча!

– Ох уж мне эти «умники»!

Менандр. Господа!.. Этот человек – провинциал и не знает наших обычаев!.. Простим ему, господа!..

Председатель звонит в колокольчик, и порядок мало-помалу восстанавливается. Теперь трибуной овладевают представители лагеря Сомневающихся.

1-й сомневающийся. Господа!.. Мы живем в эпоху радостных надежд. Но будем смотреть правде в глаза. Теперь, куда ни взглянешь, кажется, и свободнее, и легче дышать, а не дышится – и все тут!..

Даже те, которым именно следовало бы дышать легче, и те пришли к недоумению: отчего, в самом деле, не дышится легче?!

Голоса.

– Верно!.. Не дышится, господа!..

– Вам дышится?.. И мне нет!..

– Дышится, но не легче!..

– А ведь должно дышаться!..

– Должно, а не дышится!..

Провинциал.… Старое содержание упразднилось, новое не вырабатывается. А все потому, что интеллигенция не вполне уверена в полном упразднении старого содержания!..

Прокоп. Ты опять за свое?..

2-й сомневающийся. В самом деле, куда ни обратите взоры, везде вы услышите жалобу на то, что жизнь вышла из старой колеи, а новой колеи не находит!.. Прошлое уничтожено, господа, – и жизнь оголилась!.. Со всех сторон ее так и заносит всякого рода неожиданностями!.. Чего не ждешь – то именно и случится, от кого не ждешь – тот именно и стукнет тебя по темени!..

Голоса.

– Жизнь оголилась, господа!..

– Все перепуталось!..

– Не во что верить, господа!..

– Не на кого положиться!..

– Дурное, спутанное время, господа!..

Провинциал.…Не потому оголилась и оголяется жизнь, господа, что прошлое уничтожено, а потому, что оно еще дышит, буйствует и живет между нами!..

Прокоп. Ох и побьют же тебя, душа моя!..

3-й сомневающийся. Как хотите, господа, а строгости не хватает, вот что!.. Не хватает нам спасительной строгости!.. Непременно нужно, чтоб нас что-нибудь подергивало, какое-нибудь чтоб мы мучительство впереди видели, которое заставило бы нас приспособиться!.. Иначе мы и вовсе спустя рукава жить начнем!..

Голоса.

– Строгости не хватает, господа!..

– Мучительства нам не хватает!..

– Слышали анекдотец?.. Про гласные суды?..

– Хе-хе!.. Да, вот тебе и гласность!

– Нет, нам без строгости нельзя!..

Провинциал.…Послушайте, господа!..

Если наша жизнь расклеивается, если новое создается туго, то вина этого заключается в раздвоенности нашего взгляда!..

А мы, вместо того чтобы обратить внимание на нашу недальновидность, злорадно подмечаем каждую неудачу, которую испытывает новое дело в своих усилиях встать на ноги!..

И такие тут начинаются у нас смехи да утехи, что у чувствительного человека волосы дыбом становятся, а нечувствительный человек в изумлении спрашивает себя: над чем, однако ж, они смеются?..

Что обнаруживают наши колебания?.. Ужели они свалились к нам с неба, без всякой связи с жизнью?.. Или они и впрямь выражают только начальственное послабление?.. Отчего же все это?..

А оттого, милостивые государи, что в нас нет достаточной решимости, чтобы последовательно вступить на новый путь, что нас все еще соблазняет арсенал прежних приемов!..

Как ни больно, но придется же когда-нибудь сознаться, что вопросы жизни решаются не строгостью, а умением и знанием, не единоличной прихотью, а обсуждением!.. Ведь придется же, господа!..

Голоса.

– Нет, господа, это уже черт знает что такое!..

– Он совершенно не знает границ!..

– Следует известить администрацию!..

– Позовите Ивана Карлыча!..

– Нет, здесь нужен поручик Хватов!..

– Это уж не бунт, а черт знает что!..

Председатель вновь звонит в колокольчик, но на сей раз толпа сумасшедших успокаивается с трудом. Наконец порядок опять восстановлен, и трибуну занимают представители лагеря Возмущенных.

1-й возмущенный. Бедные наши дети!.. Вы не знаете, какое ужасное время переживают ваши отцы!.. Вы даже не поверите, чтоб могло когда-нибудь такое время существовать!..

Спите, милые!.. И пусть ангел-хранитель оградит даже сны ваши от представления тех горестей, которые, подобно ядовитым насекомым, изъязвляют и поедают отцов ваших!..

Голоса.

– Ужасное время, господа!..

– Мы идем к гибели!..

– Погибнем, погибнем, господа!..

– Страшное время, новое время!..

2-й возмущенный. Уж куда хуже, господа!.. Вспомним прежнее время!.. Прежде-то и говядина была, и повара были, и погреба с винами были!.. Батюшка-то мой, покойник, без стерляжьей ухи за стол не саживался, а теперь?.. Ну ответьте, господа, что теперь?..

Голоса.

– Да, господа, нынче – не прежде!..

– Ведь все было, господа, все было!..

– И говядина была, и стерлядь!..

– И погреба с винами были!..

3-й возмущенный. Да что там погреба с винами!.. А климат?.. Ведь даже климат против прежнего хуже стал!.. Месяц нет дождя, другой нет дождя – хоть тресни!.. А то такой вдруг зарядит, что два месяца ни зги не видать!..

Голоса.

– Да, уж климат, господа, дальше некуда!..

– Ежели уж и климат хуже стал!..

– Тут уж хорошего ждать нечего!..

– Вот вам и новое время!..

4-й возмущенный. Главное зло, господа, – это либералы!.. Надо сорвать с них личину, потому что они заразили даже правящие классы!.. Долгогривые – эти уж потом появились!.. Это жертвы орудия!.. От либералов все пошло!.. Если бы не они, государство наше было бы сильно и грозно по-прежнему, и все мы были бы благополучны!..

Голоса.

– Либералы – вот корень зла, господа!..

– Либералы заразили правящие классы!..

– Нужны оздоровительные мероприятия, господа!..

– Необходимо уничтожить либералов!..

5-й возмущенный. Появились на сцену «кризисы»! Ни о каких кризисах в старые годы не слыхивали, а тут вдруг повалило со всех сторон!.. Существует мнение: в самом правительстве накопилось множество антиправительственных элементов, которые, пользуясь своим привилегированным положением, преднамеренно поддерживают в стране, служащую источником всех кризисов!..

Голоса.

– Антиправительственные элементы, господа!..

– Необходимо назначить ревизионную комиссию!..

– Комиссию по рассмотрению Предшествующих Заблуждений!..

– Нет, комиссию по рассмотрению Несведения Концов с Концами!..

6-й возмущенный. Кризисы, господа, нет отбою от кризисов!.. То хлебный кризис, то фабричный, то промышленный, то железнодорожный, наконец денежный, торговый, сахарный, нефтяной, даже пшеничный!..

Провинциал.…Не говоря уже о кризисе совести, который, по-видимому, никому жить не мешает!..

Прокоп. Нет, ты и впрямь спятил, душа моя!..

Провинциал. Господа!.. Я охотно допускаю, что совершившиеся реформы не для всех приятны и что единомыслия в их оценке ожидать нельзя!..

Но вы на самое возникновение реформ смотрите, как на катастрофу!.. Вы каждый день каркаете: «Погибнем!.. Погибнем!.. Погибнем!..» – так что от одних этих паскудных проклинаний становится жутко жить!..

Но проклятия останутся только проклятиями, человеконенавистничество пребудет только человеконенавистничеством!.. Не из могил, разрываемых гиенами, услышится живое слово!.. Нет, не из них!..

Ах кляузники, кляузники!.. Ведь дело совсем не в укорах и извинениях задним числом, дело не в ябедах и не в подтасовках, а в том, чтобы жизнь не калечила живых!..

Голоса.

– Нет, господа, это уж слишком!..

– Следует послать за Иваном Карлычем!..

– А не лучше ли за господином Хватовым?..

– А может, просто стукнуть по темени?..

Провинциал. Зачем, господа?.. Битье по темени никогда не обладало творческой силой, история доказала нам это достаточно!.. Ни фабричный, ни даже пшеничный кризис не прекратятся от того, что люди ополоумеют. Кризисы останутся в своей силе, да вдобавок получится еще громадная масса проломленных голов!.. Неужели это может кого-нибудь утешить?..

Господа, если вы остановились в своем развитии, если жизнь захлопнула перед вами свою книгу, если наплыв новых сил и новых стремлений составляет для вас загадку, которую вы разрешить не в силах, – зачем же вы обвиняете эти новые силы и новые стремления в противо-общественности?..

Зачем вам никогда не придет на мысль, что новые вещи кажутся вам дурными не потому, что они в самом деле дурны, а потому, что вы к ним не приготовлены, их не ожидали, их не понимаете?!

Голоса.

– Признать этого негодяя сумасшедшим навсегда!..

– Посадить его на цепь!..

– Надеть на него горячешную рубашку!..

– Лить ему на темя холодную воду!..

– И никогда не представлять никуда для переосвидетельствования!..

Провинциал. Послушайте же меня, господа!.. Ну, ежели слово «реформы» до того постыло, что даже слышать его больно, то пусть будет заменено другим… ну например, хоть «регламентацией»…

Не в словах сила и нет той номенклатуры, с которой нельзя было бы помириться, но пускай же исчезнет то постыдное пустоутробие, которое выдает камень за хлеб и полоумный донос – за содействие!..

Не мешать жить!.. Какой скромный и нетребовательный смысл заключает в себе это выражение!.. А между тем как оно выпрямляет человека, какую бодрость вливает в его сердце, как просветляет его ум!.. Не мешать жить – да ведь это значит разрешить жить, искать, двигаться, дышать, шевелить мозгами!.. Шутка!..

Сумасшедшие хватают Провинциала, заламывают руки, надевают на него смирительную рубашку; Провинциал сопротивляется изо всех сил, но преимущество явно не на его стороне.

Провинциал (сипло). Господа!.. Не станем приходить в отчаяние, а будем верить!.. Жизнь не останавливается и не иссякает!.. Она просочится сквозь честные сердца!..

Появляются Доктор и Хватов.

Доктор. Разве я не предупреждал вас, что главная обязанность больных в нашем заведении – это не роптать на порядки?..

Провинциал. Я-умник, а они – глупые!.. Но их, глупых, ласкают и балуют, а меня, умного, преследуют и наказывают!.. Справедливо ли это?..

Доктор. Не упускайте из виду, голубчик, что они – хронические, а вы – острый. Вам требуется особый режим!..

Провинциал. Доктор!.. Я вижу, что упрямство, с которым я отрицал свое помешательство, принесло вам много огорчений!.. Я болен и сознаюсь в этом!..

Доктор. Очень рад!.. Успех нашего лечения во многом зависит от того, обладает ли пациент сознанием своей болезни. Вы сознаете себя помешанным – это хороший признак.

(Хватову.)

Развяжите!

(Сумасшедшим.)

Продолжайте бунт, господа!..

Голоса.

– Новое время, господа!.. Вселенная требует от нас нового слова!..

– Принципы!.. Главное – принципы!.. Надо отстоять наши принципы!..

– Труд, господа!.. Вот наше спасение!..

– Уничтожить разнузданность!.. Обуздать гласность!..

– Куда мы идем, господа!.. Я спрашиваю, куда мы идем?..

– Просвещение, господа!.. Без просвещения нет цивилизации!..

– В прежние-то времена как жили!.. И без всякой эмансипации!..

– Куда смотрит власть?.. Почему не бьет по скулам и не сгибает в бараний рог?

– Кризисы!.. Кругом одни кризисы!..

– Свобода и гласность, господа!.. Вот наше будущее!..

– Европа гниет, господа!.. А мы возрождаемся!..

– Сколько дела впереди, господа!.. Сколько дела!..

Провинциал (тупо). Интересно, отчего это дважды два не равняются… стеариновой свечке?..

Хватов внимательно смотрит на Провинциал а, затем с облегчением кивает Санитарам, и те развязывают Провинциал а. Провинциал теряется в толпе сумасшедших, и вот уже в общем ропоте мы слышим и его голос.

Голос Провинциала. А как насчет нижнего белья?.. Где взять нижнее белье, господа?!.

Затемнение.

Двое в поезде

Участвуют:

Он

Она

Она. И представим так. Купе поезда дальнего следования. Двое. И, как водится, знакомство начинается с фразы…

Он. Слушайте, где это я мог вас видеть?..

Она. Вы знаете, мне ваше лицо тоже знакомо…

Он. Вы в Душанбе не бывали?

Она. В Душанбе – нет.

Он. А я – да. И в Кулунде не бывали?..

Она. В Кулунде – тоже нет.

Он. Ну уж в Кимрах-то, я надеюсь, бывали?..

Она. Да!.. В Кимрах – да.

Он. А я – нет. В Кимрах – нет.

Она. А почему же вы спрашиваете, если не бывали?

Он. Потому и спрашиваю, что не бывал.

Она. Вы геолог?

Он. Я геолог. А вы геолог?

Она. И я геолог.

Он. Вы в Москву?

Она. Я в Москву. А вы в Москву?

Он. И я в Москву. Так вы из Москвы?

Она. Я из Москвы. А вы из Москвы?

Он. И я из Москвы. А на какой улице вы живете?

Она. На улице Чехова.

Он. На улице Чехова?

Она. На улице Чехова.

Он. Антон Палыча?

Она. Антон Палыча.

Он. Рядом с площадью Пушкина?

Она. Рядом с площадью Пушкина.

Он. Александр Сергеича?

Она. Александр Сергеича.

Он. В сером доме?

Она. В сером.

Он. Номер квартиры?

Она. Двадцать пять.

Он. Ваше имя?

Она. Люся.

Он. Имя мужа?

Она. Саша.

Он. Люся!!!

Она. Саша!!! (Бросаются в объятия друг к другу.)

Он. То-то я смотрю, лицо знакомое…

Она. А я думаю, где я могла его видеть… Сколько раз я тебя просила: уезжаешь в командировку – оставляй записку…

Он. Ты тоже хороша… Заигрываешь с первым встречным…

Она. Ты не первый встречный. Ты, как выяснилось, мой муж. К тому же ты первый начал… Он. А если бы я полез целоваться?

Она. Я бы с тобой тут же развелась!..

Он. Вот это лихо!.. Ты с ним целуешься, а я отвечай?!

Она. С кем это «с ним»?..

Он. С первым встречным. То есть со мной.

Она. Ты, как муж, должен был бы вмешаться и надавать ему по физиономии!..

Он. Кому это «ему»?

Она. Первому встречному. Почему ты не вмешался?..

Он. Ну ладно… Ты мне голову не морочь… Ты лучше скажи, как мама?

Она. Здорова.

Он. Конкретнее!

Она. Жива – здорова.

Он. Как Вовка?

Она. Какой Вовка?

Он. Наш сын, Вовка.

Она. У нас нет сына Вовки. У нас дочка Катя.

Он. Спасибо!!! На тебя ни в чем нельзя положиться! Ты же знаешь, я хотел сына.

Она. Так уж вышло…

Он. Небось, по-английскому двоек нахватала?

Она. Катя по-английски не говорит. Кате всего три года.

Он. Правильно!!! А ты потакай ей больше, она у тебя и по-русски говорить разучится!.. Я в ее годы уже Маршака грыз, в Толстого окунался…

Она. А ты знаешь, Саша, у нее выше локтя такая симпатичная маленькая родинка. Как у тебя…

Он. Как у меня? А у меня выше локтя сроду никакой родинки не было!..

Она. Как это «не было», когда была?

Он. Как это была, когда не было?..

Она. Покажи!..

Он. Пожалуйста!.. (Заворачивает рукав.)

Она. Скажи честно, зачем ты это сделал?

Он. А что я такого сделал?

Она. Зачем ты ее свел?

Он. Кого свел? Куда свел?..

Она. Родинку.

Он. Да нет у меня никакой родинки. Нет, не было и не будет. И точка!

Она. В таком случае, кто вы такой?..

Он. Твой муж.

Он А. Мой муж?

Он. Твой муж.

Она. Мой муж?

Он. Твой муж.

Она. Вы не мой муж!

Он. Здрасте, я ваша тетя!..

Она. У моего мужа… вот здесь… выше локтя… есть маленькая родинка.

Он. И у меня есть. Только не здесь.

Она. А где?

Он. Не здесь.

Она. А где?

Он. Не здесь!

Она. А где?

Он. Где надо!!!

Она. Стоп. Начнем сначала. Вы из Москвы?

Он. Из Москвы.

Она. Улица?

Он. Имени Чехова!

Она. Антон Палыча?

Он. Антон Палыча!

Она. Рядом с площадью Пушкина?

Он. Рядом с площадью Пушкина!

Она. Александр Сергеича?

Он. Александр Сергеича!

Она. Номер квартиры?

Он. Двадцать пять!

Она. Номер дома?

Он. Девять!

Она. А у меня – десять! (Пауза.)

Он. Гм… Вот ведь история… А я смотрю, лицо знакомое…

Она. А я думаю, где же это я могла его видеть…

Ведущий. Кого только ни встретишь в дороге!.. Заговоришь с человеком – и вдруг выясняется, что вы с ним давным-давно знакомы. И даже больше, чем знакомы. Вы – приятели. И даже больше, чем приятели. Друзья! Ну до чего же тесен мир!..

