Владимир Баграмов

Страна убитых птиц

«Мессия придет, только когда уже будет не нужен; он придет на следующий день после своего пришествия».

Франц Кафка, «Притчи».

Глава первая. Зов из ниоткуда

В прозекторской было холодно.

Кафель, цинковые стоки, металлические шкафы, мраморные столы — все это излучало холод. Синеватый, немигающий свет «дневных» ламп тоже был холодным.

Он зябко передернул плечами, сильно выдохнул, скосив глаза на легкое облачко пара от дыхания. Ловко забросил от порога тяжелую связку ключей в проржавевший бикс с отломанной крышкой. Грохот упавших ключей гулко отозвался в белом кафельном квадрате.

Припадая на ногу, прошел к боковому хозяйственному шкафу, достал с полки чайник с вчерашней заваркой, долго пил, оглядывая вокруг привычные предметы.

Трупов было три: старуха, ее спустили из онкологического час назад, если судить по документам на подоконнике. Спустили, да так и оставили на носилках с подвязанной бинтом челюстью, связанными руками и ногами. Молодой мужик, умерший от инфаркта прошлой ночью. И эта… рыжая. Длинные, холеные ногти, крашенные в перламутровый лак, резко блестели в неоновом свете ламп.

Он видел ее вчера утром, когда брел больничным двором к своему «домику из кафеля», брел, матерясь сквозь зубы, возненавидев весь свет.

Рыжая сидела на скамейке, кокетливо закинув нога на ногу, так что застиранный больничный халат почти не прикрывал бедер. Холеные руки с перламутровыми ногтями лежали крестом на коленях. Лица он не разглядел, мешали вольно падающие волосы.

В то утро он едва добрел до больничных ворот, долго отдыхал, стоя на левой здоровой ноге, отставив правую, прислонившись спиной к будке вахтера. После трехдневного тоскливого дождя неожиданно распогодилось. Но резкая смена от дождя к вёдро тут же дала себя знать — разболелась нога.

С мертвыми ему было спокойно. Они не провожали любопытными взглядами, не надоедали сочувственными вздохами, не задавали вопросов. Мать умерла три года назад, а по сути это был единственный человек, с которым он мог говорить без той ослепляющей ярости и раздражения, что все чаще и чаще охватывали его. Примитивная работа в «домике из кафеля» давала возможность отстранения от раздражающей действительности.

Руки рыжей… Они бросились ему в глаза сразу. Длинные ноги и вызывающе открытые бедра он разглядел потом, позже, когда почти миновал скамейку с сидящей рыжей. Поравнявшись со скамейкой, он замычал от злобы, представив, как посмотрит эта длинноногая стерва ему вслед, сочувственно прищурится на его уродливую походку.

Сделав несколько шагов, он резко обернулся — рыжая не подняла головы, сидела так же, волосы скрывали ее лицо. Тогда он опять посмотрел на руки, на яркие перламутровые ногти.

Все утро вчера он вспоминал эти руки, они так и стояли у него перед глазами — холеные, белые, с тонкими просвечивающими венами, с длинными ногтями.

Вечером он напился. Сосредоточенно, яростно и, как всегда, в одиночестве. В два приема прикончил бутылку водки, вяло заел ее банкой «иваси» и черствым хлебом. Бездумно просидел всю вечернюю телепрограмму, прикуривая папиросу от папиросы без остановки. На ночь разбавил водку красненьким, стаканом «плодово-выгодной», оставив на утро, на опохмелку. Спал тяжело, мучался кошмарами, раза три сползал с кровати попить мутноватой, хлорированной воды из крана.

Работать не хотелось. Он вышел в боковушку, маленькую пристройку к «домику из кафеля», присел на скрипучий топчан с ватным одеялом и плоской подушкой. Здесь он иногда ночевал.

Полностью он именовался — Викентий Александрович Смагин, 33 года, инвалид II группы, холост, беспартийный. Для всех, кто его знал, он был просто Кеша. Для родственников умерших — «браток», «эй, слыш, паря?!», «миленький», «голубчик». Иногда — «черт колченогий», если чем-то не мог угодить ослепшим от горя людям.

«Смертные чаевые» Викентий брал, лелея мечту скопить денег на поездку в Америку, где таким, как он, могли помочь с лечением.

Впрочем, в американскую медицину он не очень-то верил, просто премудрый главврач горбольницы Шнейдер частенько, как говорил Кеша, «вешал ему лапшу на уши», восторженно рассказывая о заокеанских чудесах. Шнейдер давно и страстно мечтал уехать, но за свою долгую и путаную жизнь успел настрогать пять человек детей, и всех от разных жен. Эти жены и не выпускали хирурга от бога и классного диагноста в райские кущи благословенной Америки.

В соседнюю, «парадную» дверь «домика из кафеля» кто-то сильно застучал. Кеша привстал, отодвинул слегка застиранную белую занавеску, — здоровенная девица с заспанной рожей, в джинсах-варенках и майке «Адидас» молотила ногой в дверь, заглядывая в щели. Кеша внимательно оглядел ее, свирепея на яркую майку.

Тяжело встал, поправил полу халата, пошел к выходу.

Открыв, молча замер в дверном проеме, презрительно прищурившись на яркую девицу. Та немного отступила, удивленно разглядывая всклокоченную Кешину голову и трехдневную щетину.

— Чего молотишь? — хмуро спросил Кеша, злорадствуя на замешательство, проступившее на лице нахальной девицы.

— А мне… Васьков тут? Там сказали, — девица махнула рукой в сторону больничного корпуса, с опаской приглядываясь к воспаленным, лихорадочно блестевшим Кешиным глазам. — Это морг?

— Если морг, то надо ногой стучать?

— Извините… Дядька у меня тут. Прошлой ночью от инфаркта он умер. Так я спросить…

Кеша сразу вспомнил, как санитары, притащившие мужика-инфарктника, матерились, что за всю неделю к нему никто так и не пришел, рассвирепел еще больше.

Длинно сплюнув, прищурился, медленно оглядел всю девицу с головы до ног и обратно, кашлянул.

— Дядька? Что же это к дядьке-то за неделю и не пришла ни разу, а?

Девица вспыхнула лицом, изумленно вытаращила глаза. Модная спортивная сумка спадала у нее с плеча, и девица поддергивала ее то и дело, резко и неловко.

— А ваше-то какое дело? Мне спросить…

— А ну, дергай отсюда, шалава! — тихо, но внятно произнес Кеша. — Я те постучу! Это организация скорбная, здесь с горем приходят. Вырядилась, а ну вали отсюда! Ногой она стучит… Я те постучу!

— Дурак! — растерянно бормотнула девица и тут же пошла прочь, оглядываясь и качая головой. У поворота аллеи приостановилась и покрутила пальцем у виска. Кеша молча показал кулак. Злорадно ухмыльнувшись, пошел внутрь, надо было готовиться к работе.

Проклятая нога болела нестерпимо. Чертыхаясь, нашарил в кармане халата «Пенталгин», кинул в рот сразу две таблетки, разжевал, не ощущая вкуса, проглотил. Сплюнул крошку. «Пенталгин» ему нравился — во-первых, хорошо снимает боль, во-вторых, горечь приходит потом, когда лекарство уже проскочило. За тридцать три года какой только гадости ему не приходилось жрать! Уму непостижимо.

В оконный переплет что-то с силой ударилось. Но за окном никого не оказалось. Скосив глаза, Кеша приплюснул нос к стеклу, стал смотреть вниз — в метре от окна на земле лежал голубь, едва заметно вздрагивая распростертыми в пыли крыльями.

Изумившись невиданному случаю, Кеша некоторое время оторопело смотрел на птицу, потом поплевал через плечо «от сглазу», пошел работать. Примета была нехорошей. Хотя, если честно, лишнюю смерть в «домик из кафеля» принести было трудно. В больнице умирали часто, по разному поводу. Больше всего от сердца, особенно мужики. Хватало и порезанных, отравленных, опившихся. По старости редко, таких хитроумный Шнейдер отправлял незадолго до смерти домой, с «улучшением», чтобы не портили больничную статистику.

Из истории болезни рыжей Кеша вычитал только заключение о смерти — «Сердечно-сосудистая недостаточность… отек легких…»

Задумавшись, машинально достал сигареты, вытряхнул из пачки одну, сунул в рот не прикуривая, покосился…

Рыжая лежала прямо на полу, даже без клеенки. Он не ошибся, когда все вчерашнее утро пытался представить себе ее лицо. Рыжая была красива. Не до конца прикрытые веки словно хранили в узкой полоске глазного белка некую тайну. Разбегающиеся к вискам брови, пухловатые губы, прямой нос. Все ее белое, словно отлитое из алебастра, тело находилось в явном противоречии с понятием смерти, оно как бы застыло на миг, чтобы продолжить начатое движение.

Кеша угрюмо вздохнул, оглядывая не успевшую оплыть крепкую, молодую грудь, округлость живота, линии плеч.

Неожиданно вспомнил девицу с заспанной рожей, в майке «Адидас», зло крутнул головой, шибанул со стола какую-то кружку.

— Таких блядей и смерть не хавает! — вслух произнес Кеша.

Кружка с грохотом докатилась до шкафа. Из-под него неожиданно выскочила здоровенная крыса, волоча за собой паскудный лысый и рыжий хвост, пробежала под носилками с умершей старухой, юркнула за стоявшие на полу пустые биксы, в угол.

Кеша тут же вспомнил, что месяц назад там пробивали дыру для водопроводной трубы, взамен старой, прогнившей и подтекающей. Оскалив зубы, крутнулся на одной ноге, поискал глазами, схватил со стола чугунную пепельницу, рванулся к углу. Дохромав, упал на колени, отшвырнул пустые биксы, плечом толкнул каталку, заглядывая в дыру. Торжествующе засмеялся — из дыры торчал мерзкий крысиный хвост, дрожал кончиком.

Как видно, дыра оказалась узковатой, забитой осколками кафеля и остатками кирпича с землей, крыса давно не ходила этим лазом, забыла, потому и застряла.

Он схватил двумя пальцами хвост, сильно потянул. Крыса заверещала. Кеша чувствовал, как она скребет когтями, упирается. Тянул сильно и ровно, постепенно вытаскивая животное из спасительной дыры, изготавливая правую руку с пепельницей для смертельного удара. Одновременно он пытался встать, упирая больную, высохшую ногу в стену, распрямляя здоровую. Положение было крайне неудобным, он запыхался, но держал хвост прочно.

Извлеченная из дыры крыса резко изогнулась — он увидел, как оскалилась мерзкая зубастая пасть, от испуга дернулся, выпрямился, забыв о ноге. Усохшая подпорка тут же надломилась, уехала в сторону. Пытаясь сохранить равновесие, он взмахнул руками, выпустив крысу и пепельницу, извернулся, падая. Прямо перед глазами мелькнул угол металлического стола, крытого толстым стеклом. Угол несся на него. Раздался звон, в голове вспыхнуло, словно зажегся огромный, невероятной силы прожектор, и тут же все погасло.

… ОН ВВИНЧИВАЛСЯ В СВЕРКАЮЩИЙ ЦВЕТНОЙ КОЛОДЕЦ… СТРАННАЯ ЛЕГКОСТЬ ТОМИЛА ДУШУ ЕГО, ПОЧТИ ВОСТОРГ… НА ВОЛНАХ ЭТОЙ ЛЕГКОСТИ НЕССЯ ОН К РАСШИРЯЮЩЕМУСЯ КОНЦУ ЭТОГО КОЛОДЦА, И НЕ БЫЛО НИ РУК, НИ i НОГ, ТОЛЬКО ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ ПУСТОТА НАПОЛНЯЛА СУЩЕСТВО ЕГО БЛАЖЕНСТВОМ И СТРАХОМ…

… И ИЗ НЕСТЕРПИМОГО СВЕТА ВЫПЛЫВАЛО ЛИЦО КРАСОТЫ УЖАСАЮЩЕЙ И НЕВЫРАЗИМОЙ ОДНОВРЕМЕННО, МАНЯЩЕЙ, НЕВЕДОМОЙ, МУЧИТЕЛЬНОЙ И ПРИТЯГИВАЮЩЕЙ…

НЕ БЫЛО У НЕГО ГЛАЗ, НО ОН ЯСНО ОЩУЩАЛ, КАК СЛЕЗЫ ТЕКУТ ПО НЕСУЩЕСТВУЮЩИМ ЩЕКАМ… И ТАК ПРОТЯЖНА, ТАК СЛАДКА И ГИБЕЛЬНО-ЖЕЛАННА БЫЛА ЭТА МУКА, ЧТО ОН ВЕСЬ УСТРЕМИЛСЯ ВПЕРЕД, НА СВЕТ, ИЗГИБАЯ НЕЧТО, ЧТО КОГДА-ТО СЛУЖИЛО ЕМУ ТЕЛОМ…

— ИДИ НАЗА-А-АД..! — ТРОНУЛО УЛЫБКОЙ ПРЕКРАСНОЕ ЛИЦО… — ИДИ! ТЫ НЕ ПРИНЯЛ ИСТИНЫ В СЕРДЦЕ СВОЕ..! ТЫ САМ — ИСТИНА-А-А!..

…СТОЗВОННЫМ ЭХОМ МЕТАЛСЯ В СЕРЕДИНЕ СУЩЕГО ЭТОТ ГОЛОС, ПРОНИКАЯ В ТАКИЕ ГЛУБИНЫ ЧУВСТВ И ОЩУЩЕНИЙ, КУДА БОИТСЯ ЗАГЛЯДЫВАТЬ СЛАБЫЙ РАЗУМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ… МАТЬ ЕГО УМЕРШАЯ ТИХО ПЛЫЛА РЯДОМ, И ОН ПРИПАДАЛ ЗВЕНЯЩЕЙ ПУСТОТОЙ СВОЕГО СУЩЕГО К СУЩЕМУ МАТЕРИНСКОМУ… ОН НЕ ВИДЕЛ ЕЕ ЛИЦА, НО ЯСНО ОЩУЩАЛ СГУСТОК ТЕПЛЫХ И ЛАСКОВЫХ ВОЛН, ЧТО МОГЛИ БЫТЬ ТОЛЬКО ЕГО МАТЕРЬЮ… И ЭТОТ ЖЕ СГУСТОК МЯГКО, НО СИЛЬНО ПОВЕРНУЛ ЕГО ОТ ЗИЯЮЩЕГО ЖЕРЛА, ОТКРЫВШЕГОСЯ ЕГО ВНУТРЕННЕМУ ВЗОРУ КОЛОДЦА, ПОНЕС НАЗАД, В ЧЕРНЫЙ И ПЛОТНЫЙ МРАК…

КАК КРИЧАЛА И БИЛАСЬ ДУША ЕГО, УНОСИМАЯ СНОВА В ГУСТУЮ И ВЯЗКУЮ ПЕЛЕНУ ПРИВЫЧНОГО МИРА И ОЩУЩЕНИЙ, КАК НЕ ХОТЕЛОСЬ ВОЗВРАЩАТЬСЯ…

…А КОГДА УДАРИЛИ МАЛИНОВЫЕ КОЛОКОЛА, ТЯЖКО ПРОСЕЛИ СВИНЦОВЫЕ ОБЛАКА НА УСТАВШИЕ ГЛАЗА ЕГО… КОГДА ДОНЕССЯ ИЗ ДАЛЕКА-ДАЛЕКА НЕВЫНОСИМО НИЗКИЙ ГОЛОС РАСКАТАМИ ГРОМОВЫМИ И СУРОВЫМИ: «СУЩЕЕ В ТЕБЕ… СВЯТ И МИЛОСТИВ БУДЕ!..» — ТОГДА ОЧНУЛСЯ ОН…

Мучительно всхлипнув, потянулся, провел рукой по виску, кровавой коркой запекшейся покрытому, собирая потерянные, как стеклянные осколки, тяжелые и вязкие мысли свои.

Сел на пол, обхватив голову руками, застонал. Свет резанул глаза, и он прищурился, мучительно соображая, что произошло. Тронул рану, прислушался к себе, к тому, что в нем словно бы происходило…

Что-то было НЕ ТАК! Что-то сместилось в этом мире! Не вставая с пола, оглядел привычную обстановку — кафель, биксы, столы, цинк, шкафы с инструментами. Все было на месте, но в то же время…

Кеша облокотился на пол, откинувшись от лужи натекшей крови, прикрыл веки — что-то мешало, некая странность существовала в его голове, неподвластная ему. Сосредоточившись, он сцепил зубы, напряг скулы, замер и… УВИДЕЛ!

… РОВНЫЙ СВЕТЯЩИЙСЯ ТРЕУГОЛЬНИК ПЛЫЛ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ. ОН ВИСЕЛ ВНЕ ПРОСТРАНСТВА, ГРАНИ ЕГО МЕДЛЕННО И ПЛАВНО ИЗГИБАЛИСЬ, ПОТОМ ОН СТАЛ СЛОВНО НАПОЛЗАТЬ, РАСШИРЯТЬСЯ… И КЕШИН ВЗОР СИНЕЙ МОЛНИЕЙ ПРОНИК В ЗАПРЕДЕЛЬНУЮ ГЛУБИНУ СТРАННОГО ТРЕУГОЛЬНИКА.

НЕБОЛЬШОЕ ФИОЛЕТОВОЕ ОБЛАКО КЛУБИЛОСЬ ПЕРЕД НИМ, И ЭТО ОБЛАКО СТОНАЛО! ОН ЯСНО СЛЫШАЛ ЭТОТ СТОН, В ЕГО МОЗГУ ПУЛЬСИРОВАЛО И БИЛОСЬ ЧТО-ТО ОЧЕНЬ БЛИЗКОЕ, СРОДНИ ФИОЛЕТОВОМУ СГУСТКУ, НО ЕГО, КЕШИНО, БЫЛО ПРОЧНО ПРИВЯЗАНО К ТЕПЛОМУ, ЧТО НАХОДИЛОСЬ ВНУТРИ ЕГО. А ФИОЛЕТОВОЕ ОБЛАКО-СГУСТОК БЫЛО ОДИНОКО…

Яростная, неистовая жалость охватила все его существо. Он мысленно взмыл над кафелем прозекторской, растворившись в воздухе холодном и плотном, окружил стонущее облако всем теплом своим. Как гончар, стал лепить из облака нечто маленькое и теплое, оживающее под его вселенской жалостью, податливое и родное.

— Рыжая-а-а..! — шептали его обескровленные губы. — Рыжая!

И после этого слова ему не стоило никакого усилия представить мраморно-белое, алебастровое тело. Он словно навис над ним, вибрируя теплотой, излучая живительные волны. И, не открывая глаз, улыбнулся, когда мысленно увидел фиолетовое облачко, нырнувшее в неподвижное тело рыжей.

Он бродил по просветам вен и артерий, где плотно и густо чернела застывшая кровь, он выжимал из тканей нужное количество жидкости, чтобы разжижить густую массу, нагреть ее чем-то, исходящим из торжествующей плоти его. Он мягко и кропотливо освобождал от застойной жидкости отекшие легкие, проводя тонкую, звенящую, но крепкую нить от своего естества до сокровенного центра неподвижного тела.

Он вслушивался в стонущие искорки-огоньки, блуждающие в недрах не тронутых тлением, еще не умерших клеток застывшего мозга.

А когда почувствовал, как распадается окоченелая глыба Мертвого на тощие островки вялых энергетических полей, тогда нашел он сжавшийся комок сердца рыжей и ударился о него всей массой воли и жалости, переполнявших его вскипающий мозг.

Вскрикнув, упал навзничь, ударился затылком о кафельный пол.

Вошедшие патологоанатом, дежурный врач и медсестра с ужасом смотрели на лежащего неподвижно в луже крови Викентия Смагина.

Оно было жутко, это лицо, задранное к потолку, небритое и залитое кровью. Плотно стиснутые губы, мертвенно-бледные щеки… И только вздрагивающие ноздри указывали, что этот человек жив.

Видавший виды патологоанатом шарил в кармане забытый дома нитроглицерин, дежурный врач жевал огонек прикуренной сигареты и не чувствовал боли в обожженных губах, сестра вытягивалась на цыпочках, бледнея до синевы.

Викентий Смагин неожиданно улыбнулся, не открывая глаз! Сведенные в нечеловеческом напряжении скулы мелко задрожали, набухли вены шеи и задергались веки. Он улыбнулся потому, что…

С КАФЕЛЬНОГО ПОЛА ПРОЗЕКТОРСКОЙ ВСТАВАЛА ГОЛАЯ РЫЖАЯ…

Глава вторая. Суета

Тощая и рыжая Екатерина Бурова как раз запихивала в рот очередную карамельку, когда Шнейдер и Матвеев быстро прошли в приемную.

Шнейдер робко покосился на нее, а Матвеев презрительно хмыкнул. У Матвеева были причины подозревать секретаршу Первого в махинациях по использованию и распределению выделяемого Обкому дефицита. Слишком много нитей сходилось в костлявые руки этой молодой, наглой и тощей бабенки. Наверное, она была по-своему хороша — большой яркий рот, удлиненный разрез карих глаз, прямой нос… Этакий «французистый тип» деловой женщины, склонной к излишку макияжа и тонким изысканным духам. Знал Матвеев и то, что Первый испытывает слабость к подобного типа женщинам, знал и о существовании маленькой дачки за городом, куда вела слабо наезженная лесная дорога… И что раз-два в неделю странным образом маршруты машины Первого и секретаршиной малолитражки пересекаются именно в точке местонахождения этой дачки, одноэтажного домика, огороженного невысоким забором.

Секретарша равнодушно оглядела вошедших, кивнула и повела глазами в сторону двери. Красивая коробка карамели лежала открытой перед ней на столе.

— Опаздываете, Матвеев. — Голос у нее был низкий, грудной, с характерной для курильщиков хрипотцой. — На десять минут!

Матвеев нахально улыбнулся, подошел к столу, вынул из коробки карамельку и, не обращая внимания на высоко взлетевшие брови секретарши, кинул конфету в рот, с хрустом сжевал.

— Балуешь себя, Катюша, балуешь.

— Так один раз живем, Левушка! — Бурова жеманно двинула плечиками. — Вы вот все шпиончиков ловите, гласность-демократию на корню душите, а я радости жизни коллекционирую! Цветочки люблю. А от вас разве дождешься? Все с госбезопасностью носитесь. Вы, случаем, мой домашний телефончик на прослушивание не поставили?

Последняя фраза была произнесена скороговоркой, с самым невинным выражением лица. Но Матвеев побагровел, с ненавистью посмотрел на секретаршу, повернулся на каблуках. Стоящий у дверей с растерянным и озадаченным видом Шнейдер вздрогнул, достал носовой платок, стал стирать разом вспотевший лоб. Самое примечательное в главвраче городской больницы Исааке Шнейдере были нос и нижняя, отвислая и красная губа. Этой губой и зашлепал он, как видно приготовившись что-то сказать Матвееву, но тот остановил его жестом.

Шнейдер крепче прижал к боку пухлую папку с бумагами. Матвеев кивнул и открыл дверь кабинета.

Первый секретарь Обкома объединенных партий стоял у своего огромного, темного дерева стола, скрестив на груди руки.

Резкие морщины у рта, мясистый нос, квадратный подбородок и маленькие, пронзительно-синие глазки. На пальцах левой руки, лежавшей на локте правой, не хватало трех последних фаланг — указательного, среднего и безымянного пальцев. Покалечился в молодости, когда в составе роты «спецназа» был брошен на наведение порядка в одном из глухих уголков горной Армении. Но это было давно, и Первый не любил вспоминать те яростные годы всеобщего недоумения, беспорядка и дезорганизации, что вошли в учебники истории рокочущим словом «перестройка».

Первый живо обернулся, коротко кивнул, переводя взгляд с Матвеева на Шнейдера и обратно. Улыбнулся, указал рукой на стулья.

— Опаздываете, Лев Римович. Ладно, будем считать, что извинились.

Матвеев что-то пробурчал себе под нос, покосился на Шнейдера. Главврач совсем потерялся, с изумлением озирался по сторонам, таращил глаза. Как видно, он впервые находился в кабинете столь важной персоны.

Матвеев сел, сразу выудил из кармана пачку с сигаретами, вопросительно посмотрел на Первого, тот кивнул, прошел к своему креслу. Шнейдер для чего-то потрогал стул, прежде чем сесть. Примостился осторожно, на самый краешек, сложив на коленях руки, папку все еще держал под мышкой, смотрел напряженно, почти не мигая.

Матвеев нервничал. По сути, он ничего не знал об этом деле. Вся информация уложилась в трехминутный разговор с этим… Матвеев покосился на главврача горбольницы. Проклятый вислогубый! Тарахтел по телефону, как помешанный, поди и слюнями трубку на том конце забрызгал! Кто у него там умер, кто воскрес?! Нес околесицу. А буквально через секунду этот вызов к Первому. И тон! Матвеев первый раз слышал, как умеет командно разговаривать Первый.

Матвеев чуть не хлопнул себя по лбу, увязав воедино этот вызов, невнятную и неправдоподобную информацию, полученную от главврача больницы, и… У него ж жена там работает, медсестрой! Матвеев даже вспотел от нехорошего предчувствия. Медсестра — жена Первого, работает в кардиологическом, так-так… Значит, есть непременно связь между той околесицей, что нес ему вислогубый Шнейдер, и этим срочным, в повышенном тоне, суровым вызовом!

Матвеев щелкнул зажигалкой, прикурил.

Три года он возглавлял Комитет Порядка и Контроля в области. Первый относился к нему неплохо. Советовался по некоторым вопросам. За операцию по аресту и разоружению боевиков «Движения» именно Первый вошел с ходатайством в ЦЕНТР о награждении майора Матвеева орденом «Щит» 1-й степени. И сам вручил его, сказав теплые и душевные слова.

И как он мог забыть, что жена Первого работает в этой богом забытой проклятой горбольнице! И вечно с этой больницей проблемы… В городе она была единственная — государственная. Две кооперативных, одна частная клиника. В этих трех все было в порядке и с персоналом, и с больными, и со смертностью, и с лекарственным дефицитом. Но государственная…

Матвеев встрепенулся, уж слишком затянулась пауза. Внимательно посмотрел на Первого, тот сидел, уткнувшись глазами в стол, задумчиво постукивал обрубленными пальцами по полировке. Наконец поднял голову.

— Три года существует Комитет Порядка и Контроля, так?

Матвеев кивнул, настороженно вслушиваясь в глухой голос Первого.

— Так. — Первый усмехнулся. — Создан он был на база КГБ, дискредитировавшего себя в глазах народа. Но по сути, майор, я не говорю по функции, по сути разве это не одно и то же? Итак?

Первый встал, легко понес свое многопудовое тело по кабинету.

— Государственная безопасность! Читай — Порядок и Контроль. Двое суток в городе, который находится всего в трехстах километрах от областного центра, вовсю идут кривотолки, сплетни, домыслы и таинственные слухи. Вы об этом, как я понял, ничего не знаете. Следовательно, ни о каком контроле речи быть не может. В городе активизировались неформальные силы, группы, объединения. На столе у меня листовки, и не одна, — проследив взгляд Матвеева, Первый недовольно нахмурился. — Потом посмотрите. Продолжаю — ни о каком порядке говорить тоже не приходится. Итак? За что вы получаете деньги от правительства, Матвеев?

Первый остановился напротив Матвеева, смотрел тяжело и внимательно. В наступившей тишине неожиданно звонко икнул Шнейдер. Матвеев вздрогнул, а Первый усмехнулся, перевел взгляд на главврача, пошевелил бровями.

— Поскольку председатель КПК области не компетентен в вопросе, который мы собираемся обсудить, я прошу вас, Исаак Захарович, проинформировать нас. По возможности кратко, доходчиво и… — Первый засмеялся. — Без терминологии!

Шнейдер, давно и терпеливо дожидавшийся своей очереди, поспешно выдернул папку, расшнуровал тесемки, раскрыл. Говорил он торопливо, прибрызгивая слюной.

— Долина Мария Григорьевна, 25 лет. — Шнейдер поискал глазами. — Не замужем, детей нет. Работает… Работает… Ага! Манекенщица городского дома моделей «Астра». Поступила с диагнозом: «Сердечно-сосудистая недостаточность II степени, гипотония, хронический бронхит с астматическим компонентом…»

— Короче. Что там произошло?

Шнейдер усиленно закивал головой, затравленно покосился на молчаливого, насупившегося Матвеева, быстрее зашелестел бумагами.

— Смерть наступила от острой сердечной недостаточности и вследствие этого развившегося отека легких. Скончалась вввв… В четыре утра, вот! — Шнейдер почему-то торжествующе засмеялся, победно оглядел собеседников, словно был безмерно рад кончине этой Долиной М. Г. именно в четыре утра и ни минутой раньше или позже. — Была доставлена в морг при больнице в семь утра санитарами Мухиным и Потемкиным. Вскрытие намечалось…

— Подождите.

Первый задумчиво смотрел в окно, поглаживая висок пальцем. Матвеев почти в упор рассматривал его широкую спину, не без злорадства отметив рыжий волос, прилипший к пиджаку.

— Где она сейчас, эта ваша Магдолина?

— Какая «Магдолина»? — изумленно переспросил Шнейдер, еще больше оттопырив губу и выкатив глаза на Первого.

— Вы прочитали «М. Г. Долина», я не ошибся?

Секунду Шнейдер потрясенно смотрел в спину Первого, потом шумно сглотнул слюну, наклонился, сверившись с бумагой, поднял голову и кивнул. Словно увидев этот кивок, Первый тихо рассмеялся.

— Ну вот! А этот ваш дежурный врач не мог ошибиться? Они не живую в морг спихнули, а? — Первый круто развернулся, стоял, покачиваясь с носка на пятку, улыбался.

— Исключено! — отчаянно замотал головой главврач. — Абсолютно! Во-первых, Долиной занималась реанимационная бригада — это трое опытных специалистов, во-вторых, дежурный врач Варакин работает у нас уже семнадцать лет и зарекомендовал себя как…

Первый сморщился словно от зубной боли, махнул рукой. Шнейдер умолк. С недоумением слушавший разговор Матвеев достал очередную сигарету, забыв спросить разрешения, прикурил.

— Итак, что мы имеем? Матвеев, слушайте внимательно! Труп, или как вы его там посчитаете, неважно, в семь утра оказался в морге. В девять на работу приходит некто Смагин, работник этого морга, инвалид II группы. Я правильно излагаю, Исаак Захарович?

Шнейдер поспешно кивнул, поерзал на стуле.

— Дальше. В 11 часов 30 минут вошедшие в помещение морга патологоанатом Снечкин, дежурный врач Варакин и… — Первый на секунду запнулся, тяжело посмотрел на Матвеева, — и медсестра Симонова, то есть моя жена, увидели на полу прозекторской лежавшего с разбитой головой в луже крови Смагина, оживший труп Долиной и трупы, находившиеся там и ранее. Так?

— Просто живую! — наклонившись вперед, быстро и горячо выговорил Шнейдер.

— Что?

— Я говорю, просто живую, а не оживший труп, а свидетелей оказалось много, медперсонал, больные и… После этого данный факт или вымысел стал обрастать слухами.

— Там еще голубь был. Не забыли? — Шнейдер странно побледнел, смотрел почти не мигая на Первого, подавшись всем телом вперед. — Он, Смагин Кешка, значит, как эту… Долину поднял, так и говорит, мол, подождите, там голубь упал. И принародно, значит, дохлого голубя в руки взял, и он… Полетел, вот что!

Шнейдер говорил все тише, странно дергая головой, бессмысленно улыбался. Первый быстро посмотрел на него, нажал кнопку звонка.

— Быстро врача! — сказал он вошедшей секретарше.

Екатерина Бурова вскинула выщипанные бровки и мгновенно исчезла. Очнувшийся Матвеев придержал сползающего со стула главврача, опрокинул его к себе на колени, подвинувшись вместе со стулом. Первый подал ему стакан воды. Матвеев набрал в рот холодной воды, сильно прыснул ею в посиневшее лицо Шнейдера, удовлетворенно хмыкнул, когда тот открыл глаза.

Вбежавший врач моментально сориентировался. Минут через десять после укола главврач сидел на своем месте покрасневший, преданно и виновато глядя на Первого. Тот барабанил обрубками пальцев по столу.

— Паника в городе, Матвеев, — поднял голову Первый. — Моя жена приехала три часа назад. Так-то вот. Два часа назад ее увезли в больницу. — Маленькие пронзительно-синие глазки остро сверкнули. — Забрала ее бригада скорой психиатрической помощи.

Матвеев вздрогнул. Это уже было серьезно. Если все, услышанное по телефону час назад, не вызвало у него ничего, кроме удивления, смешанного с насмешкой, то факт госпитализации жены Первого в психушку требовал тщательного осмысления. Сколько она уже работает в той больнице? Кажется, месяца три. Точно. Три месяца. Поговаривали, что был скандал, а виной тому эта тощая и крашеная секретарша. То ли кто донес его жене о существовании той укромной дачки в лесу, то ли она сама догадывалась, но вот взяла и уехала простой медсестрой в маленький городок, где и населения-то всего каких-то пятьдесят тысяч! У Первого сын в ЦЕНТРЕ, офицер охраны Президента, значит, он один. Почему один? Матвеев покосился на дверь — с этой крашеной барахольщицей Катькой-секретаршей, греющей руки на распределении базового дефицита, берущей взятки дефицитной косметикой и японской аппаратурой… Ну, сука! Матвеев с ненавистью даже головой покрутил, а вот я тебя! И дачка не поможет! Первый секретарь Обкома объединенных партий должность выборная. Сколько ему еще до срока? Вот дьявол, два года! Ничего, Лев Матвеев ждать умеет. А вся эта история с оживлением — брехня, хреновина чистейшей воды!

— Майор, — голос Первого звучал опять в непривычном тоне, так что Матвеев весь подобрался. — Вы поедете сегодня же в Ясногорск. Мне нужны подробности этого дела. Докладывать каждые три часа. И упаси вас бог, если эти подонки из «Движения» поднимут на щит новоявленного Христа. Я не знаю, как расценивать факт оживления, но верю, что он был. Не хочу и не буду делать выводы, выдавать прогнозы, но я…

Первый смолк, некоторое время внимательно разглядывал Матвеева.

— … Но я отдаю себе отчет, во что это может обернуться! Массовые волнения, беспорядки и мятежи начинались со смерти людей, как правило, второстепенных, ничего не значащих, впоследствии из них лепили мучеников и страдальцев. Здесь мы имеем дело с оживлением. Это не пресловутые «НЛО», это непредсказуемо.

Он помолчал, усмехнулся.

— Если хотите повидать мою жену, я не возражаю. Этого, — кивок на Шнейдера, — подержите в изоляторе до прояснения обстановки. И скажите своим мясникам, чтобы они не «воспитывали» его по вашим методам. Слышите? Пусть ест, пьет, отдыхает. Снабдите его водкой и книгами. Этого «реаниматора», как его, Смагина, не трогать. Не надо дразнить народ. — Первый резко пристукнул ребром ладони по столу. — Подразделение «спецназа» одеть в штатское, расквартировать на месте, готовность нулевая. Я верю в это, Матвеев. Когда видели трое, я могу предположить, что они сговорились. Когда тридцать три, я сразу думаю, что их ввели в заблуждение… Но свидетелей слишком много. Шнейдер, вы свободны!

Главврач тут же вышел, испуганно оглядываясь.

— Что ты понял из всего этого, сынок? — Лицо Первого, обращенное к Матвееву, напряженно застыло.

— Ничего. Кто-то оживил кого-то, в городе неспокойно. «Движение» активизировалось. Вот и все. Этого мало.

Первый медленно поднес руку ко лбу, сильно потер его, покачал головой.

— Я буду с тобой откровенен, сынок. Ты позволишь мне называть тебя так? Я намного старше тебя. Много лет назад, когда началась перестройка, я был простым лейтенантом КГБ. Много воды утекло, сынок. Президент, который ее начал, был великим реформатором, но слишком мягким человеком. Разгул гласности и демократии породил анархию. Мы пережили три больших восстания и массу региональных бедламов. Лилась кровь, сынок. Ты вряд ли помнишь. Карточки, голод, бешеные толпы, междоусобица и всеобщая ненависть. Все это было. Мы почти двадцать лет выбирались из этого экономического кошмара и болота национальных распрь. Всего пять лет, как мы вздохнули свободнее. Контроль и Порядок — это не возникает на пустом месте. И пусть мы накормили не всех, а четыре пятых, но это лучше, чем ничего, так? У нас стало много партий, я не знаю, как назвать нашу систему — капитализм или социализм, главное — она существует, мы идем своим путем, трудным и мрачным, но своим. Я нутром чую, сынок, что случай в этом вонючем городке, он не досужий вымысел, не бред кучки шизофреников. За ним что-то есть! Я чую опасность, сынок. Это цветочки… В центре России подобное явление метафорично. Я не могу объяснить, что настораживает меня, но готов голову дать на отсечение — это очень опасно.

Матвеев встал, подошел к окну, машинально закурил.

— Понимаешь, — звучал сзади голос Первого. — Этому Смагину тридцать три года, он калека. Оживляет М. Г. Долину, прости, Магдолину, а тебя, сынок, как зовут тебя, ты не подумал?

Матвеев изумленно обернулся, окутался сизым дымком, глядя во все глаза на сидящего за столом Первого.

— Тебя зовут Лев Матвеев! Почти Левий Матвей, сынок. И я… — Первый горько вздохнул, но тут же подавил вздох, деланно рассмеялся, — я — Симонов Петр Арсентьевич. Так-то, сынок. Петр Симонов и Левий Матвей, апостолы Христа, ученики его. Собирается команда! Когда она будет набрана, должен появиться Понтий Пилат, не так ли? Что будем делать, сынок?

Матвеев покачал головой.

— Бред какой-то!

— Не слишком ли много бреда для одной сплетни? Ладно. Суета, сынок, все это суета. Там, — Первый ткнул пальцем в потолок, — все определено. Свыше все известно, намечено, расставлено по ячейкам. Тебе знакома теория ячеистой вселенной?

— Читал, — неопределенно пожал плечами Матвеев. — Американские астрофизики закладывали в ЭВМ данные о галактиках. Они составляют стенки ячеек, так?

Первый рассеянно провел ладонью по лицу.

— Дай мне сигарету, сынок. Меня интересует не то, как составлена вселенная, а кто ее составил, вот что. И не смотри на меня, как на больного. Кстати, поедешь к моей жене, не давай ей курить…

В дверь заглянула секретарша и тут же скрылась.

— Суета, сынок, — задумчиво смотрел на дверь Первый. — Все это суета. Дай Бог, чтобы она не переросла в смуту. Как думаешь, даст?