Случайные встречи

Театрализованное представление в одном действии

Участвуют:

Ведущий

Диспетчер

Пожилая дама

Молодая дама

Мужчина в кепке

Женщина с синяком

Нервный юноша

Флегматичная девушка

Городской мужчина

Сельский мужчина

Он

Она

Неизвестный с татуировкой

Пионер

Дама с книгой

Старик в беретке

Упрямый гражданин

Громкая гражданка

Ведущий. Случалось ли вам в редкую минуту блаженной праздности, когда душа и рассудок пребывают в покое и согласии, когда вас не мучит неотмщенная обида и не тяготит неоплаченный долг, когда вам некуда спешить и не о чем волноваться, – случалось ли вам в такую минуту забредать на шумный, бестолковый и суетный вокзал? И вот вы, благодушный зевака, никуда не уезжающий и никого не провожающий, а просто желающий понаблюдать скучную и глупую сутолоку жизни, – вы даже не замечаете, как постепенно оказываетесь во власти могучего обаяния вокзала с его суетой и спешкой, с его радостями и печалями, с его встречами и расставаниями…

Диспетчер. Внимание! Поезд номер четырнадцать, следующий по маршруту Москва – Сухуми, отбывает со второго пути. Поезд номер четырнадцать, следующий по маршруту Москва – Сухуми, отбывает со второго пути…

Появляются Пожилая дама и Молодая дама.

Пожилая дама. Танечка, постарайся выслушать меня внимательно, а то у тебя ужасная манера пропускать все мимо ушей. Во-первых, сразу как приедешь – зайди к Пал Палычу и передай ему от меня привет!..

Молодая дама. Мама, я тебе уже говорила, Пал Палыч умер два года назад!..

Пожилая дама. Танечка, сначала дай мне договорить до конца, а потом выставляй встречные аргументы!.. Не забудь передать Пал Палычу письмо, которое я положила тебе в сумочку!..

Молодая дама. Мама, я тебе уже говорила, Пал Палыч умер два года назад!..

Пожилая дама. Танечка, прежде чем спорить, надо понять, о чем идет речь!..Ты должна передать Пал Палычу апельсины, которые лежат у тебя в чемодане!..

Молодая дама. Мама, я тебе уже говорила, Пал Палыч умер два года назад!..

Пожилая дама. Танечка, нельзя же все принимать в штыки? Надо хоть в чем-нибудь уступать. Неужели это так трудно – передать Пал Палычу привет, письмо и апельсины?..

Молодая дама. Хорошо, мама, я передам. Он будет очень рад.

Пожилая дама. Ну наконец-то!.. Стоило пререкаться и показывать свой глупый гонор!.. Ты же знаешь, что я все равно настою на своем!..

Появляются Мужчина в кепке и Женщина с синяком.

Мужчина в кепке. Клав, ну разве так можно?.. Чуть что – сразу уезжать!.. Ну давай разберемся! Что я тебе сделал? Я что, пил?

Женщина с синяком выразительно молчит.

Ну пил! Ну с получки, ну с премии, ну после бани!.. Ну в день шахтера, ну в день рыбака, ну в день Парижской коммуны!.. Но ведь не в дре-бадан?..

Женщина с синяком выразительно молчит.

Ну в дребадан, ну, как свинья, ну, как зюзя!.. Но не до белой же горячки! Помнишь, я в ванной пальто стирал? И почти не обварился!..

Женщина с синяком выразительно молчит.

Клав, ну куда ты поедешь! Все ж таки мы с тобой семья!.. И потом – что я тебе сделал? Разве я тебе изменял?..

Женщина с синяком выразительно молчит.

Ну изменял! Ну с Танькой, ну с Веркой, ну с Ленкой!.. Но ведь не с Лариской же!..

Женщина с синяком выразительно молчит.

Ну с Лариской!.. Но ведь у нее же горе было! У нее зонтик украли и в лотерею не сошлось!..

Женщина с синяком выразительно молчит.

Клава, сдавай билет, добром прошу. Ишь придумала – семью разрушать! И главное, что я тебе сделал?.. Я что, тебя бил? Ну бил! Но ведь не до смерти!..

Появляются Нервный юноша и Флегматичная девушка.

Нервный юноша. Лена, ты мне только скажи – любишь или не любишь? Меня устроит любой ответ. Если не хочешь говорить полностью, скажи кратко – да или нет!

Флегматичная девушка. Да.

Нервный юноша. Ты так говоришь «да», как будто боишься меня обидеть. Ты можешь сказать и «нет», я не обижусь. Ну так как же все-таки – да или нет?

Флегматичная девушка. Да.

Нервный юноша. Ты так говоришь «да», как будто тебе это ничего не стоит. Можно подумать, что ты всем так говоришь. Нет, ты сначала подумай, а потом скажи – да или нет?

Флегматичная девушка. Да.

Нервный юноша. Ты так говоришь «да», как будто хочешь поскорей от меня отвязаться. Нет, уж ты, пожалуйста, ответь мне искренне – да или нет?

Флегматичная девушка. Да.

Нервный юноша. Ты так говоришь «да», как будто я тебя к этому вынуждаю. Уж лучше скажи «нет», так будет честнее. Ей-богу, мне будет легче, если ты прямо скажешь «нет». Так да или нет?

Флегматичная девушка. Нет!

Нервный юноша. Так я и знал! Но зачем ты лгала мне целых три года? Если бы не моя настойчивость, ты бы до конца жизни продолжала говорить мне «да»!

Появляются Городской мужчина и Сельский мужчина.

Городской мужчина. Ты, Иван, главное – не стесняйся! Приезжай к нам в Москву в любое время! Не смотри, что у нас тесновато. Мы с женой устроимся в коридоре. Или на кухне. Или в санузле.

Сельский мужчина. Ага.

Городской мужчина. Главное – не смущайся!.. Что ты все один да один?.. Ты с женой приезжай. Детей привези. Соседей захвати. Друзей. И врагов. Прямо всем колхозом и приезжай!..

Сельский мужчина. Ага.

Городской мужчина. Главное – не тушуйся! Мало ли что мы недовольны? Да плюнь ты на нас! Подумаешь, цацы!.. Давить нас, таких, надо!..

Сельский мужчина. Ага.

Городской мужчина. Главное – не теряйся! Приезжай, а там видно будет! Может, и мы с женой к тому времени помрем! Под ногами путаться не будем! Ключ – под половиком. Пижамы – в шкафу. Еда – в холодильнике. Приезжай, Иван, ей-богу, приезжай!..

В дороге все равны. Дорога располагает к искренности. И тем не менее каких только фантастических историй ни рассказывают люди друг другу. Оставшись один на один в вагонном купе.

Перед нами еще одна пара. Они знают друг друга с детского сада. Им есть что вспомнить. Но они не хотят вспоминать. К чему ворошить прошлое, которое им хорошо известно?.. Не лучше ли поговорить о настоящем?

Три мушкетера

Музыкальная комедия С. Бульбы и А. Филатова по мотивам романа Александра Дюма

Песня мушкетеров

Запев

Покуда вертится Земля —

Который уж год! —

У мушкетеров короля

Хватает забот.

Если где-то беда…

Если беда – мы поможем всегда,

Дайте знать, господа,

Что, где, когда…

Словом, если беда —

Мы поможем всегда!..

Покуда вертится Земля —

В жару и в мороз! —

На мушкетеров короля

Всегда есть спрос!

Действие первое

В тишине возникает отчетливое цоканье копыт, чуть позднее в ритмический рисунок этого цоканья вплетается незатейливый голосок сельской дудочки; постепенно мелодия обрастает все новыми голосами и оттенками – так возникает оркестровый лейтмотив спектакля – «тема д’Артаньяна».

Легкой синью вспыхивает небо, и на его фоне мы видим две ясно очерченные контражуром мужские фигуры: одна – высокая, стройная, подтянутая, другая – грузная, приземистая, мешковатая. Эта пара, знакомая нам с детства, словно бы продолжает собой длинную вереницу хрестоматийных образов, навсегда отпечатавшихся в нашей памяти, – Дон Кихот и Санчо Панса, Дон Жуан и Лепорелло, Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак.

(Песня д’Артаньяна и Планше по дороге из Гаскони в Париж, в которой каждый из наших героев излагает свою точку зрения на это путешествие. Д’Артаньян, как и полагается молодому, честолюбивому и к тому же вполне начитанному провинциалу, строит весьма дерзкие планы относительно своей будущности в столице; Планше, как и полагается «человеку из народа», сыплет в адрес хозяина укоризненными афоризмами, из коих следует, что: а) выше головы не прыгнешь; б) в гостях хорошо, а дома лучше; в) ох уж эта молодежь! – и так далее…)

Финал песни переходит в музыку дворцового бала, из чего нетрудно догадаться, что наши друзья наконец достигли цели своего путешествия. Меркнет вечернее небо, зажигаются дворцовые окна, за шторами скользят неясные тени танцующих…

Вот в таком интригующем освещении и предстает перед нашими героями долгожданный Париж. Ошеломленный д’Артаньян, кажется, уже несколько пришел в себя и теперь с любопытством и удовольствием наблюдает происходящее, зато Планше чувствует себя явно не в своей тарелке…

Д’Артаньян. Черт возьми, ты только посмотри, Планше, какой бал закатил его величество по случаю нашего приезда! Просто глазам своим не верю, неужели мы наконец в Париже?..

Планше. Судя по тому, что минуту назад у меня сперли кошелек, – не остается ни малейшего сомнения, сударь, что мы попали именно в Париж!..

Д’Артаньян. Как бы там ни было, старый ворчун, но согласись, что жить в Париже все-таки значительно веселее, чем проводить время в обществе гасконских коров!

Планше. Может, оно и так, сударь, но осмелюсь заметить, что эти самые гасконские коровы, о которых вы изволили отозваться с таким презрением, не имеют противной привычки лазать по чужим карманам…

Д’Артаньян. Да будет тебе оплакивать свой жалкий кошелек, дружище! Он удостоился чести быть украденным именно в Париже, а Париж вполне заслуживает того, чтобы можно было потерять в нем целое состояние!

Планше. Послушать вас, сударь, – так у нас карманы прямо лопаются от денег. А между тем у нас их так мало, что если я подпрыгну пять раз кряду, то вы лишь на пятый раз услышите звон.

Д’Артаньян. Что за беда, приятель!.. Была бы голова на плечах – будут и деньги. Через неделю-другую я поступлю на королевскую службу, и уж тогда-то мы с тобой станем настоящими богачами.

Планше. Охотно верю, сударь, но боюсь, что до той поры нам придется ночевать в придорожной канаве. Судите сами, какой же хозяин впустит нас к себе на ночь глядя, да еще задаром?..

Д’Артаньян. Гм… Верно… Признаться, об этом я не подумал!.. А впрочем это и к лучшему. В самом деле, что может быть приятнее для усталого путешественника, чем ночлег под открытым небом?

Планше. Как, сударь! Неужели вы намереваетесь расположиться прямо здесь, в королевском саду, в двух шагах от дворца его величества?.. Сразу видно, что вам никогда не приходилось сиживать за решеткой, иначе бы вам и в голову не могла прийти столь безрассудная идея!

Д’Артаньян. Э-э, полно, старина! Я чувствую себя настолько утомленным с дороги, что у меня нет ни малейшего желания искать более подходящее место для ночлега. А что касается королевского дворца, то он мне ничуть не мешает…

Планше. Как вам будет угодно, сударь, да только сердце мне подсказывает, что нам следует держаться подальше от этого места, ибо там, где дворец, – там и власть, где власть – там и полиция, где полиция – там и тюрьма, а где тюрьма – там нам с вами делать нечего.

Д’Артаньян. Честное слово, меня начинает мутить от твоих поучений, Планше! Достаточно того, что я терпеливо выслушивал тебя от Гаскони до самого Парижа! Или ты полагаешь, что твой хозяин настолько глуп, что не в состоянии распорядиться своей судьбой сам?..

Планше. Одному только Богу известно, как мне обидно слышать такие слова, сударь! Разве вы не помните, что накануне отъезда в Париж ваш батюшка наказывал мне беречь вас от дурных поступков…

Д’Артаньян. Боюсь, как бы тебе в скором времени не пришлось искать себе другого подопечного, милейший! Я, как ты уже успел заметить, не из робкого десятка, а трусость – малоподходящий советчик для того, кто привык смело смотреть в глаза судьбе.

Планше. Трусость? Помилуй бог, да какая же это трусость? Осторожность, сударь, исключительно осторожность! А осторожность, надо вам сказать, в иных делах приносит куда больше пользы, чем слепая отвага… (Замечает яростный взгляд д’Артаньяна.) Молчу, сударь, молчу, молчу, молчу…

Планше благоразумно умолкает и, кстати сказать, весьма вовремя, ибо в следующую секунду в освещенном проеме одного из дворцовых окон появляется влюбленная пара, в которой всякий хоть сколько-нибудь посвященный в нашу историю без труда узнает Королеву и герцога Бэкингема. Между ними происходит бурное объяснение, невольными свидетелями которого становятся наши доблестные герои.

Королева. Будьте же благоразумны, герцог, и подумайте, наконец, о той опасности, которой вы подвергаете и себя и меня, оставаясь здесь еще хотя бы на минуту! Если господин кардинал узнает о вашем пребывании в Париже…

Бэкингем. О Королева, я уже не впервые слышу от вас имя его преосвященства, и всякий раз, когда вы его произносите, я замечаю в ваших глазах некое подобие тревоги…

Королева. Я боюсь этого человека, герцог! Не стану от вас скрывать, что его преосвященство проявляет ко мне значительно больший интерес, чем это приличествует его сану и положению…

Бэкингем. Вот как! Однако у этого святоши довольно странные представления о любви, если он надеется завоевать ваши симпатии тем, что держит вас в постоянном страхе.

Королева. О, его преосвященству нельзя отказать в сообразительности. Он вовремя понял, что ему никогда не добиться моего благорасположения, и поэтому единственно, что им теперь движет, – это желание отомстить.

Бэкингем. Какая низость! Этот негодяй намеревается отомстить женщине, чья вина состоит только в том, что она отвергла домогательства назойливого поклонника!

Королева. Теперь вы знаете все, и поэтому вам нетрудно представить себе весь ужас моего положения, если господину станет известно о нашем свидании, герцог…

Бэкингем. Будь вы самая обыкновенная горожанка – я бы мог вас похитить, и никто – даже сам кардинал! – не сумел бы мне в этом помешать, но, к моему великому несчастью, вы – Королева Франции, и поэтому моя шпага бессильна вам помочь!

Королева. Самое большее, что вы можете для меня сделать, герцог, – это как можно скорее покинуть Париж! Ручаюсь, что мое отсутствие на балу не ускользнуло от зорких глаз его преосвященства и он уже послал за мной своих соглядатаев…

Бэкингем. О Королева! Если бы речь шла только о моей ничтожной жизни, я бы не тронулся с места, но на карту поставлена ваша честь, и я повинуюсь голосу рассудка!..

Королева. Торопитесь же, герцог, именем нашей любви я заклинаю вас, торопитесь! Через несколько минут стража закроет городские ворота, и вам не удастся выбраться из города незамеченным…

Бэкингем. Я покидаю вас, моя Королева! Однако прежде, чем отправиться в обратный путь, я позволю себе дерзость попросить у вас какую-нибудь безделушку… какой-нибудь пустячок… словом, какой-нибудь предмет, который мог бы послужить залогом нашей будущей встречи…

Королева. Право же, я не знаю, что подарить вам, герцог! Если бы вы сказали мне об этом заранее… Разве вот эти алмазные подвески… Это, пожалуй, единственное, чем я могу распорядиться по своему усмотрению.

Бэкингем. Алмазные подвески! Я увезу их с собой в Лондон, и они ежедневно… нет, ежечасно… нет, ежеминутно будут пробуждать во мне воспоминания о сладких и недолговечных мгновениях, проведенных мною возле вас, моя королева!

(Дуэт Королевы и Бэкингема о любви, преодолевающей государственные границы и расстояния, а также об алмазных подвесках, которым суждено отправиться в Лондон.) Кое-кому со стороны может показаться, что любовное свидание Королевы и Бэкингема идет к благополучному концу, но в том-то и дело, что именно с этой роковой минуты, по существу, и начинаются настоящие неприятности. В некую злосчастную минуту алмазные подвески выскальзывают из рук влюбленных и с тихим мелодичным звоном падают на дорожку дворцового сада. «О боже!» – только и произносит Королева. «Ах дьявол!» – восклицает ошеломленный Бэкингем, и тотчас же вслед за этим окно погружается во мрак. К месту, куда только что упали подвески, устремляются д’Артаньян и Планше.

Д’Артаньян. Клянусь моей шпагой, Планше, это приключение стоит того, чтобы мы приняли в нем участие! Знаешь ли ты, кого тебе только что посчастливилось увидеть?..

Планше. Как не знать, сударь! Та, которая дама, – наша добрая Королева, а тот, который мужчина, – ее кавалер! Только я никак не возьму в толк, что же вы теперь намерены делать, сударь?

Д’Артаньян. Прежде всего разыскать алмазные подвески. Кто знает, может быть, мне удастся вернуть их тому, кому они принадлежат!.. А, вот они… (Поднимает подвески.)

Планше. Не нравится мне вся эта история, сударь! По всему видать, что эти побрякушки стоят немалых денег, и если полиция найдет их у вас – вам не поздоровится…

Д'Ар таньян. Что же ты предлагаешь? Оставить подвески на этом самом месте и ждать, пока за ними не явятся шпионы господина кардинала?

Планше. Могу вам сказать только одно, сударь. Здесь дело пахнет политикой, а от политики следует держаться подальше, уж это я вам точно говорю.

Д’Артаньян. О какой политике ты мне толкуешь, любезный, если речь идет не больше не меньше, как о соединении двух любящих сердец?

Планше. Видите ли, сударь, когда трубочист соблазняет прачку – это еще может сойти за любовь, но когда на ваших глазах наставляют рога королю Франции – это уже чистая политика!

Д’Артаньян. Ну довольно, приятель! Если ты так малодушен, что готов принять собственную тень за привидение, то можешь отправляться обратно в Гасконь, а уж мне предоставь делать то, что сочту необходимым.

Планше. Воля ваша, сударь, да только малодушие тут ни при чем. Какое же это малодушие, ежели это не малодушие, а осторожность?