Матвеев вытряхнул из пачки сигарету, подал Первому, зажег зажигалку. Вдохнув хорошую порцию дыма, Первый довольно рассмеялся, помахал у лица, отгоняя выдыхаемый дым.

— Давно не курил. Пакость, а приятно… Успокаивает.

— Я прикажу усилить охрану.

— Не стоит. «Движению» сейчас будет не до меня. Оно прилипнет к этому… «реаниматору», боюсь назвать иначе. Кстати, выясни, как фамилия его матери, кто дед, прадед? И вообще, покопайся.

Матвеев смотрел исподлобья. Некая тревога, явно мучившая Первого, странным образом стала передаваться и ему.

— В церковь бы сходить.

Это прозвучало так неожиданно, так тихо и, пожалуй, жалобно, что Матвеев задавил восклицание легким покашливанием. Первый усмехнулся и махнул рукой.

Матвеев, слегка кивнув, вышел из кабинета. К нему тут же подлетела, как видно, ожидавшая его секретарша. Глаза ее лихорадочно блестели, она прямо пританцовывала на месте от нетерпения.

— Левушка, миленький! Только честно, его, — кивок на дверь, — мымра в психушке?

— Слушай меня внимательно, — жарким шепотом отозвался Матвеев, наклонился к розовому уху, отягощенному массивной серьгой. — Если ты, стерва, будешь квартирами банковать, подарки хапать за распределение фондов Соцбанка вне очереди, я тебя, лахудра пучеглазая, упеку, как минимум, на три строгого с конфискацией! Поняла?

— Козел вонючий! — раздался ответный Катькин шепот. — Еще сунешь нос ко мне в дела, скажу старику, он тебя в ассенизаторы переведет, понял?

— Нет, лапушка, — уже нормальным голосом, даже немного громче продолжил Матвеев. — Час назад — да, а теперь обломится!

В коридоре маялся Шнейдер. Сидел на подоконнике, качался из стороны в сторону, испуганно посматривая на здоровенного агента, подпирающего стену со скучающим видом шагах в пяти. Агент, увидев Матвеева, облегченно вздохнул, подошел, вопросительно глядя не шефа.

— Суета все, Рукавишников. Этого в изолятор, без контактов.

Тяжелая рука агента тут же упала на плечо Шнейдера. Он скривился, как от зубной боли, с ненавистью покосился на Матвеева.

— Рукавишников, я на такси, мне еще в Управление заехать надо.

Не оглядываясь, Матвеев пошел по коридору Обкома, беспечно насвистывая привязавшуюся пошлую мелодию. Сзади что-то забормотал, а потом приглушенно вскрикнул Шнейдер, как видно, агент слишком крепко прихватил не привыкшего к такому обращению главврача.

«Ишь ты! — думал на ходу Матвеев. — Первый даже личную охрану в Ясногорск сгонял! Когда ж ему доложили? И кто?»

То, что у аппарата Обкома есть всюду осведомители, в этом Лев Матвеев не сомневался. Да и ушлые ребята из президентского Надзора даром хлеб не ели. Куда ни сунься, обязательно напорешься на одного из этих «князей порядка» с вкрадчивой улыбкой, манерами официанта и выправкой кадрового военного.

Из-за угла угрюмого здания Обкома, словно по заказу, вынырнуло и затормозило напротив такси. Матвеев открыл дверцу, плюхнулся на сиденье. Такси тут же сорвалось с места. Матвеев мгновенно подобрался, локтем левой руки прижал к боку тяжелый пистолет, посмотрел в зеркало салона и поймал испытующий взгляд таксиста.

— В Управление Комитета… — начал было Матвеев.

— Приказано в аэропорт.

Матвеев усмехнулся, только тут разглядев на левой руке «таксиста» массивный браслет, по которому сведущие люди узнавали команду президентского Надзора.

— Деньги, билет полномочий в спецкассе аэропорта, — «таксист» с улыбкой оглянулся. — Только пайка не положили, ну, в самолете накормят.

— Первый просил заехать в больницу к его жене, — равнодушно заметил Матвеев.

— Приказано в аэропорт.

«Таксист» протянул руку, нажал справа от себя какую-то кнопку на приборной панели, тут же несколько раз щелкнул тумблером, прозвучали три коротких, низкого тона гудка. Невидимый динамик прохрипел: «Саламандра — прием».

— Следую в аэропорт, со мной Пижон.

В динамике что-то хрюкнуло удовлетворенно, ответа не последовало. «Таксист» кивнул и еще раз нажал кнопку, отключая рацию.

До аэропорта оба молчали. И только лихо вырулив к служебному подъезду аэровокзала, затормозив так, что Матвеев чуть не врезался лбом в переднее сиденье, «таксист» обернулся, оскалив ряд неестественно правильных и белых зубов, подмигнул.

— Слезай, Пижон! Дуй в спецкассу, там тебя ждут.

— Почему «Пижон»? — усмехнулся Матвеев.

— А кто ж ты? — весело изумился «таксист». — Вчера такую мочалку в «Аисте» снял, мы аж зубами заскрипели! Ноги от шеи растут, — он подмигнул. — Оскоромился перед командировкой-то, а? Везет вам, лопухам-контрольщикам, тут хоть тресни, так и сгинешь со скуки, а вам лафа — и тебе монета, и девок лапай до посинения. Салют!

Такси рвануло так, что маленький камешек с асфальта больно щелкнул Матвеева под колено. Он задумчиво проводил глазами такси.

«Та-а-ак… Значит, мальчики Надзора вели меня вчера от ресторана „Аист“ и до дома. Так. Интересно».

Матвеев быстро и ловко огляделся. У служебного подъезда никого не было, но на углу, как заворачивать к кассам аэровокзала, отсвечивал некто в кожаной куртке и берете, что-то ел из бумажного кулька. Матвеев медленно прошел мимо служебного подъезда, прикуривая на ходу, делая вид, что пытается заслонить от ветра колеблющееся пламя зажигалки. Резко обернулся — кожаная куртка повернулась в его сторону, кулек с едой застыл неподвижно у груди. Усмехнувшись, Матвеев издалека помахал куртке рукой, вернулся к подъезду и открыл дверь.

Глава третья. Тот, кого не звали

Вой. Он возник неожиданно. Надрывный, тягучий, выворачивающий нутро.

Вой вторгся в сознание Иу подобно удару плетки или дубинки Красивого, так что он вскочил со своего ложа, встал на колени, заслонив лицо растопыренными пальцами рук, ожидая удара.

Так же неожиданно, как возник, вой оборвался, словно обломился на пронзительно высокой, хриплой ноте.

Иу открыл глаза. Темно. Металлический лист, которым он задвигал вход в логово, был на месте. Он ощупал подстилку из бурых водорослей, ощущая тяжкие удары сердца. Они прямо сотрясали все его тело, эти удары, даже пот выступил на спине, холодный липкий пот страха.

Он немного пришел в себя, нашарил трубку и мешок, долго копался в мешке, отыскивая коробку с табаком. Нашел, открыл коробку, взял горсть, стал набивать табаком трубку, искоса посматривая на бледные щели между краями листа и входом в логово.

— Хайду! — сказал он после двух крепких затяжек, окутавшись целым облаком дыма, так что защипало глаза. — Я тебя съем! Я не умер, хайду! Я возьму большой нож и проткну твое вонючее тело, а потом съем.

Снаружи раздалось тихое, злобное рычание.

Иу оскалился, встав на четвереньки, быстро переполз к входу, прислонил ухо к металлическому листу, слушал.

Они слышали и чувствовали друг друга через тонкую перегородку — тощий, похожий на обросший шерстью скелет с лысым черепом и глубоко проваленными глазами. Иу и приземистая, с мощной лобастой головой, бесхвостая, облезлая хайду.

Иу пошарил по полу, нашел сухой тонкий прутик, просунул его в щель наружу. Тут же жутко щелкнули хищные челюсти, перекусывая прутик, раздалось низкое, утробное рычание.

— Хайду! — засмеялся Иу. — Я не умер, я возьму сейчас палку, оберну ее конец ватой, намочу в бензе и подожгу! И суну в твою вонючую пасть!

Собака зарычала громче. Она прямо хрипела от злобы и голода, в горле животного клокотало и сипело, как сипит в оранжевой клоаке, когда гигантские мусоровозы сбрасывают в нее свое тухлое содержимое.

Бормоча и посмеиваясь, Иу быстро соорудил факел, обмакнул конец его в банку с бензом, едва не опрокинув ее сослепу, стал потихоньку отодвигать металлический лист. Оставив до края сантиметра два, щелкнул зажигалкой. Огонек осветил его расширенные глаза с остатками вылезших ресниц, худобу лица и шеи, всклокоченную бороду и хищно загнутый книзу большой нос.

— Ха-а-а!

Лист отлетел в сторону, горящий факел просунулся навстречу оскаленной пасти зверя. Собака с визгом отскочила, хрипло кашляя, мотая опаленной мордой.

— Ха-а-а! Иди, вонючка! Я живой, я не умер! Я все равно тебя съем, а не ты меня!

Полуголый, невероятно худой человек с горящим факелом в руке скакал и приплясывал у входа в свое логово, сделанного из мусорного хлама. Коротконогая, бесхвостая, с большой головой собака выглядывала из-за кургана пустых, искореженных и ржавых консервных банок, злобно рычала и кашляла.

Собака исчезла. Иу некоторое время недоверчиво заглядывал за курган, потом, перехватив факел поудобнее, на цыпочках обежал его, готовый встретить нападение исконного врага ударом в оскаленную пасть. Но враг позорно бежал, и Иу издал нечто вроде клича, задрав к серому вечернему небу клочкастую бороду.

Он постоял, собираясь с силами. Было холодно. Наступала пора осенних дождей. Он с силой поскреб ногтями грудь, прищурившись, стал смотреть на видневшееся неподалеку логово Сины. Там все было тихо. На тяжелой, покрытой зеленой слизью крышке канализационного люка, заменявшей Сине дверь, висела свернутая в жгут тряпка. Значит, она была внутри. Как видно, спала и не слышала шума снаружи.

Раньше Иу жил с СЕМЬЕЙ у края, там, где проходит гигантская канава стоков от ГОРОДА. Участок СЕМЬИ был как раз до серой стены, за которой начинался ГОРОД. Тогда и Красивые редко-редко набредали. Так, полетают на своих машинах чудных над СВАЛКОЙ, ракеты попускают, потом сядут на один из островков, выйдут и смотрят. Далеко не идут, опасно. Можно и в жужелицу угодить, а это верная смерть.

Нормальному хаю жужелица — дело плевое. Попал и попал, только к краю выгребай да глаза береги, а то щипать сильно будет. А для Красивых жужелица — смерть. Однажды Иу видел, как Красивый провалился. Так с головой и ушел, выплыл, раза два руками взмахнул, и все, сварился. Двое Красивых его выволокли, хлопочут над ним, орут чего-то. Иу чуть со смеху не помер, когда смотрел. Один из Красивых рукой без перчатки за сваренного схватился, так прыгал — умора! Словно его кипятком обварили. Нормальному хаю — это все мура. Хай из Дикой речки пьет, хоть бы хны.

Правда, тогда Иу еле ноги унес. Эти двое Красивых озверели, вытащили свои длинные штуки, что ПОКОЙ ДЕЛАЮТ, и давай СВАЛКУ поливать! Грохот, визг от летящих «покойников». А, спрашивается, кто просил этого Красивого на СВАЛКУ идти? У тебя ГОРОД есть? Ну и сиди себе там на здоровье. Свалка для народа хау, он тут с незапамятных времен обитает, и ничего! Если бы не проклятые хайду, лафа была бы. Совсем опаскудели, никакого сладу с ними!

Иу настороженно огляделся. Эти хайду коварные, затаятся где-нибудь, выждут, а потом и прыгают на спину. Челюсти у них, как железные, только до шейных позвонков добраться… Потому даже дети хау носят на шее кольца из металла. А Иу не носит. С детства не носил и носить не будет. Он не одну хайду за сорок лет съел. Ничего не скажешь, мясо вкусное. Надо только его маленько в земле подержать, а потом водой полить, той, что в Дикой речке, там кислоты много. А жарить мясо хайду нельзя, от огня оно сок дает, из мяса все вытекает, преснятина одна остается.

На сером небе прогалина неожиданно открылась, звезды высветились. Иу рот раскрыл — давно такого не видел. Небо над Свалкой всегда одно и то же, серое, свинцом налитое, оттуда кислотные дожди идут, а то хлопья черные валятся, от них можно запросто ослепнуть. А тут, на-ка, звезды, да крупные!

Иу даже песню без слов замурлыкал от удовольствия.

Неподалеку хлопок раздался, словно бы в ладоши кто хлопнул играючи. Иу резко обернулся. Из СВАЛКИ оранжевый родник забил, яркое пятно быстро расплывается, слой верхний впитывать не успевает. А сколько их, слоев этих? Даже отец Иу не знал, а он один из пионеров СВАЛКИ. Пытались, говорят, до чистой земли добраться, шахту рыли, но метров на пятьдесят всего и углубились, потом оттуда жижа затхлая хлынула, рывшие чуть не задохнулись. И бросили.

Иу покосился на звезды, дрожа от холода, попрыгал на одном месте. Пятки приятно ощутили тепло СВАЛКИ. Она всегда теплая, здесь не замерзнешь. Даже в самые лютые морозы только прижмись всем телом к верхнему слою, сразу ощутишь тепло. Вечное гниение. Иногда и пожары бывают. Но уж тут Красивые всегда на высоте. Их звероподобные машины и черта усмирят. Как шуранут сверху такой жидкостью, она как корка черная огонь накрывает, он вглубь идет, а там не страшно, еще теплее даже. Вот если колодцы открываются — это беда. Сверху корка тонкая, а внутри на глубине топка раскаленная. И отец, и мать, и сестра Иу в таком колодце погибли. Рухнули разом, только искры огненные фонтаном взлетели. А Иу тогда далеко был, он через пролом в стене на Красивых смотрел, как они свою еду красивую на машины грузят. Таскают ящики из комбината своего и грузят, и грузят. А пройти к ним, как пройдешь? Проволока под током, спирали эти дьявольские, в них ногой попади — пропал. Сюрпризы огненные кругом понатыканы. Ахнет так, от хая только брызги во все стороны.

В ГОРОД ходу нет. Красивые сами по себе, народ хау сам по себе.

Хай Красивого понять может, если тот мудрить не будет, слишком много слов непонятных у Красивых, ну а если по-простому, то ничего, объясниться можно.

Только с некоторых пор Красивые убивать стали народ хау. Как кто из них завидит хая, так и грохочет из штуковин, ПОКОЙ ДЕЛАЮЩИХ. Много ухлопали. И хау теперь в долгу не остаются. Раз машина Красивых у КЛОАКИ села. Семь Красивых у края встали, лопочут, намордники свои поправляют, видно, обсуждают клоаку, пальцами тычут, спорят. И чего она им сделала, КЛОАКА? Бурлит и бурлит, возле нее улитки самые вкусные.

Хау на Красивых Дьяла спустили. Дьял — он и есть Дьял. Силища у него непомерная, а мозга и вовсе нет. Ему только объясни на пальцах, мол, убей, он и убьет, а потом жрать сядет. Так вот, Дьял на лапищи свои поплевал, бревно перехватил, да как побежит! И всех Красивых этим бревном, как жуков-трупоедов, в КЛОАКУ смел. Никто и пикнуть не успел — сварились. Потом хау всем скопом и машину в КЛОАКУ спихнули, только булькнуло. КЛОАКА все сожрет, у нее дна нет. Если, к примеру, подлинней прут металлический в нее сунуть, так через пару минут он втрое тоньше станет. А с виду ничего. Прут как прут. Только ударь его обо что-нибудь, так сразу труха посыплется.

Иу осторожно погасил факел о дно ржавого бака, подошел ко входу в логово Сины, что есть сил треснул пяткой в крышку люка, металл глухо загудел.

— Хай? — послышался сонный голос.

— Хай-хай. — Иу засмеялся, представив заспанное лицо Сины, ее вывернутые большие губы и выпученные спросонок глаза. — Иди!

— Ты не умер?

Иу приятно удивился. Обычно Сина не баловала его ночным приветствием, молча вылезала, подолгу чесалась, глядя в темноту сонными глазами. Так же молча брела с Иу к Великой Тропе, что вела к площадке с новыми баками. Там они, опять же молча, обследовали мягкие баки, отыскивая съедобное месиво посвежее, выскребали, ели, а поев, брели к клоаке искать улиток. Иногда попадались в баках целые куски ноздреватой аппетитной массы хлебного муга, это был уже праздник. А если еще недоеденная банка консервов — тогда жизнь была прекрасна.

— Я живой, я хайду бил-бил огнем! Я ее съем! И мы наедимся, так?

Крышка люка дрогнула, видно, Сина вытаскивала стальной стержень, которым замыкалась изнутри, потом крышка упала.

На Сине, как и на Иу, была только повязка из куска грязной синтетической ткани. Сина тоже была худой и высокой. А кто из народа хау был коротким и толстым? Таких не было. Кроме, пожалуй, Дьяла, но и он не был коротким. Он был высокий и могучий, на то он и Дьял. Безмозглый великан и силач, способный на убийство сразу нескольких Красивых, если они проморгают и подпустят его ближе чем на два шага.

Длинные пепельные волосы Сины вставали от затылка горбом, наползая на толстое кольцо, надетое на шею — от зубов проклятых хайду. Иу с неудовольствием кашлянул, протянул руку, тронул кольцо.

— Дай, сними.

— Хай? — удивилась Сина, расширяя и без того большие желтые глаза. — Зачем? Мне не надо умирать.

— Дай! — повысил голос Иу и показал сначала факел, потом большой сверкающий клинок, заткнутый сзади за пояс повязки. — Смерть хайду, ты идешь в мою хи, так?

Тема перехода Сины в логово Иу была давнишней, наболевшей, и Иу сказал последние слова скорее по инерции. Тем большее испытал он потрясение, когда на секунду замершее лицо Сины вдруг озарила улыбка.

— Звезды! — она смотрела на небо, потом опустила голову, глянула прямо в лицо Иу. — Хай, Иу, когда звезды, я так, я иду в твое хи, я рожу тебе маленького хая.

— Да, так. Ты идешь, ты родишь.

Ничем не выдав своего потрясения и нежданной радости, Иу нахмурился и вытащил клинок из-за пояса. Это был хороший нож, такого не было даже у Мурга, вождя народа хау. Вождь не однажды многозначительно посматривал на нож Иу и шевелил рыжими бровями. Но разве Мург прыгал в КЛОАКУ за тем Красивым, что тонул вместе с этим ножом? Нет, прыгал Иу, это у него потом ломило от клоаки кости и суставы и совсем вылезли ресницы. Иу двинулся вокруг кургана из банок, зная, что Сина идет за ним. Она теперь было его хая, до ПОКОЯ обреченная ходить за ним тенью, слушаться и повиноваться. Конечно, как гордый и порядочный хай, он отдаст ей лучший кусок и никогда не положит на слой СВАЛКИ без подстилки из бурых водорослей. Есть такие хау, глупые и безмозглые, не понимающие, что без подруг народ вымрет и стечет зловонной жижей в основание великой СВАЛКИ. Нет, Иу не даст теперь Сину в обиду, она его, она даст ему продолжение, точную копию, которая, в свою очередь, повторит себя… И так — вечно.

Летчик заложил крутой вираж, и Матвеев наклонил голову, сглатывая подступившую тошноту. Сидевший рядом громила-лейтенант Надзора, заметив движение Матвеева, сунул руку в карман комбинезона, достал трубочку «Аэролиса», протянул. Матвеев с досадой отвернулся.

Хотелось курить, но эти хмыри вертолетчики еще перед вылетом несколько раз напомнили о бочке с горючим, стоявшей рядом с двумя пассажирскими сиденьями. Остальные сиденья были сняты.

Матвеев стал смотреть в иллюминатор. Подлетали к Ясногорску.

Город переливался разноцветными огнями — это было красиво. Словно кто-то высыпал груду драгоценных камней посреди мрака и серого, клубящегося тумана. Белоснежно сверкала громада здания лаборатории Института космических исследований. Даже отсюда, сверху, было видно, как оно велико. Вышка гигантского локатора, расцвеченная огнями, как шея невиданного дракона, протянутая в пустоту космоса, к немигающим звездам.

— Тут свалка! — проорал в самое ухо Матвеева громила-лейтенант. — Там эти, мутанты живут! Шкодят, собаки!

Матвеев повернул к нему лицо.

— Шкодят, говорю! — громила старался переорать грохот двигателей, прямо надсаживался. — Города закрыли, по периметру электрозаграждения, мины, ловушки, а они, падлы, все равно лазают! На северо-западе две теплицы разгромили! Пожрали все, даже зелень и кору на плодовых объели. Во, суки! Нагадили и смылись. Их тут по подсчетам, тысячи три! Кислоту пьют и не сдыхают!

— Что пьют? — не понял Матвеев.

— Кислоту, падлы! Хоть какую, и серную давай — им плевать.

Матвеев машинально полез за сигаретами, но спохватился, зло плюнул на переборку впереди.

— Ничего! Слышишь? Давай кури, я тоже дерну. В очередь.

Громила достал сигарету, прикурил, покосившись на дверь кабины летчиков, сильно затянулся, передал Матвееву. Тот жадно принял сигарету, благодарно улыбнулся.

— Тебя как зовут? — Матвеев передал громиле сигарету.

— Сева. — Громила жадно докуривал, искоса поглядывая на Матвеева. — Сверчок! Кликуха такая.

— Это что ж такое — «сверчок»? — изумился Матвеев.

— Не знаю, — пожал плечами громила. — Отца тоже так звали, он в «спецназе» всю жизнь отдолбил, мне по наследству досталось.

Машина резко пошла на снижение.

— Порядок! Слышь, Пижон, падаем, говорю!

Громила захохотал, откинувшись на сиденье. Матвеев покосился — из-под кожаной куртки (и почему они, проклятые, все в коже?!) у громилы высунулась ребристая ручка «АП-8». Матвееву только раз и довелось подержать в руках этот мощный, скорострельный и удобный автомат. Короткий, с объемистым магазином, с откидным прикладом и мощным оптическим прицелом — это было грозное оружие. Изобретен совсем недавно, а гляди ж ты, мясников из президентского Надзора, официантов клятых, уже вооружили.

Вертолет завис, вибрируя корпусом. Щелкнул замок кабины летчиков. Дверь открылась. Командир, толстяк с лихими усами и смешной бородкой, протягивал две маски респираторов.

— Садимся в промзоне, — объяснил громила Матвееву, — дышать тут хреново, надевай, Пижон! Не выпендривайся, один в «ящик сыграл», здесь гольный хлор и азот.

Глаза сразу защипало. Зажмурившись, Матвеев шел за громилой по тоннелю из гофрированных листов стали, тускло освещенному и холодному. Тоннель неожиданно кончился ступеньками эскалатора. Спустились вниз на три пролета, молча встали у края платформы. Шипя и присвистывая подлетел пневмовагон. Открылись двери, они вошли, сели на мягкие кожаные сиденья. После того, как закрылись двери, снабженные толстыми резиновыми уплотнителями, заработали мощные компрессоры, выгоняя отравленный воздух, нагнетая годный для дыхания.

— Так и живем, Пижон! — захохотал громила Сверчок, сдирая с лица респиратор. — Вы там по столицам-то привыкли к дизайну да к кофе со сливками, а тут… — он, не договорив, покрутил головой.

— Сверчок! — позвал, не открывая глаз, Матвеев. — С каких это пор Комитет на контроле у Надзора, а?

Ответа не последовало, и Матвеев, приоткрыв один глаз, с улыбкой посмотрел на громилу. Тот с равнодушным видом пыхтел сигаретой.

— Сверчок?! — еще раз позвал Матвеев.

Он молча, с улыбкой рассматривал своего сопровождающего. Маленькие синие глазки, квадратная челюсть, утонувший в щеках нос и неожиданно узкие, прямо щелевидные губы.

— Интересно, если я отобью в Центр, что ваши волкодавы у меня на хвосте повисли, наш Председатель КПК вашему Лысому уши не открутит? — задумчиво поинтересовался Матвеев.

Распря была в Центре, была и на местах. Оба ведомства не упускали случая насолить друг другу, особенно изощрялись в президентском Надзоре. Матвеев терпеть не мог представителя Надзора Области, лысого, очкастого и лопоухого Фрумкина, тот отвечал ему тем же. Были мелкие стычки, когда приходилось пользоваться агентами или информационными каналами всесильного Надзора, но чтобы вот так нагло вели наблюдение за майором Комитета Порядка и Контроля?

Матвеев за глаза звал представителя Надзора Области Лысым; не раз на совещаниях у Первого «оговаривался», чрезвычайно довольный малиновыми ушами старичка и его кривой улыбкой.

— Сверчок! — домогался Матвеев. — Я не проколюсь, не бойся. Ну, какого дьявола вы влезли в это дело-то? Своих забот мало? Один придурок откачал бабу, про которую решили, что она волей Божию помре, другие придурки раззвонили по свету! Народ перебаламутили, эти сволочи из «Движения» про конец света загалдели, поди, забастовки планируют. А ваше-то какое дело? Отловим мы десяток-другой саботажников, посадим. Завтра еще кого-нибудь Шнейдер поганый живым в морг сунет. Ну и что? Чего вы засуетились-то?

— Она мертвая была, Пижон, — громила повернул к Матвееву неожиданно серьезное лицо.

— Да с чего вы взяли-то? — возмутился Матвеев.

— Говорю тебе, третьи сутки раскапываем… Два спеца из Центра тут, так вот, они заявляют, что не могла она с таким мотором выжить тогда, понял? — громила постучал себя пальцем по сердцу.

Матвеев сосредоточенно смотрел на мелькающие за окнами огоньки тоннеля.

— Так-то, Пижон. Слышь? — громила чуть понизил голос. — Ты про Джу Найдис слышал?

Матвеев кивнул. Еще бы! Джу Найдис… Тридцатипятилетняя экстрасенс, личный пророк и оракул Президента. Откуда взялась эта женщина — загадка! Но легенды вокруг ее имени, но небылицы, что плетут о ее способностях и возможностях!..

— Эта Найдис напророчила нашему старику, что именно в этом месяце, именно в Ясногорске появится какой-то гад с чудесами! И нашего старика под зад коленом, понял?

Над ухом Матвеева раздался еле слышный щелчок, скорее не щелчок, а намек на него, но он услышал. Повернув голову, внимательно рассмотрел пластиковую плиту, одну из многих, какими был обшит пневмовагон изнутри. И ничего особенного.

— Старик взбесился, он этой Джу, как Богу, верит. Столько лет на престоле, а тут — под зад коленом…

Бац! Крепкая ладонь Льва Матвеева запечатала Сверчку рот. Тот на секунду опешил, затем его рука намертво охватила запястье руки Матвеева. Но тот остановил его взглядом, Сверчок замер. Матвеев показал пальцем на панель, тихо прищелкнул языком, кивнул. Громила мгновенно сообразил, широкое лицо его подернулось бледной синевой.

На платформе их встретили.

Двое широких, как шкафы, с ходу завернули Сверчку руки за спину, увели в противоположную от той, куда пошел Матвеев, сторону.

Через десять минут Матвеев сидел в кабинете начальника городского Управления КПК.

В коридоре Управления грохотали сапоги. В три шеренги строился только что прибывший вместе с Матвеевым отряд «спецназа». Матвеев с горечью думал, что Сверчок прав — не нужны были ни его, Матвеева, распорядительность и умение, ни дальновидность и хватка Первого секретаря Обкома объединенных партий, дело заворачивалось помимо них.

Когда он проходил по коридору, направляясь в кабинет начальника Управления Комитета города, он уже понял, что другие силы вступили на арену событий. Это были не его ребята отряда «спецназа», их он знал поименно. Другие, все как на подбор двухметровые мордовороты с быстрыми глазами, неулыбчивые, молчаливые парни. Это была команда Центра.

Судя по четкости и особой таинственности, ходом операции руководил сам Президент.

Иу вырезал кусок сочного, истекающего красным мяса, горделиво приосанившись, подал его Сине.

Два дня томилось прикопанное и политое водой Дикой речки мясо.

На рассвете третьего дня они устроили себе праздник. Иу даже сходил к дальнему краю СВАЛКИ, чтобы из одному ему известной трубы нацедить ведро пьянящей жидкости. Он давно обнаружил течь в этой трубе, идущей неизвестно откуда, наверное, с того большого белого дома, что виден в хорошую погоду на холме. Жидкость едва капала, щель была совсем крохотная, но Иу был терпелив. С клинком в одной руке и с ведром в другой он добрался до дома, ежесекундно ожидая нападения проклятых хайду. Они, эти злобные собаки, совсем не боялись народа хау днем, нападали дерзко и в открытую. Объяснялось это тем, что ядовитые испарения СВАЛКИ вытравили ночное зрение собак и они из ночных хищников превратились в дневных.

— Хай, Сина! — добела отмытый пластмассовый стаканчик в грязных руках Иу качнулся в знак приветствия. — Мы не умерли!

— Ты не умер, Иу! — хихикнула Сина. — Ты сильный, как Дьял!

— Да, я сильный, как Дьял, я могу убить хайду.

Иу готовился перечислить все, что он может во славу Сины, но тут появился ОН!..

Это было подобно грому холодного декабря. Тому грому, что оглушает в мгновение ока, от которого из ушей течет кровь и замирает в груди. Грому, сопровождаемому ослепительной молнией, настолько яркой, что в сравнении с ней, невероятной, даже рассматриваемое в упор, редкое на СВАЛКЕ солнце кажется бледным светлячком-гнилушкой.

Он вышел из-за кургана консервных банок, прошел разделявшие их пять шагов и тихо присел рядом на перевернутый бак. Он был грязный, худой, заросший всклокоченным волосом, с провалившимися глазами, в которых сквозило или безумие, или страх. А еще он хромал, сильно припадая на правую сторону.

— Я пришел.

Лицо его исказилось, он словно хотел добавить что-то еще, но только всхлипнул и повалился навзничь, широко раскинув руки.

Великая минута молчания повисла над СВАЛКОЙ.

— Красивый! — громко шепнула бледная до синевы Сина и перевела взгляд на Иу. — Зови Дьяла! Скорее!

Немного пришедший в себя Иу покачал головой. Лысый череп его покрылся мелкими бисеринками пота.

— Дьяла нельзя. Дьял съест, Дьял все ест.

— Красивый! — завизжала Сина, указывая пальцем на лежащего неподвижно. — Он достанет то, что ДЕЛАЕТ ПОКОЙ, и мы умрем, Иу!

Она визжала, дергаясь всем телом, тыкала в лежащего пальцем и пыталась бежать, но ноги ее не слушались, они словно приросли к тому месту, где она стояла.

Иу протянул длинную цепкую руку, сгреб Сину за волосы и швырнул в сторону. Сина крутнулась волчком, упала, смотрела снизу затравленно и дико.

— У него нет того, что ДЕЛАЕТ ПОКОЙ. Красивый, да. — Иу рассматривал лежащего. — У него на ногах ступы, такие мы носим. Когда холодно. Так?

Даже не оглядываясь, он знал, что Сина покорно кивает.

— Это, — Иу тронул белый халат на лежащем, — одежда Красивых. Дрянь. И это дрянь, — он потрогал старые брюки. — Он плохо ел. Слабый. Ему надо дать хайду. Много. Иди.

Иу сел на свое место, указав Сине напротив себя. Та покорно поплелась, далеко обойдя распростертое тело. Косилась с ужасом, дрожала ноздрями.

Они не смотрели, как он вставал, как мутными глазами обводил мир, как садился на перевернутый ржавый бак и долго тер виски.

У народа хау не было принято подглядывать за слабым, это считалось неприличным, стыдным и было небезопасно. По негласному закону слабый, чью слабость увидели, имел право на Семь Лун Повиновения. Любопытный семь ночей добывал слабому пищу, собирал улиток и перетряхивал ложе из водорослей для дневного сна. И слабый помыкал увидевшим, даже безнаказанно поколачивал.

— Я — Иу! — Иу ткнул себя пальцем в волосатую грудь, хмуро посмотрел на Сину, она не шевелилась, уставившись куда-то под ноги. — Она — Сина. Мы — хау.

Пришелец кивнул, грустно улыбнулся. Взгляд его упал на ведро с синеватой жидкостью, которое стояло неподалеку. Он с интересом всмотрелся, привстал, макнул палец, поднес его к носу, понюхал.

— Спирт?

Иу с достоинством повернул голову, вслушался в мягкий и приятный голос, он не знал произнесенного слова, но, увидев, что пришелец нюхает намоченный в жидкости палец, с улыбкой кивнул.

— Покой! — Иу протянул стаканчик. — Маленький покой. Большой — смерть. Я не умру, Сина не умрет, ты — не умрешь.

— Ребенок.

Глаза Красивого смотрели на Иу так тепло и внимательно, что он даже нахмурился — уж не жалеет ли его этот странный Красивый. Жалость — хорошо, но за ней можно усмотреть и слабость. Тот, кого жалеют, может выглядеть в глазах жалеющего слабым, а это непорядок. Качество такого понятия, как жалость, в глазах народа хау было несколько иным. Жалеть, значит, помогать — дать пищу, найти ложе, обогреть и защитить. То, что все это вместе акция сильного в пользу слабого, не расшифровывалось в сознании хау. Умирающий хай — вот где жалость, но ее нельзя показывать, ее надо спрятать далеко и встретить смерть ближнего достойно и невозмутимо.

— Мутанты… — прошептал пришелец.

Иу услышал. И это слово он не понял, да и не мог понять. Явно пришелец не знал языка хау. Но тут Иу задумался, ведь первыми словами его были «я пришел», а это было понятно. Это всем понятно. И хай, когда приходит к другому хаю, говорит: «Хай, я пришёл!» Может быть. Красивый где-то подслушал слова народа хау и бездумно повторил их? Тут Иу заметил глубокую рану на плече у пришельца, длинный и неровный разрез, видный сквозь порванную одежду. Это было плохо, и Иу покачал головой. СВАЛКА не прощала ран. Здесь все мгновенно начинало гнить, преть и отмирать. Хорошо, что Иу сходил за пьянящей жидкостью! А то можно заработать и «огневицу» с такой раной, вон, еще и кровь бежит, несильно, но бежит.

Нахмурившись, Иу встал, подошел к своему логову, нагнулся, выдернул из ложа пучок бурых водорослей, зажал между ладонями. Несколько раз вращательными движениями размял водоросли, распушил их. Обмакнув пучок в ведро с пьянящей жидкостью, подошел к пришельцу, протянул примитивный тампон.

— На. Бери на боль, хай.

— Что?

Пришелец поднял голову, недоуменно смотрел больными глазами на Иу, явно не понимая. Иу тут же отвернулся, в эту секунду пришелец был слаб, по его щекам катились слезы. Ну его, а то потребует Семь Лун Повиновения, прислуживай ему тогда. А он — Иу, он убил пятую хайду, а это что-нибудь да значит.

— Ты тот, кого не звали, хай. Ты здесь. На, бери на боль, — хмуро повторил Иу, не глядя на пришельца.

— Тот, кого не звали… — эхом повторил за ним пришелец. — Ты прав. Они отняли у меня Рыжую! Они следили за каждым моим шагом. Я воскресил ее, я! А они забрали ее в тюрьму и мучают там… Я — Тот, кого не звали!

Он вскочил на ноги, схватил Иу за голое, поросшее диким волосом плечо, развернул к себе, глянул в глаза пристально и строго.

— Я забыл, кто я! Я помню, что упал и сильно ударился, смотри!

Пришелец повернул голову в профиль, Иу увидел еще рану, подсохшую, на глаз определил, что ей никак не больше трех Лун. Рана была опасной, на виске. Иу покачал головой, опять поднял руку с намоченным в спирте пучком водорослей.

Пришелец застонал, прикрыл глаза, некоторое время стоял так, качаясь из стороны в сторону. Потом улыбнулся.

— Я ничего не помню! Я знаю, что-то было, много и всего! Я помню весь мир, знаю, зачем и для чего каждая вещь, все мелочи! Но я не помню, кто я. Так не бывает, а? — Он рассмотрел пучок водорослей в руке Иу, кивнул. — Ты хочешь вылечить меня, бедный мутант. Добрый человек, добрый и больной народ, изгнанный отовсюду. Не лечи меня, я почему-то умею это делать сам. Раньше не умел, а теперь… Смотри!

Иу давно с удивлением вслушивался в речь пришельца. Он многое понимал. Не все, многое было и непонятно, но… Это был и его язык, язык народа хау. Иу гордо вскинул голову — ОНИ БЫЛИ РОДСТВЕННИКИ, НАРОД ХАУ И КРАСИВЫЕ — это он понял неожиданно!

Пришелец рванул ткань халата на плече, расширяя дыру.

— Смотри, я раньше не умел, а теперь…

Он закрыл глаза, нахмурил брови. Иу и Сина смотрели, затаив дыхание.