Осторожность, сударь, исключительно осторожность! А осторожность, надо вам сказать… Ну молчу, сударь, молчу, молчу, молчу…

И на этот раз Планше умолкает как нельзя более кстати, ибо в одном из дворцовых окон появляется новая пара, которую, судя по последующему диалогу, вряд ли связывают интимные отношения. Это начальник тайной полиции граф де Рошфор и его ближайшая помощница Миледи. Как мы убедимся впоследствии, этим двоим будет суждено сыграть далеко не последнюю роль в нашей истории.

Рошфор. Тысяча чертей! Кажется, мы их упустили, Миледи! А ведь еще минуту назад мои люди видели, как они преспокойно любезничали у окна…

Миледи. (Саркастически.) Минуту назад!.. Я замечаю, граф, в последнее время тайная полиция имеет обыкновение появляться на месте происшествия ровно через минуту после того, как оттуда уходит последний зевака…

Рошфор. Миледи, если вы намерены меня отчитывать, то я решительно не советую вам этого делать. Я уже не первый год занимаю пост начальника тайной полиции, и мои заслуги избавляют меня от необходимости выслушивать нарекания подчиненных.

Миледи. У меня и в мыслях не было вас отчитывать, граф! Я только передала вам слова его преосвященства, который высказывает крайнее недовольство вашей работой!

Рошфор. (В замешательстве.) Не может быть!.. Я делаю все возможное… Но кто бы мог предположить, что этот сумасшедший Бэкингем осмелится тайно проникнуть в Париж, да еще заявиться в покои ее величества!

Миледи. Вы меня удивляете, граф! Начальнику тайной полиции следовало бы проявлять большую сообразительность в подобных делах! Бэкингем влюблен, а любовь делает человека безрассудным…

Рошфор. Ах черт! Ну ничего, еще не все потеряно! Я сейчас же прикажу перекрыть все городские ворота, а вслед за этим мои люди перевернут весь Париж вверх дном. Ручаюсь, что этот англичанин еще до исхода суток будет водворен в Бастилию!..

Миледи. И вы полагаете, что арест Бэкингема обрадует господина кардинала? Нет, любезный граф, дело обстоит не так-то просто! Его преосвященство интересует не Бэкингем, а… Королева!.. Необходимо раздобыть доказательства того, что между англичанином и Королевой… ну вы понимаете!

Рошфор. Легко сказать, раздобыть доказательства! Надо думать, Бэкингем не такой олух, чтобы оставить башмак в спальне ее величества! Да и Королева в достаточной степени дорожит своим добрым именем, чтобы…

Миледи. А что бы вы сказали, граф, если бы вдруг узнали, что Королева только что подарила Бэкингему свои алмазные подвески? Да-да, те самые подвески, которые ей подарил его величество! И что бы вы сказали, если бы узнали, что подвески выскользнули из рук Бэкингема и упали на дворцовую дорожку? Да-да, прямо на садовую дорожку под окнами дворца!

И наконец, что бы вы сказали, если бы узнали, что пресловутые подвески находятся там и по сию пору?..

Рошфор. Черт возьми, это было бы замечательно! Итак, если я вас правильно понял, желанная улика у нас в руках. Стоит только распорядиться, чтобы подвески были доставлены его преосвященству, и…

Миледи…и его преосвященство отправит вас под арест! Судите сами, разве не могло случиться так, что Королева, совершая прогулку по саду, случайно – обратите внимание, граф, случайно! – обронила подвески на садовую дорожку?..

Рошфор. Проклятье! У меня просто голова идет кругом… Какого же дьявола вы морочите мне голову с этими подвесками, если от них столько же проку, сколько от пастушьего колокольчика!

Миледи. Немного фантазии, граф! Право же, в вашем положении совсем не вредно чуточку пофантазировать!.. Если Бэкингем потерял подвески, подаренные ему Королевой, то разве не разумно будет предположить, что он попытается исправить свою ошибку?

Рошфор. То есть вернется за подвесками? Что ж, это мысль!.. В таком случае, я знаю, что мне делать. Я сию же минуту вызову отряд гвардейцев и устрою в кустах засаду…

Миледи. (С умилением.) Просто поразительно, как вы до этого додумались, граф! Мне бы такое и в голову не пришло! Не сомневаюсь, что его преосвященство представит вас к заслуженной награде.

Рошфор. (Самодовольно.) Я не устаю вам повторять, Миледи, что нет на свете такой тайны, которая продолжала бы оставаться тайной после того, как ею заинтересовалась тайная полиция! Итак, вперед!..

(Куплеты «злодеев» из тайной полиции, из которых следует, что была бы тайная полиция, а тайны к ней приложатся потом.)

Окно, в котором мы видели только что Рошфора и Миледи, гаснет, и наши герои используют временную передышку, чтобы обменяться кое-какими соображениями по этому поводу.

Д’Артаньян. Ты слышал, Планше, они хотят поймать герцога Бэкингема с поличным! Но клянусь моей шпагой, прежде чем они успеют это сделать, им придется иметь дело со мной!

Планше. Господь с вами, что это вы такое говорите, сударь! Да ведь их же набьется тут видимо-невидимо… Шутка сказать, целый отряд…

Д’Артаньян. Что делать, дружище! Если уж судьбе было угодно назначить мне такое испытание, я должен выдержать его с честью, как это подобает настоящему гасконцу!

Планше. Помяните мое слово, сударь, добром это не кончится. Или нас продырявят шпагой, или мы угодим на плаху! А между тем, ежели вы помните, сударь, у нас были совсем другие планы…

Д’Артаньян. Значит, по-твоему, самое разумное, что нам остается, – это удрать? Удрать в тот самый момент, когда благородный Бэкингем подвергается наибольшей опасности? Нет, приятель, я вижу, ты от страха совсем потерял голову…

Планше. Не совсем, сударь, не совсем!.. Сегодня я еще могу позволить себе почесать собственную макушку, а вот завтра палач может лишить меня этого удовольствия. И если это случится, то исключительно благодаря вашей милости…

Д’Артаньян. Ну вот что, любезный… Я так устал от твоего бесконечного нытья, что готов отпустить тебя на все четыре стороны. К тому же мне не хотелось бы иметь рядом с собой человека, который может спасовать в самую решительную минуту!

Планше. Опять вы упрекаете меня бог знает в чем, сударь! А ведь я пекусь только о вашем благе… Может, иногда и скажу что не так, но ведь это от доброго сердца. Вы, сударь, человек горячий, а в таких делах нужна осторожность. Осторожность, сударь, исключительно, осторо… ну молчу, сударь, молчу, молчу, молчу!..

Планше умолкает в ту самую минуту, когда в одном из дворцовых окон появляются встревоженная Королева и ее очаровательная кастелянша Констанция Бонасье.

Королева.…Это случилось так неожиданно, что в первую секунду ни я, ни герцог даже не сообразили, что произошло… И только донесшийся снизу мелодичный звон объяснил нам, какую мы совершили оплошность!

Констанция. Ах ваше величество, стоит ли убиваться из-за такого пустяка. Да я хоть сейчас готова спуститься в сад и разыскать эти подвески!.. А если ко мне сунутся гвардейцы его преосвященства, я найду, что им сказать, будьте уверены!..

Королева. О, подвески – не главная причина моего беспокойства, дитя мое!.. Судьба герцога – вот что сейчас волнует меня больше всего на свете. Ведь он не покинет Париж раньше, чем подвески снова не окажутся у него в руках…

Констанция. Так, значит, герцог попытается проникнуть в сад?.. Но ведь ему должно быть известно, что тайная полиция только и ищет случая, чтобы его арестовать!..

Королева. Вот этого-то и нельзя допустить ни в коем случае, дитя мое!.. Если бы вам удалось увидеться с герцогом и уговорить его немедленно исчезнуть из Парижа, я была бы вам искренне признательна…

Констанция. Нет другого поручения, ваше величество, которое я выполнила бы с большим удовольствием. Ах как вы, должно быть, счастливы, что вас любит такой благородный, отважный и добрый рыцарь, как герцог Бэкингем!

Королева. Счастлива ли я?.. Вот, уж не знаю… Наверное, все-таки счастлива. Ибо, хотя и принято считать, что любовь приносит одни несчастья, но мир без этих несчастий был бы невыносим!

(Дуэт Королевы и Констанции, из которого следует, что любовь беспощадна как к королевам, так и к их кастеляншам.)

Окно гаснет, и д’Артаньян с Планше снова затевают очередной обмен мнениями. Что и говорить, Париж – поистине неиссякаемый источник для впечатлений…

Д’Артаньян. Ты видел, Планше? Нет, я тебя спрашиваю, ты видел это очаровательное создание? Клянусь моей шпагой, эта женщина прекрасней, чем сама Королева!

Планше. Просто не знаю, что вы в ней нашли, сударь… На первый взгляд она, может, и ничего, а ежели вглядеться, так ничего особенного. У нас в Гаскони встречаются и получше…

Д’Артаньян. Ах, да что ты смыслишь в таких делах, приятель! Готов отдать голову на отсечение, что она – лучшее из того, что Господь когда-либо создавал на этой земле!

Планше. Да вы никак и вправду влюбились, сударь? Мало вам других хлопот, так теперь подавай еще и любовь! Мой вам совет, сударь, ежели хотите дожить хотя бы до моих лет, не подпускайте к себе женщину ближе чем на полмили…

Д’Артаньян. Черт возьми, да я сделаю все возможное, чтобы расстояние между нами не превышало и полдюйма! И разрази меня гром, если я не добьюсь своего!

Планше. Поступайте как знаете, сударь, да только помните, что во всяком деле требуется осторожность. Осторожность, сударь, исключительно осторожность… Ну, молчу, сударь, молчу, молчу, молчу…

В наступившей тишине слышен вкрадчивый шорох садового гравия, и вот на фоне смутно белеющей во мраке дворцовой стены вырастает фигура герцога Бэкингема. В ту же секунду рядом с ним появляется еще одна фигура, закутанная в плащ, в которой мы узнаем Констанцию.

Констанция. О, умоляю вас, только не хватайтесь за шпагу, милорд! Это вызовет излишний шум и не принесет вам ничего, кроме неприятностей.

Бэкингем. Констанция? Что вы здесь делаете в столь позднее время?.. Я полагал, что во дворце все уже спят и я смогу пробраться в сад, не привлекая к себе ненужного внимания.

Констанция. О, здешняя тишина зачастую бывает обманчива, милорд. И если говорить напрямик, то я пришла сюда как раз для того, чтобы напомнить вам об этом.

Бэкингем. Весьма признателен вам за вашу трогательную опеку, милая Констанция, но я уже давно вышел из того нежного возраста, когда мужчина еще испытывает нужду в опекунах.

Констанция. Я высоко ценю вашу отвагу, милорд, однако согласитесь, что даже столь отчаянному храбрецу, как ваша милость, не стоит рисковать жизнью там, где в этом нет никакой необходимости!..

Бэкингем. Право же, вам не стоит тратить время на бесплодные уговоры, Констанция. Я не уйду отсюда до тех пор, пока не разыщу подвески ее величества! Это долг моей чести, а я не привык оставаться должником.

В это время из своего укрытия появляются д’Артаньян и Планше.

Д’Артаньян. Если я вас правильно понял, вы ищете алмазные подвески, милорд? В таком случае соблаговолите взглянуть вот сюда. Как знать, может быть, это как раз то, что вам подойдет?.. (Протягивает Бэкингему подвески.)

Бэкингем. Подвески Королевы? Гм, действительно… Нет никакого сомнения, что это они! Однако позвольте полюбопытствовать, каким образом они попали к вам в руки, юноша?

Д’Артаньян. Честно говоря, довольно странным, милорд! Думаю, что не очень погрешу против истины, если скажу, что эти подвески свалились прямо с неба…

Бэкингем. Назовите же ваше имя, юноша, дабы я мог знать, кому я обязан спасением своей чести и кого мне следует благодарить.

Д’Артаньян. Д’Артаньян, с вашего позволения. Я охотно прибавил бы к этому какой-нибудь титул, но, к сожалению, ничего подходящего не приходит мне на ум!

Констанция слабо вскрикивает, и перед нашими доблестными героями словно из-под земли вырастает отряд гвардейцев.

Нач. отряда. Герцог Бэкингем! Я имею личный приказ его преосвященства господина кардинала взять вас под арест! Предлагаю вам сдать оружие и следовать за мной!

Бэкингем. До сих пор еще ни одному человеку не удавалось арестовать первого министра Англии! Не думаю, чтобы вы представляли собой счастливое исключение, капитан.

Нач. отряда. Считаю своим долгом предупредить вас, милорд, что в случае вашего сопротивления мы будем вынуждены применить оружие!

Бэкингем. Если ваша правота нуждается в такого рода подкреплении, то прошу вас, не стесняйтесь, капитан! Моя шпага всегда к вашим услугам!..

Гвардейцы обнажают шпаги и в ту же секунду оказываются лицом к лицу с неизвестно откуда взявшимися мушкетерами его величества. Не нужно обладать особой проницательностью, чтобы догадаться, что перед нами-Ат о с, Портос и Арамис.

Атос. Именем короля я требую, капитан, чтобы вы объяснили мне, что здесь происходит!.. Я жду ответа, капитан, вы слышите, черт возьми, я жду, а между тем это вовсе не входит в мои привычки!

Нач. отряда. Я подчиняюсь только его преосвященству господину кардиналу, сударь, и не понимаю, с какой стати я должен давать вам какие-либо объяснения.

Портос. На худой конец, мы как-нибудь обойдемся и без твоих объяснений, дружок, но я бы посоветовал тебе держаться чуточку поскромнее, когда ты разговариваешь с мушкетерами его величества!..

Нач. отряда. Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, сударь, и честь моего мундира не позволяет мне отвечать на вопросы, касающиеся моей службы!

Арамис. О, разумеется, господин капитан, разумеется! Но согласитесь, что там, где шестеро выступают против одного, всякие разговоры о чести мундира лопаются, как мыльные пузыри…

Нач. отряда. Как бы там ни было, господа, но, согласно приказу его преосвященства, я обязан препроводить этого господина (указывает на Бэкингема) в Бастилию. Надеюсь, вы не воспрепятствуете мне исполнить то, что является моим непосредственным долгом?

Атос. Воспрепятствуем, капитан, и еще как воспрепятствуем. Можете передать его преосвященству, чтобы он спрятал подальше ту самую награду, к которой собирался вас представить не далее как завтра утром.

Портос. Жаль, конечно, малыш, что сегодняшняя неудача основательно подорвет твою карьеру… Ну да тут уж ничего не поделаешь. Самое главное, постарайся не угодить на мою шпагу, а все остальное – сущие пустяки…

Арамис. Очень сожалею, господин капитан, что наше знакомство случилось при столь огорчительных для вас обстоятельствах, но ведь справедливость превыше всего, не так ли?..

Нач. отряда. Это… это… это беззаконие, господа! Я обещаю вам, что вы жестоко поплатитесь за оскорбление гвардейского мундира! Мой отряд будет иметь честь атаковать вас! И немедленно!

Атос. Милости просим, капитан! И пусть вас шестеро, а нас всего только трое, мы призываем вас не стесняться и вести себя так, как если бы было наоборот!

Нач. отряда. Жребий брошен, господа! Уж если вы не озабочены тем, что вас насчитывается всего трое, то мне и вовсе не следует горевать, если вас станет на троих меньше!

Д’Артаньян. Гм…Простите, что я вмешиваюсь, капитан, но я в таких случаях тоже имею обыкновение проветривать свою шпагу. Так что пусть вас не удивляет, если при более внимательном подсчете вы обнаружите, что нас не трое, а четверо.

Нач. отряда. Поздравляю с пополнением, господа! Вас стало несколько больше, но это отнюдь не значит, что в связи с этим у нас прибавилось забот. Ведь четверо – это еще не шестеро, не так ли, господа?

Бэкингем. Да, но пятеро – это уже не четверо, капитан! Я имею честь быть как раз пятым. Так что, если вы хотите составить наиболее полную картину происходящего, потрудитесь пересчитать нас еще раз!

Нач. отряда. Итак, вас уже пятеро. Тем лучше! По крайней мере, теперь уже никто не посмеет обвинить нас в легкой победе. Ведь пятеро – это уже почти шестеро!

Планше. Не почти шестеро, капитан, а ровно шестеро. Так-то оно будет вернее. Неужто же вы думаете, что я буду стоять в сторонке и глядеть, как вы станете лупить этаких славных ребятишек?..

Д’Артаньян. Браво, Планше! Ну вот, мы уравнялись в правах, капитан! А теперь, если вы не против, то мы готовы преподать вам урок хороших манер. Шпаги наголо, мушкетеры!..

Между мушкетерами и гвардейцами завязывается отчаянная схватка, в которой мушкетеры одерживают победу, а посрамленные гвардейцы отступают.

Бэкингем. Благодарю вас, друзья мои! Если бы не ваша помощь, я бы весь остаток сегодняшней ночи занимался тем, что отпугивал крыс в одном из самых глубоких подвалов Бастилии.

Атос. О, это не стоило нам ни малейшего труда, милорд! Подобные стычки с гвардейцами для нас не редкость, и сегодня мы лишь использовали удобный случай, чтобы задать им очередную трепку.

Портос. У нас с ними старые счеты, милорд, и всякий раз, когда нам удается застать их за неблаговидным делом, мы, как говорится, сполна отводим душу.

Арамис. Вы ведь сами имели возможность убедиться, милорд, что эти люди не отличаются избытком благородства, так что нам приходится время от времени напоминать им правила хорошего тона.

Бэкингем. Во всяком случае, вы спасли мне жизнь, и она, смею надеяться, чего нибудь да стоит! (Замечает д’Артаньяна.) Вам я обязан вдвойне, храбрый юноша! К сожалению, обстоятельства вынуждают меня немедленно покинуть Париж, и я не имею возможности отблагодарить вас так, как вы того заслуживаете, но надеюсь, что наша первая встреча окажется не последней!..

Атос. (дАртаньяну.) Не кажется ли вам, сударь, что мы вправе поинтересоваться, кто вы такой? Судя по одежде, вы в Париже недавно, но ваше умение владеть оружием сделало бы честь любому парижанину.

Д’Артаньян. Я родом из Гаскони, господа, и приехал в Париж в надежде поступить на королевскую службу. Однако я не имею никакого рекомендательного письма, и это, вероятно, очень затруднит дело.

Портос. Черт возьми, разве сегодняшний бой не самая лучшая рекомендация? Ручаюсь, что господин де Тревиль охотно зачислит вас в мушкетеры его величества! И будь я проклят, если этого не случится завтра же!..

Д’Артаньян. Это было бы превосходно, господа! Хотя я никогда не имел счастья носить мушкетерский плащ, но в душе я уже давно считаю себя мушкетером его величества!

Арамис. Яи мои друзья готовы оказать вам всяческое содействие, но, прежде чем мы станем ходатайствовать за вас перед капитаном королевских мушкетеров, нам бы хотелось услышать ваше имя.

Д’Артаньян. Д’Артаньян, господа!

Атос. (Кланяясь.) Атос!

Портос. (Кланяясь.) Портос!

Арамис. (Кланяясь.) Арамис!

(Песня мушкетеров, из которой следует, что три мушкетера – хорошо, а четыре – еще лучше.) Затихает мушкетерская песня, и мы переносимся в дом Констанции Бонасье. Слышны чьи-то оживленные голоса, и в следующую секунду на сцене появляется Констанция. За ее спиной мы видим д’Артаньяна и Планше.

Констанция. Добро пожаловать, господа! Смею надеяться, что здесь вы будете чувствовать себя как дома!..

Слышен сварливый голос господина Бонасье: «Констанция! Это ты, Констанция?»

Мой муж не очень охотно принимает постояльцев, но думаю, что для вас он сделает исключение!

Появляется средних лет толстяк с круглой благодушной физиономией. Очевидно, это и есть господин Бонасье.

Позвольте представить вам моего мужа, господа!

Бонасье. (Важно.) Мое имя – Бонасье. Я являюсь мужем этой дамы и хозяином лучшей галантерейной лавки в Париже.

Д’Артаньян. Меня зовут д’Артаньян, сударь. Я также являюсь обладателем кучи всяких достоинств, перечисление которых заняло бы слишком много времени.

Планше. (Кланяясь.) Планше, к вашим услугам. Я имею честь быть личным секретарем господина д’Артаньяна.

Констанция. Мне остается добавить, что эти доблестные рыцари только что спасли меня от верной гибели.

Бонасье. Вот как! На тебя напали разбойники? Что же ты мне сразу этого не сказала? (Д’Артаньяну и Планше.) Отныне я ваш должник, господа, и потому готов сделать для вас все, что будет в моих силах!

Д’Артаньян. Дело в том, сударь, что мы только сегодня прибыли в Париж…

Планше.…и не успели облюбовать себе местечко на каком-нибудь постоялом дворе…

Бонасье. Ни слова больше! Я понял вас, господа! С этой минуты вы – гости этого дома!

А чтобы не показаться вам голословным, я сейчас же спущусь в подвал и захвачу оттуда несколько бутылочек превосходного божанси.

Планше. Вот это дело, господин Бонасье! Я, пожалуй, отправлюсь с вами. Может быть, вам придет в голову захватить с собой что-нибудь еще, а ведь у вас только две руки, не правда ли?

Бонасье. (Тускло.) Вы очень любезны, сударь!

Планше и господин Бонасье уходят, Констанция и д’Артаньян остаются одни.

Констанция. Ах как мне благодарить вас за то, что вы для меня сделали!

Д’Артаньян. Это я должен благодарить судьбу за то, что она послала мне встречу с вами!

Констанция. Да будет вам, сударь! Ведь вы же меня совсем не знаете! За время нашего знакомства мы не успели сказать друг другу и трех слов!

Д’Артаньян. С той минуты, как я вас увидел, только эти три слова и вертятся у меня на языке, сударыня!

Констанция. В таком случае, отчего бы вам не сказать их сейчас? Говорите же, я слушаю!

В ту самую минуту, когда д’Артаньян, казалось, уже собрался с духом, чтобы произнести заветные слова, появляются Планше и господин Бонасье, нагружен-ные бутылками и всяческой снедью. Сообразительный Планше вовремя замечает, что кое-кому их шумное появление пришлось некстати.

Планше. (Хлопает себя полбу.) Дьявол!

Бонасье. Что вы имеете в виду, любезный?

Планше. Сыр!

Бонасье. Сыр?

Планше. Сыр! Ну конечно же, сыр! Чудесный лимбургский сыр, мягкий, как воск, и желтенький, как июльское солнышко!

Бонасье. Не хотите ли вы сказать, любезный, что нам придется еще раз спуститься в подвал?

Планше. Именно это я и хочу сказать, господин Бонасье! Судите сами, ну какой же приличный ужин обходится без лимбургского сыра!

Планше и Бонасье уходят.

Констанция. Так на чем мы остановились, сударь? Помнится, вы обещали сказать мне три таинственных слова…

Д’Артаньян. (В смущении.) Честно говоря, со шпагой я управляюсь куда легче, чем со словами…

Констанция. Итак, насколько я понимаю, вы передумали выполнить обещанное?

Д’Артаньян. Я имел честь родиться в Гасконии, сударыня, а гасконцы, как известно, не бросают слов на ветер.

Констанция. Так говорите же, я слушаю!..

Едва д’Артаньян, поборов свое смущение, открывает рот, чтобы произнести требуемые слова, как снова появляются Планше и Бонасье; в руках у последнего тяжеленный круг лимбургского сыра, смахивающий на здоровенный мельничный жернов.

Планше. (Снова хлопает себя по лбу.) Дьявол!

Бонасье. (Опасливо.) На что это вы намекаете, любезный?

Планше. На каплуна, господин Бонасье! На того самого розового каплуна, которого мы оставили зябнуть в подвале! Бедняга, надо думать, весь покрылся пупырышками.

Бонасье. Означает ли это, что мы с вами должны опять вернуться в подвал?

Планше. (Твердо.) Означает, господин Бонасье, означает! Необходимо сейчас же доставить окоченевшего бедолагу на стол! Право же, здесь ему будет веселее…

Планше и Бонасье снова уходят.

Констанция. Ну так где же ваши три слова, сударь? О, да я вижу, вы просто струсили!

Д’Артаньян. Если бы вы были мужчиной, сударыня, я бы вам доказал, что гасконцам незнакомо чувство страха!

Констанция. Но я не мужчина, и потому вам придется воздержаться от подобных доказательств, сударь!

Д’Артаньян. Честное слово, я не хотел вас обидеть, я только хотел сказать…

Констанция.…три слова, не так ли?

Д’Артаньян. Именно так, сударыня!

(Дуэт Констанции и д’Артаньяна о любви с первого взгляда и о трех словах, без которых в любви, видимо, никак не обойтись.)

Появляются Планше и Бонасье, галантерейщик, отдуваясь, тащит огромного каплуна. Планше замечает, что разговор между д’Артаньяном и Констанцией достиг кульминационной точки, и поэтому тут же незамедлительно хлопает себя по лбу.

Планше. Дьявол!

Бонасье. (Агрессивно.) Что это вы зарядили трескать себя по лбу, любезный?

Планше. Гусиная печенка, господин Бонасье! Совсем выпала из головы эта гусиная печенка! А она такая славненькая, такая пряная, такая душистая, что без нее никакая закуска не полезет в горло!

Оба быстро уходят.

Констанция. (Неожиданно вскрикивает.) О Боже мой!

Д’Артаньян. Что с вами, сударыня?

Констанция. Я совсем забыла о моей бедной Королеве! А ведь она ждет не дождется известий о Бэкингеме и о подвесках. Прошу меня простить, сударь, но мне необходимо сию же минуту отправиться во дворец.

Д’Артаньян. (Галантно.) Позвольте мне проводить вас! Я полагаю, что столь поздняя прогулка по Парижу для женщины с вашей внешностью небезопасна!

Констанция. О, не беспокойтесь, сударь! Это ведь совсем недалеко, как вы имели возможность убедиться! А кроме того, если бы мы исчезли из дома вдвоем, муж стал бы ревновать меня к вам!

Д’Артаньян.…И имел бы на это все основания, сударыня!

Констанция. (Торопливо.) Ваша комната наверху. Чистое белье и полотенца вы найдете в шкафу. До встречи, сударь!

Констанция исчезает, и д’Артаньян остается один.

Д’Артаньян. Вот он, настоящий Париж! Сюда, искатели приключений! За одну ночь в Париже вы сумеете пережить столько неожиданностей, сколько вам не выпадет за всю вашу жизнь!

(Куплеты д’Артаньяна о том, что такое настоящий Париж в представлении настоящего мужчины.)

Ого! Сюда идут! Оказывается, мы с Планше еще не самые поздние гости в этом уютном гнездышке! Терпеть не могу подслушивать чужие разговоры, но, видно, в Париже так уж принято.

Д’Артаньян прячется за портьеру; секундой позже в гостиной появляются Рошфор и Миледи.

Миледи. Странно!.. Мне казалось, здесь только что кто-то был! Во всяком случае, я заметила, как за окном мелькнула чья-то тень.

Рошфор. Стоит ли обращать внимание на пустяки, Миледи? Сейчас необходимо как можно скорее арестовать эту интриганку Бонасье и узнать, где она прячет подвески!

Миледи. Т-с-с!.. Я слышу чьи-то голоса… Полагаю, будет лучше, если мы спрячемся за портьеру… Иначе мы рискуем спугнуть канарейку прежде, чем захлопнется клетка!..

Миледи и Рошфор прячутся за портьеру; входят Планше и Бонасье.

Бонасье. (Отдуваясь.) Предупреждаю вас, любезный, если вы еще раз надумаете хлопнуть себя по лбу, то делайте это так, чтобы я не видел!..

Планше. Дьявол! (С размаху хлопает по лбу господина Бонасье.)

Бонасье. (Оторопев.) Это как же вас понимать, любезный?

Планше. (Деловито.) Комар, господин Бонасье! Здоровущий комар! Вот уж никогда бы не подумал, что в Париже такая тьма комаров!..

Бонасье затравленно озирается по сторонам и вдруг замечает, что в гостиной нет ни д’Артаньяна, ни Констанции.

Бонасье. Эгей, любезный! А вы, я вижу, парень не промах!.. Решили обвести вокруг пальца старого добряка Бонасье, не правда ли?..

Планше. О чем это вы толкуете, сударь, ума не приложу…

Бонасье. Да полно вам прикидываться простачком! Покамест я без устали таскал вам из подвала всякую снедь, ваш хозяин преспокойно любезничал с моей женой!..

Планше. Э-э, вы плохо знаете моего хозяина, господин Бонасье! Для него женщина все равно что касторка! Бывало, как увидит какую-нибудь красотку, так его прямо с души воротит!..

Бонасье. Это от моей-то жены его с души воротит? Да знаете ли вы, любезный, что моя жена входит в первую десятку красавиц Парижа!

Планше. Уж не знаю, как у вас в Париже, господин Бонасье, а у нас в Гаскони на такую и смотреть бы никто не стал!

Бонасье. (Задыхаясь от возмущения.) Ах вот как, любезный, значит, вашему хозяину моя жена не пара? Ему подавай торговку с парижского рынка!.. Позвольте вам заметить, любезный, что у вашего хозяина испорченный вкус!..

Планше. Напрасно стараетесь, господин Бонасье! Как вы ни расхваливайте свою жену, а все равно не видать ей моего хозяина, как своих ушей!

Бонасье. Ну это мы еще посмотрим! Ручаюсь, не пройдет и недели, как он влюбится в нее без памяти! Уж вы мне поверьте, любезный, мы и не таких обламывали!

(Куплеты Планше и Бонасье, из которых следует, что иногда семейный престиж бывает дороже супружеской чести.)

Бонасье замечает, что портьера, за которой спрятались Рошфор и Миледи, колеблется, и это наводит его на некоторые размышления.

Бонасье. (Торжествующе.) Ага! Взгляните-ка сюда, любезный! Что я вам говорил! Вот они где, голубчики!..

Планше. (Торопливо.) Да будет вам горячиться, сударь! Это всего-навсего ветер, а вам уж привиделось бог знает что!..

Бонасье. (Победнораспахивает портьеру.) Ветер? Как бы не так! Вот она, эта милая парочка!

Из-за портьеры появляются Рошфор и Миледи. Планше, как видно, ошарашен ничуть не менее господина Бонасье; оба в растерянности отступают.

Бонасье. (Наконец приходит в себя.) Я не имею чести вас знать, господа! Кто вы такие и что вам нужно в моем доме?

Рошфор. Не будь таким любознательным, приятель. Тебе это не идет…

Миледи. Дождись, пока с тобой захотят познакомиться…

Бонасье. Я зарание приношу вам свои извинения, господа, но если вы грабители, то я буду вынужден обратиться в полицию.

Рошфор. Не затрудняйся, приятель. Полиция уже здесь.

Миледи. (Любезно.) Другими словами, мы и есть полиция.

Бонасье. Но я не понимаю, что вас привело ко мне, господа. Я – честный торговец и верный слуга короля, а моя жена, как вам, наверное, известно, служит кастеляншей у самой Королевы…

Рошфор. Вот она-то нас и интересует!..

Миледи. Покажи-ка нам свою голубку, приятель!

Бонасье. Моя жена… Констанция… честное слово, господа, она только что была здесь…

Рошфор. Ах, значит, ее уже нет?..

Миледи. Держу пари, что она у Королевы!

Бонасье. Возможно, господа, возможно!.. Моя жена целыми днями проводит во дворце. Королева без нее и шагу ступить не может!

Рошфор. Скажи, приятель, а не упоминала ли твоя жена о… о подвесках?

Миледи. Может быть, ты знаешь, куда она их спрятала?

Бонасье. (Солидно откашливаясь.) С этого и надо было начинать, господа! Подвязки – это по моей части. Я ведь, как известно, галантерейщик.

Планше. (Желая вступить в разговор.) Это уж точно, господа! Что касается подвязок – тут с господином Бонасье никто не может сравниться!..

Миледи. Это что еще за болван?

Планше. Если вам нетрудно, называйте меня просто Планше, сударыня. Я, видите ли, только сегодня прибыл из Гаскони и еще не привык к местному жаргону.

Рошфор. Незачем тратить время на разговоры с этими болванами, Миледи! Нас ждут дела поважнее!..

Миледи. Вы правы, Рошфор! Подвески должны оказаться в наших руках еще до наступления рассвета!

Миледи и Рошфор исчезают так же неслышно, как и появились; в следующую секунду из-за портьеры выскакивает д’Артаньян.

Бонасье. О Господи! Что это вы все затеяли играть в моем доме в прятки?..

Д’Артаньян. Простите меня, господин Бонасье, за то, что, я воспользовался вашей портьерой, но меня вынудили к этому чрезвычайные обстоятельства!

Планше. Если судить по вашему виду, сударь, то вздремнуть нам сегодня не придется?

Д’Артаньян. Да и поужинать, видно, тоже! Ты слышал, они хотят арестовать Констанцию!..

Планше. Что толку из того, что им удастся ее арестовать? Ведь подвески-то уже уплыли за границу!..

Д’Артаньян. В том-то и дело, что тайной полиции об этом ничего не известно! Они наивно полагают, что подвески все еще в Париже!..

Планше. Черт возьми, если бы вы знали, как мне не хочется соваться в это дело, сударь!

Д’Артаньян. Теперь это наш святой долг, дружище, а долг надо выполнять! Итак, во дворец!..

Д’Артаньян и Планше уходят.

Бонасье. (Кричит им вслед.) Насколько я понимаю, ужин откладывается на утро, господа? (Раздумчиво чешет затылок.)Значит, подвески уплыли за границу, а тайной полиции об этом ничего не известно?.. Хм… А ведь на этом можно неплохо заработать!.. А ну-ка, Бонасье, доставай из сундука свой выходной костюм и топай в тайную полицию! Поторапливайся, старина, пока новость еще не протухла!.. Завтра на парижском рынке за нее не дадут и медного гроша!..

И снова – дворцовый сад. Те же портьеры, что и в доме Бонасье, на сей раз призваны создавать атмосферу дворцовой роскоши – ширмы, альковы, потайные двери – это тот фон, на котором разворачиваются дальнейшие события нашей истории. Появляются Рошфор и Миледи в сопровождении отряда гвардейцев.

Миледи. Галантерейщица еще не выходила из спальни Королевы?

Рошфор. Неужели она собирается пробыть там до утра?

Миледи. Это исключено, граф. Королева придерживается строгого распорядка дня. Не позже полуночи она отправляется в постель!..

Рошфор. (Насмешливо.) Я склонен предполагать, что сегодняшней ночью ей вряд ли удастся уснуть…

Миледи. (Так же насмешливо.) Вы плохо знаете женщин, граф! В самых скверных ситуациях женщина думает прежде всего о хорошем цвете лица… (Появляется запыхавшийся Бонасье.)

Бонасье. Господа! Я имею сообщение чрезвычайной важности!..

Рошфор. Смотрите-ка, да это наш старый знакомый!..

Миледи. Кажется, теперь все члены семьи в сборе?..

Бонасье. (Напыщенно.) Я намерен оказать вам некоторые услуги, господа. Разумеется, за определенную мзду!..

Миледи. Выкладывай, и поскорей!

Бонасье. Хе-хе, так не пойдет, сударыня! Сначала выкладывайте денежки!.. Я ведь добывал эти сведения, можно сказать, рискуя собственной жизнью!..

Миледи. Советую тебе не торговаться с нами, приятель!

Рошфор. Если не хочешь получить хорошую трепку!

Бонасье. (Решительно.) В таком случае я буду нем, как могила, господа! Я ничего не видел и ничего не слышал. К тому же я с детства страдаю полной потерей памяти…

Миледи. Этот дурень еще смеет издеваться над нами!