… ИЗ НЕПОСТИЖИМОЙ ГЛУБИНЫ МРАКА, ЧТО ВСЕГДА ТАИТСЯ ЗА СОМКНУТЫМИ ВЕКАМИ, ОН ВЫЛОВИЛ КРОХОТНУЮ ИСКОРКУ-ТОЧКУ, ПЛЫВУЩУЮ ЧУТЬ В СТОРОНЕ ОТ МНОГИХ ПОДОБНЫХ ЕЙ… И, СОСРЕДОТОЧИВШИСЬ, ЗАСТАВИЛ ЕЕ МЕДЛЕННО ПРИБЛИЗИТЬСЯ… А КОГДА ПРЕВРАТИЛАСЬ ОНА В ЛОХМАТУЮ, С ОСТРЫМИ ГРАНЯМИ ЗВЕЗДОЧКУ, ОН, УДЕРЖИВАЯ ЕЕ НА КРАЮ ЧЕРНОЙ ЧАШИ МРАКА, СОСРЕДОТОЧИЛСЯ НА РАНЕ НА ПЛЕЧЕ… ОН ГЛАДИЛ КРАЯ ЕЕ, МЫСЛЕННО ПОДГОНЯЯ К НЕЙ ТЕПЛЫЕ, ЦЕЛИТЕЛЬНЫЕ ВОЛНЫ, ВЫДАВЛИВАЯ СГУСТКИ ЗАПЕКШЕЙСЯ И ОСТРОВКИ СВЕЖЕЙ КРОВИ ЗА ПРЕДЕЛЫ КРАЕВ РАНЫ… А КОГДА ОСУШИЛ, ПОДГОТОВИЛ ПОЛЕ ТАИНСТВА ИСЦЕЛЕНИЯ, УСИЛИЕМ ВОЛИ ПЕРЕВЕЛ МЕРЦАЮЩУЮ ИСКРУ-ЗВЕЗДОЧКУ НА РАНУ СВОЮ И ГРАНЯМИ-КРАЯМИ ЕЕ СТЯГИВАЛ РАЗРЕЗАННЫЕ И ПОРВАННЫЕ ТКАНИ, КАК ПАУК ТКЕТ ВЕЧНУЮ СВОЮ ПАУТИНУ НАД БЕЗДНОЙ, КОТОРУЮ ЕМУ НИКОГДА НЕ ПОСТИЧЬ, НО КОТОРАЯ ПРЕОДОЛИМА С ПОМОЩЬЮ СЕРЕБРИСТЫХ НИТЕЙ РОЖДЕННОЙ ИМ ПАУТИНЫ… А ЗАКРЫВ, ЗАШИВ РАНУ СИЛОЙ ДУХА СВОЕГО, ДОЛГО ВОДИЛ ЛАДОНЬЮ, СГЛАЖИВАЯ И ЦЕМЕНТИРУЯ МОНОЛИТ ЖИВОЙ ПЛОТИ, НАПОЛНЯЯ ЕГО ЖИЗНЕННОЙ ДРОЖЬЮ И ТРЕПЕТОМ…

Потрясенные Иу и Сина смотрели, как на глазах, в короткое и неуловимое время, зарастает, затягивается глубокая рана, выдавленная по бокам на кожу свернувшаяся кровь смывается прозрачными подтеками неведомой жидкости. И вот уже гладкая, розовая кожа с чуть вспухшим швом — вместо рваной и глубокой раны…

Он сел на свой ржавый бак, устало улыбнулся. Тронул пальцем присохшую рану на виске, виновато улыбнулся:

— А здесь почему-то не могу! Нет, могу, но знаю — нельзя. Почему?

— Тот, кого не звали, там нельзя! — мудрый Иу поднял вверх тощий и длинный палец. — Там ум, он ду-у-мает!

Иу вздрогнул. Он никогда не произносил таких слов, никто при нем никогда не произносил слов «ум» и «думает». Он был уверен, что ни отец, ни мать его покойные не знали этих слов. Откуда же они возникли. Иу испуганно огляделся, всхлипнул растерянно и жалко. И мгновенно зафиксировал взгляд пришельца — ОН ЕГО ЖАЛЕЛ!

Иу гордо поднял голову.

— Право Семи Лун Повиновения. Тот, кого не звали, ты согласен?

Викентий Смагин не знал, что такое Луны Повиновения, но кивнул, не сводя глаз с этого тощего, прямо перевитого узлами сухожилий и тонких сухих мышц, человека. Мутанта, изгоя. Лысый большой череп, проваленные, с красноватым огоньком в глубине глаза, тонкие губы, хрящеватый нос…

— Брат мой, — шепнул Смагин тихо и тревожно.

Иу понял и это слово. Оно возникло в его мозгу ясно, словно всегда там было, возникло во всем его емком значении.

Иу хмуро кивнул и поднял руку. Сина встрепенулась. У народа хау это означало молчание и внимание. Повелитель думал. А думал мутант Иу о том, как быстрее провести пришельца к тому далекому месту на краю великой СВАЛКИ, где обнажалась земля и откуда бил родник чистой, прозрачной жидкости. Единственный родник на этой огромной территории. Чистая, питьевая вода. Однажды Иу видел, как ее пил Красивый, что убегал от других Красивых. Его убили возле родника. Мутанты эту воду не пили, они от нее тяжко и долго болели.

— Тот, кого не звали, тут. Сина тут. Иу ушел для тебя.

Иу ткнул пальцем в пришельца, тонкие губы его растянулись в улыбке-оскале.

— Ты не умрешь. Пить нельзя, Иу принесет пить. Жди.

Глава четвертая. Президент

Все знают, что смерть есть. Но никто не ждет ее прихода. Никто не знает, что испытывает самоубийца, спуская курок, ощущая на краткий миг, как свинец распарывает кость виска, вторгается в мозг или пробивает его задохнувшееся от ужаса сердце. Какая бездна обиды, горечи и сожаления о содеянном взрывается в его сознании, бездна, подобная вспышке сверхновой звезды, озаряющей всю его печальную жизнь за какие-то доли секунды.

Все знают, что смерть приходит неизбежно. Но никто не ждет ее прихода, оттягивая миг встречи вне зависимости от объективных обстоятельств. Процесс оттягивания люди назвали надеждой.

Смерть есть. Останавливается сердце, измученное дыхательной аритмией, обезумевший мозг панически вылавливает крохи кислорода из загустевающей крови, холодеют конечности и липкий пот покрывает безвольное тело. Подобно атомному взрыву протестует гигантским скачком биоэнергетики каждая клетка тела умирающего. Хаос на атомном уровне, хаос на молекулярном — порождают чудовищный выплеск индивидуального биополя.

Куда уходят эти миллионы мощных сигналов? Где тот приемник, что суммирует их, складывает в ячейки таинственного ИНФОРМАЦИОННОГО ЦЕНТРА? Тайна. И никогда человеку не удастся даже приоткрыть край завесы этой великой тайны.

Вселенная непостижима.

Просто она ЕСТЬ. Как жизнь и смерть самой вселенной. Вселенная вечна. И эту вечность непостижимого не в силах постичь слабый разум человеческий. Ибо он сам вечность. Сознание и бытие. Никто, ничего и ни в чем не определяет. Безмерность малого в непостижимости большого — таково соотношение ВСЕЛЕННОЙ, БЫТИЯ, СОЗНАНИЯ, МАТЕРИИ, ВРЕМЕНИ.

Когда Джу Найдис, вызванная в четыре часа утра к нему впервые, а было это ровно десять лет назад, вошла, сопровождаемая Исполнителем, начальником Охраны и перепуганным лечащим врачом, он умирал. Мышца его шестидесятилетнего сердца почти не работала, она медленно, с всхлипыванием и содроганием сокращалась, выталкивая старческую кровь в артерии и вены чуть не со скрипом.

Президент лежал на своей жесткой, спартанской кровати белый, как бумага, с закатившимися зрачками, с лицом, по которому со лба катились крупные капли смертного пота. Громадный череп блестел, отражая яркий свет лампы на тумбочке. Тонкие, шафранового цвета, с холеными длинными ногтями руки лежали поверх одеяла, пальцы методично перебирали шелковую ткань пододеяльника. Руки ИСКАЛИ, как ищут руки всех умирающих от долгой, мучительной болезни.

Джу положила на лоб Президента смуглую руку с длинными пальцами, с утолщениями на суставах, прикрыла глаза. Начальник Охраны остановился у двери, хмуро и недоверчиво глядя в гибкую, обтянутую тонким свитером спину этой ВЕДЬМЫ, как ее называли.

Исполнитель зашел за тумбочку, смотрел на целительницу с надеждой и страхом. Исполнитель знал ее давно, с того потрясшего его момента, когда парализованная дочь Исполнителя вдруг после первого сеанса лечения впервые САМА села в кровати. Он пришел, когда сеанс подходил к концу, недоверчивый, злой на жену и сестру, обратившихся к «черт знает кому». И в тот момент, когда он готов был выплеснуть накопившееся за годы болезни дочери раздражение, боль и горечь безнадежности, его дочь САМА СЕЛА.

Худые щеки, заостренный на конце, прямой длинный нос, узкие губы, неестественно длинная шея и глубоко сидящие, обведенные темными кругами глаза — так выглядела Джу Найдис. Женщина — загадка. Ведьма, аферистка, прорицательница, экстрасенс, спасительница, губительница, чудо, чертовка, дьяволица, голубка нежная — это был далеко не полный перечень того, что можно было о ней услышать.

Джу открыла глаза, улыбнулась Исполнителю, медленно перевела взгляд на начальника Охраны. Она как-то странно повернулась, плечом, медленно поворачивая небольшую гордую голову на длинной шее вместе со взглядом больших, темных, непонятно какого цвета глаз.

— Ты уйди.

Голос ее, гортанный, немного глуховатый, со странным придыханием, звучал тихо и печально.

— Ты ненавидишь больного, уйди.

Опешивший начальник Охраны прищурил недобро веки, секунду всматривался в лицо этой странной женщины, усмехнулся и вышел, плотно прикрыв бронированную дверь спальни Президента.

Маявшийся у двери лечащий врач, коротышка с заплывшим от жира лицом и объемистым животом, торчащим над низко сдвинутым широким брючным ремнем, растерянно проводил начальника Охраны глазами, сунулся было за ним, но махнул рукой и сел на низкий пуфик у двери. Жалко моргал, поминутно смахивая со лба пот прямо рукой.

— Сейчас ему станет лучше.

Джу, не убирая левой руки со лба, приложила ладонь правой к усталому сердцу Президента. Кровать была высокой, ей не пришлось наклоняться. Она откинула голову назад, чуть набок, так что из большого пучка волос выпала какая-то шпилька, звякнула по паркету. Волосы упали тяжело и вольно, закрыв всю спину до пояса.

«Ведьма! — лечащий врач незаметно сглотнул набежавшую слюну, мял руки, со страхом глядя на целительницу. — Угробит, тварь, Старика! А меня на Синий остров… — он помотал головой, пытаясь унять охватившую его панику. — Помоги, а! Пусть он не сдохнет сегодня, а завтра… Завтра, Бог даст!»

Это зыбкое «завтра» продолжалось уже месяц, с того самого дня, когда «железный Старик» ни с того ни с сего грохнулся навзничь на заседании Президентского Совета. Реанимационная бригада медицинского отдела Дворца чуть с ума не сошла.

Старика откачали. Две недели провалялся в спецбоксе Правительственной клиники. Встал, как огурчик! И вот опять… На тебе!

Лечащий врач заскулил от страха и жалости к себе. Он вспомнил, как в ординаторской комнате его неожиданно прижала к стене жена Президента, бледная, высокого роста седая старуха. Глядя ему в глаза через толстые линзы очков, выцедила сквозь тонкие, обескровленные губы: «Президент умрет, я тебя, щенок, в бетонную стенку вмурую. Запомни… Ему всего шестьдесят. Тебе не жить, учти».

Он тогда чуть не поправил ее — «не вмурую, а замурую», но вовремя опомнился, закивал головой часто-часто. Не вышел, а выполз из ординаторской, перепуганный и озлобленный на несчастную свою долю придворного лекаря.

Минут десять она стояла так, почти неподвижно, только правая рука ее над сердцем Президента немного двигалась, как если бы она отодвигала что-то в сторону, невесомое и невидимое.

… «Ты не устал?» — спросили невидимые голоса. «Устал, — ответил он, взлетая под потолок спальни, — я страшно устал!» «Доверься нам!» — голоса взвыли, переплелись между собой в стройный и прекрасный аккорд. «Не умру? Я не умру?» — заорал он, пытаясь перекрыть звенящую на пронзительной высоте музыку голосов. «Зачем? — голоса захохотали, забились в стену страха, что он так явственно ощущал где-то сбоку от своего „я“. — Она пришла! Она пришла! Слушай ее, она знает ИСТИНУ! Ты — Президент, ты ничего не знаешь, а она ЗНАЕТ, ЗНАЕТ, ЗНА-… А-А-а!»

Он видел свое неподвижное тело, лежавшее на кровати. Странную женщину с распущенными волосами, бледную, с закрытыми глазами. Она держала руки на груди и на лбу, запрокинув голову, дышала с хрипом, тяжело и прерывисто.

Видел Исполнителя. Самый надежный человек его Президентского Совета стоял, держась за сердце. Ему стало жаль Исполнителя. Ему не выжить без него, этому преданному и доброму бессребренику. Его убьют, как только останется он один. Исполнитель внедрял в жизнь идеи и замыслы Президента, внедрял четко и последовательно, неукоснительно и планомерно. Он был Исполнителем, а не теоретиком. Президенту он был необходим.

Видел этого коротышку врача, перепуганного и жалкого. Бог с ним, он честно ел свой хлеб, может быть, излишне много, но у Президента за много лет не было повода обвинить врача в нерадивости.

Он парил под потолком. Над кроватью, огромными стенными шкафами, где стояли его мудрые советчики — книги. Над сверкающим паркетом, над большим дубовым столом с мраморной подставкой для старомодных ручек с перьями…

Голоса верещали, галдели и хохотали без умолку. А когда они неожиданно смолкли, тогда он успокоился. Он увидел, как его тело на кровати дрогнуло и застонало. Ему стало жаль свое тело, беспомощное и обмякшее. Тогда он еще раз оглядел свою спальню сверху и вернулся. Некоторое время уютно устраивался внутри тела, и открыл глаза…

… Джу Найдис давно ушла. Еле передвигая ноги, с остановившимся взглядом красных, воспаленных глаз, с опущенными книзу плечами, растрепанная и мокрая от невозможных усилий. А он жил. Президент лежал на кровати молча, глядя счастливыми глазами в потолок и улыбаясь. Исполнитель сидел рядом, плакал и гладил его руку, уже теплую, даже горячую от прилива крови, с набухшими крупными венами. «Старик! — всхлипывал Исполнитель. — Ты не уходи, а?»

Президент косил на него глазами и пытался кивнуть, не отрывая головы от подушки.

Но это было десять лет назад… Давно. Очень давно.

А сейчас он стоял у громадного окна своего кабинета, смотрел на Старую площадь. Она вся была заполнена войсками. По периметру стояли танки. Отряды «спецназа» Президентского Надзора принимали присягу. По правилам он должен был принимать присягу, но события последних четырех суток совсем выбили его из равновесия.

И он послал Исполнителя.

Президент усмехнулся. Вон он едет, его старый, верный, добрый товарищ. Длинная бронированная машина с притемненными стеклами. Выезжает из ворот Покоя медленно, торжественно. Сейчас она подъедет к трибуне Саркофага Вечности. Он выйдет из машины, маленький, совсем дряхлый.

Сколько ему лет? Президент сморщил лоб, припоминая. Черт, он был лет на восемь-десять старше, ну а точно? Если мне семьдесят, то ему без ничего восемьдесят?

И у него нет Джу Найдис. Президент усмехнулся. Джу Найдис его собственность. Ее он никому не отдаст. Пусть лечатся, поддерживают силы в своих дурацких спецклиниках.

Джу Найдис — она достояние Федерации, значит, только его. «Старик»! Какой он Старик, если в последнюю их встречу Джу сказала, откинувшись устало на спинку кровати, счастливая и смущенная, что у него «в позвоночнике вечный двигатель…»

А еще она называет его «марал в весеннем гоне». Марал — эта красиво. В госзаповеднике еще сохранилось десятка три этих мощных, грациозных созданий, увенчанных ветвистыми рогами, с атласной, вздрагивающей кожей.

Исполнитель вышел на трибуну. Отсюда Президенту не было слышно, что говорит он, но по движению рядов «спецназовцев», по тому, как завертел головой генерал, командующий войсками Президентского Надзора, Президент понял, что Исполнитель, как всегда, начал речь с какой-то остроты или шутки. Ну что ж, с народом, а особенно с солдатами, надо шутить, это приятно им, располагает, настраивает на доверительный тон.

Президент с неудовольствием посмотрел на толстые бронестекла окна кабинета.

Они не пропускали ни звука. Немое кино, черт его дери.

Он отошел от окна, секунду, раздумывая, стоял посреди кабинета, прошел к столу, сел в глубокое кресло, нажал кнопку вызова секретаря.

Секретарь, рослый, с безукоризненной выправкой, белобрысый генерал, вошел мгновенно. Президента всегда это поражало, словно он дежурил под дверью в ожидании вызова-звонка. Поражало и настораживало. Он не любил слишком усердных исполнителей. Кроме самого главного Исполнителя, проверенного годами совместной работы.

Президент глубоко вздохнул. Стоит. Встал и стоит чурбаном! И голову свою белобрысую чуть пригнул в готовности слушать. Надо же, пробор, как по линейке! Оперативной сводки по Ясногорску нет? Нет. А почему? Президент раздраженно ткнул пальцем в направлении вспоенного в стену большого бара.

Секретарь подлетел к бару, открыл дверцу, поколдовал там недолго. Перед Президентом стояла высокая хрустальная рюмка коньяка и долька лимона на пластмассовой тарелочке. Секретарь молча стыл у двери.

Медленно, со смаком выцедив коньяк, Президент провел ладонью по лысине, лимон не взял, ну его, с утра и так изжога донимала.

— Сводка?! — спросил коротко и резко, не глядя на секретаря.

— По телефаксу: в городе напряженная обстановка, активизировались боевики «Движения» — листовки, два случая нападения на патруль Надзора, убит начальник городского Комитета Порядка и Контроля, вскрыт склад оружия Комитета, боевиками изъято около ста стволов.

— «Изъято»! — передразнил его Президент.

— Виноват.

Секретарь смотрел немного исподлобья, наклонившись корпусом вперед, руки прижаты к бокам. Президент с усмешкой поразглядывал его, откинулся на спинку кресла, уперев кулаки в стол.

— Еще что?

— Караул Комитета был выведен из строя с помощью газа «Сиприм», все десять человек госпитализированы. И еще…

Секретарь замялся, быстро провел ладонью по лицу. Президент угрюмо смотрел.

— Этот, «реаниматор», он… — секретарь откашлялся, — он исчез.

Президент вздрогнул, несколько раз с силой сжал и разжал пальцы рук, но не проронил ни слова, молча ждал продолжения.

Секретарь неудержимо хотел в туалет. Так, что даже низ живота горел огнем, а по спине бежал ручеек холодного пота. Он немного знал случаев, когда подобные вести оставались безнаказанными. Интуиция, какое-то звериное чутье подсказывало ему, что событиям в Ясногорске, странному делу с оживлением трупа той бабы Президент придает колоссальное значение.

— Представитель Надзора Области передал по «ВЧ», что «реаниматор» исчез. Ведутся поиски.

Президент кивнул, не сводя пристального взгляда с секретаря.

— Звонил Секретарь объединенных партий Области, просил доложить, что он направил в Ясногорск майора Матвеева. Я не стал вас беспокоить, вы спали. — Секретарь посмотрел на часы. — Спали один час семнадцать минут.

В кабинете повисла нехорошая тишина. Президент, нагнув большую лобастую голову, молча смотрел в стол перед собой. Секретарь переминался у двери с ноги на ногу, чувствуя, что еще секунда — и под ним растечется большая, горячая лужа.

— Ввести в город танки, пожарные машины, «Особый отряд». — Президент говорил медленно, не поднимая головы. — Представителя Надзора Области расстрелять. Лысая тварь… Он еще там, в Сибири, не отличался расторопностью. Только интрижки плести, да под Комитет копать! Область объявить «Зоной контроля Президента». Олухов из Комитета убрать всех, кроме… Кроме Матвеева. Этот пусть сидит там, ждет моего приказа. Указаний пусть ждет, понял!?

Последние слова Президент проревел. Налитые кровью глаза его были страшны. Секретарь дернулся, чувствуя, как по ноге бежит тонкая горячая струйка, прямо в высокий, из толстой кожи ботинок.

— Мой самолет — в Ясногорск. Доставить лечащего врача этой… оживленной, патологоанатома, главврача больницы, медсестру…

— Главврач больницы Шнейдер в специзоляторе Области, медсестра, она жена Первого Секретаря Области, в психиатрической больнице, тоже в Области.

— Кто приказал? — Президент даже подался вперед, облокотившись на стол, в упор рассматривал секретаря.

— Первый. — Секретарь почти терял сознание.

— Дурак. Я сказал ему отправить Матвеева в Ясногорск! И больше ничего, ждать указаний! Все!

Секретарь вылетел, как ошпаренный, пробежал приемную, мимо охранников, в коридор.

Президент нажал кнопку на панели настольного прибора связи. В глубине кабинета на стене осветился большой телеэкран. На экране появилась огромная, облицованная мрамором комната без окон. Посреди комнаты бассейн с синеватой, хрустально-прозрачной водой.

Джу Найдис сидела на краю бассейна на корточках, уперев руки в колени, голова на подставленной ладони. Президент покрутил трансфокатор — изображение придвинулось.

Он с любовью рассматривал ее. Гибкая спина, лесенка позвонков на ней, широкие, мощные бедра, длинная шея и волосы… Он испытывал каждый раз непередаваемое волнение, когда трогал или просто рассматривал волосы Джу. Тяжелые, волнистые, они струились и словно мерцали под светом. Иссиня-черные, теплые даже для глаза.

— Джу! — позвал он тихонько.

Джу Найдис обернулась, прищурилась, всматриваясь, узнала. Она была близорука, его поздняя, как он говорил, «зимняя любовь». Очки не носила, объясняя тем, что от них жутко болит голова. Ее часто мучили головные боли. Та, которая исцелила множество людей от самых различных, зачастую смертельных недугов, иногда буквально корчилась в судорогах, задыхаясь от дикой головной боли. И она не могла себе помочь. Не получалось. Некая сила, обретающаяся в ее сухих, смуглых ладонях, была бесполезна для нее самой.

— Как дела?

Она улыбнулась, и он прямо вздрогнул от охватившей его нежности. Капельки воды блестели на ее теле, но волосы были сухими. У ног валялась шапочка из плекрона. Стояла бутылка сухого вина.

— Ты опять пьешь из горлышка?

Она кивнула.

— Джу, это неприлично.

Она снова пожала плечами, демонстративно взяла бутылку, отпила.

Президент подождал, пока она выпьет и поставит бутылку на мрамор. Заговорил, вглядываясь в ее лицо, негромко и нарочито беспечно:

— Ты не придумала всю эту историю с этим… пророком? Тебе не показалось? Понимаешь, он сбежал. Исчез. Подробностей не знаю, но через десять минут буду знать. В городе беспорядки. Я не хочу созывать Президентский Совет, может быть, это несерьезно.

— Это серьезно. Очень.

Она покачала головой, встала. Волосы прилипли к мокрому телу. Вся она походила на одного из персонажей своих мистических картин, и Президент пытался вспомнить, на какой? Может быть, на ту фиолетовую деву, что висела у нее в мастерской? Берег реки, красная, источающая кровь Луна, чахлые уродливые деревья, черная вода и выходящая из воды фиолетовая девушка. Гибкое, тонкое тело, волосы, грудь — все можно было бы понять и это было красиво. Если бы не глаза! Они были отдельно от лица, висели в воздухе! Огромные, фиолетовые глаза с безумными зрачками, они висели НИГДЕ — это было страшно. Президент не любил эту картину. Отдельно висящие глаза его пугали и тревожили, вызывая странное желание протянуть руку и раздавить их.

— Джу, девочка моя, не пей больше! И потом, — он помолчал, вглядываясь в ее лицо, — я сделал все, как ты сказала… Эта дыра, этот Ясногорск с самого начала был на контроле. Кто мог предугадать, что он работает именно в морге? Даже ты не смогла. Он оживил эту девку, и сбежалась куча народу. Каким-то образом и жена Первого Секретаря Области оказалась там, сбежала от мужа в эту глухомань, устроилась медсестрой в больницу. Стечение обстоятельств. А когда он оживил голубя, тут началась настоящая вакханалия! Подонки из Движения с ходу объявили его Мессией, Пророком и словно взбесились! Первый вызвал в Область главврача больницы, свою жену и…

— Как фамилия Первого?

— Симонов, Петр Арсентьевич Симонов.

Президент встал, прошел к бару, налил себе рюмку коньяка, быстро, не морщась, выпил. Повернул к экрану свое застывшее, с крупными чертами лицо.

— Утром привезли пленку с записью беседы Первого, Матвеева и главврача больницы.

— И что? — Джу Найдис гортанно засмеялась, прошла на цыпочках по краю бассейна, лукаво поглядывая на огромное, во весь экран, лицо Президента. — Он, Первый этот, сказал, что в Ясногорске родился Христос? Великий Правитель Всех Наций, Спаситель человечества?

— Нет. — Президент покачал головой. — Он перечислил «команду» — Левий Матвей, то есть Лев Матвеев, Петр Симонов, то есть он сам, и эта дрянь… Мария Магдолина! Не хватает Понтия Пилата и Иуды. Ну, с остальными апостолами можно и не торопиться, как думаешь?

— Эпоха Водолея.

— Что?!

Джу Найдис взмахнула руками, опрокинулась спиной в воду, так что взметнулась целая туча брызг.

— Я все поняла, Старик!

Он поморщился, не любил, когда она называла его Стариком.

— Вся беда в том, что ты его упустил. Эти — главврач, твой Первый Области, его сумасшедшая жена, все они ровным счетом ничего не значат! Никаких апостолов, просто случайное совпадение, как и имя этой женщины. Мария Магдолина — ну и что? Пустой звук! Все дело в НЕМ! Слушай, а он действительно хромой?

Она подплыла к краю бассейна, ухватилась рукой за плиту.

— Какая нога? Не правая?

Президент кивнул, задумчиво рассматривая, как текут струйки воды по ее лицу.

— Все дело в нем и… — она прикусила губу, секунду помедлила, — и в этом Матвееве.

Джу Найдис перекинула тело на край бассейна, легла навзничь, бесстыдно раскинув ноги, заложив руки под голову. Он любовался ее вызывающей наготой, красивым профилем и правильными формами тела.

В дальнем углу кабинета тонко пропел зуммер Дальней связи. Президент протянул руку, нажал на панели блокиратор, передвинул визир на шкале времени на пять минут. Ничего, вызовут еще, а пяти минут хватит на разговор. У него были дела. Старуха просила заехать к ней в Центр Милосердия, опять придумала какую-нибудь хреновину для своих нищих и убогих.

— Я не поняла, — голос Джу был тихим, так что ему пришлось напрячься, чтобы услышать. — Он его убьет или не убьет? Я ВИДЕЛА, КАК ОН СТРЕЛЯЛ В НЕГО, — ЭТО ТОЧНО! Но потом мрак, фиолетовая дымка… Сияние… и НИЧЕГО. Вспыхнуло ослепительно! Такое сияние, Старик, тебе никогда не увидеть. Он в сиянии…

Она явно засыпала. Скоропостижно, как скоропостижно и яростно делала все в своей жизни. Губы ее шевелились, он еле-еле разбирал слова.

— Раз ты его… упустил, Старик, тебе крышка. И Старухе твоей крышка… он встанет вместо тебя… а ты… ты… в Дом Милосердия ты… а я умру.

Президент провел пальцем от лба до подбородка через глаз, как делал всегда, встречаясь с чем-то мистическим, необъяснимым. Нажал кнопку — экран погас. Молча посидел, бездумно и отрешенно глядя в окно. Старой площади от его стола не было видно, надо подойти к окну, но ему не хотелось. Исполнитель, наверное, уже принимал Присягу. Отговорил свою импровизированную речь, он никогда не читал по готовому, а молотил, что взбредет в голову. Теперь эти головорезы из «спецназа», наверное, медленно скандируют слова Присяги, преданно едят глазами трибуну Саркофага Вечности.

Подошел к бару, выпил еще рюмку, удивляясь самому себе. Обычно он не пил в день больше двух рюмок, а за сегодняшнее утро уже пятая.

Президенту сейчас был необходим Ланс Кубергис. Он чувствовал это. Кто, как не очкарик с усталыми глазами, мог знать лучше район Великой Свалки у проклятого Ясногорска. И вообще все свалки и неблагополучные регионы страны. Ланс Кубергис эколог по наитию, что называется, от Бога. За десять лет, что он выполнял функции Председателя Комитета по экологии Федерации, было сделано много полезного, ценного, что мог сделать только он. Но угораздило его влезть в эту историю с отколом крохотной Балтии от могучей Федерации?! Чем теперь мог ему помочь Президент? Сочувствовать? Через месяц суд. Если не смерть, так пожизненно Синие острова — это тоже смерть, только медленная и мучительная.

Камера была чистенькая. Сопровождавший Президента офицер охраны пропустил его внутрь, тут же захлопнул дверь, прижавшись глазом к смотровой щели, в правой руке пистолет со снятым предохранителем, готовый стрелять при малейшем намеке на опасность. Шутка ли, сам Президент удостоил вниманием какого-то вонючку из «Движения».

Ланс лежал на койке, лицом к стене, на лязг электронного замка и скрип допотопного засова никак не отреагировал.

Президент недоуменно огляделся — сесть не на что. Он уже хотел повернуться к двери, позвать офицера, но заметил крохотную табуретку у кровати. Выдвинул ее, нагнувшись с кряхтеньем, поставил посреди камеры, сел. Молча смотрел в спину лежавшего.

У сгоравшего от любопытства офицера охраны даже глаз заслезился от напряжения. Он перехватил пистолет в левую руку, суставом указательного пальца правой долго протирал глаз. Когда приник к щели, то увидел, что «зек № 2» сидит на кровати с ногами, скрестив их по-восточному. Офицер возмутился. Так сидеть было запрещено, пусть еще скажет спасибо, что лежать днем разрешают! Как же, номенклатура… Офицер сплюнул. Ну, погоди, гнида, ты у меня получишь хлебово! Не меньше солонки соли всыплю в миску, попроси тогда воды, попроси, сука!

— Тебе чего? — тихо спросил Ланс.

Он совсем не удивился появлению Президента. Он ждал его. Все-таки столько лет работали вместе, и жены были подругами… Интересно, а теперь Старуха заходит к его Марте?

— Ланс, ты хорошо знаешь область № 5, Средний регион?

Ланс Кубергис удивленно поднял брови. Президент продолжил, словно не замечая удивленного лица бывшего Председателя Комитета по экологии.

— Ясногорск, Ланс? От границ города начинается Свалка, а к Юго-Западу болота, так?

— Нет, — Ланс облизал губы, — болот уже нет. Ясногорск посреди Свалки, она тянется приблизительно на двести километров во все направления. Есть узкий перешеек, где проходит Магистраль и Трасса перевозок, но это узкий, очень узкий проход. А Свалка кругом. У тебя четыре пятых страны — Свалка, Президент!

Президент сосредоточенно молчал.

— Ты не вели им сыпать мне соль в еду, а? — неожиданно жалобно попросил Ланс Кубергис. — И солят, и солят… Опухаю я, почки.

Офицера за дверью бросило в жар. Президент удивленно поднял голову.

— Какую еще соль? Куда они сыпят, кто?

— Мясники твои. — Ланс болезненно скривился, — И сыпят, и сыпят, то в еду, то в питье добавляют. Что им не так? Я смирный, а? Не вели.

Президент поднял руку. Обмерший от страха офицер охраны тут же распахнул дверь, застыл на пороге, преданно моргая.

— Начальнику быстро — минеральной ящик, хорошей еды!

По коридору загрохотали кованые подошвы ботинок офицера.

Помолчали.

— Ланс, как ты думаешь, на Свалке можно отыскать человека?

— Из «Движения»? — Ланс хмыкнул, покачал головой. — Нельзя.

— Он не из «Движения». Чужой вам человек.

— Зачем? Зачем тебе чужой, Президент, вы же ловите людей «Движения»! И потом, что делать ЧЕЛОВЕКУ на Свалке? Он не выживает.

— А эти, мутанты?

— Мутанты? Не знаю. Это не люди. Примитивный язык, неразвитый мозг, никакой культуры. Правда, жрут все — объедки, траву, улиток, жуков, червей. Пьют прямо промышленные воды, их и OB не берет. Мутант способен переварить дозу цианистого калия, в сто раз превышающую смертельную для человека. Нет, они не люди. Ты знаешь, спецы из Медцентра вскрывали пятилетнего мутанта, так вот, у него зачатки второго сердца и почки по полтора килограмма! Тебе докладывали?

Президент кивнул, прислушиваясь к грохоту шагов в коридоре.

Дверь камеры распахнулась. Вошли трое охранников, один поставил на стол, привинченный к стене, поднос, накрытый салфеткой, другой — пластмассовый ящик с запотевшими бутылками минеральной.

Офицер отдал честь. Дверь тихо затворилась.

— Ланс, у меня из Ясногорска исчез человек. Идти ему некуда. Он помешанный, Ланс, опасный помешанный. Кроме Свалки ему некуда деваться! Он у мутантов, факт. Сколько шансов, что он выживет?

— Один на сотню. Может и больше. Чем он насолил тебе?

— Далась тебе эта соль. Оба тихо засмеялись.

— Как можно их уничтожить, Ланс? Сразу, скопом! Только без атомного оружия! Облучать? Травить? Газом или…

— Ты не уничтожишь их. Это — МУТАНТЫ! Для них жесткое излучение — что катализатор для… Впрочем, ты не химик, ты же гуманитарий! — Ланс Кубергис хрипло рассмеялся, открыл бутылку минеральной, жадно выпил сразу половину. — Короче, как для червей навозная куча! И не отравишь, они уже так отравлены, что нормальному даже их дыхание — смерть.

Президент схватил руку Ланса, стиснул выше локтя. Заговорил горячо, быстро выговаривая слова, глядя в глаза заключенному.

— Ланс, мне надо наверяка! Он не должен уйти со Свалки. Все уже давно предсказано, Ланс! Все идет, как по расписанному сценарию, и самое страшное — я ничего не могу сделать! Я бессилен!

— Ты?! — потрясенный заключенный уставился на Президента.

— Я. Уничтожь его. В твоем распоряжении будут все силы Надзора, заливай эту проклятую Свалку кислотами, трави газом и сыпь порошки от мух-клопов-червей! Все что угодно! Что ты просишь взамен?

— Свободу Балтии!

Президент вздрогнул.

— Это нереально. Все средства информации сообщили о тебе, Ланс, как об одном из лидеров «Движения»! Президентский Совет…

— Свободу моей Балтии!

— Остров, Ланс! Уединенный, роскошный остров! Дом, все удобства, самые красивые женщины страны!

— Нет, — Ланс Кубергис покачал головой. — Полная свобода. С подписанием документа, Президент, документа, который будет опубликован.

— Это невозможно.

— Тогда прости. Я буду спать.

Ланс Кубергис закинул ноги на кровать, повернулся спиной, затих.

Некоторое время Президент сидел, низко наклонив голову, потирая по привычке виски, потом тяжело встал, пошел к двери.

Офицер охраны отпрянул от двери, вытянулся по стойке «смирно». Встретив тяжелый взгляд Президента, офицер еще больше напрягся.

— Дай. — Голос Президента звучал низко и страшно.

Офицер недоуменно вскинул бровь, проследил взгляд Президента, с готовностью протянул тяжелый пистолет. «Проверит оружие?» — подумал он, мгновенно вспомнив, что о Президенте ходила легенда как об одном из самых отчаянных и бесстрашных оперов Комитета. Но через секунду глаза его расширились — Президент открыл дверь камеры, поднял пистолет, прицеливаясь в заключенного. Офицер закрыл глаза.

Выстрел грохнул сухо и негромко.

— На.

Президент протянул пистолет офицеру, улыбнулся жестко, почти оскалившись.

— Она и это знала… Она все ЗНАЕТ! Эпоха Водолея. Он, — кивок на камеру, — не мог этого сделать, ему не суждено! ОН НЕ ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ ЭТОГО! А кто убьет Пророка, а?

Офицер сжался под страшным взглядом, втянул голову в плечи. Может быть, он сошел с ума? Черт его знает! Поговаривают, что на старости лет он связался с этой ведьмой, Джу Найдис… Старуха бродит по Дворцу одна, поливает свои хилые цветочки и придумывает кормежку для нищих и калек, а этот мордоворот бегает к ведьме!

Набежавшая охрана изумленно смотрела на труп лежавшего на тюремной кровати человека. Из его затылка била тугая черная струя.

В конце коридора шел Президент.

* * *

Старуха готовила себе бутерброд с гусиным паштетом, когда он вошел.

Она все себе делала сама, разве что не стирала, не шила, не гладила. В отличие от жен Иерархов, она не чувствовала себя аристократкой. Она осталась той простой и работящей, что и была лет пятьдесят назад. Никогда не рожавшая, она любила детей, усыновила сразу пятерых. Воспитывала их неумело, бестолково, по-своему, но не баловала. За шестьдесят лет она вычислила один непременный закон семейной жизни — не лезь в дела мужа, имей собственное дело, не предъявляй на мужа прав, хотя бы публично. Создай ему иллюзию полной его внутренней и внешней автономии.

Он остановился посреди столовой, молча смотрел на нее. Она встретила его взгляд спокойно. Она знала, что нелюбима, да и ее страсть давно перегорела, ласки и внимания она не ждала. Они дружили. Знала Старуха и о Джу Найдис. Не одна кассета видеозаписи оргий и любовных утех Президента и прорицательницы была передана ей услужливыми и аккуратными агентами ее личного Бюро Внимания.

Старуха аккуратно сдвинула кусочек паштета с края хлеба к центру.

— У тебя неприятности? — спросила, любуясь бутербродом.

— У тебя есть Евангелие?

Она удивленно подняла голову. Всмотрелась в мужа — нет, не пьян. Странно. За последние две-три недели она не раз слышала от него вопросы на тему истории религии, но Евангелие — это уже серьезно.

Старуха кивнула, глазами повела на дверь библиотеки. Откусив кусок, запила его холодным молоком. Президент прошел к столу, устало опустился на стул.

— Хочешь есть?

— Нет. Выпил бы что-нибудь.

Старуха позвонила в маленький платиновый колокольчик. Вошла прислуга, дородная, красивая женщина в крахмальном переднике.

— Водки? Коньяку? Или, может быть, вина? Есть итальянское, твой Иуда привез недавно.

Он вздрогнул на «Иуду». Так Старуха называла Исполнителя. Не ответил, смотрел в окно. По стеклам текли струйки оранжевой воды. Шел опять кислотный дождь.

— Ты знаешь, а я скоро умру! — сказал он и хрипло засмеялся.

Глава пятая. Опасная суета

Осень 2119 года; три области Федерации закрыли низкие, пропитанные кислотой и сажей тучи. Удушающий запах сероводорода разносился на тысячи километров — горело Черное море. Прошлогоднее землетрясение разрушило почти до основания два города — Белый Кив и Харь. Из разрушенных городов волна за волной шли миллионные полчища крыс, сжирающие все на своем пути.

Над Центром висел такой смог, что даже мощные телескопы спутников связи не могли сфотографировать башни территории Дворца, ориентированные на 7 планет и 12 знаков Зодиака. В Центре была зарегистрирована еще одна неформальная организация им. Малюты Скуратова. Ее боевики носили полосатые матросские майки и кожаные пояса.

Загородное шоссе Центра провалилось почти на треть своей длины. Вместо шоссе зияла глубокая, клубящаяся дымом, гарью и взметнувшейся сажей щель.