Рошфор. (Одному из гвардейцев.) Дай-ка ему хорошего пинка, капитан! Говорят, что это самое действенное средство против склероза!..

Гвардеец молча отвешивает Бонасье здоровенного тумака; Бонасье взвизгивает и оседает наземь, как куль с песком.

Миледи. (Участливо.) Тебе уже лучше, приятель?

Рошфор. Или, может быть, добавить еще ложечку?

Миледи. Лекарство, правда, несколько горьковато…

Рошфор. Но зато снимает любое недомогание, как рукой.

Бонасье. Я вспомнил, господа! Честное слово, я вспомнил! Если я правильно понимаю сложившуюся ситуацию, вас интересуют подвязки?..

Миледи. Подвязки нас мало интересуют…

Рошфор. Но нас могли бы заинтересовать подвески…

Бонасье. Подвязки это или подвески – это вам лучше знать, а я знаю только, что эти штуки уплыли за границу, а полиции об этом ничего не известно…

Рошфор. (В бешенстве.) О черт! Что теперь скажет его преосвященство?

Миледи. Как бы там ни было, но мы должны срочно сообщить ему о случившемся!..

Миледи и Рошфор в сопровождении гвардейцев уходят; Бонасье остается один.

Бонасье. Вот она, благодарность! Нет, как хотите, господа, а я умываю руки!..

(Куплеты Бонасье о том, как трудно в наши дни сохранить добропорядочность.)

Бонасье уходит. Загорается балкон, и в дверном проеме появляются фигуры Королевы и Констанции.

Королева. О, как жестоко я вынуждена расплачиваться за свое легкомыслие! Если к понедельнику подвески не вернутся в Париж, я погибла!..

Констанция. Почему именно к понедельнику, ваше величество?

Королева. А потому, дитя мое, что в понедельник во дворце предполагается бал, на котором я должна появиться в алмазных подвесках. Таково было личное распоряжение его величества, и мне не оставалось ничего другого, как дать свое согласие…

Констанция. Насколько мне помнится, до сих пор его величество не проявлял столь дотошного внимания к тонкостям вашего туалета…

Королева. Ах, Констанция, неужели вам не понятно, что устроительство бала и странная просьба его величества – все дело рук господина кардинала?.. Досье его соглядатаев, и он намерен поймать меня с поличным!

Констанция. Право же, я не знаю, ваше величество, удастся ли мне вам помочь, но зато твердо знаю, что безвыходных ситуаций не бывает.

Королева. Вы очень любезны, Констанция, но в моем сегодняшнем положении мне неоткуда ждать помощи.

Констанция. Но там, где не пролезет кошка, может прошмыгнуть мышь, ваше величество! И то, чего не сделает король, может сделать простой мушкетер!..

(Куплеты Королевы и Констанции о преимуществах мыши перед кошкой.)

Балкон гаснет, и в саду появляются Рошфор и Миледи.

Рошфор. Судя по всему, нам предстоит довольно хлопотное путешествие, Миледи!…

Миледи. Что и говорить, его преосвященство задал нам нелегкую задачу!..

Рошфор. Если мы хотим вернуться в Париж к назначенному сроку, нам необходимо сегодня же отправиться в путь!..

Миледи. Ну что же, не станем мешкать, граф! Распорядитесь, чтобы нам приготовили надежных лошадей, а я тем временем переоденусь в дорожное платье!

Рошфор и Миледи уходят. В дворцовом саду появляются д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис; следом за ними, как всегда, семенит верный Планше.

Д’Артаньян. Простите, что доставляю вам столько досадных хлопот, друзья, но, боюсь, что в этой истории мне без вас не обойтись!..

Атос. Да полно, д’Артаньян! Какой же мушкетер откажется от блестящей возможности проучить кучку негодяев из тайной полиции?..

Арамис. И какой же мушкетер позволит своей шпаге оставаться в ножнах, если речь идет о спасении жизни прекрасной дамы?..

Портос. И наконец, какой мушкетер пропустит случай принять участие в хорошей потасовке!..

Появляется Констанция.

Констанция. Д’Артаньян! Какая удача, что вы уже здесь! Значит, вам все известно?

Д’Артаньян. Нам известно только то, что шпионы из тайной полиции собираются вас арестовать. Эта новость и заставила нас поспешить во дворец!..

Констанция. Благодарю вас за участие в моей судьбе, господа, но обстоятельства круто изменились. В данную минуту опасность угрожает не мне, а ее величеству Королеве Франции!..

Атос. Если я вас правильно понял, сударыня, то наша предполагаемая встреча с ребятишками из тайной полиции отменяется?..

Арамис. Следовательно, мы будем лишены удовольствия преподать им урок хороших манер!..

Портос. Черт возьми, если так пойдет и дальше, то нам придется приспособить наши шпаги под зубочистки!

Констанция. У вас нет ни малейшего повода для огорчений, господа! Стоит ли размениваться на пустячные стычки с мелкими сошками из тайной полиции, если судьба предлагает вам вступить в схватку с самим его преосвященством господином кардиналом!..

(Дуэт Констанции и д’Артаньяна о необходимости срочно доставить подвески в Париж.)

Атос. Черт возьми, это дело мне по душе!

Портос. Честно говоря, я давно мечтал побывать за границей!..

Арамис. Ты можешь рассчитывать на нашу поддержку, д’Артаньян!

Д’Артаньян. Спасибо, друзья!

Планше. Час от часу не легче! Мал о ему хлопот в Париже, так еще подавай Англию!.. Говорил же я, не надо было трогать эти подвески!

Действие второе

Издалека слышна дорожная песня мушкетеров, которой заканчивается первое действие нашего повествования. Мелькают разноцветные вывески постоялых дворов и трактиров, появляются и исчезают заспанные рожицы испуганных обывателей, с треском захлопываются деревянные ставни. Эй, посторонись, зазевавшийся прохожий! Разве ты не видишь, кто перед тобой? А ну дорогу мушкетерам его величества!.. Песня затихает, и вот мы уже на одном из тех постоялых дворов, какие можно в изобилии встретить на всех дорогах благословенной Франции.

Кто-то резко осаживает своих коней, с протяжным скрипом отворяются тяжелые ворота, по ступенькам крыльца торопливо стучат чьи-то каблуки – и секундой позже на сцене появляются Рошфор и Миледи.

Рошфор. Тысяча чертей! Какой-то зеленый мушкетеришка открыто бросает вызов начальнику тайной полиции, а тот, вместо того чтобы арестовать наглеца, вынужден играть с ним в поддавки!

Миледи. Игра стоит свеч, граф! Запаситесь же рассудительностью, выдержкой и терпением, ибо это как раз те качества, которые отличают охотника от дичи!..

Рошфор. Вы обвиняете меня в излишней горячности, Миледи? Хорошо, отныне я буду терпелив, как покойник, но где гарантии, что мушкетеры остановятся именно здесь, а не в другом месте?..

Миледи. Здесь, здесь и только здесь, граф! Это самый приличный двор в Кале. И кроме всего прочего, так подсказывает мне моя интуиция, а она редко меня обманывает!

Рошфор. Ну, что ж, допустим! Однако каким образом вы рассчитываете задержать здесь этих молодчиков? Даже при условии, что вы владеете шпилькой для волос так же искусно, как я – своей шпагой, мы вряд ли можем рассчитывать на успех!..

Миледи. Стыдитесь, граф! С каких это пор тайная полиция стала действовать в открытую?.. Нет, я вижу, что, если бы на земле не осталось ни одной женщины, высокая политика превратилась бы в обыкновенную потасовку.

(Весьма злободневные куплеты Миледи и Рошфора о роли женщины в общественно-политической жизни государства.)

Появляется хозяин постоялого двора. Этот общительный и разбитной малый с плутовской физиономией мог бы, вероятно, производить на людей довольно положительное впечатление, если бы их не смущала некая неуловимая черта в его внешности, безошибочно изобличающая в нем отъявленного негодяя.

Хозяин. Милости прошу, мои утята, милости прошу! Право же, мне еще не приходилось принимать в своем доме такую замечательную парочку!.. Ах ну до чего же славная у тебя подружка, мой скворчонок, прямо глаз не оторвать!

(Хохочет.)

Рошфор. Ты – хозяин этого постоялого двора, не так ли?

Хозяин. В самую точку, мой зяблик, в самую точку! Вот уже двадцать лет, как я заправляю всем этим хозяйством, и должен тебе сказать, мой галчонок, что теперь мой постоялый двор считается лучшим во всей округе!

Миледи. Нам предстоит неблизкий путь, хозяин, и мы бы хотели немного отдохнуть.

Хозяин. Сколько угодно, моя синичка, сколько угодно! Были бы у вас денежки, а там отдыхайте себе хоть целую вечность! Надо вам сказать, мои птенчики, что местный воздух очень полезен для здоровья, а это, как вы сами понимаете, требует некоторой наценки!

Рошфор. Полно тебе торговаться, хозяин! Лучше скажи, найдется ли в твоем доме отдельная комната?

Хозяин. Ну ясное дело, мой голубь, ясное дело! Я ведь и сам когда-то был молод и кое-что понимаю в таких вещах… А ты, мой совенок, видать, не промах, ежели при твоей разбойничьей роже тебе удалось отхватить себе этакую птичку!.. (Хохочет.)

Рошфор. (Еле сдерживая гнев.) Да, это стоило мне немалых трудов, хозяин!..

Хозяин. Оно и понятно, мой индюшонок, оно и понятно!.. А что касается комнаты, то я могу предложить вам сразу несколько, а уж вы выбирайте, какая вам больше по душе. Есть с видом на дорогу, с видом на лесную опушку и, наконец, с видом на водную гладь!

Миледи. Что за вздор, хозяин! Уж мне-то доподлинно известно, что на много миль вокруг нет никакой водной глади!

Хозяин. А вот и неправда, моя ласточка, вот и неправда! (Приподнимает портьеру.) Потрудись-ка выглянуть в окно, и ты увидишь, что я не бросаю слов на ветер. Правда, комната с видом на водную гладь требует некоторой наценки…

Рошфор. Тысяча чертей! Да ведь это лужа, оставшаяся после вчерашнего дождя! Ты, видно, совсем ополоумел, хозяин, если выдаешь дворовую лужу за водную гладь!

Хозяин. (С сожалением.) Как вам будет угодно, мои птенчики, как вам будет угодно! Да только вида на море у меня для вас нет. А пейзаж, который вы только что видели, как правило, пользуется у постояльцев огромным спросом!..

Миледи. Нам не нужна комната с видом на море, хозяин! Зато, если бы вы предложили нам отдельную комнату с запасным выходом, она пришлась бы нам весьма кстати!

Хозяин. A-а, понимаю, моя горлинка, понимаю!.. Опасаетесь погони? Не так ли? То-то я смотрю, у твоего дружка такая физиономия, как будто он только что чудом избежал плахи и теперь никак не может прийти в себя. Не так ли, мой селезень? (Хохочет.)

Рошфор. (С трудом сохраняя самообладание.) Так оно и есть, хозяин, просто диву даешься, до чего ты догадлив!

Хозяин. Привычка, мой щегленок, привычка! Ну ладно, будет вам комната с запасным выходом, но предупреждаю, она обойдется вам недешево! Дело в том, что это единственная комната, где нету крыс, а такая роскошь, сами понимаете, требует некоторой наценки!..

Миледи. Не стоит мелочиться, хозяин! С минуты на минуту сюда пожалует компания молодых бездельников, у которых карманы трещат от денег. Так вот, если ты поможешь провернуть нам одно дельце…

Хозяин. С превеликой охотой, мои птенчики, с превеликой охотой! Вот теперь я, кажется, понял, с кем имею дело! Я и сам стреляный воробышек, а вы, видать, и того хлеще!.. А ну-ка признайся, сколько карманов ты обчистил на своем веку, мой кукушонок? (Хохочет.)

Рошфор. (Невероятным усилием подавляет в себе вспышку ярости.) Много, хозяин. Так много, что я уж и счет потерял!..

Хозяин. Это и видно, мой рябчик, это и видно! У меня на таких, как ты, глаз наметанный! Да и рожа у тебя, надо сказать, очень даже приметная! Как это полиция до сих пор тебя не сцапала, ума не приложу!.. Ну так и быть, мои птенчики, пойдем, я покажу вам эту самую комнату!..

Хозяин, Миледи и Рошфор уходят, и тут же на сцену вваливается шумная ватага мушкетеров. Немного поодаль, пытаясь, впрочем, не отставать от остальных, плетется запыхавшийся Планше.

Планше. И далась же вам эта чертова Англия, сударь! Уж, почитай, вторые сутки в пути, а никакой Англии не видно!.. Может, в горячке и проскочили, всякое бывает… Ну молчу, сударь, молчу, молчу, молчу!..

Атос. (Оглядывая помещение.) Да-а… Рассчитывать на чистые постели здесь, видимо, не приходится.

Арамис. Что верно, то верно… Да только ничего лучшего нам, пожалуй, сегодня уже не найти.

Портос. Конечно, это не рай, но, слава богу, и не чистилище!

Д’Артаньян. Как хотите, друзья, а лично я в таких случаях предпочитаю ночевать под открытым небом. К тому же я еле стою от усталости, и единственное, что может меня подбодрить, – это несколько часов сна на свежем воздухе! Словом, располагайтесь тут поудобнее, друзья, и не забудьте, что завтра на рассвете нам предстоит нелегкий путь!

Д’Артаньян и Планше уходят.

Атос. (Кричит.) Эй, есть здесь кто-нибудь?!

Появляется хозяин.

Хозяин. Конечно, есть, и не кто-нибудь, а хозяин этого постоялого двора собственной персоной! Что вам угодно, мои птенчики?

Атос. Нам угодно заполучить бочонок хорошего вина…

Портос. Кусок солонины…

Арамис. Позаботиться о лошадях, любезный!..

Хозяин. (Пытаясь скрыть радушную улыбку.) A-а, понимаю!.. Молодым господам не терпится поскорее просадить отцовские денежки? Ну что ж, в таком случае мой гостеприимный дом целиком к вашим услугам, мои зверушки!

(Уходит.)

Атос. Ну хоть убейте, не нравится мне этот хозяин – и все тут!

Арамис. Да, такой плутовской рожи я, пожалуй, еще не видывал!

Портос. Да полно вам, друзья мои! Что он вам сделал дурного, этот малый? Конечно, он малость плутоват, но зато добрая душа и весельчак!

Появляются Миледи и Рошфор.

Рошфор. Тысяча чертей! Держу пари, что все это мне только снится! Ущипните меня, иначе я впрямь уверую в то, что передо мной компания славных мушкетеров его величества!..

Миледи. Вы не поверите, как мы счастливы, господа! Кто бы мог подумать, что в этакой глуши судьба уготовит нам столь неожиданную и приятную встречу!

Атос. Нам тем более отрадно, господа, что нашу холостяцкую пирушку украшает присутствие такой очаровательной супружеской четы, как ваша! Однако не пора ли нам наконец представиться друг другу? Атос, к вашим услугам!

Миледи. Атос! Честнейший Атос, один только взгляд которого заставляет самого отъявленного убийцу бросить свое подлое ремесло и заняться выращиванием фиалок!

Атос. Я весьма польщен столь высоким отзывом о моих достоинствах, сударыня, но, право же, они куда скромнее, чем вы себе это представляете. Иное дело – наш друг Портос…

Рошфор. Портос! Весельчак Портос, чье присутствие за столом так же необходимо, как кружка старого божанси или вовремя сказанная шутка!

Портос. Честное слово, вы просто вводите меня в краску, сударь! Эдак, чего доброго, я и впрямь возомню о себе бог знает что! Нет, если уж из нас троих кто и заслуживает всяческих похвал, так это Арамис!

Миледи. Арамис! Несравненный Арамис, при имени которого даже пожилые матроны начинают краснеть и охорашиваться, как перед первым свиданием!..

(Куплеты «злодеев из тайной полиции», в которых говорится, что нет на свете лучших людей, чем дорожные собеседники, и нет лучших собеседников, чем мушкетеры, и, наконец, нет лучше мушкетеров, чем Атос, Портос и Арамис.)

Арамис. Вы явно преувеличиваете наши возможности, господа, и мне думается, что это происходит только оттого, что вы еще не знакомы с нашим другом д’Артаньяном!

Рошфор. Д’ Артаньян! Должен признаться, господа, что это имя мне мало о чем говорит!.. Но, если в настоящую минуту он находится в пределах досягаемости, я был бы счастлив с ним познакомиться!..

Атос. К сожалению, он чувствует себя крайне утомленным, сударь, и потому не может принять участия в нашей трапезе. Однако я готов засвидетельствовать, что это самый доблестный мушкетер из тех, которых вам приходилось видеть!

Миледи. Постойте, постойте, господа! Я, кажется, уже где-то слышала это имя… Если мне не изменяет память, этот человек появился в Париже всего несколько дней тому назад, не так ли?

Портос. Так оно и есть, сударыня. Вообще-то он родом из Гасконии. Но смею вас уверить, что этот гасконец стоит доброй сотни иных парижан! Видели бы вы, как он орудует шпагой – чистое загляденье!

Миледи. Да, теперь мне совершенно ясно, что мы с вами говорим об одном и том же человеке… Ведь, если я не ошибаюсь, этот гасконец остановился в доме некоего галантерейщика?..

Арамис. У вас совершенно точные сведения, сударыня. Наш друг занимает комнату в верхнем этаже, а в нижнем этаже действительно помещается галантерейная лавка!

Миледи. Ну так и есть! Все совпадает, господа! Нет никаких сомнений, что это тот самый мушкетер, о котором теперь с утра до вечера судачат на каждом парижском перекрестке!

Атос. Что вы имеете в виду, сударыня?