У красивого особняка Административного района Центра остановилась длинная, с бронированными придымленными стеклами машина. Из нее вылез Исполнитель. Это был невысокого роста плешивый человек, около восьмидесяти лет, но еще подвижный, с острым взглядом голубых, немного выцветших от времени глаз. Встал около машины, разглядывая архитектуру особняка, одобрительно кивая.

Телохранитель, этакая узколобая, затянутая в кожу и синтетическую ткань гора мышц, вылез следом, вертел на пальце ключи от машины, настороженно оглядывался по сторонам.

Исполнитель направился вдоль чугунной решетки ограды к воротам, телохранитель двинулся следом. Исполнитель подошел к воротам, поднял руку, чтобы нажать кнопку вызова…

Гигантским прыжком телохранитель оказался рядом с ним. В следующую секунду Исполнитель был брошен на асфальт и придавлен коленом телохранителя, который одновременно стрелял куда-то вдоль решетки ограды, стрелял «по-македонски», из двух пистолетов. Один был вырван из-за пояса, другой — из кармана кожаной куртки.

Исполнитель лежал, уткнув плешивую голову в скрещенные руки, лицом вниз, спокойно слушал, как грохочут выстрелы крупнокалиберных пистолетов. Шальная пуля с визгом ударила прямо у его лица, отскочила от какого-то камешка, срикошетила вбок.

Телохранитель был спец. Из тех троих, выскочивших на асфальт из-за угла ограды, один неподвижно лежал возле урны, раскинув руки, автомат, из которого он так и не успел выстрелить, валялся рядом. Другой, маленький, юркий, с большим пистолетом в руке, несколько раз выстрелил в сторону телохранителя, не целясь, широко открыв рот, как видно, орал от страха, но получил пулю в ногу, завертелся волчком, хромая, ускакал за угол. Третий высунулся наполовину из-за киоска, куда перебежал, выпустил длинную очередь из автомата — пули прошли высоко, и перебежал обратно. За углом взревела машина.

Исполнитель аккуратно очищал испачканные брюки. Улыбнулся подошедшему телохранителю.

— Пятьсот монет, Мики, и двухместный «Хорьх».

Телохранитель расплылся в довольной улыбке. «Хорьх», да еще двухместный, — это мечта всех оперов Надзора.

Из-за противоположного угла ограды особняка появился человек. Телохранитель резко выпрямился, рука его опять легла на пояс.

— Безик, — равнодушно заметил Исполнитель, мельком глянув на приближающегося человека. — Остынь, Мики, это не террорист. Кстати, надо обыскать того… Куда ты ему влепил?

Телохранитель опять расплылся в улыбке, оглянулся на тело убитого, ткнул себя пальцем в середину лба.

— Опять в лоб? Мики, ты золотой парень. Иметь тебе «Щит» I степени!

Телохранитель тихо засмеялся, словно загудел большой трансформатор низкой частоты. Они смотрели на подошедшего Безика. Это был очень грязный Безик. Старая, с оборванными полями шляпа, насквозь дырявое кожаное пальто, дырявые ботинки.

— И таких обезьян в Центре около миллиона, Мики! — негромко сказал Исполнитель, рассматривая нищего в упор. — Племя городских нищих, убогих и больных. Что тебе, дружок?

Заросшее диким волосом лицо дрогнуло. Безик сразу заплакал. Из вылинявших бесцветных глаз катились крупные слезы. Исполнитель поморщился.

— Заводится с пол-оборота, обрати внимание! Если он сейчас не угостит нас своими примитивными стихами, я к твоим пятистам монетам добавлю еще сто! Ну, дружок, мы слушаем.

Безик замычал, тянул грязную ладонь ковшом, шевелил пальцами, просил. Чтобы было понятнее, он сунул два пальца другой руки в щель, открывшуюся в зарослях бороды и усов.

— Я жду, дружок! — удивленно повторил Исполнитель. — Начинай!

— Неправильный Безик, — загудел-засмеялся телохранитель. — Шеф, сто монет. Итого, шестьсот.

— Нет, Мики! Безик должен начинать просить милостыню со стихов! Это непорядок! Они все поэты, эти уличные бродяги. Ну, ты, скотина, я долго буду ждать?

Безик тыкал пальцами в щель между бородой и усами, плакал и мычал.

— Жрать хочет. — Телохранитель брезгливо отстранил протянутую руку слишком близко подошедшего нищего. — Шеф, в машине булка и банка тушеного мяса, я дам этой скотине.

Голубые глаза Исполнителя только скользнули по лицу телохранителя и тут же опять впились в грязное, заросшее лицо нищего.

— Мики, он не хочет читать стихи. Он упрямый. А упрямство наказывается, разве не так?

Телохранитель неохотно кивнул. Безик мычал, мутно ворочал глазами.

— Он не может не знать стихи. Безики просят милостыню и обязательно читают стихи, не свои, так чужие. Президент не велел их трогать, он тоже любит поэзию, но в Законе не сказано, что с Безиком не может произойти несчастный случай. Эй, парень, ты не будешь читать стихи? Не хочешь честно заработать свой хлеб? Твои предки в Старое Время читали стихи на Арбате, им кидали монеты, они не стеснялись, а?

Безик замычал еще громче, тыкал пальцами в рот, переминался с ноги на ногу. Исполнитель жестко усмехнулся, обнажив ряд крупных платиновых зубов.

— Пеняй на себя, парень… Мики! Ногой в пах один раз.

Телохранитель неохотно шагнул, без подготовки ударил ботинком нищего в пах.

Раздался короткий, мучительный крик. Безик рухнул, сложившись пополам, как перочинный нож. Обтрепанная шляпа отлетела в сторону. Кожаное драное пальто распахнулось, обнажив худое, грязное тело.

— Мики, а теперь в бок, но не очень. Он просто упал со ступенек, сильно ушибся. Мы же не нарушаем закон… Ну!

Безик завизжал, задергался в пыли, пачкая и без того грязное лицо. Телохранитель внимательно вгляделся, нагнулся, схватил его за челюсть, с силой приподнял и другой рукой открыл рот. Брезгливо вытер руки о полы куртки.

— Он немой, шеф. Наверное, Глухарь с Синего острова. Им отрезают языки и что-то в мозгах. Политический, а может быть, из «Движения».

— Вот как?

Исполнитель равнодушно отвернулся. Этот Безик сам виноват. У Глухарей на шее должна быть бляха с изображением летящей птицы. По ней сразу можно отличить Глухаря. Таких не трогали, им просто подавали милостыню, и все. Этот был без бляхи. Потерял, сволочь, или отдал поносить такому же оборванцу. Пусть пеняет на себя.

Нищий захрипел, нос его заострился, он откинулся на спину, раскинув руки, из щели рта выцедилась струйка крови.

— Мики, надо рассчитывать силу удара. — Исполнитель укоризненно покачал плешивой головой. — Лягаешься, как древняя лошадь! Иди забери у этого дохлого подонка автомат, обыщи его. А этого пусть возьмет Бригада Милосердия. У Старухи он живо поправится. Она таких любит. Будет его кормить с ложечки и рассказывать сказки.

Телохранитель тут же достал портативную рацию, щелкнул кнопкой.

— Второй вызывает Дворец Милосердия! Эй, вы там, прохиндеи! У особняка Второго, у ворот, Безик. Подобрать, привести в порядок.

— Что с ним? — квакающий голос из динамика рации был высок и резок.

— Упал… Со ступенек… — Телохранитель прикрыл рацию ладонью. — Шеф, я ему сделаю «Люкс»? Всего пятьдесят монет, за мой счет, ладно?

Исполнитель кивнул, одобрительно посмотрел на телохранителя. Он любил добрых. Всю жизнь служи Президенту, сначала помощником опера… Потом начальником Отдела Комитета, Председателем которого был тогда еще не Президент, но человек, в чьих руках была сосредоточена необъятная власть. Теперь он Исполнитель, член Президентского Совета, правая рука Президента. И за все долгие годы никто не мог упрекнуть его, что он работает за положение, блага или монеты. Никто. И этот особняк — первый его личный дом, подаренный за верную и долгую службу Президентом своему Исполнителю. Первый свой дом за десятилетия работы. Дом, подаренный только вчера, он еще его даже не осмотрел.

— Безика в «Люкс», счет на Мики Голадзе, — медленно выговорил телохранитель в рацию. — И пусть бригада заодно уберет падаль. Террорист «Движения». Труп доставите в Спецотдел Надзора. Все.

Из открывшихся дверей парадного подъезда особняка выбежал высокий, тоже затянутый в кожу, наверное, кто-то из охраны, заспешил к воротам. Быстро открыл калитку, склонился в полупоклоне. Исполнитель медленно пошел к входу в особняк по гравиевой дорожке.

* * *

Исполнитель полулежал в мягком кресле, пуская к потолку душистую струйку дыма из трубки, когда в гостиную неслышно вошел Информатор. Сел, вытянув ноги, задумчиво проследил глазами сизый клуб дыма, окутавший один из рожков дорогой люстры. Исполнитель с удовольствием осмотрел его молодое, приятное лицо с узкими усиками и усталыми, добрыми глазами.

— Что у нас, Гарик?

— Забастовка охватила три Области. В Западном регионе перехвачен эшелон с оружием, боеприпасами и взрывчаткой. Предположительно, из Объединенного региона Азии. Там же наркотики, килограммов двести.

— Так много? — удивился Исполнитель.

— Мне кажется, не обойтись без резервистов. Регион Дальнего Востока более-менее благополучен, а вот с Областями беда.

— Резервисты? — Исполнитель покачал головой. — Старик будет недоволен. Что, войск Надзора и Комитета не хватит?

— «Движение» взбаламутило Университеты. Если выйдут студенты, никаких войск не хватит. Я звонил Председателю Комитета Обороны, он разорался, ссылается на Конституцию и практику Старых Времен.

Информатор только тут заметил стоящий перед Исполнителем прибор Экстренной Связи, так называемый «Глаз». Прибор был уникален. Выполнен в единственном экземпляре, до сих пор им пользовался только Президент. И стоял он в Красной комнате Дворца. Доступ был к нему только по форме «Зет», а эту форму в стране имели Президент и Исполнитель. Был еще один человек, Председатель Комитета по экологии Ланс Кубергис, но… Информатор искоса посмотрел на Исполнителя, откашлялся.

— Шеф, а суд над Лансом когда?

— Бог его теперь судит, мальчик.

Исполнитель перевернул трубку, стал выскребать чашку маленьким перочинным ножом. Его фраза вызвала нервный озноб у Информатора, он едва не вскочил. Значит, это правда, то, о чем шепчутся в коридорах Дворца? И Президент самолично пристрелил бывшего друга! Да… Времена меняются, такое случалось с Президентом, но давно, когда он еще возглавлял Комитет Порядка и Контроля.

Сквозь бамбуковую занавеску в гостиную прошел охранник, неся на подносе дымящиеся чашки кофе, коньяк в графинчике и соленые маслины. Исполнитель очень любил маслины, ему их готовили по спецрецепту, сильно присаливая и перча.

— Через десять минут операция «МУТАНТ», мальчик. Посмотрим?

Информатор изумленно выпрямился в кресле. О существовании плана такой операции, не говоря уже о ее исполнении, он ничего не слышал. Что, Надзор уже не информирует его о готовящихся акциях, операциях, мероприятиях! Информатор ничего не сказал, но насторожился. Старый лис, этот Исполнитель, был из тех людей, кому не принято задавать вопросы. Мягкая улыбка, добрые глаза, абсолютная бескорыстность — они ровным счетом ничего не значили. Был жесткий, «военная косточка», Председатель Комитета Обороны Амаяк Кирян, где он теперь? Впрочем, где — это известно. Бродит по мусорным кучам одного из Синих островов безумный полуголый старик с вырезанным языком и вживленным в мозг электродом боли… А Егор Ступин? Вечный оппозиционер, демократ и демагог… Удавлен прямо в своей спальне пояском от халата. Жена, обвиненная в убийстве, моет посуду в столовой для «зеков» одного из лагерей в Балтии. Где лихая тройка, три мушкетера, входивших в Президентский Совет, экономисты, писатели — Крошин, Свирин, Удалов? Крошина сбила грузовая машина прямо у гостиницы Центра. Свирин утонул в бассейне сауны Дворца, а Удалов… На Пятом проспекте, как раз возле ювелирного магазина «Смарагд», стоит вечно пьяный, облезлый старик в женской кофте, читает Петрарку и Есенина, а возле его босых ног крутится паршивая, усеянная паразитами кошка.

— Ты знаешь Ясногорск, мальчик, бывал там?

— Нет, шеф. Это там, где лаборатория Института космоисследований?

— Совершенно верно. Пей кофе, налей себе коньяку. Вкусно? Так вот… Туда брошено несколько отрядов «спецназа», танки и полк вертолетчиков.

Информатор подобрался, был весь внимание.

— Восстание, шеф? «Движение» опять?!

Исполнитель небрежно махнул рукой.

— Если бы. «Движение» — это блохи, кусающие спящих. Старику нужен человек, который… — Исполнитель хрипло рассмеялся, кинул в рот маслину, блаженно сощурился. Прожевав, выплюнул косточку, внимательно рассмотрел ее. — Не верти головой, мальчик, стены этого дома проверены…

Информатор с сомнением покачал головой.

— В конце концов, мальчик, я не сообщу тебе ничего крамольного. В этом Ясногорске появился человек, который оживляет трупы.

— Что оживляет? — Информатор вытаращил глаза.

— Да, ты не ослышался, именно трупы. Поднял женщину, умершую от сердечной недостаточности. Вот так, взял и поднял! И она жива. В настоящий момент летит сюда. Потом оживил голубя. Птичка такая, знаешь?

Голубей Информатор видел, немного их осталось в стране. Считанные сотни; как правило, в городах, где немного лучше с экологией.

— Президенту нужен этот человек. В Ясногорске засуетились боевики «Движения», объявлено Чрезвычайное положение, но это полбеды. Главное — он исчез! Прошел чуть ли не всю охрану, и никто НИЧЕГО НЕ ЗАМЕТИЛ! Ты понимаешь?

— Мистика какая-то!

— То-то и оно, мальчик. А сзади его дома большой пустырь, глина, там отпечатались следы его паршивых ботинок. И заграждения он прошел! Вот так, запросто! Не таясь, шел и шел, и ни разу не наступил ни на мину-ловушку, не запутался в спирали, и током его не убило. По фатальной случайности оператор отключил ток на тридцать секунд. И ему хватило. Президенту он нужен. Сейчас мы будем смотреть, как наши орлы штурмуют СВАЛКУ. Я приказал стрелять во все, что шевелится. Пусть зальют огнем всю территорию этой проклятой СВАЛКИ! Мутанты давно уже как кость в горле.

— Но они убьют и этого!..

Исполнитель ехидно прищурился, взял маслину, повертел в руках.

— А кто тебе сказал, что это плохо, мальчик?

— Зачем? Пусть отвезут его в Центр. Человек, способный оживлять трупы, — это же переворот в науке.

— А не просто ПЕРЕВОРОТ, а? Ладно, не округляй глаза, пей коньяк и кофе!

Исполнитель протянул руку, нажал клавишу на панели дистанционного управления «Глаза». Экран мгновенно осветился, по нему побежали полосы, потом он мигнул, и появилось изображение взлетной площадки боевых вертолетов. По дорожке от здания КП цепочкой бежали «спецназовцы».

— А-а-а! Красивые-е-е!..

Иу упал в грязь, лицом вниз, пополз, завывая и дергаясь всем телом. Сина стояла, как мертвая, скрестив на груди руки, впиваясь глазами в горизонт, — от ГОРОДА, курсом на СВАЛКУ, подобно стае летучих упырей Гри, что раз в пять лет мигрировали по стране, летела армада вертолетов… Вертолеты шли в три яруса. Грозный, напоминающий горный обвал гул с каждой секундой нарастал и ширился.

Смагин неловко повернулся на крик Иу, чуть не упал. Больная нога нестерпимо ныла, особенно в колене, там сидела какая-то «заноза», мешающая движению. В затылке тоже родилась боль — он словно вспухал, его затылок, и Викентий Смагин даже схватился за него ладонью, ожидая, что лопнет, разорвется подобно пузырю его череп. Он закрыл глаза.

…ОН СТОЯЛ ПО ПОЯС В ЧЕРНОЙ ВОДЕ… МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО И НЕ ВОДА, ТАКОЙ ТЯЖЕЛОЙ, ПЛОТНОЙ И МАСЛЯНИСТОЙ ОНА БЫЛА. КРУТОЙ УХОДЯЩИЙ ВВЫСЬ БЕРЕГ БЫЛ СЛЕВА, СПРАВА — ПОЛОГАЯ РАВНИНА, ПРЯМО ОТ ОТМЕЛИ, С КОТОРОЙ ОНА НАЧИНАЛАСЬ, СТОЯЛА СТЕНА СУМЕРЕК — НИ ЗВЕЗДОЧКИ, НИ ЛУНЫ, НИ ОГОНЬКА… ВПЕРЕДИ БЫЛА ЧЕРНАЯ ВОДА И СЗАДИ ЧЕРНАЯ ВОДА.

«МОЖЕТ, ЭТО АД? — ГРУСТНО ПОДУМАЛ ОН, — ТАК ВЫГЛЯДИТ ДОРОГА В АД?»

Низко над водой, пока еще далеко, прямо на него летела стая глаз. Именно глаз, потому что он различал каждый в отдельности — два века, ресницы, расширенный зрачок с огоньком внутри… Глаза источали ненависть. Он так и чувствовал ненависть каждого глаза, а все вместе они образовали тугую, плотную волну ненависти, которая неслась на него со страшной скоростью. И только тут он заметил, что из воды и там и тут торчали головы! Лица были повернуты к нему, много знакомых лиц, что-то их объединяет. Но — что?! Он силился вспомнить, и не мог… И тогда на берегу встала его умершая мать. Она была в черном хитоне, волосы ее были длинные, как в молодости, а в руках книга.

— Зачем ты здесь? — шепнули его помертвевшие губы, но мать не слышала, а может быть, просто не отвечала. Она брела вдоль берега, указывая пальцем на головы, торчащие из воды, и кивала, словно считала. И тогда он понял — здесь были все те, кто его любил и ненавидел. НЕ БЫЛО ЧУЖИХ. Это были люди из его тридцатитрехлетней жизни, умершие и живые. Они были собраны здесь, в этой черной воде. Для ЧЕГО? Суд? Но он не судья, чтобы судить их, таких разных.

А стая глаз все неслась на него, он чувствовал — НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ! Это была величайшая из всех мыслимых опасностей. Тогда он закричал — потерянно, тревожно и надрывно! И его услышали — на воде вдруг захлопали крылья, сотни белоснежных крыл! Каждая из голов превращалась в неведомую и прекрасную птицу и взлетала в черный мрак тяжелого неба! Стая понеслась на стаю…

И НАЧАЛАСЬ НЕВИДАННАЯ БИТВА. ГЛАЗА КОЛОЛИ ПТИЦ ЖЕСТКИМИ, КАК КИНЖАЛЫ, РЕСНИЦАМИ, ПТИЦЫ ПАДАЛИ В ВОДУ И, НЕ ДОЛЕТАЯ, ВСПЫХИВАЛИ МАЛЕНЬКИМИ ФАКЕЛАМИ. ПТИЦЫ КЛЕВАЛИ ГЛАЗА ПРЯМО В ЦЕНТР ЗРАЧКОВ, ИСТОЧАЮЩИХ НЕНАВИСТЬ. ГЛАЗА ЗАКРЫВАЛИСЬ И ТОЖЕ ПАДАЛИ, ТОНУЛИ. ГЛАЗА НЕ ГОРЕЛИ. ОНИ БЫЛИ ТЯЖЕЛЫ ДЛЯ ОГНЯ, ТОНУЛИ БЕЗ ВСПЛЕСКА И ЗВУКА. ПТИЦЫ ПОБЕДИЛИ…

ТОЛЬКО ГДЕ-ТО ДАЛЕКО-ДАЛЕКО, НА ГОРИЗОНТЕ, ГОРЕЛ САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ГЛАЗ, ОТ НЕГО ВОЛНАМИ, КОНЦЕНТРИЧЕСКИМИ КРУГАМИ ИСХОДИЛА НЕВИДАННАЯ МИРОМ НЕНАВИСТЬ. НО ЭТОТ ГЛАЗ БЫЛ НЕДОСЯГАЕМ… А КОГДА КОНЧИЛАСЬ БИТВА, ПТИЦЫ ОДНА ЗА ДРУГОЙ, ДЛИННОЙ ВЕРЕНИЦЕЙ, РОВНОЙ НИТКОЙ СТРОЯ ИСЧЕЗЛИ ВО МРАКЕ ХМУРОГО НЕБА… ТОЛЬКО НЕЖНЫЙ ЗВУК, СРОДНИ КУРЛЫКАНЬЮ, ЕЩЕ ДОЛГО ВИСЕЛ НАД ЧЕРНОЙ ВОДОЙ…

Он увидел, как перед ним расступается вода, образуя светлую, искристую дорожку. Тихий, мягкий хор зазвучал в ушах его, наполняя все тело тоской и светлой печалью.

ГОСПОДИИИ! — пел хор, и хрустальные дисканты взмывали на недосягаемую высоту, им вторили басы, мягко, печально и несуетно: — ПОМИИИЛУУУЙ!..

И он кивнул. Он знал, что помилует, хотя и не чувствовал себя Богом. А хор вырастал над МИРОМ и ВЕЧНОСТЬЮ, так как сам был и миром и вечным. И он шел светлой дорожкой, улыбаясь и плача своему покою, дарованному нежданно и в одночасье. И не было на берегу его печальной матери, она растаяла в призрачной дымке, окутавшей берега. Был светлый-светлый проход к чему-то неведомому. Он знал, что не суждено дойти сейчас, но то, что этот проход есть избавление от суеты извечной, от страданий людских, обид, горестей и чужой зависти, это ему было ведомо.

— СВЯТЫЙ БОЖЕ, СВЯАААТЫИЙ БЕССМЕРТНЫИИИИЙ, ПОМИИИЛУУУЙ НАААС!

И он шептал слова помилования, они слетали с его улыбающихся губ и почти зримо падали на светлую дорожку. Подобно дыханию человеческому, замерзшему на холоде, взлетающему паром в морозную стынь.

И УВИДЕЛ ОН ХРАМ. ОН УЗНАЛ ЕГО, ХОТЬ И НЕ МОГ НИКОГДА ВИДЕТЬ. И БЫЛ ЭТОТ ХРАМ УБИЕННЫМ ХРАМОМ ХРИСТА-СПАСИТЕЛЯ. СЛОВНО СОТНИ ТЕЛ ЛЮДСКИХ ПОДПИРАЛИ ЕГО, ВЫТАСКИВАЛИ НА СПИНАХ ИЗ МРАЧНОГО НЕБЫТИЯ НА СВЕТ И СТРУИ ВОЗДУШНЫЕ… И ОН ЗАПЛАКАЛ.

— Черт!

Потрясенный Исполнитель вскочил с кресла, уперся руками в столик, не замечая, как из пролившейся чашки на руку ему тек остывший кофе. Информатор вжался в кресло, дико пялился на экран «Глаза», ничего не понимая.

Вертолеты лопались, подобно зернам переспелой кукурузы на сковороде, выворачивались изнанкой, нутром, набитым оружием, спецназовцами, боеприпасами, кровоточащими внутренностями — железными и людскими. Они взрывались, и дымящиеся обломки падали на СВАЛКУ, взметая тучи брызг, грязи, облака пыли и сажи.

Как видно, вертолет, на котором был установлен телеобъектив «Глаза», летел несколько в стороне. С него было хорошо видно, как крохотные фигурки людей стремительно обрывались вниз из развалившейся машины, застывали точками там и тут. Потом раздался хлопок, и экран погас.

— Что это?!

Информатор просипел вопрос, ни к кому не обращаясь. Такого не могло представить себе самое больное воображение. Вертолеты Надзора, мощные, бронированные машины, напичканные электроникой, самым совершенным оружием, — они были уничтожены, словно мыльные пузыри, проткнутые грязным пальцем озорного мальчишки. Живых там, на СВАЛКЕ, можно было не искать! Сила, которая разнесла вертолеты, была неведома Информатору. Такого оружия в СТРАНЕ НЕ БЫЛО. Совсем не похоже на прямые попадания сверхточных ракет. Вертолеты были снабжены пушками, способными уничтожить любую ракету в считанные секунды и на большом удалении. Это не лазерные «стрелы» — экраны «Щит», установленные на вертолетах, мгновенно зафиксировали бы энергетический пучок в своем направлении. Что это? Как!

Вошел охранник. Исполнитель резко поднял голову, секунду тупо смотрел на него, а потом взревел, затопал ногами, смахивая со стола посуду и графин с коньяком:

— Связь! Президента! Где бы он ни был! Срочно! Экстренно!

Из носа Исполнителя густо и черно пошла кровь. Не замечая ее, он возил ладонью по лицу, размазывая, ворочал налитыми кровью белками глаз, дергал плешивой головой.

Охранник опрометью выскочил из гостиной.

— Член Президентского Совета. Срочно.

Охранник низко склонил голову, протянул коробку переговорного устройства. Президент недовольно сморщился, взял коробку, щелкнул клавишей.

— Да?

— Ты один?

— Да. — Президент встретился глазами со Старухой, она хотела встать из-за стола, но он махнул ладонью, приказывая сидеть, тянул коробку переговорного устройства. Президент недовольно сморщился, взял коробку, щелкнул клавишей.

— «Мутанта» нет! — голос Исполнителя сорвался. — НИЧЕГО НЕТ.

— Отложили операцию? Есть новости?

— Не будет операции… Все вертолеты уничтожены. ВСЕ, ТЫ ПОНИМАЕШЬ!

Президент медленно огладил лысину, провел пальцем от лба к подбородку через глаз, прикрыв его, как делал всегда, волнуясь. Осмысливая сказанное, он машинально продолжал спор со Старухой, нес какую-то чепуху про себя, как он говорил, «включил язык на автопилот». Когда до него дошел смысл сказанного, Президент улыбнулся и побледнел одновременно — ОПЯТЬ ДЖУ БЫЛА ПРАВА. ОНА ВСЕ ПРЕДВИДЕЛА, ЕГО ДЖУ. «НЕ СИЛА, СТАРИК, НЕ ТВОЕ ОРУЖИЕ И СОЛДАТЫ… ЭТО ТОЛЬКО УСУГУБИТ СИТУАЦИЮ!» Значит, все-таки Матвеев…

— Все вертолеты? — спросил Президент спокойно.

— Все! Дьявол их раздери! Все до единого! Они лопнули, как орехи.

— Жди указаний!

Президент щелкнул клавишей, положил прибор на стол. Сел поудобнее, смотрел, как мелькают спицы в тощих руках Старухи.

— У тебя неприятности?

— Дай мне водки.

Она пристально посмотрела на него, позвонила в колокольчик, распорядилась.

Он выпил сразу две рюмки, не закусывая, только понюхал дольку огурца и положил ее обратно на тарелку. Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза ладонью. О, он помнил тот вечер и ночь! Они врезались в память так ясно, так зримо и выпукло!

…Джу неожиданно застыла у окна, медленно раскачиваясь всем телом. Президент с интересом наблюдал — что это? Танец после любви? Новая игра? Но когда он услышал ее голос — низкий, странный, потерянный голос — он вскочил с кровати, подбежал к ней, развернул за плечи, стал всматриваться в застывшие, словно присыпанные пеплом глаза…

— И ОН ПРИДЕТ… ОН РОДИТСЯ В ЯСНОГОРСКЕ, ТАМ, ДАЛЕКО-ДАЛЕКО! У НЕГО БУДЕТ МАТЬ… УМЕРШАЯ МАТЬ, ОН ТОСКУЕТ… ЕМУ ХОЛОДНО… ОЧЕНЬ ХОЛОДНО… КАК БОЛИТ НОГА! СОХНЕТ НОГА… УСТАЛОСТЬ… БОЛЬШАЯ УСТАЛОСТЬ И НЕНАВИСТЬ ВОКРУГ… ПОЧЕМУ?! ЗА ЧТО?!

По ее меловому лицу, по напряженному, словно каменному, телу, по застывшим, немигающим глазам он понял, что она В ТРАНСЕ.

— ОН ЯВИТСЯ СРАЗУ… ОН ВЗРОСЛЫЙ И СИЛЬНЫЙ… СЛАБЫЙ И СИЛЬНЫЙ! ОН БУДЕТ СНАЧАЛА ОДИН, ПОТОМ ОН ЗАБУДЕТ СЕБЯ И СТАНЕТ ДРУГИМ… ТОЛЬКО НОГА БУДЕТ ЕГО, ТЕЛО, РУКИ… НОГА СОХНЕТ… А ОН САМ ДРУГОЙ, СРАЗУ, УПАЛ И ВСТАЛ ДРУГОЙ! БЕЖАЛА КРЫСА… КРЫСА У ЩЕЛИ… ОНА СДЕЛАЕТ ЕГО ДРУГИМ… ОН ПРИДЕТ, И РЕЖИМ В СТРАНЕ ПАДЕТ…

Тогда он разъярился. Чертова кукла! «Режим в стране»! Он создал его, он выстраивал сложный механизм взаимоотношений внутри Аппарата! После стольких лет междоусобицы, национальной розни, экономической разрухи, диверсий, разгула мафии и преступности — он СОЗДАЛ ГОСУДАРСТВО ПОРЯДКА! Где мафия?! Где преступность?! Великая Федерация сплотила все нации! Он накормил Города! Его ли вина, что люди и ученые так засрали страну, что можно жить только в Городах, окруженных теплицами, парниками, подсобными хозяйствами, фабриками искусственного белка. АВТОНОМИЯ! Да, в Городах есть нищие, придурки и безработные, но разве они голодны?! Им подают, их бесплатно кормят в точках Милосердия! Основная масса людей ЖИВЕТ ХОРОШО! Его ли вина, что пришлось отказаться от миллионов нахлебников вне пределов Городов? Мутанты! Черт с ними, кому они мешают? Страна — СВАЛКА! Ему пришлось принять страну погибшей, а он сделал Великую Федерацию. Дура — «режим»!

Первым его желанием было хлестнуть что есть силы по этому белому лицу с застывшими глазами… Но он остановил поднятую руку.

— …ОН БУДЕТ ГОВОРИТЬ, И ЗА НИМ ПОЙДУТ ВСЕ… И ЛЮДИ, И МУТАНТЫ, И ПТИЦЫ…

Президент засмеялся — во всей стране, кроме нескольких сотен жирных городских голубей, ПТИЦ НЕ БЫЛО. Они давно сдохли, птицы. Не выдержали натиска ОТХОДОВ ПРОИЗВОДСТВА И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА.

— …ОН СМЕНИТ ПРЕЗИДЕНТА СКОРО, ОЧЕНЬ СКОРО… ЭТО БУДЕТ СТРАШНО — РЕКИ КРОВИ И ГНИЮЩИЕ ТРУПЫ НА УЛИЦАХ, СОЖЖЕННЫЕ ДЕТИ И ЖЕНЩИНЫ В ДОМАХ, ТАНКИ, ГОРЯЩИЕ СВЕЧАМИ… ПОГРЕБАЛЬНЫМИ СВЕЧАМИ… МОР, ТРИ БОЛЕЗНИ, ОНИ ПРИДУТ ИЗ АЗИИ, КОРОСТА, ВИРУС И БЕЛЬ… БЕЛЬ СТРАШНАЯ… ОН ПОБЕДИТ ВСЕ… ОН НЕ ПОМНИТ СЕБЯ… ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ… ДВЕ НЕДЕЛИ… СТОЙ!

Она вскрикнула! Зрачки расширились — она вглядывалась в одну ей видимую точку на пустой стене. Президент даже оглянулся.

— …ОН В КОЛОДЦЕ… ТАМ ДРУГОЙ! ДРУГОЙ ЦЕЛИТСЯ В НЕГО ИЗ ПИСТОЛЕТА… СТРЕЛЯЕТ! ЭТОГО НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ, НЕЛЬЗЯ!!! МАТВЕЕВ… ДРУГОЙ — МАТВЕЕВ… А ОН… СИЯНИЕ! НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! ТАМ СИЯНИЕ! ГОСПОДИ!

Она, как подкошенная, упала.

Президент сел на край кровати. Голая, облитая тусклым светом луны и звезд, у ног его лежала неподвижно женщина.

В окно ВХОДИЛА ВЕЧНОСТЬ.

…Президент отнял руку от глаз, усмехнулся, легко встал с кресла. Старуха тут же отложила спицы и вязанье, тоже встала. Она отнесла поднос со стола на маленький столик у двери, подошла к нему. Положила руки ему на плечи. На какое-то мгновение их взгляды пересеклись, но он отвел глаза, виновато прищурился.

— Возьми у меня тысяч триста для своего Центра, А?

Старуха даже откинулась, смотрела удивленно. Толстые линзы очков отсвечивали, он никак не мог разглядеть ее глаза.

— Спасибо, я возьму. Тебе надо показаться врачу. Прямо сейчас. И знаешь, кому?

— Психиатру? — он улыбнулся уголком рта.

— Ты угадал, любимый!

Президент вздрогнул, вот уж лет двадцать он не слышал от нее подобного слова. Что бы это значило? У нее нет Джу Найдис… Вон какая морщинистая, усталая от времени кожа, поредевшие волосы. А он молод… И будет молод. А упадет в одночасье, вот так рухнет, как бетонный столб, подточенный жуками-гирезами, и все.

— Прямо сейчас? Хорошо. Только передам кое-что… Отдам распоряжение.

Президент взял коробку переговорного устройства, набрал код.

— Слушаю?!

Президент немного помедлил — этот выскочка уже неделю не показывал носа во Дворце, как видно, обиделся на ту взбучку, что дал ему Президент на совещании «О положении в Федерации». Ничего, переживет!

— Это я, узнал?!

— Слушаю, шеф!

— Пока ты еще числишься Председателем Комитета Обороны Федерации! Пока, я повторяю, ты можешь оказать мне услугу.

Президент говорил мягко, спокойно, в интервалах между словами вслушивался во все более усиливающееся сопение в рации.

— Мне нужны твои «береты», два или даже три корпуса. Через четыре часа, не позже, они должны быть в районе Ясногорска. Готовность «ноль» — боевые действия. Сам ровно через полчаса… Нам хватит полчаса на врача? — он глянул на Старуху, та довольно кивнула. — Через полчаса будешь у меня с картой Области, Ясногорска и СВАЛКИ. Ты меня понял?

Повисла пауза. Сопение в рации усилилось. Потом простуженный баритон заговорил быстро, проглатывая слова.

— В Конституции четко сказано, что Армия в устранении внутренних беспорядков, в межрегиональных конфликтах не…

— Цыц! — рявкнул Президент, лицо его побагровело. — Если ты еще вякнешь мне о Конституции — я тебя в землю вместо пограничного столба вобью! Чтобы дикие собаки срали и бегали мочиться на тебя!

Старуха обреченно махнула рукой и пошла к выходу.

— Ровно через полчаса, ни минутой позже! Я — Конституция, понял!

— Слушаюсь! — голос генерала сорвался.

Глава шестая. Свет глаз ее

Ее все время куда-то везли… Она была как после тяжелого, мучительного и долгого сна. Ноги и руки сводило судорогой. Она никак не могла вдохнуть глубоко, а так хотелось. Вдох обрывал глубокий, надрывный кашель, не раз она чувствовала, как рот наполняет что-то соленое, наверное, кровь. Она ощущала ЗАСТЫВШЕЕ ВРЕМЯ. В один его миг она успевала передумать и пережить многое, но не успевала фиксировать и осмысливать то, что переживала, о чем думала. Просто калейдоскоп самых противоречивых чувств, видений, картин и событий мелькал перед ее воспаленными глазами.

Сопровождающий ее врач, молчаливый и испуганный мужчина неопределенного возраста, то и дело копался в своем объемистом саквояже, пытаясь облегчить ее состояние. Но она каждый раз мягко отстраняла лекарства.

Ее преследовал запах из собственного рта. ОН БЫЛ ЕЙ ЧУЖД, ПУГАЮЩЕ сладковат — это был запах ТЛЕНИЯ, она его угадывала. ЕЕ ЗАПАХ, шедший изнутри. Пересаживаясь в очередную машину, чтобы опять, в бессчетный раз, куда-то ехать, она оказалась близко, лицом к лицу, с этим сопровождающим врачом. Как видно, она выдохнула в его сторону, ЕЕ ЗАПАХ ИЗНУТРИ донесся до него. Боже, как он отшатнулся, как вытянулось его лицо! Она только усмехнулась — она чувствовала — В НЕЙ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ. Словно отмирает что-то внутри ее, в теле, на клеточном уровне. Отмирает и выбрасывается наружу, и заменяется чем-то иным, более прочным и жизнеспособным… Боже, она не могла представить! — это прежняя жизнь, мерзкая и уродливая, выходила из нее с отмирающими клетками.

ОНА ОБНОВЛЯЛАСЬ. Все быстрее и быстрее. Недаром лаборанты, приносившие врачам каждые три часа анализы ее крови, косились на нее с суеверным ужасом. ЕЕ КРОВЬ ВДРУГ СТАЛА УБИВАТЬ МИКРОБЫ, ВИРУСЫ, БАКТЕРИИ И СПОРЫ ВСЕХ ГРИБКОВ! Это была не кровь, а черт знает что! Концентрированная кислота, в которой гибло все болезнетворное. Она не знала об опыте одного лохматого лаборанта, он поместил в каплю ее крови кусочек ткани онкологического больного — и не поверил своим глазам! — раковые клетки, мощные, торжествующе розовые, вдруг растворились в считанные мгновения!

На четвертые сутки запах из ее рта резко изменился. Она обратила внимание, что все, кто подходил к ней близко, вдруг начинали шевелить ноздрями, поворачивали за ней головы, подобно флюгерам.

«Фиалка», — буркнул врач, помогая ей выйти из машины. И она первый раз заметила, какое у него доброе, усталое и несчастное одновременно лицо. Ей захотелось что-то сделать для него, она протянула руку и погладила его по щеке. Врач странно дернулся, скривил рот и… заплакал. А агент Надзора, стоявший неподалеку, пристально вгляделся в нее и отвернулся. Она ему нравилась… с того самого момента, как он впервые увидел эту длинноногую «ожившую мертвячку», бывшую манекенщицу, в приемном покое задрипанной горбольницы. И плевать, что она была манекенщицей! Из бывших шалав самые-самые жены. Четвертые сутки он сопровождал ее, он и еще этот неврастеник, забулдыга-врач. То и дело, скотина, прихлебывает из фляжки. Достает из саквояжа своего ободранного и хлебает! И не предложит, скотина!