Миледи. Как, разве вам ничего не известно? О, значит ваш приятель сумел утаить от вас то, что известно всему Парижу! Ну что ж, извольте, я охотно посвящу вас в эту пикантную историю. Так вот, жена некоего галантерейщика завела роман с неким мушкетером. Забавное начало, не правда ли? Но слушайте дальше… И в то время, когда рогатый муж полагал, что честь его семьи в полной безопасности…

Атос. Сударыня, мне кажется, что в обществе четырех уважающих себя мужчин даме не следовало бы рассказывать столь рискованные истории!

Рошфор. Отчего же, господа? А я полагал, что именно такого рода истории являются лучшим средством от скуки. Ну, право же, не будем настолько щепетильными, господа!..

Портос. Не забывайте, что речь идет о нашем общем друге, сударыня, и там, где будет затронута его честь, мы также вправе считать себя оскорбленными!..

Миледи. Вот как!.. Благородные мушкетеры не выносят, когда в их присутствии оскорбляют их товарища! Но какое же это оскорбление, господа, если этот негодяй…

Арамис. Я настоятельно требую, чтобы вы замолчали, сударыня! Еще одно неосторожное слово в адрес нашего друга – и тогда…

Рошфор. И тогда? Что же тогда, любезный Арамис? Вы, кажется, осмеливаетесь угрожать моей жене, сударь! Вот это уже настоящее оскорбление, и, будьте уверены, оно вам даром не пройдет!..

Портос. Полегче, полегче, сударь! Я тоже немножко умею орудовать шпагой, и мне не всегда удается отказать себе в удовольствии пощекотать кое-кому печенку!

Миледи. О-о, браво, любезный Портос! Это уже похоже на мужской разговор! Однако позволю себе напомнить, что я среди вас единственная дама, и если кто-то из вас позволит себе говорить со мной в недопустимом тоне, мой муж будет вправе вызвать его на дуэль!..

Атос. Дуэль! Черт возьми, я согласен! Выбирайте себе любого партнера, сударь, и к делу! Что касается меня, то я готов удовлетворить ваше негодование сию же минуту!

Рошфор. Сию минуту? О нет, господа! Не забывайте, что по правилам любой дуэли только я имею право назначить вам час и время встречи! Так вот, господа, я адресую свой вызов всем троим и не далее, чем завтра в полдень, буду ожидать вас на этом самом месте!

Атос. В полдень! Но это невозможно, сударь! Дело в том, что обстоятельства вынуждают нас покинуть этот дом еще на рассвете!

Рошфор. Что я слышу! Доблестный Атос отказывается принять вызов? Мыслимое ли дело, чтобы мушкетер не явился на дуэль? Может быть, и остальные думают точно так же?

Долгая пауза.

Атос. (Глухо.) Мы будем на месте минута в минуту, сударь!.. И советую вам не опаздывать, ибо мушкетеры его величества не привыкли ждать!

Появляется Хозяин, увешанный всевозможными яствами; в руках у него винный бочонок.

Хозяин. А вот и я, мои птенчики! Ах до чего же приятно видеть у себя в доме такую молодую и веселую компанию! (Ставит на стол винный бочонок.) Это вино я хранил в особом подвале на случай приезда высоких гостей. Обратите внимание, оно совершенно не разбавлено водой и потому стоит вдвое дороже, чем обыкновенное!

Появляется д’Артаньян.

Д’Артаньян. Клянусь моей шпагой, вы подняли такой шум, что я было решил, что вы влипли в какую-нибудь скверную историю!

Атос. (Мрачно.) Пожалуй, ты не так уж далек от истины, д’Артаньян, ибо минуту назад некий мерзавец вызвал нас всех троих на дуэль.

Д’Артаньян. И только-то? Однако я не узнаю своих верных друзей! Или, может быть, вы разучились владеть своей шпагой, что так робеете перед пустячным поединком?

Портос. Все не так просто, как может показаться на первый взгляд, д’Артаньян! Дуэль состоится завтра, и не ранее чем в полдень!

Д’Артаньян. О дьявол! В таком случае я сам вызову этого негодяя на дуэль, и не пройдет и пяти минут, как вы будете свободны от данного ему обещания!

Арамис. Это, пожалуй, самое лучшее, что можно придумать в нашем положении! Слава богу, один из нас не удостоился чести быть вызванным на дуэль, и поэтому сам вправе сделать то же самое!..

Д’Артаньян. Эй, хозяин! Где прячется негодяй?

Хозяин. У себя в комнате, мой голубь, у себя в комнате… Где ж ему еще быть?.. Только, прежде чем задать ему хорошую трепку, я бы советовал тебе выпить кружку хорошего божанси! Ручаюсь, такого вина ты отродясь не видывал!..

Д’Артаньян. Э-э, нет, хозяин! Я привык иметь дела со шпагой на трезвую голову! А вот мои друзья, пожалуй, не откажутся выпить. Выше голову, мушкетеры, выше голову!

Д’Артаньян убегает.

Хозяин. Верно, мои птенчики, почему бы вам и не выпить? Право же, такого вина вам не найти во всей Франции!..

Мушкетеры разливают вино по кружкам.

Планше. (Атосу тихо.) Я бы не советовал вам пить это свиное пойло, сударь!

Атос. (Так же тихо.) Это еще почему?

Планше. (Не повышая голоса.) Есть у меня предчувствие, что вино отравлено!

Атос. Вечно тебе мерещится черт знает что!

Планше. Да вы только посмотрите на этого негодяя, сударь! Ну чего бы ему так суетиться и зыркать во все стороны глазами! Нет, что-то тут неладно, вспомните мои слова!

Атос. Черт возьми, у этого вина действительно какой-то странный привкус!

Арамис. Да-да, мне кажется, оно отдает полынью.

Портос. Сегодня на вас ничем не угодишь! Конечно, это вино не бог весть что, однако же и не черт знает что такое!

Планше. (Атосу тревожно.) Ну что я вам говорил?

Хозяин. Да пейте же, мои славные! Ей-богу, это райский напиток! Стоит вам только пригубить, и вы не оторветесь от этого бочонка до тех пор, пока не увидите дно!

Атос. (С трудом ворочая языком.) Черт возьми… меня так клонит ко сну, что я вряд ли сумею… добраться до постели. (Засыпает.)

Портос. Ну вот… опять чем-то недовольны… Конечно, это не птичье молоко… но зато… отлично успокаивает… нервы… (Засыпает.)

Снова появляется д’Артаньян.

Д’Артаньян. Да этот негодяй просто струсил! У него было время поразмышлять, и он решил, что самое разумное – это удрать еще до рассвета! Вы слышите, он удрал через запасной выход!

Планше. Они вас не услышат, сударь! А ведь я их предупреждал, что тут дело нечисто… Яснее ясного, что этот хозяин подсыпал им в вино какой-то чертовщины…

Хозяин. (Обеспокоенно.) Ваши друзья, очевидно, здорово намотались в дороге… Вот уж никогда бы не подумал, что мое вино окажет на них такое умиротворяющее действие.

Д’Артаньян. (Не сводя глаз с хозяина, поднимает кружку.) За ваше здоровье, любезный!

Хозяин. (Обрадованно.) Вот это верно, мой зяблик! Вино перед сном – самое милое дело! Грех не попробовать такого вина! Я не постеснялся бы предложить его самому господину кардиналу!

Планше. А почему бы тебе не выпить с нами, старина? Хлопнул бы кружку! А? За компанию!

Хозяин. (Бесцветным голосом.) Я… бы с радостью, мои дорогие, но… дело в том, что я не пью! Да, не пью! И тут уж ничего не поделаешь! Я дал себе зарок в тот самый день, когда умерла моя бедная жена, честь ее памяти! А она, надо вам сказать, не терпела пьянства!

Планше. Хорошенькие же истории ты нам тут рассказываешь, сукин сын! И небось надеешься, что мы поверим в твои дурацкие россказни!

Д’Артаньян. А ну-ка выкладывайте, любезный, зачем вам понадобилось отправить на тот свет четырех лучших мушкетеров его величества?

Планше. И меня в придачу?

Хозяин. (Он заметно струхнул.) На тот свет? Господь с вами, мои кролики, у меня и в мыслях этого не было!

Д’Артаньян. Я вижу, вы принимаете нас за совершеннейших простаков, любезный! Ну не станете же вы отрицать, что подмешали в вино какую-то отраву?

Хозяин. (Он бел как полотно.) Отраву? Помилуй бог, какая же это отрава? Это всего-навсего снотворное, которое я принимаю по ночам, когда меня мучит бессонница!

Планше. (Д’Артаньяну.) Ага, он признался! (Хозяину.) Ну погоди, пройдоха, ты нам за это ответишь сполна!

Хозяин. (Причитая.) Ну, право же, мои сладкие, я тут ни при чем! Эти двое хотели вас ограбить и пообещали взять меня в долю, если я подсыплю вам в вино немного снотворного…

Д’Артаньян. Кто они такие, эти люди? Вы должны назвать нам их имена!

Хозяин. Они мне не представились. Видно, боялись, что я на них донесу.

Д’Артаньян. Как они выглядели, ваши сообщники?

Хозяин. Их было двое. Мужчина довольно высокого роста, волосы темные с сединой, и рожа такая, что не приведи бог! Сразу видно, разбойник! А дама– ну просто красавица!.. Помню, я еще удивился, как этакая синичка уживается с таким удавом!..

Д’Артаньян. (В бешенстве.) A-а, черт! Я так и думал! Господа из тайной полиции обвели нас вокруг пальца!

Планше. (Неуверенно.) Вы полагаете, сударь, что эти разбойники…

Д’Артаньян. Да! Да! Да! Этим разбойникам так же нужны наши деньги, как тебе. Они охотятся за подвесками, и поэтому им во что бы то ни стало нужно было выиграть время!.. Готовь лошадей, дружище, и мы немедленно отправляемся в путь!

Планше. (Грозит хозяину пальцем.) Тебе очень повезло, мерзавец, что у нас сейчас нет времени заниматься твоей судьбой! Но на обратном пути мы еще сквитаемся с тобой, пройдоха!..

Д’Артаньян. (Хозяину.) Если вы хотите остаться в живых, любезный, то употребите всю свою смекалку на то, чтобы мои друзья за время нашего недолгого отсутствия ни в чем не испытывали нужды! Вы отвечаете за них головой, и не перед кем-нибудь, а перед его величеством королем Франции!

Хозяин. (Торопливо.) Ну, разумеется, мои драгоценные!.. Приложу все усилия… оправдаю ваше доверие… искуплю свою вину… сделаю все возможное… Счастливого пути, мои утята!..

Хозяин звучно сморкается в платок, а затем долго и самозабвенно машет этим платком вслед д’Артаньяну и Планше. Хлопают на ветру тугие паруса, поскрипывают дубовые мачты, угрюмо шлепают за бортом морские волны – и снова возникает дорожная песня неунывающих мушкетеров. Но вот затихает песня, паруса превращаются в нарядные портьеры; один за другим зажигаются праздничные огни, и вместо хмурого причала в Кале, где мы недавно простились с нашими героями, мы видим на сцене старинный английский замок. И конечно, прямо с корабля мы тотчас же попадаем на шумный бал! В толпе танцующих мы легко находим герцога Бэкин-гема. Это, пожалуй, единственный человек, который безучастно относится ко всеобщему веселью. Нетрудно догадаться, что мысли его в настоящую минуту витают далеко отсюда, вероятно, он весь во власти воспоминаний о своей возлюбленной.

1-я маска. (Игриво.) Я не знаю вас, милорд! С тех пор как вы вернулись из Франции, я словно перестала для вас существовать!

Бэкингем. (Рассеянно.) Обращайтесь к моему секретарю, и он что-нибудь для вас сделает!

1-я маска. (Возмущенно.) Подобные шутки не делают чести первому министру Англии, милорд!

2-я маска. Помнится, вы как-то обещали пригласить меня на охоту, милорд! Когда же вы собираетесь выполнить свое обещание?

Бэкингем. (Рассеянно.) В четверг, дорогая моя, в четверг. И то при условии, если пойдет дождик!

2-я маска. Вы невозможны, милорд! Даже ваше положение в обществе не дает вам права столь бесцеремонно разговаривать с дамами!

3-я маска. Почему бы вам не пригласить меня на танец, милорд? Когда-то вам очень нравилось, как я танцую!

Бэкингем. (Рассеянно.) Я непременно станцую с вами, милочка, но не раньше, чем заживет мозоль, на которую вы мне наступили своей очаровательной ножкой!

3-я маска. Вы просто грубиян, милорд! Если бы я была мужчиной, то не преминула бы вызвать вас на дуэль!

Возмущенные Маски растворяются в толпе, постепенно рассредоточиваются танцующие пары, меркнут притушенные свечи, и, наконец, Бэкингем остается в одиночестве.

(Ария герцога Бэкингема о превратностях любви.) Появляются Рошфор и Миледи. Опасаясь возможных неприятностей, предусмотрительные злодеи нацепили карнавальные маски.

Рошфор. Милорд, не согласитесь ли вы уделить нам несколько минут вашего драгоценного времени?

Миледи. Вероятно, нам следовало бы дождаться окончания бала, милорд, но, поверьте, дело, по которому мы прибыли сюда, не терпит ни малейших отлагательств.

Бэкингем. В таком случае, соблаговолите снять маски, господа, дабы я мог знать, кого имею честь видеть в своем замке!

Рошфор. О-о, это совершенно излишне, милорд. Мы выполняем поручение одной весьма видной особы, а это, как вы понимаете, обязывает нас соблюдать все необходимые меры предосторожности.

Миледи. Другими словами, мы бы хотели сохранить в тайне свое пребывание в этом гостеприимном замке, милорд.

Бэкингем. Ну что ж, не смею настаивать, господа. Однако со своей стороны хочу вас заверить, что в этой комнате нет никого, кроме десятка безобидных привидений, которые, как известно, не занимаются политикой!

Миледи. В таком случае, позвольте представиться, милорд! Меня зовут Констанция Бонасье. Я служу кастеляншей у ее величества Королевы Франции. А это мушкетер его величества и мой отважный защитник господин д’Артаньян!

Бэкингем. Вот так встреча! Так это вы, мои славные спасители! Однако эти чертовы маски сослужили вам отличную службу! Держу пари, что в таком виде вас не узнали бы даже ваши милые родители! Посмотрите-ка, как изменилась наша Констанция. Она как будто стала ниже ростом…

Миледи. (Сдержанно.) Мне пришлось сменить обувь, милорд! Не забывайте, что я провела несколько суток в дороге!

Бэкингем. А д’Артаньян! Он повзрослел по меньшей мере лет на тридцать!

Рошфор. (Сухо.) Что и говорить, милорд, я здорово сдал с тех пор, как мы с вами не виделись!

Бэкингем. Но вы – настоящие молодцы! И, должен вам сказать, что я безумно рад видеть вас живыми и невредимыми!

Рошфор. (Сухо.) Осмелюсь напомнить вам, милорд, что мы весьма ограничены во времени…

Миледи. А дело, которое привело нас сюда, требует вашего срочного вмешательства!

Бэкингем. О Господи, какой же я сентиментальный дуралей! Я настолько расчувствовался, что совершенно забыл о деле!

Рошфор. Полагаю, вам небезынтересно будет узнать, милорд, что ее величество Королева Франции в настоящий момент подвергается смертельной опасности!

Миледи. Его преосвященство господин кардинал пронюхал о том, что подвески в ваших руках, и, желая скомпрометировать ее величество в глазах короля, придумал некий хитроумный план.

Рошфор. По дьявольскому наущению кардинала его величество назначил на следующий понедельник дворцовый бал, где Королеве надлежит появиться не иначе как в подвесках!

Миледи. Таким образом, как вы уже, наверное, догадались, милорд, – поручение, данное нам Королевой, заключается в том, чтобы мы доставили злосчастные подвески в Париж не позже назначенного срока!

Рошфор. Нам следует торопиться, милорд! С минуты на минуту здесь появятся эти негодяи из тайной полиции. А ведь нам с таким трудом удалось оторваться от погони!

Бэкингем. Бедная, бедная, бедная Королева! Какое счастье, что у нее есть такие верные и преданные друзья, как вы! Я сейчас же передам вам подвески и отдам все необходимые распоряжения, касающиеся вашего отъезда! (Бэкингем хлопает в ладоши, появляется стража.) Пригласите сюда моего секретаря!

Тут же, словно из-под земли, появляется Секретарь герцога Бэкингема; это человек с безупречными манерами и в безукоризненном костюме из тех вышколенных служак, возраст которых определить довольно трудно, а запомнить их в лицо, как правило, невозможно.

Передайте этим господам мои подвески!

Секретарь. Сию минуту, милорд! (Склоняет голову, с ловкостью фокусника достает из рукава сверкающие алмазные подвески и, шаркнув ножкой, галантно преподносит их Миледи.)

Бэкингем. Распорядитесь, чтобы моя шхуна была готова к отплытию в Кале!

Секретарь. Шхуна уже под парусами, милорд!

Бэкингем. Справьтесь у капитана о направлении ветра!

Секретарь. Ветер такой, как нужно, милорд!

Бэкингем. Позаботьтесь, чтобы не было тумана!

Секретарь. Будет сделано, милорд!

Рошфор. (Миледи, шепотом.) Черт возьми, вот это работа!

Миледи. (Так же шепотом.) Нам еще есть чему поучиться, граф!

Бэкингем. Вы можете быть свободны!

Секретарь склоняет голову и исчезает так же незаметно, как и появился. Бэкингем хлопает в ладоши, вслед за секретарем исчезает и стража.

С Богом, господа! Счастливый путь! Надеюсь, вы не забудете передать мой огромный поклон ее величеству.

Миледи. (Значительно.) Королева будет вам крайне признательна, милорд!

Рошфор. (Так же значительно.) Вы оказали ей поистине неоценимую услугу!

Бэкингем. Это всего лишь скромный долг, господа!

Миледи и Рошфор уходят; в ту же секунду появляются д’Артаньян и Планше. Оба в карнавальных масках.