— Куда мы едем? — тихо спросила она.

Машина разворачивалась у дверей аэровокзала. Сквозь толстые стекла доносился рев самолетных двигателей.

Агент задрал голову, поправляя воротник свитера, на мощной шее обозначились крупные вены. Врач тихо вздохнул. Он знал, что расстается с этой… Вдруг вспомнилось, как он маялся вчера головной болью и долго не мог прийти в себя после короткого, тревожного сна. Еще и похмелье… Он зашел за ней в специзолятор Управления, минут десять ждал, потирая виски пальцами, с досадой думая о фляжке. Надо было сразу, как встал, глотнуть побольше, и полегчало бы. Она вышла, сопровождаемая агентом, подала ему руку, улыбаясь. Он пожал ее руку и — это было непередаваемое, необъяснимое ощущение! Словно боль, гнездившаяся в висках его седой головы, вдруг ПЕРЕКАЧАЛАСЬ из его руки в ее! Он даже увидел, как дрогнули удивленно ее большие, красивые глаза. Но через секунду она улыбалась снова, кивнула. Голова стала ясной, боли не было. Он почувствовал себя так, словно в одночасье сбросил по крайней мере лет пятнадцать.

Она вскрикнула. Агент мгновенно обернулся на переднем сиденье, остро зашарил глазами.

— Иголка. — Она сунула руку под себя и, правда, вытащила иголку, засмеялась легко, словно колокольчики зазвенели.

У агента и врача одновременно дрогнули ноздри — по салону машины разнесся замечательный, тонкий и приятный запах. «Фиалка», — мысленно отметил врач. «Черт подери! Ну и баба…» — восхищенно прищурил глаз агент.

Они стояли у машины.

— Прощайте.

Она подала врачу руку. Он схватил ее узкую холеную белую кисть с длинными, крашенными в перламутровый лак ногтями, жадно встряхнул. И ОПЯТЬ ОН ЧТО-ТО ПОЧУВСТВОВАЛ. НА ЭТОТ РАЗ ИЗ НЕГО НИЧЕГО НЕ ПЕРЕКАЧИВАЛОСЬ В ЕЕ РУКУ. НАОБОРОТ. НЕЧТО ТЕПЛОЕ, ГРУСТНОЕ И НЕВЫРАЗИМО НЕЖНОЕ ВПИТАЛ ОН САМ. ЕМУ ЗАХОТЕЛОСЬ ПЛАКАТЬ.

Он отчаянно махнул рукой и побежал по дорожке прочь.

Только заворачивая за угол здания аэровокзала, он на секунду оглянулся — ее тонкая, высокая фигура в серебристом плаще плыла за стеклами вестибюля посадки. Тогда он закрыл руками лицо и дал волю горячим слезам радости, светлой печали и… утраты.

Врача расстреляли ровно через полчаса. Очередь прошла наискосок, через грудь и живот.

Надзор неукоснительно выполнял приказ Президента — «все причастные лица, второстепенные свидетели, не представляющие интереса, а также лица, информированные случайно о ходе дела, должны быть уничтожены». Представители Надзора Центра не хотели рисковать. Сутки назад был расстрелян всесильный Лысый, Представитель Надзора Области.

Реактивная громада «МИА-11» набирала высоту. Спецсамолет, предназначенный только для перевозки заключенных из любой точки страны. Подобно вагону поезда, салон «МИА-11» был разделен на «купе», их было двадцать пять. Конструкторы в свое время опасались, что самолет, выполненный по спецзаказу в единственном экземпляре, будет простаивать месяцами. Их опасения не сбылись. «МИА-11» совершал по три рейса в день, иногда взлетал и ночью, а работы все прибавлялось.

Двигатели вертикального взлета и посадки, позволявшие обходиться без аэродрома, скорость, равная скорости истребителя-перехватчика, уникальная СИСТЕМА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ, схему которой предложил сам Президент… Аналогов «МИА-11» в мире не было. В случае аварии, отказа двигателей — двадцать пять «купе» превращались в герметические капсулы, снабженные парашютами. Самолет терпел катастрофу, но капсулы благополучно должны были приземлиться. Президент не мог позволить погибнуть важным преступникам, он лично определял меру их вины и наказания.

Кроме экипажа и агентов Надзора, в самолете находились врач патологоанатом, свидетель оживления Марии Долиной, главврач горбольницы Шнейдер, медсестра Елена Симонова, жена Первого Секретаря объединенных партий Области, и сама Мария Долина.

Каждый находился в отдельном «купе-капсуле». К каждому был приставлен агент Надзора.

Агент, сопровождавший Марию, знал, что все капсулы снабжены аппаратурой, фиксирующей не только каждое слово находящихся внутри, но и снимающей на пленку все, что происходит. И то, что он сделал, когда самолет взлетел, было не просто нарушением инструкций, это было преступление. За такое полагался расстрел.

Он прекрасно знал, где находится объектив «Контроль» — прямо над дверью, в маленькой нише, откуда тускло светила «аварийная лампочка». Поэтому он первым зашел в «купе-капсулу», вернее, не зашел, а, оглянувшись по сторонам, чуть вдвинулся в проем двери, достал из кармана кожаной куртки крохотный телевизор, включил, быстро перевел ручку на свободный канал, так что по экранчику побежали полосы-рябь, сунул телевизор в нишу, экраном к телеобъективу, быстро вдвинул его туда, телевизор почти заполнил нишу. Куском пластыря, отмотанного от рулончика, появившегося тоже из кармана, закрепил телевизор на месте. Теперь сколько бы ни «мучилась» электроника «Контроля», пытаясь сфокусировать изображение, на экране записи будет только мелькание, рябь и бессмысленные полосы. Оставался звук. Но тут было совсем просто — крохотная «пищалка», дьявольское изобретение гениальных японцев. Никто не знал, как она устроена, секрет «фирмы». Но всякий, кто пытается прослушать запись, сделанную во время работы «пищалки», рискует получить звуковой шок. «Соплюшка», как называли ее агенты Надзора, при включении верещала непрерывно; неслышимая в обычной жизни, недоступная человеческому уху, она на записи превращалась в исчадие ада — пронзительно высокий, гнусный вой на всех регистрах, вой, способный довести нормального человека до исступления. Операторы Отдела Негласного Контроля ее ненавидели люто. Ничего не подозревая, надеваешь наушники, готовишься прослушать «что положено», и вдруг тебе прямо в мозги впивается эта дрянь, как правило, без подготовки, и никакая уменьшенная громкость не спасает. Дерьмовая штука.

Ее и укрепил агент на потолке капсулы. На кусок жвачки, мягкой и еще теплой от жевания, тиснул цилиндрик «пищалки» и только тогда обернулся к ЭТОЙ… РЫЖЕЙ МАРИИ.

— Садись.

Он показал ей на кресло с предохранительными ремнями, когда она села, сам и застегнул эти ремни, дрожал ноздрями — нюхал ее дыхание, упоительное и легкое, как… Впрочем, он не мог знать, что так пахнет весенний лес на утренней зорьке. В его время лесов по Федерации было два. Личный лес Президента и еще где-то далеко, в Регионе Дальнего Востока, где находилась личная дача Президента Японии, откупленная земля Федерации.

— Есть хочешь?

Она отрицательно покачала головой. Агент задумчиво рассматривал Марию. В то, что она была несколько дней назад трупом, он не верил. И во всю эту хреновину, о которой болтали на каждом шагу в Ясногорске и Области, он тоже не верил. С ума они все сошли, вот что!

Звукоизоляция была отличной. Гул мощных двигателей еле-еле доносился сюда. Иногда самолет встряхивало в воздушных ямах, корпус его начинал вибрировать, но это скоро проходило. «Потолок» этого самолета был достаточно высок, чтобы лететь спокойно.

— Какая у тебя кожа, — сказал агент, рассматривая ее в упор, — бархатная, да? Расскажи о себе…

— Зачем?

Она поправила рыжие волосы, передернула плечами, как видно, платье, что впопыхах подобрали ей на складе Управления Комитета, немного жало под мышками. Благо серебристый импортный плащ оказался впору. И туфли. А колготок не нашли, дали грубые, с немодным толстым швом чулки.

Рыжая была красива. Очень. Особенно поражали губы — словно вырезаны из драгоценного цельного камня, какие-то светящиеся изнутри мягким, притушенным светом. Лицо Марии освещала сверху прямоугольная лампа, прикрытая двухъярусным плафоном из матового стекла. Агент сидел в тени.

Он никогда не был женат. Не получалось. Несколько раз сходился с женщинами, и каждый раз все кончалось неудачей. Через неделю он словно бы остывал. Вот так, сразу — раз и… Ничего.

Агент достал портсигар. Закурил, из-за дымовой завесы, сразу же разделившей их, всматривался в ее лицо тревожно и с любопытством.

— Как ты умерла, а?

— Так… — она пожала опять плечами, большие глаза распахнулись навстречу его взгляду, словно притягивали.

Она протянула руку к портсигару, затянулась, закашлялась, сказала со смехом, отгоняя дым от лица:

— Давно не курила!

— Часто была на Обслуге? — спросил он, внутренне ахнув на собственную бестактность. Но он ничего не мог с собой поделать — он мучительно и долго все время думал про ЭТО. Он не понимал, что ревнует.

— Обслуге? — она подумала и кивнула, — Я ведь из Области, в Ясногорске всего полгода… Сбежала!

Мария водила пальцем по пластику откидного столика.

— В Области нас заставляли даже к гостям выезжать. Знаешь, сколько в Области Партий? Тринадцать. И каждый Секретарь отмечает свой день рождения Партии, или какой-нибудь Орден. А нас в Доме моделей всего десять девчонок было.

— Зачем подписала контракт? — он ненавидел ее в эту минуту, остро ненавидел. Даже вспотел от этой ненависти. Выдвинув ящик с бутылками воды, откупорил одну, стал пить, жадно двигая кадыком, запрокинув голову. Мария смотрела, как прыгает его кадык, чему-то улыбалась.

— Контракт? — тихо переспросила она, когда он поставил бутылку на столик. — Мать и отец были в «Движении», их взяли, больше я их никогда не видела. А было… Мне было семь лет.

Она взяла его руку в свои руки. Горячие и сухие. Агент вздрогнул, едва не вырвал свою руку, но сдержался, только задышал чаще, стиснув зубы. Странная тоска разрывала его сердце, щемящая и больная тоска. Он никогда не испытывал ничего подобного. Если бы она сейчас сказала «прыгай», он бы прыгнул. Разбил головой это круглое стекло иллюминатора и прыгнул бы в наполненную гулом двигателей, свистящим ветром и пронзительным холодом бездну.

Она виновато улыбнулась ему.

— Семь лет… Меня подобрал Безик. Он был глухарь с отрезанным языком… Я водила его год, потом он изнасиловал меня. Я убежала от него и три года жила у одной женщины, мыла посуду, стирала и готовила на нее. Она била меня, но все равно была доброй, потому что никогда не жалела белковой каши и консервов. Мне не было и двенадцати, когда меня нашел Комитет, Потом был Интернат.

Мария замолчала.

Агент был очень бледен. Ему не хватало воздуха. Никогда не болевший, он впервые обнаружил, где у него сердце. Оно билось горячо и мелко, в нем что-то покалывало, как сотнями иголок. Под горло подкатил комок.

— Ты успокойся, миленький. — Мария гладила его руку, смотрела ласково и печально. — Тварями не рождаются, их жизнь делает. Господи, как она меня калечила, а! Знаешь, я ведь, кроме усталости, ничего из жизни тогда не вынесла. А теперь понимаю, чтобы жизнь любить, умереть надо!

Она придвинула к нему лицо с расширившимися глазами. На него опять пахнуло чем-то таким невыносимо приятным, что захотелось закрыть глаза и унестись на волнах этого чудесного запаха.

— Миленький, а ведь я даже толком не разглядела ЕГО! Да… Я последнее, что помню, это — как встала, а около меня мужик и старуха мертвые… И я мертвая была, и когда встала там, в холоде, среди белого — тоже была мертвая! А он меня оживил, да… Я только вчера себя совсем живой почувствовала! А кто ОН?! Миленький, скажи! Мне очень-очень нужно! Я другая совсем, понимаешь, миленький, родненький мой! Совсем другая.

Агент неожиданно вскинул голову, прислушался. Ему показалось, что тон двигателей самолета изменился. Некоторое время вслушивался, потом успокоенно покачал головой, хотел что-то сказать, но только жалко улыбнулся.

— Куда меня везут, а? В ЦЕНТР?! За что? Я же не сделала ничего плохого! ОН оживил меня, а я не просила. Я теперь такая… Я никогда не была ТАКОЙ ЖИВОЙ! Я теперь женщина, понимаешь?

На стекле, над приборной доской, была приклеена фотография Сержа Гринева в летном шлеме с поднятым фиброглассовым забралом. Серж, командир лайнера «МИА-11», по кличке «Жук», он же один из конструкторов этой уникальной машины, сидел напротив самого себя, небрежно кинув руку на штурвал, пил коньяк из стеклянной двухсотграммовой фляжки. Лайнер вел автопилот. Когда лайнер готов был «сойти со стапеля», Жук настоял на том, чтобы к цифре «1» в его названии прибавили еще одну единицу. Он был суеверен и панически боялся единицы, тройки и числа тринадцать. А две единицы — это куда ни шло, ни то ни се.

Серж-Жук пил коньяк и матерился. Ругал старого дурака, плешивого Исполнителя, пославшего его в Богом проклятую дыру, этот Ясногорск, а затем в Область. В Ясногорске чуть не гробанулись. Локатор лаборатории Института космоисследований так «мазанул» мощным потоком излучения по приборам самолета, что они «запсиховали», а локатор «Большого обзора» совсем вышел из строя. В Области какой-то идиот на заправщике чуть не разворотил ему хвост. Жук долго гнался за машиной-заправщиком с железной трубой, подвернувшейся под руку, но только запыхался.

Вдруг на экране прибора «Щит» загорелась надпись «Атака»!

Жук выпучил глаза. Рука его автоматически нажала клавишу с надписью «Расшифровка». ЭВМ тут же дала данные: «Сектор — 5, пучок излучения — мощность 500 мегаквантбэр, пульсация — 18 тигов в минуту, рассеивание — слепое».

Жук оторопел. Какая-то сука нажимает кнопку включения мощной лазерной пушки, лупит вслепую, куда попало! Сектор — 5?! Это же из космоса! Что они там, охренели?! Стоит только раз влепить по жизненно важным центрам «МИА-11» — это же кранты! Нарушатся электронные связи всех приборов, встанут двигатели и… Жук с ужасом втянул в себя воздух, защелкал переключателями, надо было брать управление громадной машиной в свои руки. Автопилот — ну его!

Снижаться! Экстренно! Жук покосился на экран — «Сектор — 5! (точно, космос!), пучок излучения (о, Боже!)—900 мегаквантбэр! (какая-то скотина балуется, усилил энергию пучка!), рассеивание — слепое!» Ну и гад, ну и…

Жук не додумал. Перед глазами ослепительно вспыхнуло. Приборная доска окуталась дымом, в кабине разом стало темно, даже аварийки по углам кабины сдохли…

Президент, отдавая заказ на «МИА-11» предусмотрел катапультирование «купе-капсул» с пассажирами, но экипаж был обречен.

Американский патрульный спутник «ФЕРМИ» как раз вошел в зону света. Дежурный патрульный, полковник ВВС США Джон Армстронг, пьяно икнул, заслонился от ослепительного луча Солнца, ворвавшегося в иллюминатор. Бутылка контрабандного виски была пуста, висела в полуметре от его лица, и Джон с удовольствием вглядывался в игру света внутри зеленого стекла бутылки. Правой рукой он продолжал ворочать рукоять лазерной пушки. Джон игрался, наводил на какую-нибудь цель, возникающую внизу, в небе Земли, перекрестье — индикатор локатора, а потом совмещал с кружком центровки лазерной пушки.

Вытянув губы, Джон Армстронг делал «ПУК!» — цель была уничтожена, он довольно хохотал. Он только что пролетел над этой «гнилой Федерацией» и «подстрелил» какой-то большой корабль, идущий в сторону ЦЕНТРА Федерации. До этого он «расстреливал» всякие огоньки и блестки помех, возникающие на экране локатора.

Джон болтался на патрульном «Ферми» уже третьи сутки из положенных пяти. Послезавтра за ним прибудет «Супер-Шатл» и — «фьюить!» Еще два месяца балдежа… Джон захохотал, представив, как в очередной раз отклячит губы его Сюзи, встречая у трапа самолета, как легонько отстранится от его лапищ, оберегая новую кофту.

Джон с сожалением покосился на пустую бутылку. Только одну и удалось припрятать на себе, за поясом, от бдительного ока инспектора Космопорта Грина. Ну и гад! Насквозь видит, рентгенолог!

— Прости, Америка-а-а! — заорал Джон Армстронг слова популярной песни, слуха у него не было вовсе, зато память была отменной. — Ты девчонка моей меч-ты-и-и! Прости, Америка-а-а!..

Он поднял глаза и… Сначала ему показалось, что это галлюцинация, такое в Космосе бывает. Джон Армстронг моментально облился холодным потом — ЭТО БЫЛА НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ! ИНДИКАТОР БЛОКА ЭНЕРГИИ ЛАЗЕРНОЙ ПУШКИ ГОРЕЛ КРОВАВО-КРАСНЫМ, ЖУТКОВАТЫМ ОГНЕМ. РУЧКА ПУЛЬСАТОРА ПУШКИ НАХОДИЛАСЬ В БОЕВОМ ПОЛОЖЕНИИ.

Джон медленно перевел взгляд на приборы локатора наведения, он ЕЩЕ НАДЕЯЛСЯ… Но и там ВСЕ БЫЛО В ПОРЯДКЕ. Патрульный спутника «Ферми», полковник ВВС США Джон Армстронг, если верить показаниям таймера, ДЕСЯТЬ МИНУТ ВЕЛ БОЕВУЮ СТРЕЛЬБУ НА ТЕРРИТОРИИ ФЕДЕРАЦИИ.

Если бы не было невесомости, он бы упал в обморок.

— «Ферми-2»! «Ферми-2»! Связь! Какого черта?!

Оператор Станции Слежения Среднего Региона Федерации обалдело уставился на экран — компьютер провел тонкую пунктирную линию от американского спутника до «МИА-11», следующего согласованным маршрутом, на заданном уровне в направлении ЦЕНТРА. Пунктир оборвался, и сразу на экране погас огонек индикатора электронного маяка «Борт — Станция — Борт». «Атака»! — ошалело подумал оператор и нажал кнопку «ТРЕВОГА».

Председатель Комитета Обороны садился в машину. Конверт с приготовленными картами Области, Ясногорска и СВАЛКИ Региона он держал под мышкой. Настроение было паршивое. Нет, он не боялся, что Президент отстранит его от занимаемой должности, в конце концов, не так уж она ему и нужна, эта вонючая должность!

За тридцать лет безупречной службы он накопил много усталости. Устал докладывать и отвечать, командовать и распоряжаться. А главное, ему опостылело носить на душе груз ответственности за чужие жизни. Годы шли, ничего не менялось, кроме, пожалуй, количества людей, готовых выполнить приказ. А он устал. По сути он был единственный добрый человек среди той «своры золотопогонников», как называла генералитет его жена, по-настоящему добрый.

Он садился в машину, когда из дверей Комитета Обороны выскочил его адъютант, перепрыгивая через ступеньки, суматошно взмахивая руками, кинулся к машине. Генерал поднял рыжие брови — такого он припомнить не мог!

Выслушав короткий сбивчивый доклад перепуганного адъютанта, хладнокровно бросил:

— Тем лучше. Это я ему и привезу.

Машина рванула с места. Вспотевший адъютант ошалело смотрел ей вслед, потом отчаянно махнул рукой и, перескакивая через две ступеньки, скачками понесся назад. В правом крыле Комитета Обороны, где находился ПУЛЬТ ИНФОРМАЦИИ, царили хаос и паника. Во всех коридорах ярко горели таблички «Тревога! Занять свои места!» Но никто ничего на занимал. Офицеры Комитета бестолково метались по зданию, сталкивались, обмениваясь противоречивой информацией, курили где попало и не знали, что делать. За последние лет десять это была первая «Тревога». Комитет был к ней не готов.

Через тридцать секунд после остановки двигателей автоматически сработали катапульты.

От бесшумно скользившего по ночному небу призрака самолета брызнули во все стороны двадцать пять капсул. Четыре полные, двадцать одна пустая. Экипаж не имел возможности перейти в пустые «купе-капсулы», они блокировались на земле наземными службами, то есть представителем Надзора, сразу после разрешения на старт нажимавшим кнопку радиоустройства, связанного с замками каждой капсулы. При приземлении капсулы автоматически включался радиомаяк, позволяющий обнаружить ее хоть на дне морском. В этом случае от нее отделялся поплавок — антенна с передающим устройством.

Пассажиры капсулы сами выйти из нее не могли.

Самолет с экипажем, зияя разорванным чревом, беспорядочно кувыркаясь, понесся к земле.

* * *

Президент США вызвал Президента Федерации.

Президент Федерации удобно устроился в кресле, положил ногу на ногу, приосанился. Он был немного бледен, но держался хорошо.

Позади кресла стояли Исполнитель, Председатель Комитета Обороны и Информатор Федерации.

Исполнитель криво усмехался, то и дело приглаживал плешивую голову, эту привычку гладить себя по голове он незаметно для себя перенял от Президента, но у Исполнителя хоть и немного, но оставалось волос. Поглядывая на экран Трансконтинентальной Связи, он лихорадочно придумывал повод, чтобы устраниться от участия в этом «гнусном деле»… Что-то ему во всем этом не нравилось! Что?! Вряд ли он мог объяснить. Может быть, не свойственные Президенту волнение и суетливость, когда дело касалось этого «реаниматора» из Ясногорска, может быть, и чутье его, Исполнителя, не подводившее практически ни разу… Но что-то было не так. И теперь он прикидывал, как можно было увильнуть. Заболеть, что ли?! Пожалуй, да.

Информатор ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЛ! События последних дней, принимаемые на высоких уровнях решения, все происходящее — это было вне его ведома, без его участия. Его как-то странно и незаметно отстранили. Даже доклады со всех концов Федерации шли, минуя его. Информационный ЦЕНТР словно оказался в изоляции. Правда, регулярно поступали сводки преступлений, статистики обрабатывали данные об очередных экологических катастрофах, сумматоры вели подсчет транспортным и дорожным происшествиям… Но! Информатор с ненавистью покосился на Исполнителя. Ему и в голову не приходило обвинить в этой изоляции Президента.

«Опять эта плешивая крыса что-то задумала!» — Информатор вспомнил, как лет пять назад к нему неожиданно стали поступать сведения о готовящемся государственном перевороте. Странным образом нити сходились на Исполнителе — на это указывал целый ряд косвенных фактов, загадочные поездки самого Исполнителя в районы, откуда приходили тревожные сигналы. Но плешивая крыса все-таки вывернулась! Около тысячи человек проходили тогда по этому делу, и ни один из тысячи не указал прямо на Исполнителя. Намеки были, но намек к делу не подошьешь! Информатор тогда один из первых указал Президенту на угрозу переворота, дал свою информацию по этому вопросу. Президент принял меры. Крамола и измена были выжжены с корнем. Более четырехсот человек были расстреляны. А плешивая сволочь опять забилась «под корягу», опять в фаворе, опять на коне. Сам и расстреливал некоторых!

Председатель Комитета Обороны ни о чем не думал. Он знал, что предстоящий разговор с Президентом будет последним. То, что Армия не должна участвовать в подавлении внутренних беспорядков, то, что Армию нельзя впутывать в межрегиональные конфликты, сколь серьезными они ни казались бы, — это он знал точно. Армия была его детищем, его женой и сестрой. Без Армии он не мыслил жизни.

Но раз Президент считает, что Конституция — это он, пусть! Он устранится. Уйдет. И плевать ему на все Конституции на свете!

— Ну и что?!

Президент недовольно оглянулся на Исполнителя, тот хотел что-то сказать, наверное, объяснить заминку со связью, но экран неожиданно осветился. Появилось грубоватое, простецкое лицо «Фермера», как шутливо называл Президента США Президент Федерации. Наверное, он сам страшно бы обиделся, если бы узнал, что в узком кругу Президент США называет его «Кремлевским Старцем». «Кремль» — старое название Дворца, давно отошло в предание. Президент Федерации отменил преподавание в школах Истории Старых Времен, как предмет вредный, основанный на предположениях и домыслах. Зато усиленно изучалась история США, а это нравилось Фермеру.

Переводчик был не нужен, Фермер владел пятью основными для планеты языками.

— Привет, Старик! — Лицо Фермера осветила «голливудская» улыбка. — Как дела?

Президенту нравилось, когда Фермер называл его Стариком, все-таки для него он действительно был Старик, как-никак, а двадцать пять лет разницы.

— О! — Фермер Изумленно присвистнул. — Ты помолодел, а?!

— Привет! Ну и что у тебя там?! — ворчливо спросил Президент. — «Как дела»… Это я должен спросить, как у тебя дела? Что за пакость ты там учудил?

— Вся твоя банда в сборе! — захохотал Фермер, разглядывая Исполнителя, Информатора и генерала. — Привет, ребята! — Но тут же лицо его стало серьезным, даже печальным. — Старик, прими мои самые искренние соболезнования. Понимаешь, этот, скотина, на патрульном спутнике надрался, как свинья, решил поиграть с лазерной пушкой и совсем не заметил, как спьяна врубил ее на «Боевую стрельбу»! Он сам доложил Центру Координации о том, что натворил! Как я понял, накрылся твой «МИА-11», так?

— Накрылся… — эхом отозвался Президент. Он что-то обдумывал, какая-то интересная мысль неожиданно пришла к нему.

А Исполнитель незаметно пихнул генерала в бок. Тот оглянулся. Исполнитель приблизил к его уху губы, быстро шепнул:

— Разведка, а! Раз, и на ладони?!

— У нас не хуже, — заметил генерал негромко, но зло.

— Правильно, ребята! — Фермер опять захохотал, словно понял, о чем идет речь. — Старик, как я понимаю, твой прибор не дублирован, только видеозапись?

Президент кивнул.

— Тогда попроси свою банду погулять. Надо кое-что обсудить.

Фермер без улыбки смотрел с экрана. Президент согласился, пришедшая ему в голову мысль на давала теперь покоя…

— Пройдите в соседнюю комнату, — сказал он, не оглядываясь. — У меня через десять минут врач, потом мы посоветуемся.

Исполнитель с кислой миной первым пошел к выходу. За ним быстро прошли Информатор и генерал с большим конвертом в руке.

Президент взял со столика коробку крепких гаванских сигар, закурил, щелкнув зажигалкой, вертел ее в пальцах, поглядывая на экран.

— Старик… — Фермер шутливо помахал рукой, делая вид, что разгоняет дым, окутавший Президента. — Я бросил, советую и тебе.

— У тебя было три инфаркта, а у меня один.

— Один ноль в твою пользу!

— Два, — поправил Президент. — Первый гол — «МИА-11».

Фермер согласно кивнул. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Встречи их были редки. Практически, они знали друг о друге все. Разведки работали. Только годы! Годы шли и шли…

— Ты слышал про моего Денни О'Доннела?

Президент усмехнулся. Еще бы он не слышал про Денни? Знаменитого Денни-Зеркало. Экстрасенс, Астролог, Президент десятка Академий Запада, правда, кроме Академии Федерации. Фермер и шагу не мог ступить без совета Денни. Так и смотрит ему в рот.

— Денни обеспокоен тем, что он ВИДИТ В ВАШЕЙ СТРАНЕ, Старик. Не то что обеспокоен, но… — Фермер на секунду замялся, но тут же широкая улыбка осветила его лицо. — Понимаешь, он рад! А я не мог не предупредить тебя. Мы ведь никогда не ссорились, а?

И опять Президент кивнул. Мысль, которая все время вертелась у него в голове, наконец-то стала принимать четкие формы, формируясь в план действий. И ключом этого плана был… Денни О'Доннел.

— Денни предсказывает потрясения в Федерации. Смену Президента, междоусобицу и гражданскую войну. Что ты на это скажешь, Старик?

Президент пожал плечами, он хотел, чтобы Фермер выговорился.

— Денни все время тарахтит о каком-то СВЯТОМ, Старик! И он будто бы РОДИЛСЯ В ТВОЕМ КОРОЛЕВСТВЕ. Что у тебя слышно?

— «Не все ладно в Датском королевстве…»

— Шекспир! О, Старик, какая литература, а! Так вот, Денни выдал очень короткий прогноз, все решится в ближайший месяц. Что ты молчишь?!

— Я знаю. — Президент пыхнул дымом.

— Джу Найдис?! — Фермер задумчиво провел пальцем по краю стакана с молоком, он пил только молоко. — Ладно, Старик, скажи лучше, какую потребуешь компенсацию за свой паршивый самолет, что будешь цыганить?

Президент засмеялся на древнее слово «цыганить», затянулся сигарой, аккуратно пальцем снял пепел в пепельницу-ракушку.

— Немного, Фермер! Пришли мне Денни.

— Что?! — простецкое лицо Фермера сразу стало жестким. — Денни тебе? Зачем? Он не знает языка, и потом… У тебя неспокойно.

— Пусть твой Денни укажет мне, где ОН. Я потерял этого, как ты сказал, Святого. — Президент остановил Фермера жестом. — Прости, не перебивай! Я не хочу гражданской войны, мятежей, крови и хаоса! Ты это понимаешь. Я стар, чтобы держаться за власть, как-никак, а семьдесят. Я найду его, Денни найдет его мне, и мы договоримся. Может быть, он знает то, что не могу знать я. Знает, как наладить дело с «Движением», оно измотало все мои нервы, как улучшить настроение народа и улучшить экологическую обстановку. Не знаю, может быть, в этом и есть смысл! Я верю Джу и… Денни. Федерация в сложном положении, единственное, за что я не опасаюсь, это Армия.

— У тебя конфликт с генералом?

— Пустое, он настоящий военный. Никто не собирается его снимать, а своего плешивого… Исполнителя я уберу.

— Вот как?! — Фермер не скрыл радостного блеска глаз.

— Уберу, Фермер. — Президент задумчиво провел пальцем от лба к подбородку через прикрытый глаз. — Главное, избежать крови и хаоса, а они будут! За этого Святого схватятся, уже схватились, подонки из «Движения»! Они рвутся к власти, практически не предлагая ничего в своей программе! Их боевики взрывают бомбы и магазинах, стреляют в людей, терроризируют целые Области! Это обыкновенные уголовники, прикрывающие свою грязную морду политической программой! И не качай головой. Сомневаешься? А один из пунктов их программы про конфронтацию с Западом и возвращение влияния Федерации на Ближний Восток тебе ни о чем не говорит?

Фермер кивнул, слушал внимательно, вглядываясь в лицо Президента.

— Денни установит связь… Ну, как они ЭТО НАЗЫВАЮТ?! Связь с моим Святым! Он его найдет. Тогда мы договоримся. Я хочу, чтобы он сменил меня без крови, понимаешь?

Фермер долго молчал, потом сказал, медленно выговаривая слова:

— Хорошо, Старик. Денни прилетит.

— Когда? — коротко спросил Президент. Он очень устал.

— Завтра, жди. Ну, привет, Старик! Не кури много! Пока Денни будет у тебя, я иногда буду наведываться, а?

— Да, буду рад! И не наказывай того парня, патруля со спутника! Он оказал мне хорошую услугу.

Фермер засмеялся, махнул рукой. Экран погас.

Президент немного посидел, раздумывая, тяжело встал, пошел к выходу.

…Двумя этажами ниже, в подвале Дворца, личный оператор Исполнителя выключил видеомагнитофон, деловито щелкнул кнопкой перемотки, стал ждать, когда перемотается пленка. Бункер был крохотный, оператору очень хотелось курить, но по инструкции это было строго запрещено.

Пленку оператор положил во внутренний карман кожаного пиджака, насвистывая, открыл тяжелую металлическую дверь, пошел по коридору к лифту. По дороге выключил рубильник света. Шел в темноте, привычно замедляя шаг на поворотах коридора, почти не придерживаясь за стены. Темнота была абсолютной.

— Главное, угадать частоту, — тяжело дыша, выговорил агент. Он уже с полчаса возился с электронным замком капсулы. Из портативного телевизора мастерил электронную «отмычку» для нехитрого замка. Даже дальновидный Надзор не мог предугадать все. Например, что у кого-то из транспортируемых «зеков», преступников, окажется радиоприемник, передатчик или, на худой конец, вот такой телевизор на миниатюрных батарейках. Агент очень неплохо разбирался в радиоэлектронике.

Замок, наконец, щелкнул, и дверь резко отвалилась. Капсула лежала на боку, замком вверх и на весу. Открылась сама под собственной тяжестью.

Они выползли наружу. Серые сумерки окутали их. Ночное небо нависало тяжело и низко, сквозь редкие прогалины в облаках, быстро гонимых верховным ветром, были видны колючие, яркие звезды. Неподалеку блестела какая-то река, впереди, справа и сзади угадывался редкий, корявый и чахлый кустарник. Слева — невысокая громада то ли скалы, то ли обрывистого холма. И под ногами были камни, усеянные неувядающим мхом-лишайником.

— Слушай! — изумилась она неожиданно. — А я не знаю, как тебя зовут!

Он оглянулся, с нежностью всмотрелся в ее едва освещенное лицо, протянув руку, поправил завернувшуюся полу куртки на ней.

— Стас.

— Почти Спас! — засмеялась она. — Был такой Святой, не знаешь? А может и не Святой… Не знаю. Его полностью звали — Спас Нерукотворный! Почему это, а? Не знаешь! Ничего ты не знаешь! Я есть хочу.

— Что-нибудь придумаем, — тихо сказал он. — Должно же здесь что-нибудь водиться.

— Я читала, раньше везде водились птицы, они пели. Ты не слышал, как поют птицы? Дуралей ты! А я слышала, когда была в Центре, нас возили туда… — Она резко замолчала, прикусив язык, некоторое время исподлобья смотрела на него. Он сделал вид, что не заметил, не понял, но она упрямо продолжила: — Когда нас возили туда для обслуживания Иерархов Дворца! Да, это было. А теперь нет. Ведь так?

— Так. — Он повернул голову на мощной шее. И лицо у него было грубым, суровым, лицо военного человека, продубленное службой, с минимальной мимикой. — Так, Мария. Было, а теперь нет.

— Мы слушали там у одного из этих… Слушали пение птиц! Это необъяснимо, Стас! Там были такие чудные звуки! Господи, ты бы только слышал, сначала мы смеялись, как сумасшедшие, а потом стали плакать!

Он подошел к ней, взял за плечи, стал вглядываться в глаза. Из глубины зрачков на него смотрели два ЕГО, он даже опешил — темно, серый сумрак, а ВИДНО! Он придвинулся ближе, так что губы его почти касались ее губ. И опять внутри у него все задрожало, когда ее дыхание коснулось его…

— У тебя глаза светятся, Мария! — шепнул он нежно, замирая от любви. Он понял, ЧТО ЭТО. Понял, никогда не испытывая прежде подобного чувства. Читал, слышал, догадывался, но чтобы вот так?! Скоропостижно и ОКОНЧАТЕЛЬНО — так не было. Он вдруг ощутил, что это навсегда, до самой той минуты, когда приходит край существования твоего «Я». До того неизбежного мига, который приходит, но которого все равно не ждешь.

— Я люблю тебя.

Мария не удивилась. Она потянулась к нему всем сущим своим, истосковавшимся по нежности, прощению и истине. И ПЕРЕЛИЛА в этого сурового, так неожиданно появившегося в ее жизни и смерти человека тепло сердца своего. Обновленного и омытого видением новой жизни сердца… Все тепло, переполнявшее ее тело, неведомое, но реальное и радостное, она ПЕРЕЛИЛА В ТОГО, КТО ТЯНУЛСЯ К НЕЙ СВОИМ СУЩИМ…

И его глаза наполнились не слезами благодарности и счастья, а СВЕТОМ ГЛАЗ ЕЕ. Он так и ощущал, как этот свет струится из ее зрачков, как крепнет и натягивается подобно струне невиданного инструмента нить, связывающая их воедино.

— И светом глаз твоих… — шепнул он, тревожно касаясь губами ее губ, целуя их легко и радостно.

…И ЛЕТЕЛИ ПО ПРИЗРАЧНОМУ НЕБУ НЕВИДИМЫЕ, НЕ УБИТЫЕ, А ЖИВЫЕ ПТИЦЫ! НИКТО НЕ ЗНАЛ, КАК ОНИ НАЗЫВАЮТСЯ, НИКТО НЕ МОГ ЗНАТЬ, ПОТОМУ ЧТО НИКТО И НЕ ВИДЕЛ ИХ… РЕЗАЛИ МОЩНЫЕ КРЫЛЬЯ ТУГУЮ ПЛОТЬ СИРЕНЕВОГО ВОЗДУХА, РОЗОВЕЛИ ПЕРЬЯ ПОД ЛАСКОВЫМИ ЛУЧАМИ УТРЕННЕГО СОЛНЦА. А ДАЛЕКО-ДАЛЕКО ОКРЕСТ РАЗНОСИЛСЯ ТРЕВОЖНЫЙ И ТРЕПЕТНЫЙ ПТИЧИЙ ГОМОН… А КОГДА ОТКРЫЛАСЬ ВПЕРЕДИ ОСЛЕПИТЕЛЬНАЯ ГЛАДЬ НЕБОЛЬШОГО ЛЕСНОГО ОЗЕРА, ПОВЕРНУЛ ПТИЧИЙ ВОЖАК ГОРДУЮ ГОЛОВУ И ПРОТРУБИЛ ПРИКАЗ НА ПОСАДКУ. РАСПАЛСЯ МОНОЛИТ СТАИ, ВЗМАХИВАЮЩЕЙ ТЫСЯЧАМИ КРЫЛ, КАК ДВУМЯ КРЫЛАМИ… ЗАПОЛОСКАЛИСЬ В ВОЗДУХЕ, ЗАБИЛИСЬ ВРАЗНОБОЙ ПТИЧЬИ КРЫЛЬЯ — МИГ! — И ЛЕСНОЕ ОЗЕРО ВСКИПЕЛО ПЕНОЙ, БЕЛОЙ ПЕНОЙ ТЫСЯЧ КРЫЛ.

— И светом глаз твоих… — шепнул он тревожно и добавил нежно слова, до этого мига неведомые ему, родившиеся в тайниках души — ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ, МАРИЯ!

Глава седьмая. Парад знаков Зодиака

Иу курил трубку, сортировал табак. Трубка с изгрызенным концом и прогоревшей крышкой на чашке торчала у него изо рта. Иу не имел привычки сжимать чубук зубами, как делали некоторые глупые хаи, он складывал язык трубочкой, засовывал конец трубки далеко в горло, вытянув губы, плотно охватывал ими чубук. Вдыхал дым вместе с воздухом — так было пьяняще. Обеими руками он лазил в коробку с табаком, в темноте на ощупь выбирал длинные волокна, складывал их в мешочек из полиэтилена. Мелкий табак ссыпал в другую коробку.

СВАЛКА давала все. СВАЛКА — это жизнь. Даже хайду, водившиеся на СВАЛКЕ, сильно отличались от тех, что бродили по СУМРАЧНЫМ РАВНИНАМ.

Народ хау не суеверный народ. Не то что эти кривоногие цыги, что живут на СУМРАЧНЫХ РАВНИНАХ. Цыги — глупцы, поставят похожую на человечка деревяшку на чурбан и молятся ей, и кланяются, и поют свои бессмысленные, тягучие песни… Или армы! И откуда они только приходят?! Говорят, их видели даже у БОЛЬШОЙ СТЕНЫ ХОЛОДА! Что за народ, вечно они что-то меняют, выпрашивают, предлагают и клянчат. Могут и своровать, если разинешь рот и заглядишься в их темно-коричневые, блестящие глаза… У армов народ хау менял на хорошие железки порошок «нарку». По щепотке всего и доставалось, и только взрослым хаям. Щепотку делили на пять-шесть «тусов». Хай, принявший «тус», уже не хай! Он бессмысленно смеется, поет и пляшет, всех любит и скулит на Луну.

Еще есть странный народ башк. Храбрый и сильный народ, но их мало, и за всю жизнь Иу видел башков дважды. Говорят, Красивые пришли в страну Башк и всех положили на пожухлую траву с помощью штуковин, делающих ПОКОЙ. Остались считанные башки, но они сжали зубы и носили своих женщин на руках. Они дышали на них и умоляли рожать маленьких башков. И женщины башк рожали до тех пор, пока могли, умирали счастливые, зная, что каждый ребенок будет под пристальным и заботливым вниманием рода.

Занималось утро. Сквозь щель между стеной и крышкой канализационного люка пробивался неяркий лучик света. Было время сна, но Иу не хотел спать. Вчерашняя картина все еще стояла перед его глазами. Летающие машины Красивых, которые лопались, как… Как плоды дикого дынра, если бросить их в воду Черной речки! Бум! Хррр! — и только клочья мякоти и корки плывут по течению. О, Иу ВИДЕЛ ВСЕ! ОН ВСЕ ПОНЯЛ! НЕ ЗРЯ ИУ БЕГАЛ НЫНЕШНЕЙ ЛУНОЙ К ВОЖДЮ НАРОДА ХАУ МУРГУ С ТРЕБОВАНИЕМ СОБРАТЬ СОВЕТ. ИУ ВИДЕЛ. ДА…

Тот, кого не звали, он встал вот так — лицом к летящим машинам Красивых, он закрыл глаза и…! БУМ! БУМ! ХРРР! А из машин посыпались Красивые. Мертвее не бывает. И все их штуковины теперь у народа хау. Штуковины, ДЕЛАЮЩИЕ ПОКОЙ. Кое-кто из хау знает, как с ними обращаться. Это просто, надо только привыкнуть. Там, правда, много чего попадало с неба, но Тот, кого не звали, он научит… с ним не страшно, он такой. Иу улыбнулся — спит, наверное, на мягкой подстилке из водорослей, ее Иу сам перебрал, взбил, чтобы мягче было. И вода у него есть, и Иу от вождя Мурга хорошей еды принес — три десятка целых консервных банок, пять банок с соком «шу» и белковый грынзы…

Иу покосился на Сину, она лежала на спине, открыв рот, немного всхрапывала.

Она приняла его со сна, еще с затуманенными мозгами, блаженно улыбаясь и потягиваясь. Не открывая глаз, вслушалась в учащенное дыхание, нащупала плечо, сильно сжала пальцами, придвинула к себе ближе горячее и любимое тело.

Потом они сразу уснули. Переплетясь ногами и руками, откинув только головы в разные стороны. И волосы Сины, разделившись на две струи, лежали на шее и на безволосой голове Иу.

Луч света, пробившийся через верхнюю щель логова, освещал два новеньких десантных автомата, лежавших у банки с бензом, штук десять магазинов с патронами, пяток осколочных гранат и десантный метательный нож. Здесь же лежал широкий кожаный ремень.

— У вас вызывают сомнение мои полномочия? — спросил коротко стриженный, темноволосый человек, сидевший напротив Матвеева за круглым, полированным столом.

— Нет.

«Как же, сомнения! — зло подумал про себя Матвеев. — Личный жетон Президента, треугольник с изображением древней птицы совы», — он медленно перевел взгляд на окно — сырость, сырость, оранжевые облака и вечный смог, черт бы его взял!

— Фамилия, имя?

— А что… — Матвеев хотел спросить — «вы не знаете?», но осекся, с костоломами из Отдела Дубль-Контроль «Президентского Надзора» надо было держать ухо востро. — Матвеев Лев Римович.

— Сколько лет в Системе?

— В Области три.

— Владение оружием?

— «Спецназ» — допуск «О».

Вопросы следовали один за другим, как шарики игрального автомата. Матвеев даже забыл о прикуренной сигарете, выпрямился на стуле, смотрел на этого странного человека внимательно, настороженно, четко фиксируя каждый вопрос. Что ему надо, думал он, какого черта?! Поди, наизусть знает всю анкету и досье Большой ЭВМ. Там моя жизнь по минутам…

Уже полчаса, как он отвечает на эти дурацкие вопросы.

— Итак! — человек встал, пригладил ежик волос на голове, подошел к окну. — Вас не удивляет, что вы торчите в этой комнате, спите на этом диване, даже еду сюда приносят? И никакой работы, а? Это похоже на арест, Матвеев?!

Матвеев хмуро смотрел в его сторону, отвечать смысла не имело, эта «канцелярская крыса», как он его мысленно обозвал, сам уже в вопросе ответил на все, что вертелось у Матвеева на языке.

— Я уполномочен Президентом говорить с вами откровенно.

— Президентом, самим Президентом?! — недоверчиво усмехнулся Матвеев.

Человек обернулся, на улыбку Матвеева никак не отреагировал, разве что бровь немного дернулась. «Как ему хочется мне вломить!» — подумал Матвеев.

— Я знаю, что здесь, в Ясногорске, какая-то гнида играет в Пророка, новоявленного Христа, оживил, или что он там сделал со шлюхой-манекенщицей… Потом какую-то дохлую птичку заставил полететь! И из-за этого такая катавасия? «Движение» засуетилось — но это моя работа! При чем здесь Надзор? С каких это пор ваши ребята держат на контроле офицеров КПК и суют свой нос в митинги, листовки и беспорядки? Представитель Надзора Области и Первый Секретарь на последнем совещании…

— Оба расстреляны, — негромко сказал человек.

— Что?!

— Вы, кажется, его «Лысым» называли? — Человек прошел к столу, качал начищенным ботинком, насмешливо щурился. — В Области Чрезвычайное положение. Лысый и ваш Первый расстреляны, вы не ослышались. Непосредственные свидетели оживления этой, как вы выразились, шлюхи отправлены в ЦЕНТР вместе с самой шлюхой. Но!

Человек поднял палец. Матвеев хотел что-то спросить…

— Заткнись ты! — Человек облокотился на стол, смотрел тяжело в глаза Матвееву. — Оживленная баба, птичка… Дурак! Вертолетный полк и отряд «спецназа» Президентского Надзора весь, слышишь, ВЕСЬ погиб в районе 2-й СВАЛКИ. Они даже не добрались до второго Сектора СВАЛКИ. Семьсот метров от городских заграждений и — хана!

Матвеева прошиб пот. Это было более чем серьезно.

— Главное, этот парень, Викентий Смагин, как ты сказал, Пророк, он исчез! И следы ведут туда, на СВАЛКУ. Президент считает, что только ты…

Человек замолчал, потянулся к сигаретам Матвеева, вытряхнул одну. Матвеев щелкнул зажигалкой. Человек неумело прикурил.

— Что — я?!

— Ты должен убить этого парня. Мы не можем гонять войска за одним человеком. Тут какая-то чертовщина, я не совсем понимаю, но Президент все время говорит о тебе.

— А как я его найду? — ошалело спросил Матвеев.

— В этом вся «клюква». Сейчас тебе доставят одного парня, он иностранец, но это не главное. Главное то, что этот придурок — экстрасенс! Он берет в руки какую-нибудь вещь исчезнувшего и по ней определяет его местонахождение. Да не смотри ты так! Я не чокнутый! Это мир чокнулся, понял? Я уже ни хрена не понимаю! Президент опасается, что у этого парня, Пророка или Мессии, как хочешь, должна быть ИДЕЯ. Нет, так появится. А это опасно. «Движение» — мура, банда без опоры. Главное их требование — ввести их представителей в Советы Областей. Они даже не суются в Президентский Совет. Будут тихонько торговать наркотиками, откроют публичные дома и легализуют подпольные цеха по производству белка. И все. А если «Движение», плюс мутанты, да этот парень с ними?! Хаос, Лева, кровь, дрянь, и конец Федерации. Ввяжутся межрегиональные группировки, неформалы, начнется откол Регионов! Балтия опять взвоет! Азия начнет заваруху с суверенитетом…

Человек замолчал, неумело гасил сигарету в пепельнице.

Некоторое время они молчали, сосредоточенно, не таясь, смотрели друг на друга.

— Американцы сбили «МИА-11», у них на спутнике один нажрался и влупил в него из лазерной пушки. Отряд «Поиск» вылетел… Вот так-то, Лев Матвеев. Ну, эти никуда не денутся, из капсул выбраться невозможно. Президент просил передать: сразу после выполнения задания — генеральские погоны и Отдел Обороны в ЦЕНТРЕ.

Матвеев усмехнулся — это была не щедрость, это уже просто по-царски!

— Почему именно я? — спросил он. — Именно я выбран?

— Убей Бог! — человек пожал плечами. — Тут и впрямь какая-то чертовщина. По каналам «Дубль-Контроля» мы проверили — Президент не мог знать о твоем существовании. Вы не пересекались. И посоветовать ему было некому, ты в Системе недавно, связей нет, круг знакомых, мы проверяли, никак не выходит на уровень Дворца. Не знаю. Так на чем мы договоримся?

— Я так понял, что это приказ?

— Нет, — ежик волос на голове человека опять вздыбился. — Президент не отдавал такого приказа, он просит. ПРОСИТ, понимаешь?

…И БЫЛ СОН…

Он летел. Медленно отрывался от Земли. Руки прижаты к телу, голова запрокинута вверх. Он был, как струна. Лицом разрезал тяжелые облака, ветер свистел в его ушах, холодил лоб и щеки… Грандиозная панорама Земли открывалась под ним, он поднимался все выше и выше. Но он не оглядывался на Землю. ОНА СЕЙЧАС БЫЛА НЕ НУЖНА ЕМУ, ОН ПОКИДАЛ ЕЕ, ЧТОБЫ ГОВОРИТЬ СО ЗВЕЗДАМИ…

КАК ПЛАКАЛА ЗЕМЛЯ, ПРОВОЖАЯ ЕГО! КАК СТОНАЛА ЕЕ ЧЕРНАЯ ПЛОТЬ, ИЗГРЫЗЕННАЯ СТАЛЬНЫМИ ЧЕЛЮСТЯМИ ГИГАНТСКИХ МАШИН! КАК БОЛЕЛО ЕЕ ЖИВОРОДЯЩЕЕ ЧРЕВО, ИЗЪЕДЕННОЕ ПУСТОТАМИ, В КОТОРЫХ КОГДА-ТО БЫЛИ НЕФТЬ, ГАЗ, УГОЛЬ И РУДА МЕТАЛЛОВ… ОТРАВЛЕННАЯ, ЛИШЕННАЯ КОЖИ ЛЕСОВ И ТРАВ СВОИХ, ПРОПИТАННАЯ НАСКВОЗЬ ЯДОВИТЫМИ ОТХОДАМИ И РАДИОАКТИВНЫМИ ЯЗВАМИ — ПОЛУЖИДКИМИ СУБСТАНЦИЯМИ, БРОДЯЩИМИ НА ЦЕЛИТЕЛЬНЫХ УРОВНЯХ ГРУНТОВЫХ ВОД… КАК ОНА ПРОСИЛА НЕ ПОКИДАТЬ ЕГО, ЗЕМЛЯ, ИЗУВЕЧЕННАЯ ДЕТЬМИ СВОИМИ!

А он находился в центре некоего эллипсоида, светящегося, повисшего в межзвездном пространстве. Голубой шарик Земли был совсем неподалеку, и у него мелькнула озорная мысль — взять его в руки, покидать, как дети перекидывают орех с руки на руку, а потом разгрызть… Но он ужаснулся этой мысли и обратил свое лицо к звездам… А они слились в гигантское кольцо — СИЯЮЩЕЕ, ОГРОМНОЕ, ЗАПОЛНИВШЕЕ ПРОСТРАНСТВО… И разделилось кольцо на двенадцать правильных Секторов, и каждый Сектор имел свое ЛИЦО. Двенадцать Знаков Зодиака предстали перед ним, он каким-то образом даже видел ЧИСЛА МЕСЯЦЕВ, СООТВЕТСТВУЮЩИХ КАЖДОМУ ЗНАКУ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ПОНИМАНИИ. ТОЛЬКО НЕ БЫЛО ЧИСЕЛ С 15 ПО 30 НОЯБРЯ! Нет, сами числа были, но ОН НИКАК НЕ МОГ РАЗГЛЯДЕТЬ ЗНАК! ОН УСКОЛЬЗАЛ ОТ НЕГО, ТРИНАДЦАТЫЙ ЗНАК ЗОДИАКА, ВМЕСТО НЕГО ЗИЯЛА ЧЕРНАЯ, НАПОЛНЕННАЯ ПРОНЗИТЕЛЬНЫМ ХОЛОДОМ И УЖАСОМ ПУСТОТА…

Некое чувство подсказывало ему, что ОН ДОЛЖЕН РАССМОТРЕТЬ КАЖДЫЙ ЗНАК, в одном из них таилась ОПАСНОСТЬ.

… И шла к нему скорбная ДЕВА, и струились ее серебристые волосы на искрящихся следах ее. И когда подняла она свои прекрасные ресницы, он улыбнулся ей и мысленно провел трепетной рукой по ее щеке. И рассыпала ДЕВА жемчуг улыбки своей перед его изумленными глазами, и ушла, так же скорбно и таинственно улыбаясь.

..Закачались ВЕСЫ в межзвездном пространстве. И была на одной чаше ВЕСОВ БОЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ, а на другой крохотная ГОРСТКА РАДОСТИ. Качались ВЕСЫ, словно отказывались склоняться в сторону БОЛИ, коей было немало, даже неискушенному глазу видно — много больше радости. И бросил он на малую горстку часть души своей. Тяжко перегнулись ВЕСЫ, а потом с трудом выпрямились и укоризненно закачались. Это была их вечная работа — взвешивать вечное. Никто не смел вмешиваться. И растаяли ВЕСЫ.

… Выдвинулся СКОРПИОН, изогнул свое гибкое тело, пытаясь ужалить самого себя в больную голову. И понял он, что не до него СКОРПИОНУ, не от эгоистического самоубийцы исходила опасность.

… Всхрапывая и рассекая копытами вязкую плоть КОСМОСА, вылетел перед ним на звездную площадку кентавр — СТРЕЛЕЦ, Натянул тугой лук, прицеливаясь в неведомое, но не спустил стрелу, а дико захохотал, так что покачнулась основа мироздания. И ускакал куда-то, махнув ему на прощанье мозолистой рукой лучника. Получеловек-полуконь и хороший парень среди звездной «команды».

… А к нему уже подступал КОЗЕРОГ, наклонив рогатую голову, мотал башкой, грозил и целился острыми рогами. Но он только засмеялся и потрепал КОЗЕРОГА по лохматой шее — беги, беги, пугай кого другого! Можешь звезд пощипать, коли совсем делать нечего! Не от тебя исходит опасность, что стучится под сердце…

… Кивает густой бородой ВОДОЛЕЙ, клонит вечный кувшин, все ноги облил звездным густым сиропом! Под знаком ВОДОЛЕЯ на Земле эпоха грядет… Недобрая эпоха и странная! Много бед нальет ВОДОЛЕЙ на многострадальное тело Земли… Но так распорядились звезды, а при чем здесь сам старый ВОДОЛЕЙ?! Иди, лей сироп на цветы ВРЕМЕНИ… Не мешай!

… Две РЫБЫ из мрака выскочили! Сверкнули чешуей и спрятались. Им, РЫБАМ, что? Им бы только играться! Рожденные под их знаком так восприимчивы к астрологии! Как сами рыбы к звездным течениям, водоворотам и тайным глубинам КОСМОСА.

… К РЫБАМ ОВЕН выскочил, бодает безрогим лбом РЫБ. Сколько звезд застряло в его густой шерстке, так и переливаются, играют всеми цветами невиданного спектра… Скачи, малыш! Не зевай, много на свете хищников, особенно… Зачем вспоминать ужасы мрачной пустоты, «черные дыры» и огненные жерла антимиров?..

… ТЕЛЕЦ спокойно щиплет косматую кисть солнечного протуберанца, на него даже не оглянулся. Несчетно отданный на заклание, он вечен в своей жертвенности, возрождается из ничего, в ничего и уходит.

… Он улыбнулся хитрому РАКУ! И навстречу не выполз, и назад не попятился! Перебирает членистыми ногами, клешнями щелкает, а стоит на месте!

— СТО-О-О-ОЙ! — крик ЕГО разрезал пустоту вселенскую. Это был непорядок! Не мог РАК ВЫЛЕЗТИ ПОСЛЕ ТЕЛЬЦА БЕЗРОПОТНОГО! А ГДЕ БЛИЗНЕЦЫ? И улыбнулся счастливо — во-он они, выглядывают двумя лукавыми мордашками из-за клубящегося НЕЧТО, подмигивают и знаки непонятные делают. К себе зовут?! Рано, рано, ребята, не вся чаша ИСТИНЫ испита, не потрескались еще в поисках ее подошвы на старых ботинках. И соли мирской еще и горсти не съедено! А до пуда… Как до вас, ребята!

… И встретился он Глазами со ЛЬВОМ. СТОЯЛ ЛЕВ СПОКОЙНО, ДАЖЕ КОНЧИКОМ ХВОСТА НЕ БИЛ, ТОЛЬКО В ГЛУБИНЕ ЖЕЛТО-ЗЕЛЕНЫХ ГЛАЗ ОГОНЬКИ ВСПЫХИВАЛИ.

Хотел он отвести взгляд, и не смог. Вздохнул глубоко и спросил:

— Ты ли принесешь моей Земле НОВОГО ЧЕЛОВЕКА, что обновит и спасет ее? Когда это будет?! — почему он спрашивал ЛЬВА — не смог бы объяснить, вопрос сам родился.

— Через семнадцать лет, — ответил ЛЕВ.

— Так долго… 2119 и 17! 2136-й год. — И вдруг подался к гордому животному и крикнул что есть сил: — А ЗАЧЕМ Я? КТО МЕНЯ ЗВАЛ?

И НЕ ОТВЕТИЛ ЛЕВ. Только раскрылись оба яростных глаза его, заметались в них бесчисленные огоньки. И УВИДЕЛ ОН ДВА ЛИЦА НЕЗНАКОМЫХ В ПРАВОМ И ЛЕВОМ ГЛАЗАХ ЗВЕЗДНОГО ХИЩНИКА. И было лицо справа молодое, волевое и жесткое, с прищуренными глазами стального цвета. И знал он, КАК ЗОВУТ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА, — ЛЕВ МАТВЕЕВ, рожденный 19 августа под созвездием ЛЬВА, в один из больших ПРЕСТОЛЬНЫХ ПРАЗДНИКОВ.

ЗНАЛ ОН И ВТОРОЕ ЛИЦО — ЖЕНСКОЕ, С ТОНКИМ НОСОМ, ХУДЫМИ ВПАЛЫМИ ЩЕКАМИ, С БОЛЬШИМИ, МИНДАЛЕВИДНОГО РАЗРЕЗА ГЛАЗАМИ, ЛИЦО, ОБРАМЛЕННОЕ КОПНОЙ ПЫШНЫХ ВОЛОС…

— ДЖУ НАЙДИС… — шепнул он, отшатываясь. — Ты тоже рождена в это число, под этим Знаком… Только ты СТАРШЕ!

И увидел он, как дрогнул хвост ЛЬВА, как застучал по светящемуся краю Млечного Пути, как брызнули во все стороны осколки разбитых звезд! И мрачно разгорались в глазах зверя два кроваво-красных, смертельно опасных огонька…

— ОНИ ПРИЗВАНЫ УБИТЬ МЕНЯ? НО ТОГДА ЗАЧЕМ Я? КТО ЗВАЛ МЕНЯ?!

— «Мессия придет, только когда уже будет не нужен; он придет на следующий день после своего пришествия…» — гнусаво произнес голос из промежутка 15–30 ноября… ГОЛОС ТРИНАДЦАТОГО ЗНАКА — САТАНЫ! И никто не показался из мрачной пустоты, только что-то неясное, лохматое и бесформенное промелькнуло в промежутке.

— НО ВЕДЬ ДЛЯ ЧЕГО-ТО Я НУЖЕН? Я БЫЛ КЕМ-ТО, НЕ ПОМНЮ, КЕМ, НО БЫЛ! А ТЕПЕРЬ У МЕНЯ НЕТ НИ ИМЕНИ, НИ ДОМА, НИ ТЕХ, КОМУ Я НЕС МЫСЛИ СВОИ! Я ОСТАЛСЯ ОДИН, ЗАБЫВ ВСЕ, КРОМЕ ТОГО, ЧТО МНЕ ДАЛИ, ЧТО Я СТАЛ УМЕТЬ! ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО?!

И безнадежный крик его затерялся в закоулках мироздания, стозвонным эхом пал на звездные тропы, прокатился кольцами, затерялся во встречном эхе… Так волна морская гасится встречной волной, образуя водовороты и хаос.

… ОН ПРОСНУЛСЯ.

Долго лежал, разглядывая пробивающийся между листом металла и стенкой логова Иу слабый, худосочный луч нарождающегося утра.

Тишина. Только где-то далеко-далеко был слышен низкий голос и клокотанье неуемной КЛОАКИ. Что-то переваривала она в своей жадной утробе. Она вечно что-то переваривала. Росла вглубь и вширь медленно, но неотвратимо. Странные процессы происходили в ней. Она была уже СОВСЕМ ЖИВАЯ. На каких-то уровнях молекулы белка начинали соединяться в нейронные связи, образовывали огромные, невиданные под этой Луной клетки, удивительно похожие на нервные клетки ЧЕЛОВЕКА.

Иу постоял, послушал тишину СВАЛКИ. В правой руке он сжимал свой неизменный клинок, в левой — десантный автомат. Кожаный пояс свободно болтался на бедрах.

Иу шел к Тому, кого не звали. Он хотел попросить научить его обращаться с этой штукой, ДЕЛАЮЩЕЙ ПОКОЙ.

Тот, кого не звали, наверное, уже проснулся.

Глава восьмая. Клоака

Исполнитель, просмотрев пленку видеозаписи встречи Президента и Фермера, долго сидел задумавшись. Трубка давно погасла, он машинально складывал губы трубочкой, вдыхая несуществующий дым. В гостиной особняка было тепло и сухо. Встал, поправил откатившееся полено в камине, вернулся в свое кресло, напротив экрана видеосистемы, включил перемотку. Нужное ему место в записи нашел быстро.

«Исполнителя я уберу».

Исполнитель покивал плешивой головой, одобрительно улыбнулся. Двадцать лет он ждал этих слов. Он посмотрел на дверь. Ну что ж, насилие порождает насилие. Он служил ЕМУ верой и правдой всю жизнь. Больше жизни! Он хотел бы служить и после смерти, своей смерти. Даже придумал, что выбить на своей плите, — слова из обращения Президента к народам Федерации.

«Тем лучше… Я всегда был не только исполнителем, — подумал Исполнитель, — я был катализатором. Я вливал в его идеи, замыслы и проекты свежую действенную струю. Что ОН БЕЗ МЕНЯ? А я? Ничто. Мы дополняем друг друга».

Скрипнула дверь. Ну, наконец-то! Исполнитель повернул голову, осмотрел вошедшего человека. Не изменился, подлец! Такой же опрятный, одет с иголочки, даже застегнут на все пуговицы, надо же!

— Садись.

Человек сел, аккуратно подобрав брюки, на отставленный от стола стул. Исподлобья быстро огляделся. «Конспиратор!» — одобрил быстрый наметанный взгляд Исполнитель. Еще бы, столько лет на нелегальном положении…

— Как живешь, малыш?

Человек пожал плечами. В «Движении» он имел кличку «Щеголь».

Их было у Исполнителя трое — этот, Цент и Прима. Самым ценным был Щеголь. Во-первых, он стоял у истоков «Движения», когда сам план создания подобной организации только-только зарождался в голове Исполнителя. Во-вторых, Щеголь был просто создан для нелегальной деятельности, обладал звериным чутьем и интуицией на грани гениальности. Он не раз спасал организацию от разгрома, чуял агентов КПК за километры.

Щеголь, Цент и Прима знали друг друга. Каждый имел по два Исполнителя, те, в свою очередь, даже не подозревали о существовании дублера-Исполнителя. У Исполнителей было по пятерке Агентов. Агенты отвечали за Курьеров. Боевиков знали только Курьеры. Сами Боевики не знали никого. Это были одержимые одиночки-фанатики. И никто во всем «Движении» не знал ни в лицо, ни по имени Лидера. Знали Щеголь, Цент и Прима. «Прокол» с их стороны был исключен.

Когда-то Исполнитель рвался к власти и создал «Движение». Потом власть ему оказалась просто не нужна, точнее, он ее имел столько, что хватило бы на сто жизней. Пост Президента ему был не нужен. Тем более, что с годами оказалось — он любит Президента, дорожит им и ценит внимание Президента. Он относится к Президенту как к брату, у него никого во всем свете нет, кроме Президента.

«Движение» осталось. Мощная организация, разросшаяся на всех уровнях. Боевики возглавили цеховые комитеты, ряд предприятий Федерации, Отделы различных Комитетов и Партий.

Лидер-Исполнитель не строил никаких планов. Он развлекался. Ему нравилось «мутить воду» в стране, где никто ни за что не хотел отвечать. Кроме Президента.

«Движение» изживало себя с тех пор, как зародилось. Боевики-фанатики «подогревались» шаткой идеей «Всемирного братства» и создания «Общества равенства». При вступлении в «Движение» его идеологи тщательно «отмывали» мозги очередному борцу за справедливость и счастье народное. Каждому внушалось, что вот-вот, еще чуть-чуть, и оно, это счастье, свалится в громе революционных маршей, под шелест знамен на измученную и раздираемую вечными всевозможными кризисами страну.

— Ну, малыш, что мы имеем? — Исполнитель приветливо улыбнулся. — На какое количество стволов можно рассчитывать при заварухе? Число?

— Десять тысяч, — ровным, глухим голосом ответил Щеголь.

— Фонд?

— Двадцать миллионов здесь, половина за границей.

— Мне нужно, малыш, чтобы ты объявил Общий сбор.

Щеголь вздрогнул. Сбор?! По инструкции — это концентрация всех сил в тринадцати крупнейших городах Федерации! Это что, война? Переворот?!

Что придумал этот плешивый ублюдок? Сбор сожрет уйму монет. А если «прокол» и волкодавы КПК или Надзора что-нибудь унюхают? «Движение» они не разгромят, но люди… Они возьмут море хороших и надежных парней! По нынешним законам за найденное оружие, да что там оружие — пистолеты, автоматы! — за нож или кастет человека отправляют на Синие Острова и делают из него Глухаря!

— Сколько дней Учения? — осторожно осведомился Щеголь.

— Навсегда, малыш. Мы идем НАВЕРХ.

У Щеголя закружилась голова. Он сошел с ума! Старая плешивая свинья чокнулась! Нынешний Председатель Комитета Обороны со своими головорезами в беретах сделает из них труху! В случае переворота, попытки переворота, намека на переворот — вступает в действие Конституция! Это не оральные митинги с камнями и палками, не национальные выступления с лозунгами, транспарантами и повальным мордобоем! Это свержение законного правительства, находящегося под защитой Конституции! Это смерть в случае проигрыша! И шансы не равны.

Щеголь покачал головой — ох, не равны… Там Армия, танки, бронетранспортеры, вертолеты, огнеметы, «береты», там — черт знает что! А тут сопляки-студенты с автоматами, технари и прослойка гнилой «интеллегузии, которая разбежится при одном звуке „пук“ среднего гранатомета!

— Шанс — один к тысяче.

— Ты не понял, малыш! Я не спрашивал у тебя о вероятности успеха. Я сказал, мы идем НАВЕРХ! Генерала я беру на себя, он знает, что Президент его снимет. Значит, Армия в стороне, в лучшем случае, с нами. А Надзор и КПК придется ликвидировать.

— Каким образом? — сухо спросил Щеголь. Он начинал потихоньку приходить в себя после шока. В конце концов, детали и общую схему никогда не вредно знать.

— Об этом позже. Стране нужен диктатор, малыш, а не… либерал, не демократ, советующийся со звездами и умалишенными экстрасенсами.

— Это Президент — демократ? — изумился Щеголь, даже всмотрелся в лицо Лидера, надеясь, что тот пошутил.

Старый огрызок спятил! В стране диктатура, Синие острова переполнены сумасшедшими с вырезанными языками и вставленными в мозг электродами боли… В Зонах Городов Федерации КПК и гребаный Надзор, дыхнуть не дают, хватают по малейшему подозрению и ломают кости!

„Да он шиз! — с ужасом подумал Щеголь, украдкой вглядываясь в рубленное морщинами, шафранового цвета старческое лицо с голубенькими невинными глазками. — Параноик! Впавший в маразм старик!“

— Малыш! — Исполнитель поднял голубенькие глазки, улыбнулся добро и печально. — Ты книги-то читаешь?

У Щеголя было чувство, что он сейчас разрыдается. Он был „железный нелегал“, во времена своей молодости восставший против Иерархов Дворца, вооруженный до зубов цитатами Великих Утопистов о благе народном и грядущем Светлом будущем… Но это было давно, черт возьми этого параноика! От того Щеголя остался скелет функционера ОРГАНИЗАЦИИ БЕЗ БУДУЩЕГО, БЕЗ ПРОГРАММЫ, а главное, БЕЗ СМЫСЛА. Грабить банки и сановных чиновников — много ума не надо.

— Есть замечательная книга „Мастер и Маргарита“ Булгакова, не читал?

— Нет, шеф, не читал! — голос Щеголя был глух и полон ненависти.

— Зря. Гениальный роман, он переживет ВРЕМЯ, но… — Исполнитель достал из вазочки маслину, почмокал губами: — Иешуа у Булгакова слаб и испуган. Это противоречит Евангелиям! Да-да! Он шарахается от собственной тени, панически боится боли, готов целовать руку, сжимащую плеть. Это ошибка, как ты считаешь, малыш?

— Кто такой Иешуа?

— Да-да… — не замечая вопроса, продолжал Исполнитель. — Христос во плоти, если он был, а он был — я уверен! — так вот, Христос был бы величайшим диктатором всех времен и народов! В одиночку, малыш, пойти против фарисеев, книжников и племени Иродова! Вера? Да, но она всего лишь подкрепляет ВОЛЮ, И опять же, вера во что? Что все равны? Не верю. — Исполнитель разжевал маслину, от удовольствия прищурил глаза, выплюнув на ладонь косточку, стал ее рассматривать. — А почему не верю? Вот один идиот, он не любит и не хочет работать, но умеет жрать! Его антипод? Смысл его жизни в работе… Но справедливо ли награждать их куском одинаковой толщины, малыш? Правильно, несправедливо.

„Ногой отбросить стол и… — и лицо Щеголя медленно бледнело. — Всадить пулю в морщинистую шею, потом ходу!“

— Один глуп, другой жаден, третий завистлив — но при чем здесь тот, кто не жаден, не глуп, не завистлив? А жрать хотят все одинаково! И спать мягко, и иметь женщину. Социальная справедливость — что это такое? Все сыты, так, но одни сыты справедливо, а другие незаслуженно! Так где справедливость? Христос рвался к власти, малыш. Он должен был выдумать СВОЮ ИДЕЮ, чтобы привлечь массы обездоленных и голодных! На их плечах он ворвался бы в ХРАМ ВЛАСТИ, чтобы установить диктатуру ПРАВА СИЛЬНЕЙШЕГО. На всех уровнях общества должен побеждать сильнейший. Тот, кто лучше торгует, более умело производит, глубже копает яму для плодового дерева, тот, кто изобретательнее и, наконец, талантливее. Так, малыш? А принцип „скромного и незаметного винтика“, как одолжение вносящего посильный вклад в общее дело, — это гибель общества! Именно эти „винтики“ гробят все талантливое и выдающееся… Завидуют. Первородное чувство — зависть. Один лохматый неандерталец позавидовал другому, что у того толще кость и в ней есть мозг. Взял дубинку и добыл мозг обладателя кости, треснув его по черепушке. Родилось Зло! И только много позже появилось Добро, чтобы мир не сошел с ума и не перебил сам себя. Христос — это не бродячий философ не от мира сего, с ангельской улыбкой… Это воин, малыш! Я правильно говорю?

В следующую секунду раздался треск. Стреляли из бесшумного пистолета с усиленным глушителем.

Чуть выше левого уха у Щеголя образовалась черная дыра, из нее струйкой ударила кровь. На лице „железного нелегала“ появилось изумленно-восторженное выражение. Еще через секунду тело его стало сползать с кресла.

Исполнитель жевал губами, задумчиво смотрел.

Раздался тяжелый стук, что-то упало на паркет. Исполнитель отодвинулся немного в сторону, заглянул за кресло, в котором сидел Щеголь, — на полу валялся большой пистолет с усиленной обоймой.

— Жаль.

Исполнитель брезгливо отмахнулся рукой от вздрагивающего тела, встал и молча побрел в другую комнату.

Из смотрового окошка над портретом Президента за ним внимательно следил глаз телохранителя.

Слева — громадный вал прессованного тряпья, консервных банок, шлака металлургических печей, песка и брака завода железобетонных конструкций; вал, превращенный десятилетиями, долгими и нудными кислотными дождями, ветром и солнцем в крепчайший монолит.

Справа — кладбище машин и чудовищных подъемных механизмов, их уродливые, надломанные и проржавевшие шеи торчат, как остатки деревьев Магну посреди ядовитого Западного болота.

Сзади — Дорога синего лишайника, ведущая к пологому спуску, за ним клубящиеся, антрацитового цвета воды Черной речки.

Впереди — КЛОАКА.

Посредине всего этого — Круг Совета, утрамбованная овальная площадка.

Старейшины народа хау по краям площадки молча сидят на корточках, переглядываются. В Кругу Совета не разговаривают. Здесь слушают того, кому дано слово. Только вождь Мург что-то тихо говорит своей коротконожке Сар. Она лежит возле громадного валуна, на котором сидит Мург, важно кивает, обмахивая лицо какой-то цветной тряпкой.

Иу сидит позади силача Дьяла, задумчиво покусывает мясистую веточку съедобного мха. От Дьяла остро наносит потом и пьянящей жидкостью, особенно когда Дьял начинает чесаться. И до чего же гнусно пахнет этот Дьял! Сразу видно, что пьянящей жидкостью не обтирается, заливает ее в глотку свою ненасытную, жадную.

Иу нервничал. И куда Сина подевалась? Тот, кого не звали, вместе с ней прийти должен. Иу его Совету старейшин покажет…

Странный он, Тот, кого не звали! Велел все штуки, Покой делающие, в одно место сложить и не трогать! И все, что собрали после гибели летающих машин Красивых, туда же отнесли.

Иу огляделся в который раз…

Рыжий Мург со своей Сар никак не наговорится. У, коротконожка противная! Сначала была хаей Тощего Абра, из него „сок добывала“, потом к Терцу одноухому ушла. Терц с ней совсем скелетом стал! Жаловался всем, что она его по пять раз в Луну любить заставляет. Улиток сама жрет, а Терцу белковую массу подсовывает. С массы не очень-то на любовь тянет. Улитки — это да. От Терца к Шейлу кривому сбежала, ну, тот хай крутой, она у него и семи Лун не пробыла! Сожрала улиток, Шейлом собранных, ему ничего не оставила, так Шейл ее час нахальной мордой об свою коленку стукал! Орала, вся СВАЛКА слышала! Подруги ее, хайки, сбежались, стояли, смотрели молча, только вздыхали. А что скажешь, где это видно, чтобы хая в одиночку жрала? Хай без хаи не будет, и она не должна. Так в неписаном законе у хау сказано.

Пятнадцать старейшин тут. Иу и Дьял приглашенные. Дьяла приглашают всегда. Дьял тупой, но сильный. Его не пригласить — обидится и затаится. А вдруг Красивые на СВАЛКУ заявятся? Как без Дьяла! Дьял, он один десятерых стоит, и по силе, и по коварству, и по жестокости. Без Дьяла никак. А Иу пригласили потому, что Тот, кого не звали, к нему вышел. Иу уже рассказывает всему народу хау про то, как Тот, кого не звали, летающие машины Красивых уничтожал! Многие не поверили, но с другой стороны, как объяснить гибель машин Красивых?! У хау удивляться не принято, хай молча выслушает, но своего удивления никак не выкажет. А тут мало кто мог от восклицания удержаться, когда Иу про странного Красивого рассказывал…

Сар вождя Мурга по щеке гладит… У, бессовестная! Никого не стыдится! Ей и на старейшин наплевать! Она считает себя свободной хаей, не стесняясь говорит, что может от Мурга к кому хочешь уйти, лишь бы любил чаще. Тварь! Иу сплюнул, не таясь. И куда Сина пропала?! Сказано, как оранжевая туча от Города краем Свалку зацепит, так веди Того, кого не звали, на Совет. Туча вон наполовину наползла, а их все нет.

Иу встрепенулся. Мург на него пальцем указывает. Ну, чего еще надо? Придут, никуда не денутся… Иу встал неохотно, к валуну побрел. На Сар не смотрит, противно на нее смотреть, так себя настоящие хаи не ведут. Ишь, ноги расставила! Тьфу!