Д’Артаньян. Я приношу свои извинения, милорд, за то, что мы столь бесцеремонно потревожили ваше одиночество, но право же, дело, по которому мы прибыли в Лондон…

Бэкингем. (Насмешливо.) Ба, знакомая песенка! Кажется, я где-то ее уже слышал! Если я не ошибаюсь, сударь, то в следующем куплете речь пойдет о подвесках, не так ли?

Д’Артаньян. (Не замечая иронии в словах Бэкингема.) Вы не ошиблись, милорд. Ее величество Королева Франции умоляет вас вернуть ей алмазные подвески, которые она вам преподнесла в подарок, милорд!

Бэкингем. Я бы с радостью отдал вам эти подвески, сударь, но у меня, к сожалению, их нет.

Д’Артаньян. (Опешив.) То есть как это нет, милорд! Я прекрасно помню, что в ту ночь в дворцовом саду я передал их вам из рук в руки!

Бэкингем. (Холодно.) Вы меня с кем-то путаете, сударь! Я вижу вас впервые и не думаю, чтобы наша сегодняшняя беседа способствовала нашему дальнейшему знакомству.

Д’Артаньян. Я уже имел счастье познакомиться с вами в Париже, милорд, и это так же точно, как то, что меня зовут д’Артаньян!

Бэкингем. Вот как! Еще один д’Артаньян? (Указывая на Планше.) В таком случае, этого толстяка, вероятно, следует величать Констанцией Бонасье?

Д’Артаньян. Я не понимаю, о чем вы говорите, милорд? Это мой верный слуга, и его зовут Планше. А если вы изволите смеяться надо мной, то позвольте вам заметить…

Бэкингем. (Резко.) Позвольте вам заметить, что вы гнусный лжец, сударь! Я всегда подозревал, что в тайной полиции служат самые отъявленные мерзавцы, но, должен признаться, что такого наглеца, как вы, я встречаю впервые!

Д’Артаньян. (Вспылив.) Как вы смеете, милорд! Только безграничное уважение к вам удерживает мою шпагу в ножнах!

Бэкингем. В моей собственном доме я смею делать все, что считаю нужным. И, чтобы вы окончательно в этом убедились, я прикажу немедленно отправить вас под арест!

Д’Артаньян. Вы вправе поступить со мной, как вам заблагорассудится, милорд, но ради всего святого подумайте о том, что будет с Королевой, если в назначенный срок подвески не будут доставлены в Париж!

Бэкингем. Ах, вас все еще интересуют подвески? Ну что ж, я готов удовлетворить ваше любопытство, сударь. Подвески находятся в надежных руках. Доблестный д’Артаньян и отважная Констанция доставят их в Париж раньше, чем закончится срок вашего заключения!

д’Артаньян. Что вы наделали, милорд! Ах, если б вы знали, что вы наделали! Необходимо задержать этих людей во что бы то ни стало!

Бэкингем. Даже если бы я вдруг захотел их вернуть, то теперь это было бы уже невозможно. Шхуна только что снялась с якоря и взяла курс на Кале!

Бэкингем хлопает в ладоши, и появляется стража.

Проводите этих негодяев в тюремный подвал!

(Стража набрасывается на д’Артаньяна и Планше и заламывает им руки. Один из стражников случайно срывает с д’Артаньяна карнавальную маску.) Стойте! Да стойте же, вам говорят! (Стража оставляет пленников в покое, и Бэкингем с волнением взглядывается в лицо д’Артаньяна.) Д’Артаньян! Это вы! Ну, конечно же, это вы! Неужели это возможно? (Бэкингем в отчаянии хватается за голову.)

Д’Артаньян. (Устало.) Вас провели, как мальчишку, милорд! Теперь подвески у тайной полиции, и мы уже никогда не сумеем их заполучить!

Бэкингем. Я виноват перед вами, мой преданный друг, и как смогу, постараюсь искупить свою вину.

(Стражникам.) Пригласите сюда моего секретаря!

Тотчас же, словно из-под земли, появляется невозмутимый Секретарь.

Сделайте все возможное, чтобы эти два господина как можно скорее оказались в Кале!

Секретарь. (С поклоном.) Шхуна уже готова, милорд!

Бэкингем. Снабдите их деньгами и провизией.

Секретарь. Я уже отдал распоряжения, милорд.

Бэкингем. И позаботьтесь о том, чтобы всю дорогу до Кале им сопутствовала солнечная погода.

Секретарь. (В замешательстве.) Но ведь сейчас вечер, милорд! (Бэкингем в гневном недоумении оборачивается к секретарю.)

Секретарь. (С поклоном.) Будет сделано, милорд!

Секретарь исчезает так же внезапно, как и появился.

Бэкингем. От всей души желаю вам удачи, д’Артаньян! Я верю, что до тех пор, пока бьется ваше отважное сердце, честь Королевы Франции будет в безопасности!

И снова, уже в который раз, звучит дорожная песня мушкетеров, а перед нами, словно на киноленте, перематываемой от конца к началу, с бешеной скоростью, но в обратной последовательности проходят все дорожные приключения наших героев. Эта пантомима напоминает коротенький сеанс немого кинематографа. И вот уже, вслед за нашими героями, мы снова возвращаемся в Париж. На балконе, выходящем в дворцовый сад, мы видем безутешную королеву, а рядом с ней ее верную кастеляншу Констанцию Бонасье.

Королева. Все пропало, Констанция! Нет ни малейшей надежды, что я получу подвески прежде, чем протрубят фанфары, возвещающие об открытии бала!

Констанция. Вы не знаете Д’Артаньяна, ваше величество! Это на только рыцарь! Вот увидите, он сдержит свое слово.

Королева. Этот храбрый юноша влюблен в вас, не так ли, дитя мое?

Констанция. (Смущенно.) Может быть и так, ваше величество. Но поверьте, он отправился в столь опасное путешествие не ради меня, а исключительно ради того, чтобы спасти честь своей Королевы!

Королева. Не будьте наивной, моя славная Констанция! Ни деньги, ни слава, ни политика не могут заставить человека сделать то, что превышает его возможности. И только любовь способна заставить его творить настоящие чудеса!

(Куплеты королевы и Констанции, из которых следует, что любовь способна творить чудеса даже там, где не остается никакой надежды на чудо.)

Королева. О Боже мой! Сюда, кажется, идут! Взгляните, Констанция, не обманывают ли меня мои глаза, ведь это же…

Констанция. (С ужасом.) Вы не ошиблись, ваше величество! Это Рошфор и Миледи! Значит, они уже вернулись из Лондона! А д’Артаньяна все еще нет!

Королева и Констанция уходят, на балконе появляются Рошфор и Миледи.

Рошфор. Слава богу, бал еще не начался! Подвески должны быть переданы его преосвященству еще до того, как прозвучат первые фанфары.

Миледи. Теперь Королева целиком во власти его преосвященства, и никто, даже сам король, не в силах спасти ее от позора!

Рошфор. Подумать только, какая тьма несчастий выпала на нашу долю по вине этих чертовых подвесок!

Миледи. Но теперь все волнения позади, и я не могу отказать себе в удовольствии рассмотреть их как следует!

Рошфор. Полагаю, что самый лучший ювелир Франции, и тот не взял бы на себя смелость назначить им точную цену!

Миледи. Нужно было окончательно потерять рассудок, чтобы отдать эту вещицу в лапы англичан, да к тому же еще без всякого выкупа!

Рошфор. Говорят, что любовь делает женщину бескорыстной… Может быть, это отчасти и соответствует истине, но, черт возьми, не до такой же степени!

(Дуэт Рошфора и Миледи о том, что хотя любовь, безусловно, еще играет какую-то роль в этом сумасшедшем мире, но, в конце концов, всему же есть предел…)

Неожиданно подвески выскальзывают из рук Миледи и – о дьявольская гримаса судьбы! – падают на садовую дорожку. Таким образом, мы имеем возможность наблюдать, как выглядит на практике небезызвестное высказывание о том, что история повторяется.

Рошфор. (В ярости.) Проклятье! Не хватало еще, чтобы какой-нибудь шалопай в последнюю минуту перехватил у нас то, что досталось нам с таким адским трудом!

Миледи. Скорее в сад! С минуты на минуту могут появиться гости, и тогда нам не уберечься от любопытных глаз!

Балкон гаснет, и в дворцовом саду появляются д’Артаньян и Планше.

Д’Артаньян. Мы опоздали! Нам опять натянули вот такущий нос, дружище! Подвески уже в руках его преосвященства!

Планше. Похоже, что эти бестии из тайной полиции в сговоре с самим дьяволом!

Д’Артаньян. Итак, я не выполнил своего обещания, а это значит, что Констанция потеряна для меня навсегда!

Планше. Да будет вам кудахтать, сударь! Сдается мне, что не все так страшно, как может показаться на первый взгляд!

Д’Артаньян. О чем это ты толкуешь, дырявая шарманка? Или, может быть, ты надеешься, что подвески упадут с неба прямо к твоим ногам?

Планше. А почему бы и нет, сударь? Право же, иногда полезней смотреть себе под ноги, нежели витать в облаках! Не угодно ли вам взглянуть, сударь, какие забавные светлячки попадаются иногда на садовых дорожках!

Д’Артаньян. (Замечая подвески.) Вот они, подвески! Ну теперь-то уж, мои милые, вы никуда от меня не денетесь! Обрати внимание, Планше, они лежат на том самом месте, где я нашел их в прошлый раз!

Планше. То-то и беда, что они вернулись на прежнее место, сударь! Опасаюсь, как бы эта карусель не завертелась по второму кругу!

Появляется Констанция.

Констанция. Д’Артаньян!

Д’Артаньян. (Бросаясь к ней навстречу.) Констанция!

Планше. Бог ты мой, ну до чего же трогательная картинка! Честное слово, ради одного этого, пожалуй, стоило разок смотаться в Англию!

Констанция. Какое счастье, что вы живы, д’Артаньян! Я так беспокоилась за вашу судьбу, что даже забыла об этих проклятых подвесках!

Д’Артаньян. Я бы и сам с большим удовольствием выкинул их из головы, но желание оказаться вам полезным заставляло меня думать о них каждую минуту!

Констанция. Самым дорогим подарком для меня является то, что вы вернулись в Париж живым и невредимым!

Д’Артаньян. Благодарю вас, сударыня, но такой подарок ничего бы не стоил, если бы к нему забыли приложить вот эту безделушку! (Протягивает Констанции подвески.)

(Дуэт Констанции и д’Артаньяна, из которого следует, что есть на свете вещи, в сравнении с которыми даже алмазные подвески перестают играть хоть сколько-нибудь значительную роль.)

Констанция. Но я должна торопиться, сударь! Ведь моя бедная Королева полагает, что подвески – у его преосвященства. Через несколько минут состоится торжественное открытие бала, и мне бы не хотелось, чтобы праздничные фанфары застали Королеву врасплох! (Уходит.)

Д’Артаньян находится под впечатлением встречи с Констанцией и поэтому не сразу замечает появление Рошфора и Миледи.

Рошфор. Ну вот мы и встретились, господин д’Артаньян! Как видите, судьба обставила все как нельзя лучше…

Миледи. Она позаботилась даже о том, чтобы наше короткое знакомство закончилось на том же самом месте, откуда оно началось…

Д’Артаньян. А почему вы полагаете, что нашей трогательной дружбе пришел конец, друзья мои? Или вы намерены подать в отставку и тем самым лишить меня вашей неусыпной опеки?

Рошфор. Нам еще рано подавать в отставку, сударь. И тем не менее наша грустная разлука с вами неминуема, ибо прямо отсюда вам придется отправиться в Бастилию.

Миледи. Но, прежде чем мы расстанемся окончательно, не захотите ли вы подарить нам – ну, разумеется, в память о нашей дружбе! – один маленький пустячок, который вы только что подобрали на садовой дорожке?

Д’Артаньян. Вы имеете в виду алмазные подвески, сударыня? Я бы охотно их вам подарил, но, верители, это единственный сувенир, который поможет мне хоть как-то скрашивать мое одиночество…

Рошфор. Очень сожалею, сударь, но время нашей задушевной беседы подходит к концу, и мне бы не хотелось омрачать последние минуты вашего пребывания на свободе столь унизительной процедурой, как изучение ваших карманов…

Миледи. О, было бы ужасно, если бы на моих глазах вас стали обыскивать, как последнего рыночного мошенника!

Д’Артаньян. (Вынимая шпагу.) Я готов избавить вас от этого мерзкого зрелища, сударыня, ибо догадываюсь, какое угнетающее впечатление оно может произвести на вашу чувствительную натуру!

Рошфор делает знак рукой, и за его спиной неслышно возникает отряд гвардейцев. В ту же секунду за спиной д’Артаньяна появляются заинтересованные физиономии Атос а, Портоса и Арамиса.

Атос. (Рошфору и Миледи, кротко.) Надеюсь, мы не очень помешаем вам, господа, если немного постоим вот тут, с краешку?

Портос. Дело в том, что мы, мушкетеры, крайне любознательный народ и ужасно любим подслушивать чужие разговоры!

Арамис. Так что не обессудьте, господа, но вам придется потерпеть наше нескромное присутствие!

Д’Артаньян. Атос! Портос! Арамис! Вот так встреча! Клянусь моей шпагой, вы пришлись как нельзя более кстати!

Атос. Этот пройдоха с постоялого двора опоил нас таким дьявольским зельем, что потом ему едва удалось нас растормошить!

Портос. Справедливости ради, надо заметить, что этот бедняга так мучился угрызениями совести, что сутки кряду не смыкал глаз, ожидая твоего возвращения…

Арамис. Но ты был так увлечен погоней за подвесками, что промахнул мимо наших окон без остановки, и нам не оставалось ничего другого, как седлать лошадей и мчаться вдогонку!

Рошфор. Простите, что я вмешиваюсь в ваш разговор, господа, но я вынужден поставить вас в известность, что этот мушкетер (Указывает на д’Артаньяна.) арестован и сию же минуту должен быть доставлен в Бастилию!

Д’Артаньян. В таком случае потрудитесь объяснить моим друзьям, сударь, в чем состоит моя вина!

Миледи. Мы не обязаны давать вашим друзьям отчет в своих действиях, но если это их так интересует, то я могу удовлетворить вашу просьбу. Вы обвиняетесь в том, что самым вероломным образом присвоили себе алмазные подвески, принадлежащие ее величеству Королеве Франции!

Атос. Я бы советовал вам поаккуратнее выбирать выражения, сударыня!

Портос. Вероятно, вы имеете весьма отдаленное представление о том, что такое честь мушкетера, сударыня!

Арамис. Благодарите Бога, что привилегии вашего пола освобождают вас от обязанности носить шпагу, сударыня!

Рошфор. Ваш вызов в полной мере может относиться и ко мне, господа! (Указывает на гвардейцев.) А кроме того, здесь достаточно мужчин, которые охотно поддержат меня в трудную минуту! (Выхватывает шпагу.)

Д’Артаньян. Шпаги из ножен, мушкетеры!

Завязывается бой, в центре которого оказываются д’Артаньян и Рошфор. Пластически этот поединок должен быть выстроен таким образом, чтобы зритель увидел в нем образную формулу главного конфликта пьесы: Честь против Карьеризма; Благородство против Подлости, Любовь против Корысти.

В продолжение всего боя вокруг дерущихся мушкетеров и гвардейцев группируются все участники нашего представления. В момент, когда поединок между д’Артаньяном и Рошфором достигает своей кульминационной точки, неожиданно для всех трубят торжественные фанфары. На ярко освещенном балконе появляется Королева. Спокойным и невозмутимым светом мерцают на ее груди алмазные подвески…

Последний выпад д’Артаньяна – и Рошфор повержен!

Победно нарастает финальная песня мушкетеров.

Без вранья

Участвуют:

Он

Она

Он. Ба! Кого я вижу! Неужели Таня?..

Она. Ба! Неужели Коля?

Он. Сколько же лет мы с тобой не видались?

Она. Да, пожалуй, лет двадцать с хвостиком! Он. Ты похорошела…

Она. А ты возмужал…

Он. Просто Людмила Хитяева!

Она. А ты прямо Иосиф Кобзон!

Он. Сколько тебе стукнуло?

Она. Сорок два.

Он. А выглядишь на сорок один!

Она. А тебе сколько бахнуло?

Он. Сорок три.

Она. А выглядишь на сорок два!

Он. Ну рассказывай, как жизнь!

Она. Спасибо, хорошо.

Он. Как здоровье?

Она. Первый разряд по гимнастике. И медаль «За спасение утопающих».

Он. Где работаешь?

Она. Солистка балета в Большом театре.

Он. Замужем?

Она. Муж – академик. Лауреат Нобелевской премии.

Он. Дети есть?

Она. Трое. Двое отличников и один хорошист.

Он. Машина имеется?

Она. Две «Чайки». И «Жигули» в ремонте.

Он. Значит, все в порядке?

Она. Все в порядке!

Он. Ну рад за тебя, Таня!

Она. А как у тебя, Коля?

Он. Спасибо, замечательно.

Она. Как здоровье?

Он. Мастер спорта по боксу. Чемпион Олимпийских игр.

Она. Где работаешь?

Он. Дипломат. Аккредитован в Бразилии.

Она. Женился?

Он. Жена – киноактриса. Снимается в Голливуде.

Она. Дети есть?

Он. Трое. Двое тимуровцев и один юннат.

Она. Машина имеется?

Он. Два «Мерседеса». И один автобус.

Она. Значит, все в порядке?

Он. Все в порядке!

Она. Ну рада за тебя, Коля!

Пауза, музыкальный проигрыш.

Он. Да, сколько лет, сколько зим! Помнишь нашу первую встречу? Еще в детском саду?..

Она. Еще бы не помнить! Ты был тогда в старшей группе, а я – в средней!..

Он. А ведь я тебя очень любил, Таня! Я и лягушку-то тебе за шиворот бросил оттого, что к Мишке тебя ревновал!..

Она. И я любила тебя, Коля!.. А песочным совком тебя стукнула потому, что хотела, чтобы ты обратил на меня внимание!..