— Хай? — спросил угрюмо, на бороду Мурга уставился.

— Иу Сину много любит, совсем тощий стал!

„Тебя не спросили! — Иу на Сар не смотрит. — Не моя ты хая, а то бы я тебя за волосы раскрутил, вертелась бы, как муравей Пти на раскаленном листе…“

— Дай.

Палец Мурга в клинок, торчащий из-за пояса Иу, ткнул. У Иу даже дыхание перехватило. Ах ты бочка с жуками-трупоедами! То-то бровями все шевелил при встрече, то-то на клинок многозначительно поглядывал, а теперь „дай“! Иу на шаг отступил, растерялся, кровь в голову кинулась. Ослушаться опасно, воля вождя — закон для хая, но…

Разве Мург нырял в КЛОАКУ за Красивым с клинком, а потом валялся и стонал обожженный?! У Мурга ресницы вылезли и кровь из носа шла от КЛОАКИ? Теперь „дай“!

Неизвестно, чем бы кончилось это… Но тут на площадку вышли Сина и Тот, кого не звали.

Иу вздохнул облегченно и боком, боком на свое место убрался, за спину Дьяла спрятался.

Старейшины хау во все глаза на Красивого смотрят, молчат. Даже Сар перестала хихикать, села, напряженно уставилась. А Дьял хмыкнул.

Иу на Дьяла покосился — ишь, хмыкает, наверное, сожрать хочет. Он все жрет, ему только подавай… Спаси Луна, если от него дьялата пойдут, своих жрать начнут.

Тот, кого не звали, прямо к валуну, где Мург сидит, направился. И встал возле, и смотрит вопросительно. На нем одежда чудная — когда-то белая, а теперь грязная, брюки обтрепанные и ступы дырявые… Рана на голове совсем поджила, розовый шрам от виска к уху загибается. Сина у остова разбитой машины присела, волосы вниз упали.

Иу на нее покосился, от избытка чувств вздохнул глубоко-глубоко. Нормальная хая, верная.

— Встань.

Голос у Того, кого не звали, чистый, не хриплый, как у людей хау, лицо белое, кожа чистая. Воду, которую ему Иу приволок издалека, почти всю на мытье истратил, потом опять посылал. Ест мало, пьет мало — откуда силы берет?

— Встань! — Тот, кого не звали, Мургу на валун показывает.

Мург брови поднял, ничего не понимает, то на этого странного Красивого посмотрит, то на Сар, то глазами старейшин обведет. С ним еще никто так повелительно не говорил… Этот валун для Вождя; что, пришелец хочет занять его святое место?!

Круг молчит, все смотрят, что будет.

Пожал Мург плечами, с валуна слез, отошел в сторону. За ним и Сар вскочила, перепуганная и изумленная, быстро отбежала за Мурга, на корточки присела. А Тот, кого не звали, неожиданно рукой Иу поманил. Иу вскочил, подбежал, смотрит вопросительно.

— А ты сядешь здесь.

Тот, кого не звали, Иу на валун показал. Иу от страха задохнулся, сердце чуть из груди не вылетает. Но сел безропотно. Не как Мург, полулежа, вольно и с достоинством, а аккуратно присел на отполированный краешек.

Старейшины замерли, во все глаза смотрят. Не каждый день на СВАЛКЕ „дворцовые перевороты“ случаются. Были случаи, когда убирали одного Вождя и заменяли другим. История народа хау помнит их наперечет. Но всегда это сопровождалось кровавой дракой между Вождем и претендентом на валун и руганью между старейшинами. А тут приходит хилый Красивый, чужак, враг, является неизвестно откуда и на глазах у всех сгоняет с валуна законного Вождя, сажает вместо него на валун этого отшельника Иу, который и хаю свою заимел на сороковом году. А век обитателя СВАЛКИ недолог, всего сорок пять, сорок семь лет. Когда ж у него маленькие хаи будут, и кто их до зрелости доведет?! Он, Иу этот, неплохой хай, смелый и добрый, но… Мург тоже не трус. Правда, жадный до еды, до хаек, может и поколотить без причины.

Мург взревел. Глаза его налились кровью, на мощной шее жилы набухли. Иу из-за пояса клинок выхватил, руку с клинком за спину отвел для смертельного удара, но в секунду успокоился. Раз Тот, кого не звали, сделал так, значит, это необходимо, нужно. Иу в него как в Великую Луну верит.

Мург присел, вытянув вперед мощные руки, пальцы на них сжимались и разжимались. Мург приготовился к прыжку. Его глазки быстро перебегали от Иу к Тому, кого не звали. Он видел, как решительно смотрит на него Иу, сжимая в отведенной руке клинок. Тот, кого не звали, Красивый этот, стоял безоружный, чуть боком, смотрел на Мурга спокойно и презрительно.

„Раздавить! Разорвать этого чужака! А потом свистнуть Дьялу, он тощего Иу, как улитку, по валуну размажет…“ — мелькнуло в голове Вождя. Но что-то его беспокоило. Он еще раз быстро вгляделся в лицо пришельца — почему он улыбается?

Смотрели молча старейшины. Зажав рот от страха, корчилась у ржавого колеса какой-то машины Син. Хлопал глазами, ничего не понимая, великан Дьял…

Все ждали.

И Мург прыгнул. Он не мог не прыгнуть, потому что пронзительно и возмущенно завизжала коротконожка Сар, так скоропостижно и несправедливо низвергнутая из „королевы СВАЛКИ“ в обыкновенную хайку.

Мгновенно глаза Того, кого не звали, наполнились странным светом. Он поднял руку — споткнулся Мург, словно налетел на невидимую преграду… А в следующее мгновение свистнул клинок Иу, сверкнул и вонзился в горло вождя. Пробив насквозь хрящи и ткани, вышел чуть сбоку от позвоночника.

Короткий дружный вопль раздался на площадке. Все вскочили и опять застыли, впиваясь глазами в умирающего.

— Большой покой, — хрипло произнес Иу, горделиво приосанившись на валуне.

— Дать бы тебе по морде, дураку облезлому! — искоса глянул на него Смагин. — Просил тебя? Замолчи! И все замолчите!

…КАК БОЛИТ ЗАТЫЛОК! ВНИМАНИЕ!.. Я ВСПОМНЮ, Я ВСЕ СЕЙЧАС ВСПОМНЮ! ТАК БЫЛО, С ЭТОГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ! КАФЕЛЬ, БЕЛЫЕ СТЕНЫ… И ЕЩЕ… ОНА БЕЖАЛА! ДА… ОНА БЕЖАЛА, Я ПОГНАЛСЯ ЗА НЕЙ… МЕРЗКИЙ, ЛЫСЫЙ, ДЛИННЫЙ И ВЗДРАГИВАЮЩИЙ ХВОСТ… ПОТОМ УДАР, ТЕМНОТА… ГОЛОСА И СВЕТ! ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ СВЕТ…

Он, мучительно напрягаясь, встал на колени. Мышцы всего тела заболели от напряжения, судорога сводила больную ногу, и он подогнул ее под себя, не в силах терпеть… Прикрыл глаза, сосредоточиваясь. Лицо его конвульсивно подергивалось, из глаз от напряжения потекли слезы.

…ОБЛАКО! ФИОЛЕТОВОЕ ОБЛАКО… ОН СОБРАЛ ЕГО В ТЕПЛЫЙ, ДРОЖАЩИЙ КОМОК, И… РЫЖАЯ! ОН ЗАКРИЧАЛ ПРО СЕБЯ НЕИСТОВО И РАДОСТНО. ОН ВСПОМНИЛ! ВСЕ, ЧТО С НИМ ПРОИЗОШЛО ЗА ЭТИ ДНИ, МЕЛЬКНУЛО ПРИЧУДЛИВЫМИ КАРТИНАМИ В МОЗГУ, СЛИЛОСЬ ВОЕДИНО, В СТРОЙНЫЙ И ЛОГИЧНЫЙ ОБРАЗ — ОН В СЕРЕДИНЕ ОГРОМНОГО КРУГА, СОВЕРШЕННО ОДИН, А ПОД НОГАМИ ВОЗИЛИСЬ, СПЛЕТАЛИСЬ, ОБРАЗУЯ НЕМЫСЛИМЫЕ КЛУБКИ, И РАСПАДАЛИСЬ, ЧТОБЫ ВНОВЬ ПЕРЕПЛЕСТИСЬ, ГИГАНТСКИЕ, КРАСНОГО ЦВЕТА ЧЕРВИ С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ ГОЛОВАМИ. А ПРЯМО У НОГИ ЛЕЖАЛ ОДИН ЧЕРВЯК, И ГОЛОВА ЕГО БЫЛА НАПОЛОВИНУ ОТРЕЗАНА, ОН ВЗДРАГИВАЛ, ЧУТЬ ЗАМЕТНО ШЕВЕЛИЛСЯ… ТОГДА ОН ПРОТЯНУЛ РУКИ, БЕРЕЖНО ВЗЯЛ ЕГО ГОЛОВУ, ПРИГНУЛ К ТЕЛУ, СОЕДИНЯЯ ОТРЕЗАННОЕ, ДОЛГО-ДОЛГО ВОДИЛ ЛАДОНЬЮ ВОКРУГ ШЕИ, ПОКА НЕ СТЯНУЛАСЬ ТКАНЬ, НЕ ВСПУХЛА БАГРОВЫМ РУБЦОМ НА МЕСТЕ СРЕЗА… И КЛОЧЬЯ ФИОЛЕТОВОГО ТУМАНА, ВЫТЕКАЮЩЕГО ИЗ ЗАКРЫТЫХ ГЛАЗ, ОН СОБРАЛ РУКОЙ В ГОРЯЧИЙ, ОБЖИГАЮЩИЙ КОМОК И ВПИХНУЛ ЕГО В РАСПЯЛЕННЫЙ В СМЕРТНОЙ МУКЕ РОТ… И ВЗДОХНУЛ ЛЕГКО И СВОБОДНО… ОН ЧУВСТВОВАЛ, КАК ЗАТИХШЕЕ БЫЛО СЕРДЦЕ ЭТОГО ЧЕРВЯКА ОПЯТЬ ЗАБИЛОСЬ, ЧУТЬ БЫСТРЕЕ И СУМАТОШНЕЕ — СЛИШКОМ МНОГО КРОВИ ВЫТЕКЛО ЗА ЭТИ МГНОВЕНИЯ, НО ВСЕ РОВНЕЕ И РОВНЕЕ БИЛОСЬ ОНО, СЕРДЦЕ ПОЧТИ УМЕРШЕГО. ТОГДА ПОЛОЖИЛ ОН ЛАДОНЬ НА ЛОБ, СЛЕГКА СЖАЛ. „ВСТАНЬ! — ШЕПНУЛИ ГУБЫ ЕГО, — ВСТАНЬ И ИДИ СПАТЬ! ДРУГ МОЙ, БРАТ МОЙ НЕСЧАСТНЫЙ… ИДИ И СПИ! СПИ ДОЛГО, ПОКА НЕ НАБЕРЕШЬСЯ СИЛ ПРОДОЛЖИТЬ ЭТУ ТРУДНУЮ, БОЛЬНУЮ И ГОРЬКУЮ РАБОТУ — ЖИТЬ И ВЫЖИВАТЬ!“

СМЕРТЬ СТРАШНА, ПОТОМУ ЧТО НЕОБЪЯСНИМА.

НО ЕЩЕ НЕОБЪЯСНИМЕЕ, ЕЩЕ СТРАШНЕЕ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

Слабый разум, душно ворочающийся в тесных стенах черепа, может смириться с фактом смерти. Принять как данность. Ибо в тайниках души, в мрачных закоулках подсознания он все равно не верит, что это возможно — взять и прекратить жить. ЖИВОЕ не приемлет смерть, она чужда ему и необъяснима. Значит, стремясь жить, оно стремится умереть. Все взаимосвязано, но НЕПОСТИЖИМО. Как бы ни изощрялись лобастые ученые, пытаясь объяснить все биоэнергетикой, химическими взаимодействиями, процессами на атомном и молекулярном уровнях, таинственными биополями, ОНИ НИКОГДА НЕ ОБЪЯСНЯТ И НЕ РАЗГАДАЮТ ТАЙНУ ЖИВОГО. Что говорить о тайне мертвого! И мертво ли оно?! Как логично обосновать ЖИВОМУ принцип перехода МЕРТВОГО В ЖИВОЕ? Рассудок отказывается принять эту мысль даже в качестве ВЕРОЯТНОГО.

„Я жив — смерти нет. Смерть есть — меня нет“, — так говорит древняя мудрость.

А может быть иначе? Не так? „Я жив — смерти нет. Смерть есть — и я где-то?!“ Кто кинет камень в это „где-то“?.. Кто может доказать, что „этого не может быть, потому что…“, и так далее.

ОСТАВЬТЕ ЧЕЛОВЕКУ ВЕРУ В ВЕЧНОСТЬ, И ОБЛАГОРОДИТСЯ ДУША ЕГО. И в короткой, суетной, мучительной, но такой счастливой жизни этой от многого ненужного, грязного, подлого и безнравственного убережет его эта ВЕРА. ХРАМ ИСТИНЫ должен быть виден на горизонте. Одним суждено дойти до него, другим нет, но виден он должен быть всем.

…И стояла великая тишина.

И молча смотрели хау, как, шатаясь, держась за горло обеими руками, уходит по Дороге синего лишайника косматый Мург.

„ИДИ, ИДИ, ИДИ… УСНИ, УСНИ“, — пели невидимые голоса. И все слышали это пение. И мудрые, сорокапятилетние старейшины народа хау не испытывали страха, впервые увидев, как после Большого Покоя встал и пошел хай.

И все сели. Тихо и торжественно. И никто не сводил с НЕГО глаз, потому что ВСЕ ПОВЕРИЛИ. Поверили, что должно что-то измениться в этой трудной, окаянной жизни. И даже великан Дьял что-то понял своей безмозглой башкой. Открыв рот, смотрел на странного Красивого, впервые в жизни увидев не еду, а нечто иное, на что смотреть было, приятно, тревожно и интересно.

Смагин поднял руку. Он сделал это непроизвольно, но получилось хорошо. Весь народ хау знал, что этот жест означает „ВНИМАНИЕ“. Только Иу чуть-чуть нахмурился, но совсем немного. Он успел за эти минуты „обжить“ место на валуне, а только Вождю было дано право поднимать ТАК при всех руку. Но кивнул Иу, быстро зыркнув по сторонам, и сам обратился весь во внимание.

— Никто не даст вам избавленья. Вы не живете, народ хау. Вас нет, но вы должны быть. Все должны быть, потому что солнце одно! И Луна одна…

Ему было трудно говорить, они были детьми. А честно говоря, он и не знал, что НАДО ГОВОРИТЬ! То немногое, что ему удалось разузнать об этом народе у Иу и Сины, пары молчаливых и в страхе озирающихся на каждый шорох мутантов, не давало полного представления ни об образе жизни, ни о привычках, ни об отношениях между ними.

Но СВАЛКА была перед его глазами.

СВАЛКА и этот народ, выскребающий остатки белковой массы из баков разового пользования, что сбрасывают вертолеты Города где попало, везут чудовищные мусоровозы по загаженной Магистрали. Народ, поедающий тухлые, выброшенные консервы Города; из отходов фабрик по обработке овощей и тепличных фруктов, из этой мятой, гнилой и вонючей растительной массы готовящей себе питательные „салаты“… Народ, собирающий улиток, поедающий диких собак, пьющий смертельно опасную, насыщенную всеми элементами таблицы Менделеева воду Черной речки. Этот народ, он разве не имеет права на лучшую участь? И КТО ЛИШИЛ ЕГО ЭТОГО ПРАВА?

— Никто не даст вам избавленья, — твердо выговорил он. — Я поведу вас туда, где можно жить, вы слышите?

Они слушали его внимательно, кивая в тех местах, что были понятны. Многих слов они не знали, но, связывая воедино понятные слова, догадываясь и интуитивно заполняя „пробелы“, старейшины понимали, что он им говорит.

— Пусть это будет необжитая, глухая местность, но лишь бы там была земля… Ее можно копать, в нее можно сажать растения, за ней можно ухаживать, и она накормит.

— Завтра Иу проведет меня по всем вашим… — Смагин забыл слово, вопросительно глянул на Иу, тот поспешно подсказал — „Хи“! — Да, вашим хи, я посмотрю больных и детей. Иу сказал, что здесь хау не больше семи десятков, управимся быстро, потом пойдем к соседям. Больше за спиртом не ходить! Иу, эту жидкость, что ты пил позавчера… Луну назад, как ее… Веселый Покой — ее нельзя! Не пить. За ней не ходить!

Смагин сел у валуна, положил голову на подставленное колено. Дети. Самые настоящие дети, изгнанные отовсюду за то, что… Смагин вглядывался в лица. Ничего дикого он в них не находил.

Было трудно дышать. СВАЛКА ЕСТЬ СВАЛКА.

Он не слушал, что говорил своему народу, старейшинам новый Вождь.

Он вспомнил, как прошлой ночью, лежа в логове Иу, вдруг почувствовал ПРИСУТСТВИЕ ЧЕГО-ТО НЕОБЫЧАЙНОГО! ЭТО БЫЛО СОВСЕМ РЯДОМ, РУКОЙ ПОДАТЬ! ЧТО-ТО ОГРОМНОЕ, РАЗУМНОЕ И… ЗАГАДОЧНОЕ. НЕЧТО, ЧТО КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ ЧУВСТВОВАЛО ЕГО ПРИСУТСТВИЕ. ОНО ВОРОЧАЛОСЬ ГДЕ-ТО ТУТ, НАДО БЫЛО ПРОЙТИ… Но в это время пришел Иу, сбил его с мысли, отвлек и ОБОРВАЛ НАЧАВШУЮ БЫЛО НАТЯГИВАТЬСЯ НЕКУЮ НИТЬ ОТ НЕЧТО ДО НЕГО.

И теперь… Смагин вслушивался в себя, пытался настроиться на некую ВОЛНУ, что билась где-то рядом, совсем рядом, рукой подать… Он повернул голову и УВИДЕЛ — ТАМ, ГДЕ, ПО РАССКАЗАМ ИУ И СИНЫ, НАХОДИЛАСЬ КЛОАКА, ТАМ, ОТТУДА, С ТОЙ СТОРОНЫ, В ТОМ МЕСТЕ ВОЗНИКАЛО СТРАННОЕ ЗАРЕВО. ОН ПРЯМО ВИДЕЛ ЭТИ СПОЛОХИ РОЗОВОГО, ФИОЛЕТОВОГО И МАЛИНОВОГО ЦВЕТОВ, ПОДНИМАЮЩИХСЯ НАД СВАЛКОЙ… ОТТУДА ШИРОКИМИ КОНЦЕНТРИЧЕСКИМИ КРУГАМИ ИСХОДИЛО НЕЧТО, ЧТО БЫЛО ЕМУ СРОДНИ, МАНИЛО, ЗВАЛО ЕГО, НАПОЛНЯЯ МОЗГ ТЕПЛОТОЙ И ПОНИМАНИЕМ.

— Иу! — позвал он тихонько.

Вождь сразу замолчал, оборвав себя на полуслове, повернул голову, вопросительно смотрел.

— Я пойду туда… — Смагин слабо махнул рукой 8 сторону КЛОАКИ.

— Тот, кого не звали, там КЛОАКА, ты умрешь один! Нельзя.

— Мне надо, — еще тише сказал Смагин, он чувствовал какую-то странную слабость, словно из него высасывали что-то, какую-то внутреннюю энергию. Он встал, побрел туда, где НАСТРОЕННЫЕ ГЛАЗА ЕГО ВИДЕЛИ ШИРОКИЕ, РАСШИРЯЮЩИЕСЯ, РАЗНОЦВЕТНЫЕ, КОНЦЕНТРИЧЕСКИЕ КРУГИ…

— Дьял!

Иу властно указал на Дьяла, тот встал.

— Иди с ним. Тот, кого не звали, не умрет, ты умрешь, если надо, а он нет, ты понял? Так сказал Совет и я.

— Он не умрет! — проревел Дьял и двинулся быстрым шагом за Смагиным, исподлобья посматривая по сторонам, готовый встретить любую опасность, умереть, но сохранить жизнь этому Странному Красивому. Впервые в жизни Дьял чувствовал к кому-то симпатию. Впервые в жизни он во что-то поверил. Если бы его спросили, ВО ЧТО? — он не ответил бы. Само чувство ВЕРЫ ему было неведомо, просто, переводя на язык хау, Дьял был готов идти за этим человеком куда угодно.

И все БЫЛО ТАК, КАК ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ. СЛОВНО ОН ПОВТОРЯЛСЯ В ЭТОЙ ЖИЗНИ. КОГДА-ТО ВСЕ ЭТО БЫЛО, ДАВНО-ДАВНО, ТЬМА ВЕКОВ ОТДЕЛЯЛА ЕГО ОТ ТОЙ ЖИЗНИ… НО ОН ОЩУЩАЛ, ЧТО ЭТО ПОВТОРЯЕТСЯ.

… Тяжело больная Земля прислушивалась к своему черному телу. Отравленная, испорченная кровь ее — реки, озера, моря и океаны — болела каждой жилочкой самого слабого течения, а мощные трансконтинентальные течения, омывающие изъеденные, изуродованные материки, кожу Земли, прямо выли от боли и судорог, пронизывающих их насквозь.

Шапки Северного и Южного полюсов стыли отмирающими суставами горных хребтов, как снаружи, так и под водой, суставами, убитыми линзами „озоновых дыр“ и невиданным холодом.

Парниковый эффект, вызванный переизбытком углекислого газа в атмосфере, не давал Земле вздохнуть, она астматически всхлипывала, вдыхая больше, чем выдыхая, как все астматики. Легкие ее напитались ядовитой слизью, бронхиальные пути — воздушные протоки — переполняли миллионы тонн посторонних газов. Сердце Земли билось глухо и тяжко, усталое сердце уставшего жить больного.

Сумма всего живого на Земле, единый целостный планетарный организм был отравлен человеком за крайне короткий срок, мизерный по небесному исчислению, подведен к черте необратимых изменений, за которыми стояла гибель.

И, ВЫГИБАЯ ХРЕБЕТ МЛЕЧНОГО ПУТИ, ВСПЛЕСКИВАЯ „РУКАМИ“ БЕСЧИСЛЕННЫХ СОЗВЕЗДИЙ И ТУМАННОСТЕЙ, ВСЕЛЕННАЯ С УЖАСОМ СМОТРЕЛА НА СВОЕ ТЯЖЕЛО БОЛЬНОЕ ДИТЯ. СУММАРНАЯ СОВОКУПНОСТЬ ПЛАНЕТАРНЫХ СОЗНАНИЙ, РАССЕЯННЫХ ПО ВСЕЛЕННОЙ, ОТКАЗЫВАЛАСЬ НАЙТИ ЛОГИКУ В ГИБЕЛИ ОДНОЙ ИЗ САМЫХ „БОГОДАННЫХ“, УДОБНЫХ И ПРОЦВЕТАЮЩИХ В КОСМОСЕ ПЛАНЕТ… НЕКИЙ „КОСМИЧЕСКИЙ“, „ВСЕЛЕНСКИЙ МОЗГ“ ГОТОВ БЫЛ ОБРУШИТЬСЯ НА ПРЕЗРЕННУЮ „БЕЛКОВУЮ МЕРЗОСТЬ“, РАЗЪЕДАЮЩУЮ ПЛОТЬ И ДУШУ КРАСИВЕЙШЕЙ ИЗ ПЛАНЕТ МИРОЗДАНИЯ, СЖЕЧЬ ЕЕ КОСМИЧЕСКИМ ИЗЛУЧЕНИЕМ, СТЕРЕТЬ И ПАМЯТЬ О НЕЙ ВО ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВЕ… НО ЗЕМЛЯ ЖАЛЕЛА ИХ, ДЕТЕЙ СВОИХ. ИБО НЕ ВЕДАЛИ ОНИ, ЧТО ТВОРИЛИ, ОБУЯННЫЕ ГОРДЫНЕЙ МНИМОГО ВЕЛИЧИЯ СВОЕГО, ВЕРУЯ ВО ВСЕСИЛЬНОСТЬ И БЕЗНАКАЗАННОСТЬ РАЗУМА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО.

Одумайтесь! — шептала она уже не ветками стройных деревьев и гибких кустарников, а короткими пальцами мхов и лишайников. — Одумайтесь, горе мое!..»

Она пыталась бороться. Она сохраняла свою биосферу, свой целостный планетарный организм в «невозмутимом покое». Тысячи видов животных, птиц, рыб и насекомых, пресмыкающихся… тысячи видов живых существ, несчетные классы навеки исчезали с лица Земли, стертые суетливой и преступной деятельностью человека, но масса биосферы, ее геохимическое целое оставалось неизменным, постоянным. Вместо биомассы исчезнувших организмов появлялась масса мхов, лишайников, невиданных и несуразных животных, рыб, насекомых… Только птиц не было. Слишком густ и вязок был отравленный воздух, слишком пошлой и грязной КАЗАЛАСЬ ЗЕМЛЕ ЭТА ВОЗДУШНАЯ СРЕДА, КОГДА-ТО ПРОЗРАЧНАЯ, ХРУСТАЛЮ ПОДОБНАЯ… В ПТИЦАХ ЗЕМЛЯ ОТКАЗАЛА ЧЕЛОВЕКУ, СВОЕМУ МУЧИТЕЛЮ.

… КЛОАКА БУРЛИЛА.

КЛОАКА — ЖИВОЙ И ТРЕПЕТНЫЙ ЗРАЧОК БОЛЬШОГО ГЛАЗА ЗЕМЛИ. ЖЕСТКАЯ, ОРАНЖЕВОГО ЦВЕТА ТРАВА, ВЫРОСШАЯ ПО КРАЯМ КЛОАКИ, ЭТО БЫЛИ РЕСНИЦЫ ВЕК. А САМИ ВЕКИ, КОЖАНЫЕ, ВЗДРАГИВАЮЩИЕ СКЛАДКИ, ЗЕМЛЯ ЕЩЕ НЕ ВЫРАСТИЛА. ОНИ БЫЛИ НЕДОРАЗВИТЫ, НО РОСЛИ БЫСТРО И НЕУКЛОННО… И ЕСЛИ ВЗЛЕТЕТЬ ВЫСОКО-ВЫСОКО, ГЛЯНУТЬ НА КЛОАКУ С ВЫСОТЫ ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА, МОЖНО УВИДЕТЬ В ЦЕНТРЕ КЛУБЯЩЕЙСЯ КЛОАКИ БОЛЬШОЕ ОРАНЖЕВОЕ ПЯТНО — ЗРАЧОК, ЖИВОЙ И ПОДВИЖНЫЙ… НО НЕ БЫЛО ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА, НЕКОМУ БЫЛО СМОТРЕТЬ, А ПРОНОСЯЩИЕСЯ НА БОЛЬШИХ СКОРОСТЯХ САМОЛЕТЫ И ВЕРТОЛЕТЫ КРАСИВЫХ НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ФИКСИРОВАЛИ ВНИЗУ, ТЕМ БОЛЕЕ НАД СВАЛКОЙ.

Земля выплескивала через КЛОАКУ щупальца биополей своих. Зачем? Ей так хотелось найти светлый родничок радости и добра в той тугой, плотной волне ненависти, что захлестнула ее черное тело.

КЛОАКА БУРЛИЛА.

— Кто ты? — спросила Земля, нежно ощупывая крохотные очаги биополей этого слабого мозга.

— Сын твой… — ответил ОН, присаживаясь на теплую складку века ГЛАЗА ЗЕМЛИ.

— Человеку не дано говорить со мной! Почему ты СТАЛ ТАКИМ?

— Я был, как все. Потом я гнался за крысой, хотел убить ее, и упал. Теперь я то, что есть.

— Зачем ты хотел убить? — спросила Земля, и оранжевая трава вокруг ГЛАЗА зашевелилась без ветра, пришла в движение, шурша грозно и глухо. — Разве мало на мне убивают? Вы не устали?

— Я был другой… Я работал при мертвых, Я устал от них, а когда стал другим — Я НАУЧИЛСЯ ДЕЛАТЬ МЕРТВОЕ ЖИВЫМ.

— Так не бывает!

Складка века, на которой он сидел, дрогнула и поплыла.

Дьял, стоявший неподалеку, разинувший рот на красивые, разноцветные пузыри, что лопались на поверхности бурлящей КЛОАКИ, случайно посмотрел на Того, кого не звали, и оторопел.

ТОТ, КОГО НЕ ЗВАЛИ, МЕДЛЕННО ОТПЛЫВАЛ ОТ БЕРЕГА НА КАКОМ-ТО СЕРОМ БУГРЕ, СИДЕЛ СПОКОЙНО, ПОДЖАВ НОГИ К ПОДБОРОДКУ, ЗАДУМЧИВО ГЛЯДЯ НА ВСКИПАЮЩУЮ ПЛОТЬ НЕУЕМНОЙ КЛОАКИ.

— Стой! — взревел Дьял, кинулся схватить, удержать Странного Красивого, но чуть не ослеп! Плеснула КЛОАКА в лицо Дьялу чем-то ядовитым, так что дико защипало глаза, стало разъедать слизистую носа, рта, глаз. Завыл Дьял, упал рядом с КЛОАКОЙ, закрыв лицо ручищами.

… И ПОНЕСЛО ЕГО В ЖЕРЛО ВОДОВОРОТА. И ОПЯТЬ ОН СЛЫШАЛ НЕВЕДОМЫЕ ГОЛОСА, ЧТО НАПЕРЕБОЙ УГОВАРИВАЛИ ЕГО В ЧЕМ-ТО, ПЕЛИ, ПЛАКАЛИ И СМЕЯЛИСЬ ОДНОВРЕМЕННО… И БЫЛО ЕМУ ХОРОШО, КАК НА РУКАХ МАТЕРИ, О КОТОРОЙ У НЕГО ОСТАЛИСЬ СМУТНЫЕ, НО ДО БОЛИ ЩЕМЯЩЕЙ ПРИЯТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ. НЕ О ТОЙ МАТЕРИ, ЗАДЕРГАННОЙ ЕГО БОЛЕЗНЬЮ, ИЗМУЧЕННОЙ БЕГОТНЕЙ ПО РЕГИСТРАТОРСКИМ БОЛЬНИЦ, КЛИНИК И ИНСТИТУТОВ, НЕ ТОЙ, ЧТО МУЧИТЕЛЬНО СООБРАЖАЛА, КАК ПРОЖИТЬ НА ДЕСЯТЬ МОНЕТ ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ, КАК СВАРИТЬ СУП ИЗ КОСТЕЙ БЕЗ МЯСА, НЕ ИМЕЯ БЕЛКОВОЙ БУХАНКИ, КРАХМАЛА И ЛИСТА ИСКУССТВЕННОГО ЛАВРА… А О ТОЙ, ЧТО СЧАСТЛИВО СМЕЯЛАСЬ, ПОДБРАСЫВАЯ ЕГО К ПОТОЛКУ ИХ КРОХОТНОЙ КОМНАТЫ, ТОЙ, ЧТО БЕРЕЖНО ПОДНОСИЛА К ЕГО КРОВАТИ ГОРШОК С ЕДИНСТВЕННЫМ ВО ВСЕМ РАЙОНЕ КОМНАТНЫМ ЦВЕТКОМ И ДАВАЛА ПОНЮХАТЬ, А ОН ЗАМИРАЛ ОТ ВОСТОРГА И ТОРЖЕСТВЕННОСТИ МИНУТЫ, ПЛАКАЛ И ДРОЖАЛ НОЗДРЯМИ…

— Мама!.. — шепнул Смагин, всматриваясь в стены уходящего ввысь, к свету, «колодца». Он опускался все ниже и ниже, и буйные краски вращающихся вихрем стенок «колодца» сменялись на умеренные, тусклые, переходящие в спокойный, серый цвет.

— Я здесь, сынок! — откликнулась Земля, и голос ее ласковым, многократным эхом прокатился в его мозгу.

«СКВОРУШКА-ЕГОРУШКА НЫНЧЕ ПРИЛЕТАЛ», — пропели голоса странные слова.

Он закрыл глаза.

— Ты поплачь, ладно? Если тебе плохо, надо плакать, сынок. Один умный, но несчастный человек сказал, что красота спасет мир. Это не так. Мир спасет жалость, сынок. В ней ключ к РАДОСТИ И ИСТИНЕ. Красота бывает жестокой. Жалость исключает все, кроме самой себя. Она движитель истинного. Поплачь, сынок! И не бойся жалеть себя… Это ощущение останется, плоть твоя впитает его, а впитав, отдаст другому.

… И оказался он в огромной, зеркальной, наполненной светом больших цветных свечей ЗАЛЕ. И пошел вдоль зеркал, смущенный и печальный. Когда поравнялся с первым зеркалом, исчезло отражение и стало зеркало хрустально-прозрачным.

Плескались в синей, небесного цвета воде невиданные рыбы, били вуалевыми с кистями хвостами, пускали пузырьки и хитро подмигивали ему. Тянулись откуда-то со дна зеленые, бурые, красные и фиолетовые водоросли, ползли по ним маленькие рогатые улитки, собирая питательную слизь. А одна из рыб подплыла к стеклу, уставилась на него телескопическими глазами, расплющив о хрусталь толстые губы, и звала его махровыми плавниками…

Следующее зеркало показало ему ослепительно-белый горный кряж. И кружились над ним гордые, огромные птицы. «Орлы», — шепнул он, затаив дыхание и чувствуя, как по лицу текут слезы. И увидел его большой орел, спикировал с немыслимой высоты лазурного неба, пролетел у самого стекла. Показалось ему, что он слышит гордое, независимое клекотанье, что дрожало в горле вымершей птицы. И махнул он орлу рукой, и улыбнулся благодарно за трепет, что проник в самую середину души его.

….. ШЕЛ ОН ВДОЛЬ ГАСНУЩИХ И ТУТ ЖЕ ВСПЫХИВАЮЩИХ ЗЕРКАЛ, И ВЕРЕНИЦЫ ИСЧЕЗНУВШИХ НА ЗЕМЛЕ ПТИЦ, ЖИВОТНЫХ, РЫБ, НАСЕКОМЫХ, ПРЕСМЫКАЮЩИХСЯ И РАЗНЫХ ТВАРЕЙ ПРОХОДИЛИ ПЕРЕД НИМ.

ВСЕЛЕНСКИЙ ХОЛОД НЕВОСПОЛНИМОЙ УТРАТЫ ПРОНИЗЫВАЛ ЕГО НАСКВОЗЬ. И ТЕКЛИ СЛЕЗЫ СКОРБИ ПО УБИЕННОМУ МИРУ, ТЕПЛОМУ, ЖИВОТВОРЯЩЕМУ И СВЕТЛОМУ.

— Не наступи, сынок! — предупредил его голос Земли мягко, но тревожно. — Беда будет!..

Круглая мраморная плита была перед ним. И увидел он, что это САМА ЗЕМЛЯ. Вот материки, вылепленные из неизвестного красного материала, вот острова, горы, хребты и ущелья… Синие моря, океаны, реки, озера! — все это было маленьким, миниатюрным и трогательно беззащитным. Целая Европа уместилась бы у него на ладони! И, забыв о предупреждении, тронул он легонько пальцем вершинку одной высокой горы, что выпирала из знакомых очертаний Федерации.

— Стой!

Страшно крикнула Земля. И замигали, закачались зеркала огромного зала. Взорвалось стозвонное эхо крика земного в его болевшей голове. И упал Викентий Смагин на пол. Вытянув сжатые в кулаки руки вдоль тела, запрокинув худое, обросшее бородой и усами лицо.

Молчала скорбно Земля. Не пыталась помочь, чувствуя, как устало ее дитя, как кричит вся его измученная плоть, болит иссохшая нога, стучат в его висках бесчисленные «молоточки».

— Спи. Тебе надо отдохнуть, сынок. Немного… Спи, усни, усни!

… А через пятнадцать минут Президент Федерации принимал сообщение о том, что на Кавказе случилась катастрофа — без видимых причин отломилась на отрезке ста пятидесяти метров вершина горы Эльбрус, рухнула набок, докатилась до низины, уничтожив два курорта в Приэльбрусье, пять горных поселков, намертво перекрыв горную речку, создав угрозу мощного наводнения…

Было ровно 16.00, когда Исполнитель нажал кнопку «спецсвязь-8». За окнами уже было темно. Через каждые десять минут стекла особняка, стены сотрясались — усиленные патрули вертолетных отрядов Президентского Надзора проносились над ЦЕНТРОМ. Три часа назад Президент Федерации объявил в стране «Чрезвычайное положение»..

— Президент умер. — Исполнитель пожевал губами, словно пробуя на вкус сказанную фразу. — Он умер… для меня.

Жаркий огонь камина освещал его лоб и щеки, кривой, со шрамиком на переносице нос… Щель рта, глубоко сидевшие глаза оставались в тени.

Вот уже с полчаса он держал в руке подсохшую маслину, время от времени с недоумением взглядывал на нее, клал на столик и… опять брал в руку, задумчиво катал меж пальцев.

«Спецсвязь-8» была заблокирована от всего на свете. Восемь каналов, попасть в которые было невозможно. Глубоко под землей проходил толстый, наглухо изолированный, бронированный кабель. И только в одном, секретном месте этот кабель разделялся на восемь жил. Каждая имела адресата — абонента.

— Слушаю.

— Центр?

— Да, шеф.

Исполнитель помолчал, собираясь с мыслями. Давно он не слышал этот глубокий, приятный и мягкий бас.

— Как поживаешь, малыш?

— Вашими молитвами.

— Это хорошо, это очень хорошо. — Исполнитель взял в руки кусок плотного белого картона с напечатанным на нем текстом. — Значит, малыш, такие дела…

— Слушаю, шеф.

— У тебя Регион Дальнего Востока, 1-й, 2-й, 3-й номера Сибири, так? И еще Урал.

— Виноват, за Урал отвечает Щеголь.

Исполнитель пожевал губами, сплюнул табачную крошку. Скосил глаза на угли камина. Целая горка углей, как драгоценные камни, лежала у края, в глубине жарко горело толстое полено.

— Вычеркни Щеголя, малыш, он не стоит нашего доверия.

— Не понял!..

Исполнитель ясно услышал, как клацнули зубы Центра. «Балбес, наверное, так и не удосужился вставить фарфор, ходит с платиновыми… С меня берет пример?»

— Я сказал, вычеркни его. Светлая память…

— Слушаюсь, шеф, — голос Центра опять стал ровным.