Он. А ведь я соврал тебе, Таня!.. Никакой я не дипломат! Просто, знаешь, захотелось порисоваться…

Она. Да ведь и я обманула тебя, Коля!.. Никакая я не балерина! Просто захотелось пустить пыль в глаза…

Он. Давай говорить начистоту, Таня!

Она. Давай, Коля!

Он. Напрямик!

Она. Напрямик!

Он. Без вранья!

Она. Без вранья!

Он. Ну рассказывай, как жизнь!

Она. Плохо, Коля. Хуже некуда.

Он. Как здоровье?

Она. Радикулит, тромбофлебит и мания величия.

Он. Где работаешь?

Она. Уборщицей в Центральных банях.

Он. Замужем?

Она. Муж – тунеядец. Лечится от запоя.

Он. Дети есть?

Она. Трое. Двое хулиганов и один дебил.

Он. Машина имеется?

Она. Стиральная. И та не работает.

Он. Значит, все ужасно?

Она. Все ужасно!

Он. Ну рад за тебя, Таня! То есть, рад что не падаешь духом.

Она. А как у тебя, Коля?

Он. Скверно. Хуже не придумаешь!

Она. Как здоровье?

Он. Невроз, склероз и все признаки холеры.

Она. Где работаешь?

Он. Сторожем на Ваганьковском кладбище.

Она. Женился?

Он. Жена – спекулянтка. Отбывает срок.

Она. Дети есть?

Он. Трое. Двое моих и один от соседа.

Она. Машина имеется?

Он. Самокат. И тот потерялся.

Она. Значит, все ужасно?

Он. Все ужасно!

Она. Ну рада за тебя, Коля!.. То есть рада, что не вешаешь носа!..

Он. А ты подурнела!..

Она. А ты постарел!..

Он. Извини за прямоту, но просто Баба-яга!..

Она. Да и ты не лучше, прямо Кащей Бессмертный!..

Он. Сколько тебе стукнуло?

Она. Сорок два.

Он. А выглядишь на сорок три!

Она. А тебе сколько бахнуло?

Он. Сорок три.

Она. А выглядишь на все сто!

Пауза, музыкальный проигрыш.

Он. Да… Сколько воды утекло… Помнишь нашу первую встречу? Еще в детском саду?..

Она. Конечно, помню. Ты был в старшей группе, а я – в средней.

Он. Ты мне тогда сразу не понравилась. Поэтому я и лягушку тебе за шиворот бросил.

Она. А я тебя песочным совком стукнула. Уж больно ты был неприятный тип.

Он. А знаешь, я ведь пошутил, Таня. Никакой я не сторож. Просто захотелось подурачиться…

Она. И мне захотелось проверить твое чувство юмора. Никакая я, сам понимаешь, не уборщица.

Он. Ну рад за тебя, Таня!

Она. А как у тебя, Коля?

Он. Практически бессмертен. По системе индийских йогов.

Она. Где работаешь?

Он. Пока секрет. Борюсь за мир во всем мире.

Она. Женился?

Он. Жена – принцесса Великобритании.

Она. Дети есть?

Он. Трое. Два стахановца и один буденновец.

Она. Машина имеется?

Он. Два самолета. И один вертолет.

Она. Значит, все в порядке?

Он. Все в порядке.

Она. Ну рада за тебя, Коля!

Он. Слушай, а ты просто красавица!

Она. Да и ты парень что надо! Орел!

Он. Ей-богу, красавица. Софи Лорен!

Она. Я-то что. Вот ты действительно Ален Делон!

Он. Давай говорить начистоту, Таня!

Она. Давай, Коля!

Он. По душам!

Она. По душам!

Он. Без вранья!

Она. Без вранья!

Он. Ну рассказывай. Как жизнь?

Она. Спасибо, сногсшибательно!

Он. Как здоровье?

Она. Чемпионка мира по всем видам спорта.

Он. Где работаешь?

Она. Манекенщицей. В доме моделей.

Он. Замужем?

Она. Муж – космонавт. В данный момент – в космосе.

Он. Дети есть?

Она. Трое. Два вундеркинда и один гений.

Он. Машина имеется?

Она. Две яхты. И один теплоход.

Он. Значит, все в порядке?

Она. Все в порядке.

Он. Сколько тебе стукнуло?

Она. Двадцать пять.

Он. А выглядишь на семнадцать!

Она. А тебе сколько бахнуло?

Он. Двадцать шесть!

Она. А выглядишь на восемнадцать!

Он. Ну рад за тебя, Таня!

Пауза, музыкальный проигрыш.

Он. Правда, хорошо, что у нас все хорошо? И мы можем смело смотреть друг другу в глаза!

Она. Да, было бы плохо, если бы у нас все было плохо!.. Неудачники – ужасно злой и неискренний народ!..

Он. Приятно сознавать, что мы чего-то добились в жизни. И что нам некому завидовать.

Она. Приятно, что у нас нет никаких комплексов. И что можно смело поделиться своими успехами.

Он. Незачем что-то придумывать, когда можно говорить начистоту. Напрямик. По душам.

Оба (в зал). Без вранья!..

Ведущий. Поезд тронулся… Замелькали в окнах лица провожающих, растаяли очертания подмосковных крыш, пропал куда-то запах асфальта и бензина – и вот мы в дороге…

Кто-то раскладывает шахматы, кто-то читает потрепанный детектив, кто-то знакомится с соседями по купе…

Дорожные знакомства обычно происходят по старому, как мир, принципу: «Слушайте, где я мог вас видеть?..»

Перед нами Мужчина и Женщина. Они уже давно присматриваются друг к другу. Каждому хочется произвести на другого выгодное впечатление, и поэтому оба мучительно изобретают первую фразу, с которой должно начаться знакомство. Фраза, как вы понимаете, должна быть свежей, неожиданной, оригинальной. Вот она, эта фраза…

Окажите доверие!

Театрализованный фельетон

Участвуют:

Неизвестный с татуировкой

Пионер

Дама с книгой

Дед в беретке

Громкая гражданка

Тихий гражданин

Гражданка из другого вагона

Гражданка в очках

Неизвестный. Граждане и гражданочки! Труженики и труженицы! Братья и сестры! Обратите внимание на бывшего отличника, спортсмена и стахановца, а ныне – прохвоста и обормота, потерявшего последний моральный облик!..

Родился я в славном городе Тамбове в интеллигентной семье с телевизором от мамы-учительницы и папы-дирижера. Была у меня мечта сделаться большим человеком – если не академиком, то баянистом, – да сбили меня с верного пути дружки-приятели, за что я им премного благодарный, и если встречу, то глаз выну!.

Окажите же доверие, кто сколько может! Не толкайте на скользкую дорожку! Не увеличивайте рост преступности! Будьте на высоте социалистической морали. Тем более что многого я не прошу!.. (Подходит к Пионеру.) Слышь, пацан!.. Ты, я вижу, парень толковый! Пионер, небось? По глазам вижу.

Пионер. Пионер.

Неизвестный. Юннат?

Пионер. Юннат.

Неизвестный. Отличник?

Пионер. Отличник.

Неизвестный. (С облегчением.) Ну слава богу, на своего попал! Я ведь сам в прошлом тимуровец.

Пионер. Ну да?

Н ензвестный. Вот тебе и «ну да»!

Пионер. Настоящий?

Неизвестный. А то какой!

Пионер. Не Тимуром знакомы?

Неизвестный. Кореш мой. Кланяться он вам велел, Тимур-то. Старушкам помогать… ну и все такое…

Пионер. Вот здорово! Просто не верится!

Неизвестный. (Строго.) А что не верится – это плохо. Человеку, брат, доверять надо, тогда он звучит гордо.

Пионер. Да я вам вполне доверяю.

Неизвестный. Ишь ты, доверяю! На словах, брат, каждый доверяет. А ты мне окажи доверие по всей форме!..

Пионер. Это как же?

Н ензвестный. Эх, молодежь, чему вас только в школе учат! Деньги, к примеру, у тебя есть?

Пионер. Есть. Рубль. На мороженое.

Неизвестный. Ну вот и гони этот рупь сюда. Если ты, конечно, мне доверяешь…

Пионер. Возьмите. Мне папа еще даст. Он в соседнем вагоне в преферанс играет.

Неизвестный. Молодец, пионерия! Выручил старую гвардию. Сразу видать, свой брат-тимуровец!..

Пионер. А вот перочистка. Из вельвета. Почти новая. Берите. Я вам ее доверяю.

Неизвестный. А вот перочистку, брат, я не приму. Перочистка – это святое. У меня все ж таки тоже совесть есть.

Пионер. Ну тогда возьмите майского жука. Засушенного. Я себе другого поймаю.

Неизвестный. И жука не возьму. Мне майский жук позарез нужен. А взять не могу. Совесть не позволяет.

Пионер. Ну хоть значок возьмите. С промышленной выставки. Видите, тут спутник нарисован!..

Неизвестный. Да что ты, брат, заладил «возьмите» да «возьмите»! Перебор получается. Доверие к человеку – дело тонкое, а ты все нахрапом норовишь!

Пионер. Да ведь я хотел как лучше…

Неизвестный. На первый раз прощаю. А в другой раз гляди у меня. В школу напишу. Понял?

Пионер. Понял.

Неизвестный. То-то! (Снова обращается к публике.) Граждане и гражданочки! Окажите доверие, кто сколько может! Не дайте погибнуть поскользнувшемуся члену общества! Будьте на высоте социалистической морали!.. (Подходит к Даме с книгой.) Завлекательная книжка-то? Детектив небось? Детектив, по глазам вижу.

Дама. Не угадали. Это стихи.

Неизвестный. Ну ты подумай!.. Есенин?

Дама. Блок.

Неизвестный. В каком смысле?

Дама. Фамилия такая.

Неизвестный. A-а, бывает.

Дама. Читали когда-нибудь?

Неизвестный. Что ж я, неграмотный?

Дама. Ну и как, нравится?

Неизвестный. Я больше рассказы уважаю. Про войну. «Война и мир», к примеру…

Дама. Значит, Толстого любите?

Неизвестный. Во. Его. Хороший был писатель. И что характерно – народ любил без памяти.

Дама. Насчет народа – это вы верно подметили.

Неизвестный. Доверял он народу-то. Бывало, мальчонку встретит и – рупчик ему, рупчик. Тот отказывается, даже плачет, бывало, а Толстой ему этот рупчик насильно, насильно… Во какой человек был! Не то что некоторые…

Дама. Это вы о ком?

Неизвестный. Да я так, для разговору. Рубля, говорю, ни у кого не допросишься. А уж о трешке и говорить нечего. Измельчал народ!..

Дама. Если вы нуждаетесь в деньгах, то я могла бы вам помочь…

Неизвестный. Да что деньги! Не в деньгах счастье. Доверие дорого. Ауж пятерочка или червончик – это как вам совесть подскажет…

Дама. Вот десять рублей. Это все, что у меня есть. Устроит?

Неизвестный. Потрепанная она у вас, десятка-то. Не хрустит. И серия стерлась. Ну ничего не поделаешь, раз другой нету – и эта сойдет.

Дама. Простите меня, ради бога.

Неизвестный. Ладно уж, чего там! Другой бы обиделся, а я человек простой. Не привередливый. (Обращаясь к публике.) Граждане и гражданочки! Окажите доверие, кто сколько сможет!.. Не посрамите нашего морального кодекса! Помогите нравственному уроду!..

(Подходит к Старику в берете.)

Неизвестный. О чем задумался, дед? О жизни, небось? О жизни, по глазам вижу!

Дед. Да сколько мне ее осталось, жизни-то? О смерти думать надо!

Неизвестный. Это верно, дед!.. Ты свое отжил – дай другим пожить!

Дед. Пусть живут. Я никому не мешаю. Вреда не приношу.

Неизвестный. Вреда ты, конечно, не приносишь, но и пользы от тебя никакой.

Дед. А какая же от меня должна быть польза? Я уже десять лет как на пенсии.

Неизвестный. Вот и употреби эту пенсию на доброе дело.

Дед. На какое такое доброе дело?

Н ензвестный. Отдай ее ближнему.

Дед. Какому еще ближнему?

Неизвестный. Ну мне, к примеру.

Дед. Это по какому же закону?

Неизвестный. А по такому, что человек человеку друг, товарищ и брат.

Дед. Нет такого закону, чтоб я тебе свои деньги отдавал!

Неизвестный. Нехорошо, дед! Против общественности идешь! Индивидуализм проявляешь!..

Дед. Ты мне голову не морочь! Никаких денег я тебе не дам!..

Неизвестный. Как не дашь? Да ты что, спятил? Смотри, дед, в газете пропесочу!..

Дед. Сказано – не дам – и точка! Жулик ты!

Неизвестный. Это я-то жулик?

Дед. Ясно, жулик! А кто же ты есть?

Неизвестный. Я – поскользнувшийся. Мне нужно помочь. А ты меня травишь. Смотри, дед, за это по головке не погладят!..

Дед. А ты меня не стращай!.. Мы тоже грамотные. У меня сын завклубом работает!

Неизвестный. Граждане, да что же это делается!.. Среди бела дня!.. Куда смотрит общественность?..

(Подходит Громкая гражданка.)

Громкая гражданка. Не волнуйтесь, товарищ. Общественность не дремлет. Что случилось?

Неизвестный. Не поверите! Только что вот этот пожилой гражданин отказал мне в доверии!..

Громкая гражданка. Не может быть! Как же это вы, гражданин?.. А еще в берете!..

Дед. Вы его не слушайте! Жулик он. У него вся грудь матюгами исписана!..

Неизвестный. Я неустойчивый. Меня спасать надо! А он убивает во мне веру в людей!.. Убийца!..

Громкая гражданка. Успокойтесь, товарищ! Мы вас в обиду не дадим! Мы за вас бороться будем!..

Неизвестный. А то – «жулик»! У меня тоже нервы!.. Я и сорваться могу!.. Кто тогда отвечать будет?..

Громкая гражданка. Мы вас, товарищ, в санаторий отправим. В Крым. Подлечитесь и снова станете полноправным членом общества!

Неизвестный. В Крым не надо. Там пляжи плохие. И климат вредный. Мне лучше на Кавказ. В Пицунду.

Громкая гражданка. Сделаем. Обратимся в инстанции. Нам не откажут. Мы – общественное мнение.

Неизвестный. И чтоб отдельную палату дали. Свидомнаморе. И чтоб телевизор был. Цветной.

Громкая гражданка. Будет. Все будет. Можно забронировать коттедж. С финской баней. Общественность оплатит.

Неизвестный. И чтобы в клубе живой Райкин выступал. Два раза в неделю. После вечернего киселя.

Громкая гражданка. С товарищем Райкиным мы договоримся. Он человек сознательный. Он пойдет навстречу.

(Подходит Тихий гражданин.)

Тихий гражданин. Извините… Мы тут с товарищами посоветовались и решили… Одним словом, коллектив нашего вагона хочет купить вам автомобиль.

Неизвестный. Не возражаю. Только, опять же, смотря какой. Лично я интересуюсь в смысле бордовых «Жигулей».

Тихий гражданин. Сделаем бордовые. С кожаными сиденьями. С шелковыми занавесками. За расходами не постоим.

Неизвестный. А как насчет гаража? На кой мне автомобиль, если его держать негде?.. Без гаража я несогласный.

Тихий гражданин. Гараж построим. Если хотите, можно двухэтажный. С лифтом и палисадником.

Неизвестный. Сирена нужна. Только, чтоб звук у ней приятный был. Музыкальный.

Тихий гражданин. Обеспечим. Сирену напишет композитор Бабаджанян. Общественность попросит.

(Подходит Гражданка из другого вагона.)

Гражданка из другого вагона. Простите, товарищ! Я из соседнего вагона. Нас тут целая делегация. Мы хотели бы вам помочь, так сказать… финансово… на первое время…

Неизвестный. Только в очередь, в очередь!.. Вас много, а я один!.. Вы, гражданин, не пихайтесь! Пустите старушку вперед!..

Гражданка в очках. Возьмите, пожалуйста. Здесь триста девятнадцать рублей. Простите, что мелкими купюрами.

Гражданка из другого вагона. Что это вы, гражданочка, лезете без очереди? Вы тут не стояли. Гремит тут своей мелочью!.. Денег на копейку, а шуму на рубль!

Неизвестный. Граждане, не устраивайте свалку! А то прекращу прием купюр!.. Рубли не принимаются! Складывать некуда!..

Гражданка в очках. Пропустите пенсионера! Он инвалид войны. Он имеет право. Проходите, дедушка!

Гражданка из другого вагона. А что это вы тут распоряжаетесь? Он что, ваш родственник? Видали, родственника пропускает вне очереди!

Неизвестный. Ты куда это, дед? От тебя я ничего не возьму. Ты меня обидел. Жуликом назвал!..

Дед. Ты того… прости старика… А то от людей неудобно… Кто же знал, что так обернется!..

Неизвестный. Не суй ты мне свой червонец. Сказал, не возьму – и точка! Мучайся, дед, мучайся! Гляди, я тебе еще во сне приснюсь!..

Гражданка из другого вагона. Как же это вы так, товарищ? Такой пожилой – и на тебе! Ай-яй-яй, как нехорошо!..

Гражданка в очках. Товарищ не вник. Товарищ поступил нечутко. Будем снисходительны к товарищу.

Неизвестный. Ладно, дед, давай сюда твои деньги! И впредь будь на высоте морали! Главное, не утратить – что? А ну-ка все хором!..

Все. (Хором.) Доверие к человеку!..

Неизвестный. Вот именно!..

Content

Леонид Алексеевич Филатов
Сукины дети

Сукины дети

Часы с кукушкой

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Большая любовь Робин Гуда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Свобода или смерть

Пестрые люди, или Глазами провинциала

Двое в поезде

Случайные встречи

Три мушкетера

Действие первое

Действие второе

Без вранья

Окажите доверие!