— Молодец, малыш, школа есть школа! Готовность «О», сосредоточить в Зонах Городов отряды, ждать сигнала. Код тот же — «Грачи прилетели! 1–3–5–7». Инструкции без изменений, схема направления ударов та же. Главное, малыш, не дать этим скотам из Надзора связаться с Армией. Остальное, это как… — Исполнитель поискал глазами, взгляд его уткнулся в маслину. — Маслины все еще любишь?

— Да, шеф.

— Вот, как съесть маслину! С Примой давно виделся?

— Месяц назад.

— Как он?

— Печень… Предлагают операцию.

— Ничего, потерпит. Ну, «Грачи прилетели»?! А, малыш?

— Слушаюсь, шеф.

Исполнитель нажал клавишу. Чертыхнулся! И вечно он забывал, что на этой системе нужно сперва нажать кнопку, потом клавишу питания. Теперь жди, когда контролирующая ЭВМ проверит, откуда подан сигнал! Минут десять, не меньше, система будет блокирована. Ладно, ничего. Если сопоставить двадцать лет и десять минут, то… Он улыбнулся.

Все-таки «Грачи прилетели», а! Черт возьми! Какие могучие художники были в Древние Времена! А какие люди! Один Джугашвили чего стоил! Тоже курил трубку. И в мягких сапогах ходил. «Кошка!» — Исполнитель потянулся за трубкой.

За дверьми гостиной что-то грохнуло, послышался короткий стон. И все стихло. Исполнитель резко обернулся в кресле, смотрел расширенными глазами. По спине сразу пробежал холодок.

Двери гостиной тихо отворились.

Вошел Президент, молча постоял, оглядывая роскошную обстановку, почти неслышно прошел к столу, выдвинул стул, сел, закинув ногу на ногу, большой, блестящий череп отсвечивал под наполовину зажженной люстрой. Президент с улыбкой рассматривал Исполнителя. Долго молчали. Президент сочувственно улыбался, Исполнитель смотрел мертвыми, пустыми глазами. Он знал, ЧТО ЗНАЧИТ, КОГДА НА ЛИЦЕ ПРЕЗИДЕНТА ПОЯВЛЯЕТСЯ ПОДОБНАЯ УЛЫБКА. Слишком давно они знали друг друга.

— Что ж ты ее не ешь?

Президент, продолжая улыбаться, глазами указал на сиротливо лежавшую посреди куска белого картона маслину.

— Ты, извини, дружище, пришлось твоего Цербера убрать. Надо же, такой резкий мальчишка оказался, а? — Президент провел пальцем от лба до подбородка через прикрытый глаз. — Говорил я Смотрителю Отдела по бандитизму, не нанимай уголовников, пошли своих оперов! «Он их засветит!» Ну и дурак. Твой телохранитель двоих положил.

— Одного, — белыми губами шепнул Исполнитель.

— Двоих. Второй скончался прямо в машине, твой ему в ногу одну, а в легкие другую пулю засадил. Так-то, дружище, мой старый, верный, добрый товарищ! А ведь они тебя чуть не ухлопали, а? Наблюдатели говорили, очередь прямо у носа прошла.

— Да.

Животный ужас охватывал его все больше и больше. Глаза сами тянулись к листу белого картона с печатными буквами — это смерть!

— Я сказал, ешь маслину! — голос Президента взмыл, напрягся.

Исполнитель схватил маслину, стал жевать, глотая слезы.

Окончание следует.

Глава девятая. «СПЕЦНАЗ»

«Денни О'Доннел… Все-таки чудной этот американец! — весело думал Матвеев, глядя, как тот уплетает сосиски. — Выгнал в шею переводчика, лопочет что-то на своем, руками машет и ржет, не переставая! Интересно, каким это образом он собирается отыскать того парня? По этой старой, пропахшей потом и дезинфекцией рубашке? Бред какой-то! Надо было еще из морга, где он работал, пару трупов приволочь, они-то уж точно молчать бы не стали!..»

Длинный, нескладный, в длинном свитере и потертых брюках, белобрысый Денни О'Доннел напоминал Матвееву кузнечика. Так и ждешь, что сложится пополам, оттолкнется безразмерными ногами и взлетит. А улыбка — класс! Все зубы наружу. Сразу видно, простецкий и добрый парень. И не скажешь, что одно из самых влиятельных лиц в Америке.

Денни что-то начал быстро говорить Матвееву, помогая рукой, мотал ею у носа и отфыркивался. Чего ему надо, недоуменно глянул Матвеев на стоящего у стены мордоворота-охранника. Тот хмуро пожал плечами, каркнул пропитым горлом:

— Нелюдь, падла. И объяснить толком не может! Мериканец!

— Заткнись! Позови этого, толстого.

Мордоворот неохотно подошел к двери, открыл, просунул в коридор голову. Так же медленно вернулся на место у стены, встал — ноги на ширине плеч, руки за спину. Матвеева он выводил из себя. Уже три раза просил покинуть комнату, но мордоворот только нагло скалился.

По пряжке на его ремне Матвеев определил Отряд Внешней Охраны. Что, у Надзора приличных агентов не стало, костоломов тупых на «догляд» суют!

Влетел переводчик, с ходу что-то спросил у американца. Денни захохотал и опять помахал рукой возле носа. Переводчик покраснел, как рак, быстро глянул на мордоворота, потом смущенно на Матвеева.

— Что он сказал? — спросил Матвеев глухо, начиная догадываться.

— Мистер Денни говорит… — переводчик замялся, но потом быстро выговорил — Он говорит, он просит горчицу, а то охранник позволяет себе непристойности. Мистер Денни ест… Горчица запах отбивает, вот что! Он просит горчицу.

Матвеев намертво сжал зубы. Чувствовал, как щеки заливает краска стыда. Не глядя на Денни, прошел несколько шагов к двери, встал в метре от охранника. Смерил его с головы до ног, выцедил сквозь зубы:

— Считаю до трех. Если не выйдешь из комнаты, выброшу.

Мордоворот оценивающе смерил его таким же глазом, деланно зевнул и отвернулся. Он по крайней мере килограммов на десять весил больше этого «майоришки из Комитета», поэтому не опасался быть битым. У него приказ — находиться в этой комнате. Он его и выполняет.

— Раз!

Мордоворот на всякий случай вытащил из-за спины руки, встал по боевой стойке.

— Два!

Денни что-то быстро спросил у переводчика, тот так же быстро ответил. Денни выскочил из-за стола, дожевывая сосиску, встал сбоку у решетчатого окна, широко раскрыв рот. «Бедолага, — искоса глянул на него Матвеев, — не прожевал, еще подавится!»

— Три!

«Три» охранник услышал, а дальше произошло нечто непостижимое для него.

«Майоришка» стремительно нырнул куда-то вниз и вбок. Мордоворот выбросил кулак в его направлении, но «спецназовца» там уже не было.

В следующее мгновение последовал короткий и жестокий удар по выпрямленной, сжатой в кулак руке, так что тело мордоворота развернуло вбок. Тут же в глазах у него ослепительно вспыхнуло от удара по уху. Он потерял ориентацию, взревел от боли и обиды, замолотил по воздуху пудовыми кулаками. И… согнулся от нестерпимой боли в паху, взвыл тонко и жалобно. Потом наступила тьма.

— Класс!

Денни восхищенно свистнул, решительно подошел к лежащему мордовороту, нагнулся, схватил и приподнял ноги в кованых сапогах.

Матвеев кивнул.

Вдвоем они быстро вытащили мордоворота в коридор, посадили у стены. Перепуганный переводчик суетливо бегал вокруг, создавая видимость помощи.

Потом они сели за стол, долго и весело смеялись. Переводчик аккуратно переводил, быстро, ненавязчиво и точно. Матвеев отметил класс переводчика, похлопав его по плечу. Денни, словно поняв, тоже похлопал.

— Когда будешь работать? — спросил Матвеев, улыбаясь.

— Если бы у меня были такие мышцы, я бы был чемпионом Америки по вышиванию хулиганов!

Денни заразительно смеялся.

«Что в них такого, а? — думал Матвеев, отвечая на какие-то незначительные вопросы американца. — Ржут, как лошади в старых фильмах… И проблем у них нет, что ли? Легко с ними. Пять лет назад из Интерпола в ЦЕНТР приезжали, душевные ребята! Никакой угрюмости, на контакт идут легко. Торговцев наркотиками брали, тоже с улыбочкой все. Под пулю — улыбаются, собранные, смелые ребята. Правда, когда дело до монет доходит, тут и жесткость появляется! А кто монеты не любит? Что-то в них есть одинаковое, ненатуральное. Нет, не так, легковесность какая-то, что ли… Все „до фонаря“. Черт их разберет…»

«А вот и „крыса надзорная“», — подумал Матвеев, глядя на вошедшего человека.

Представитель Президента быстро поздоровался со всеми троими за руку, присел к столу. Улыбался, разглядывал американца, то и дело приглаживал ежик волос на голове. Матвеев отметил про себя, что «крыса» в другой рубашке и галстук на нем в полосочку. «Переоделся, к празднику, что ли?!»

— Подружились? — представитель повернул голову к Матвееву.

— Ничего парень. Сосиски знатно лупит!

Сосредоточенный переводчик тут же перевел матвеевскую фразу. Денни захохотал, несколько раз хлопнул с силой Матвеева по плечу.

— Когда вы собираетесь работать? — осторожно спросил Представитель. — Президент просил докладывать каждые полчаса.

— Работать? Работа не убежит.

Денни неожиданно встал. Подошел к окну. Матвеев и Представитель напряженно смотрели на него, переводчик возил пальцем по столу.

— Может быть, что-нибудь нужно, кроме вещи разыскиваемого?

— Да. — Денни О'Доннел резко повернулся.

Матвеев вздрогнул внутренне. Он как-то странно изменился, этот симпатичный «хохотушка-американец». Резче стали морщины на лице, провалились глаза, еще больше обозначились вокруг них темные круги. И сам он ссутулился, словно стал ниже ростом, длинные руки торчали из рукавов вытянувшегося свитера безвольно, кистями наружу.

— Что нужно, Денни? — тихо спросил Представитель.

— Кофе. Много. И подробную карту предполагаемого района поиска.

— Карту сейчас принесут, — кивнул Представитель, — а кофе… Черт, ты можешь подождать минут пятнадцать, парень?!

Денни отрицательно покачал головой.

— Что может заменить кофе, Денни, если это срочно?

— Шесть ампул чистого кофеина.

— Нет проблем.

Представитель Президента вышел, нет, почти выбежал из комнаты.

Матвеев молчал. Переводчик испуганно косился на американца.

Денни ходил по комнате, ни на кого не глядя. Пять шагов до стены, пять обратно, пять шагов до стены, пять обратно. Его длинная, несуразная фигура едва не касалась висящей в центре потолка лампы.

Представитель появился буквально через минуту. Из бумажного пакетика высыпал на стол десяток однограммовых ампул, облокотился на стол, смотрел тяжело и внимательно.

Денни быстро отломил у шести ампул головки, так, без ваты, прямо пальцами. Подумал и отломил головку седьмой ампулы, положил ее чуть в стороне. Три целых бросил в пакетик, аккуратно завернул.

— С Богом! — сказал он глухо и медленно. Переводчик чуть запоздал перевести фразу, и Представитель метнул в его сторону предупреждающе острый взгляд.

Матвеев исподлобья смотрел, как американец одну за другой высосал шесть ампул, сел на стул, придвинул к себе рубашку этого… «реаниматора», положил на нее руки и замер, глядя перед собой в стену какими-то застывшими глазами.

Молчал он недолго. Повернул голову к Представителю, коротко сказал:

— Карту! Закрыть дверь на ключ.

Представитель тут же стал вытаскивать из кармана сложенную карту, расстелил ее на столе. Матвеев отметил, что карта, как, наверное, и кофеин в ампулах, были явно заготовлены. Матвеев прошел к двери, задвинул тяжелый засов, зачем-то подергал дверь и вернулся на свое место, чуть сбоку от американца.

Молчание нарастало. Давящая, гнетущая тишина начинала раздражать. Толстая, бронированная дверь не пропускала звуков. Матвеев с тоской подумал — хоть бы этот мордоворот подал голос! Поди, пришел в себя и матерится.

ДЕННИ О'ДОННЕЛ ЗАГОВОРИЛ. ЭТО БЫЛ НЕ ЕГО ГОЛОС, КОГО-ТО ДРУГОГО. ГЛУХОВАТЫЙ, УСТАЛЫЙ ГОЛОС ЧЕЛОВЕКА, МНОГО ПЕРЕЖИВШЕГО И ЯВНО НЕНОРМАЛЬНОГО, ЕСЛИ СУДИТЬ О СМЫСЛЕ ПРОИЗНОСИМОГО…

— ПРОСТИ МЕНЯ! — говорил Денни, раскачиваясь всем телом на стуле, сжимая рубашку пальцами так, что побелели ногти. — ПРОСТИ, Я НЕ ХОТЕЛ! ЭТО БЫЛ ЭЛЬБРУС? Я НЕ ХОТЕЛ ЛОМАТЬ ЕГО! ПОГИБЛИ ЛЮДИ… ТЫ НЕ ПРЕДУПРЕДИЛА МЕНЯ, МАТЬ, ЧТО ЭТО ТЫ. МИР… ПОД НОГАМИ… ДА! ЭЛЬБРУСА БОЛЬШЕ НЕТ.

При упоминании Эльбруса Представитель Президента страшно побледнел, откинулся назад, на спинку стула, смотрел на американца дикими, широко раскрытыми глазами. Матвеев подумал, что он сейчас упадет.

— НЕ ОТТОРГАЙ МЕНЯ… МНЕ ТАК ПЛОХО! Я УСТАЛ ЖИТЬ ПРИ МЕРТВЫХ, НО МЕНЯ ПРЕСЛЕДУЮТ ЗА ТО, ЧТО… Я…

— Где ОН? — тихо спросил Представитель.

— Я ПОДНИМУ ВСЕХ УМЕРШИХ И ЗАМУЧЕННЫХ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ… ПЛЫВУТ СОЗВЕЗДИЯ… ЛЕВ ТАМ! КАК Я УСТАЛ… РЫЖУЮ ОТНЯЛИ! ОНА ВСТАЛА ТАМ, В МОРГЕ… А ОНИ ВЗЯЛИ ЕЕ И… РЫЖУЮ УВЕЗЛИ, МАТЬ! ЧТО ПЛОХОГО ОНА… Я… ДУШНО-ДУШНО… УСТАЛ… ЗВЕЗДЫ ДУШАТ… ЛЕВ БЬЕТ ХВОСТОМ! ПРОСТИ…

Денни О'Доннел страшно захрипел, откинулся назад, выбросив конвульсивно руку вбок. Рубашка комом упала посреди комнаты.

— Где ОН, Денни?! — перегнулся через стол Представитель. — Где?

— Он разговаривает… с кем-то, он не один.

— ГДЕ ОН, ДЕННИ? НАМ НУЖНО ЗНАТЬ, ГДЕ ОН!

Денни нагнул голову, посмотрел поочередно на всех, кивнул. Матвеев потрясенно разглядывал его меловое лицо, красные пятна на шее. Этот худой парень, казалось, похудел сразу килограммов на пять! Крупные капли пота градом стекали с его висков и исчезали за воротником толстого свитера.

— ГДЕ ОН, ДЕННИ! ПОКАЖИ НА КАРТЕ, ВОТ КАРТА! СМОТРИ, РАЙОН СВАЛКИ, ТКНИ ПАЛЬЦЕМ, Я ПОНИМАЮ, ТЫ УСТАЛ, НО НАМ НУЖЕН ОН, ТЫ СЛЫШИШЬ?!

— Слышу… — едва слышно выговорил американец и улыбнулся. — Вы странные люди… Как же я вас не слышу, если слышу? Все очень просто. ЕГО НЕТ НА ЗЕМЛЕ, ВОТ И ВСЕ.

— А ГДЕ ОН? — в потрясенной тишине переспросил Представитель.

— ТАМ! — Денни ткнул пальцем куда-то под ноги.

Трое машинально посмотрели вниз. Потом Представитель Президента недоверчиво хмыкнул, сглотнул слюну, переспросил вкрадчиво и нежно:

— Там?! Он под землей, Денни? В какой-нибудь шахте, скважине, углублении?

Денни покачал головой, глаза его слипались, казалось, вот-вот голова на тонкой, худой шее упадет вниз, на подставленные руки.

— ОН ТАМ… В ЦЕНТРЕ ЗЕМЛИ, Я ВИДЕЛ… ОН НЕ ОДИН! И ПОТОМ, МНЕ КАЖЕТСЯ… МНЕ КАЖЕТСЯ…

— ЧТО ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЧЕРТОВА КУКЛА! НУ, ГОВОРИ ЖЕ, НАКОНЕЦ!

Представитель Президента схватил худые плечи американца, тряс его и вглядывался в ускользающие глаза.

— МНЕ КАЖЕТСЯ… ВЫ ИЩЕТЕ… ЖИВОГО БОГА… Я ДОЛЖЕН ВСЕ РАССКАЗАТЬ… РАССКАЗАТЬ СВОЕМУ ПРЕЗИДЕНТУ… А ВОТ ЗДЕСЬ…

Рука Денни О'Доннела медленно ползла к карте, улиткой, по миллиметру, перебирая пальцами еле-еле, как будто они были парализованы.

— ЗДЕСЬ ТО, ЧТО… СОЕДИНЯЕТ ЕГО И… НАС… ЗЕМЛЮ… ЗДЕСЬ ВЫХОД.

Представитель напряженно следил за рукой американца. Пальцы вытянулись, дрогнули, указательный уперся в какую-то точку на карте, согнулся, встал горбом, замер.

— ВОТ ЗДЕСЬ.

Мутный взгляд американца зафиксировался на кончике его пальца.

— ЗРЯ Я ЭТО… НЕЛЬЗЯ… ОН ЖИВОЙ… ОН БОГ… Я ДОЛЖЕН… ВЫ ДОЛЖНЫ СОЕДИНИТЬ МЕНЯ С… С… МОИМ ПРЕЗИ…

Денни О'Доннел дернул головой и упал лицом на руки.

— Черт возьми!

Представитель Президента рассматривал карту.

— Если верить этому наркоману, то Смагин здесь. Он у мутантов. А в этой точке мерзкое кислотное болото! Клоака без дна. Дно-то у нее, конечно, есть, но кто его щупал… «Бог», говоришь? Хоть сам САТАНА. Мне приказано его найти, и точка. Матвеев, патрульный вертолет у входа!

Полуослепший Дьял услышал неясный гул! Завертел косматой башкой, силясь разобрать, откуда он исходит. Проклятая КЛОАКА, чуть без глаз не остался, слезы ручьем льются, и нос прохудился.

Сквозь мутную пелену Дьял едва-едва разглядел разбитую бетонную плиту, за ней начиналась тропа к площадке Совета. Осторожно ступая, стараясь разглядеть, что впереди, он побрел к тропе. Великая Луна, хоть бы в жужелицу не угодить! Откроется так, как жужелицы имеют обыкновение открываться — раз, и вот она! — и загремишь в нее! И пропал хай с концами! И охнуть не успеешь, сваришься живьем!

Гул нарастал. Дьял беспокойно завертел головой. Летающая машина Красивых! Точно! Может быть, пронесет, а? Красивые иногда летают просто так, низко-низко. Промчатся, и только пыль с сажей и грязью да клочья разные вверх взметнутся!

Гул переходил в грохот. Машина была совсем рядом. Дьял кинулся бежать, но всем массивным телом налетел на что-то тяжелое, острое, металлическое, ушиб грудь, к тому же провалился ногой в яму, подвернул стопу. Отчаянно ругаясь, хромая, выбрался, в панике закружился на месте.

Вертолет опустился на ровную площадку, метрах в двадцати от края КЛОАКИ. Дверь откинулась, из машины быстро прыгали солдаты с автоматами наперевес, разбегались веером, ложились, занимая круговую оборону.

— Мутант, майор!

Сержант указал стволом автомата на огромную фигуру мутанта. Он странно двигался, беспорядочно и неловко, как слепой котенок. Застрял в нагромождении ржавой арматуры, каких-то механизмов и кип бумаги.

Некоторое время смотрели на мутанта. Он ударился лицом и раз, и другой о железную скобу дверцы останков машины, застрял ногами в клубке проволоки, неожиданно сел, поднял над косматой, грязной головой сжатые кулаки и громко завыл. Даже обороты двигателя вертолета, низкие, раскатистые и мощные, не могли заглушить рев этого великана-мутанта.

— Дать ему? — спросил сержант, передернув затвор автомата.

Матвеев вгляделся, помедлил. Нелюди, думал он, поговаривают, что они даже людей стали жрать. А может, врут? Мало ли, что кто-то видел кости обглоданные, тут диких собак море! Все же как-то выжили эти, а?!

Что-то удерживало отдать приказ.

— Я положу его, майор, что он воет, как собака…

— Остынь.

— Мутант же! Они людей жрут!

— Я сказал, остынь! Без приказа ни одного выстрела! Нарушение — расстрел на месте. Всем одеть респираторы.

Матвеев быстро выхватил из сумки на боку легкий «РП-2», натянул его на лицо. Сержант посмотрел и хихикнул, на кивок-вопрос Матвеева пояснил:

— Мы в них сами страшнее мутантов, майор!

Воющий слепой страшила-мутант остался позади.

Пятнадцать «единиц» из отряда специального назначения осторожно продвигались вперед. Передняя тройка, ощетинившаяся стволами, метрах в пяти две тройки, стволами в противоположные стороны, и так же остальные… Шли «елочкой», держа каждый свой сектор обстрела в напряженном внимании.

Задача была простой — углубиться в СВАЛКУ не более ста метров, проверить наличие ЖИВОГО. В случае необнаружения — вернуться. Приметы и фотографию Викентия Смагина они знали наизусть.

Матвеев остался у вертолета. Задумчиво смотрел на клубящуюся КЛОАКУ. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что не стоит от нее удаляться. Временами он оглядывался — страшила мутант все выл.

Глава десятая. Брат мой

«Скотина! — сказал Джону Армстронгу командующий отрядами космических патрулей генерал Фил Экельс, по кличке „Гепард“. — Ты будешь болтаться у меня там, пока не слезет кожа с твоего вонючего, пьяного тела! Три срока вне очереди!»

Джон Армстронг перевел дух, услышав характерный щелчок отключения связи. Десять минут он выслушивал вариации на тему «Джон Армстронг — диверсант и убийца внешней политики США». Его обещали сгноить на одномоторном биплане, гоняющем по пастбищам штата личное стадо хозяйственного Гепарда. Потом грозили загнать на Аляску, где этот «алкоголик Джонни будет обслуживать „вертушки“ береговой банды экологов», потом его пообещал «вздрючить» лично сам Гепард, пусть только он высунет нос из «питейного салуна космоспутника»!

Джон покосился на панель управления лазерной пушкой — проклятый «глазок-индикатор» горел веселым, зеленым огоньком. Ну и холера с ним, подумал Джон, самолет — тюрьма, это же придумать надо! У них все не так! Пятнадцать абсолютно автономных Зон-Городов, отгороженных от окружающего мира электрозаграждениями и всякого рода хитроумными препятствиями. Три четверти страны — грандиозная СВАЛКА. Около пятисот Хозяйств, разбросанных там и тут. Сады под фирплассовыми колпаками, гигантские системы парников, искусственные озера с комбинатами по переработке рыбы в консервы… Цилиндры заводов, производящих искусственную белковую массу. Говорят, что на их животноводческих комплексах есть что посмотреть! А вдоль границ мощные ракетные комплексы, ощетинившиеся острыми ядерными боеголовками во все стороны.

Никто воевать и не собирается — это младенцу ясно, но по приобретенной за столетия инерции продолжают «укрепляться», «укрепляться» и модернизироваться. Чтоб их чума взяла! Только-только закончили демонтаж трех классов ядерных ракет — о, Джон хорошо помнит это прекрасное время, ему было десять лет, как все радовались, даже предполагалось открыть ВСЕ ГРАНИЦЫ! — только-только, и на тебе! ЮАР и Китай с интервалом в сутки выводят на орбиты сразу по семь «спутников-убийц»! Четырнадцать электронных чудовищ завертелось вокруг Земли, напичканных «по ноздри» термоядом и аппаратурой наведения. И опять все сбесились!

Через минуту начиналась территория Федерации. Джон Армстронг дожал мягкую тубу с томатным соком, с сожалением повертел ее и пустил плавать по каюте. Вообще-то это было нарушением, туба должна была кануть в приемник системы «Чистота». Но так хотелось, чтобы что-то плавало перед носом, отвлекало глаз, создавало видимость движения в этой надоевшей невесомости.

— Ты трезв?

«Вот гад! — возмутился Джон, вздрогнув на голос из мощного динамика, он сразу узнал его — Гепард! — Опять будет нотацию читать. Ни привета, ни ответа, ни позывных! Лезет из эфира, как к себе домой!»

— Да, сэр?! Патрульный «Ферми-2» полковник Джон Армстронг…

— Заткнись, пьяница! Твое счастье, что Руди Симонс подвернул ногу. У тебя есть шанс замазать свой проступок.

— Слушаюсь, сэр!

— Это было поручено Руди, но раз уж так получилось… Вскроешь контейнер под номером «3-альфа», их там пять, так вот тот, где стоит цифра «3» с добавлением «альфа», понял? Надеюсь, ты еще не все мозги растерял, развлекаясь на орбите? Дальше по инструкции, она в контейнере, об исполнении доложишь через… через пятнадцать минут.

— Слушаюсь, сэр!

Оттолкнувшись от пульта управления, Джон Армстронг «поплыл» в грузовой отсек. У него сразу поднялось настроение. Во-первых, появилась работа! Это лучше, чем пялиться на экраны «Обзора», делая вид, что каждую секунду ожидаешь мифической атаки противника. Во-вторых, в голосе Гепарда не было той озлобленности, как в последний их диалог. Впрочем, диалога не было, орал в эфир один Гепард, а полковник вздыхал и виновато «пристанывал», стараясь, чтобы это было слышно на командном уровне. А в третьих, «альфа» — это означало, что содержимое контейнера находится в ведении Института Мозга. В последнее время «твердолобые» этого Института загружали работой не только лаборантов спутников «Эксперимент», но и патрульные спутники. А что, все равно без дела болтаются, так хоть польза будет. Приборы у этого Института сложные, хрупкие, испытывать их интересно.

Напевая про девчонку-Америку, в которую влюбился парень из созвездия Лебедя, Джон Армстронг принялся за работу.

Извлеченный прибор представлял из себя полупрозрачный, красного густого цвета шар. Такого материала Джон никогда не видел — на ощупь теплый, прилипающий к рукам. Диаметром в полметра, он был, наверное, тяжелым, но только не в невесомости. Сначала Джон подумал, что поверхность шара смазана чем-то клейким, но, внимательно рассмотрев, даже ковырнув ногтем, убедился, что шар прилипает сам по себе, и именно к рукам. Подставленный нейлоновый тросик от фонарика, перчатка скафандра, а затем клок оберточной ткани к шару не прилипли.

Внутри него просвечивали какие-то хитросплетения проводов, серебристые цилиндрики и квадраты. От шара шли три провода, покрытых чешуйчатой, явно из золота изоляцией.

Джона изумила инструкция, приложенная к прибору, всего пять пунктов. Разъем № 1 — к выходу приемной сферической антенны. Разъем № 2 — к каналу «Информ» бортовой ЭВМ. Разъем № 3 — вход в приемный сигер «Видеоэкрана». Операция № 4 — соединить «Информ» — канал ЭВМ с сигером «Видеоэкрана». Операция № 5 — разблокировать Систему Защиты патрульного спутника «Ц».

Пункт № 5 Джон Армстронг прочитал несколько раз, это его насторожило. Система «Ц» — никто, кроме нескольких «твердолобых» из Института Мозга, не знал принципа ее работы. Эта Система, предполагалось, защищает мозг космонавта от вторжения «РАЗУМА ВСЕЛЕННОЙ». По теории «твердолобых», из мрачных глубин Космоса может прийти некий сигнал, способный взорвать психику космонавта. «Твердолобые» настаивали на том, что мозг регулярно летающих в космос подвергается воздействию слабых сигналов. Но, якобы, мифический «РАЗУМ ВСЕЛЕННОЙ» может прислать такой сигнал непредсказуемой мощности, что вызовет неадекватную реакцию космонавта на окружающий мир и действительность — это может кончиться катастрофой. Кто-нибудь из патрульных возьмет и запустит со стартовой площадки спутника всю пятерку «ядерных драконов».

«Твердолобым» не верили, сочиняли про «РАЗУМ ВСЕЛЕННОЙ» многочисленные анекдоты, но Систему «Ц», после долгих споров, все же установили на всех «Ферми». Это влетело в хорошую монету, налогоплательщики долго завывали по этому поводу, но в конце концов смирились. Им не впервой было раскошеливаться в угоду планетарным амбициям «кабинетных грызунов-ученых» и «суконных рыл-военных».

Прибор он подсоединил быстро. Все разъемы подходили друг к другу точно как по маслу. Защелкал клавишами и кнопками пульта, соединяя приемный сигер «Информ» ЭВМ с сигером «Видеоэкрана». Проверил Блок питания — норма, энергии должно хватить на минимум полчаса работы. Откорректировал градус объектива слежения солнечных батарей.

Прошло всего девять минут, а он уже был готов. Бортовая ЭВМ гудела мощно и ровно, ее зеленый «глаз» призывно мигал. Загорелся «Видеоэкран», он был чист, синеватого резкого цвета. Вздрагивал штырек включенной большой сферической антенны, на конце штырька крутился серебряный шарик из тонкой проволоки.

Джон Армстронг задумался.

Мир был безумен. В КНИГЕ СУДЕБ И ИСТОРИИ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО НЕ БЫЛО НИ ОДНОЙ СТРАНИЦЫ, СКВОЗЬ КОТОРУЮ НЕ ПРОСТУПАЛА БЫ КРОВЬ.

Ураган зависти, насилия и алчности, как выпущенный из бутылки джинн, носился из конца в конец несчастной планеты вот уже сколько тысячелетий. Он сметал целые цивилизации, нации, народы. Начавшийся однажды, он не умолкал ни на «кроху-поколение» в земном исчислении. Иногда дикие порывы его чуть ослабевали, тогда наступали «Золотые века» и периоды благоденствий. Это длилось недолго.

Удушливая волна ненависти, зародившаяся в мозгу одного человека, странным образом вызывала цепную реакцию в мозгах людей, окружающих его. И вот уже океан ненависти, насилия, войн, пожаров и убийств захлестывает вновь и вновь материки визжащей от ужаса планеты.

Нерон сжег Рим, обезумев от непрекращающейся боли в раздутом вином и едой чреве… Маленькая язва, которую сейчас ровно за десять минут удалил бы самый завалящий хирург!

Тимур Гураган и яростный Чингиз! Оба были хромыми, комплексующими и мнительными глупцами, явно страдающими маниакально-депрессивным психозом. Иначе не объяснить эту всепоглощающую жажду убийства и жестокости. Массовые, бессмысленные казни — они не вписываются в привычный трафарет «синдрома власти». Власть — вот она! Никто не покушается на нее, создавай благо своего народа, сади сад и насаждай красоту!

Иван Грозный, страдающий легкими припадками эпилепсии и жуткими приступами жестокости. Когтистыми лапами опричнины выдирающий «крамолу», «ересь» и «бунтарство» из своего покорного, верующего и смирного народа.

Мрачная шеренга Великих Инквизиторов, посылавших романтиков-крестоносцев воевать Гроб Господень. Отнимать его у тех, кто его и в глаза-то не видел! Сколько костей распалось прахом среди жарких песков Азии, «сарацинских долин» и жирных, плодородных земель «неверных»!

И совсем рядом… Красноречивый, небесталанный политик с узкими усиками и вечно падающей челкой. Заявивший всему миру, что только его работящая и талантливая нация имеет право на выживание под этим вечным небом, остальные призваны быть бессрочными и жалкими рабами, чей удел способствовать величию и процветанию этой нации. Безумный взор его видел «СИЯЮЩЕЕ КОЛЬЦО НИБЕЛУНГОВ», не замечая, как это кольцо превращается в смрадный круг лагерей, газовых камер, кремационных печей и рвов для расстрелянных.

Если бы Джон Армстронг был не космонавтом, он был бы историком.

Под сводом этого невысокого лба таился пытливый ум и недюжинная смекалка. Репутация «простецкого парня и любителя „хряпнуть“» помогала ему адаптироваться в той среде, куда он был насильно ввергнут отцом, «старым космоволком», одним из пятерки «покорителей Марса». Отец его слетал на Марс и тут же ушел «на покой», на всю жизнь сохранив в душе панический ужас перед глубинами Космоса и горькие воспоминания о целой цепи неудач, аварий и случайностей, едва не погубивших экспедицию к красной планете Бога войны.

Все имеет начало и свой конец. Все предопределено. Горько заблуждается тот, кто мнит о независимости своих поступков в промежутке между НАЧАЛОМ и КОНЦОМ. Там царит СУДЬБА, и никому не дозволено демонстрировать ей свое пренебрежение, тем более, вмешиваться в ее кропотливую и необратимую работу.

Было суждено именно ему пронести ту злосчастную бутылку мимо ока инспектора, именно ему «поиграться» с лазерной пушкой, чтобы за счет жизней экипажа «МИА-11», сбитого мощным пучком излучения, остаться на сверхнормативное дежурство. И Руди… Разве случайно подвернулась нога у этого жилистого крепыша?!

Джон Армстронг посмотрел на часы — еще минута до назначенного Филом Экельсом доклада о готовности. Он задумчиво обвел взглядом датчики, экраны, индикаторы — всю свою сложную, компактную аппаратуру. Интересно, а как включается эта штуковина? Красный шар, от которого шли три золотистых провода, висел неподвижно в метре от него. «Твердолобые» в инструкции ничего не сказали о включении, может быть, это происходит по сигналу с Земли?

— Как дела, пьяница?

Джон опять вздрогнул, с ненавистью посмотрел на белый пластиковый диск динамика «Связи». Он бы сам доложил, неймется Гепарду, за тридцать секунд до срока сам лезет в эфир, чтоб ты изжогой всю жизнь мучился.

— Сделано, сэр, согласно инструкции прибор «№ 3-альфа»…

— Ладно-ладно, верю и… надеюсь, что ты все сделал, как надо. Джонни, я рядом, а с тобой будет работать Алекс Штейн, ты понял?

— Еще бы. Слушаюсь, сэр!

— Вот-вот, слушайся его, как Бога! Ты о нем слышал?

Джон от возмущения даже задохнулся. Этот Гепард чертов совсем его за дебила держит! Еще бы он не слышал об Алексе Штейне! Крупнейший ученый современности, физик-ядерщик, неожиданно сменивший кресло директора Института Ядерной Физики на кресло директора Института Мозга. Вислогубый карлик с огромным горбом, непропорционально большой головой и ехидными маленькими глазками.

— Джонни! Это говорит Алекс Штейн!

— Да, сэр!

Высокий, резкий, как у всех карликов, голос Алекса неприятно действовал на нервы. Джон Армстронг протянул руку, покрутил ручки настройки — убрал высокие тона тембра, добавил низких. «Верещит, как кошка с прищемленным хвостом!» — подумал он.

— Джонни! От тебя требуется минимум — включить «Кентавра» и потом следить за экраном, ты понял?

— Да, сэр! А как включается эта хреновина? В инструкции не сказано, и потом…

— Не молоти языком, Джонни! Будешь молотить им тогда, когда тебе будет дана команда. Сейчас ты в секторе № 8, проходишь Аляску, так вот, ровно через минуту включишь «Кентавра». Это очень просто, там, откуда идут эти три провода, точно между ними, есть отверстие, сунешь туда палец. Свой ГОЛЫЙ ПАЛЕЦ! И не вздумай надевать гиленовые перчатки, заблокируешь «Кентавра» на сутки! Повтори!

Джон повторил, с недоумением поглядывая на шар. Ну и «твердолобые», и чего это им пришло в голову называть этот шар-прибор «Кентавром»?

Мифический полуконь-получеловек, согласно легендам, только и делал, что гонялся за бабами да из лука в кого попало…

Джон подтянул шар за один из проводов, перевернул его, нашел в основании отверстие, небольшое, как раз пальцу пройти.

По таймеру оставалось пятнадцать секунд. Десять! Пять!

Джон вздохнул и сунул в отверстие палец. Его тут же тряхнуло током. Не ожидавший Джон громко выругался, выдернул палец, оттолкнул шар. Он отплыл, закачался.

— Ну-ну, Джонни, ток небольшой! Я не стал тебе говорить, чтобы ты не «мазал» картину биополя. Страх, волнение, короче, любая эмоция смазывает картину индивидуального биополя.

— Предупреждать надо, — недовольно буркнул Джон, разглядывая шар.

А прибор осветился изнутри, горел ровным, багровым светом. Цилиндрики и квадратики внутри шара пришли в движение, словно плавали там вне всякого порядка.

— С этой секунды, Джонни, сигнал от тебя поступает на Координационный Пульт Института, потом на Главный Компьютер, у нас здесь большое опоздание, почти двести двадцать секунд. Поэтому смотри на экран и рассказывай все, что видишь, договорились?

— Ничего я не вижу, экран чист!

— Ему тоже разгон нужен, быстрый какой! Жди!

Джон Армстронг скрестил руки на груди, со скукой уставился на экран. Он ожидал большего, а тут… Опять очередная шпионская «гляделка»? Сколько он их переиспытывал за годы работы, бог ты мой! Одни лучше, другие хуже, одни безотказны, другие вечно ломаются и капризничают, но суть одна — высмотреть то, что давным-давно всем известно. «Твердолобые», поди, хапнули у «суконных рыл» круглую сумму, вот и придумали эту хреновину по их заказу! Чтоб вас!..

По экрану побежало множество точек. Местами они образовывали скопления, прямо точечные «туманности», от них шли слабые, едва видимые концентрические круги.

— Точки вижу какие-то. Много, проплывают по экрану и появляются снова!

— Хорошо, Джонни, хорошо! А среди этих точек ОЧЕНЬ ЯРКИХ НЕ ВИДНО?

— Нет, все одинаковые. Похоже на звезды, скорее, на Млечный Путь! Что это?

— Это? Это люди, Джонни! Внимание, Контрольный Пост № 1! Будь предельно внимателен, Джонни!

У края экрана появилась яркая точка. Она медленно плыла к центру, окруженная огромным количеством точек слабого свечения.

— Есть точка! Яркая, здоровенная, по-моему, она пухнет!

— Хорошо, Джонни, очень хорошо!

— Подходит к центру экрана, вот она в центре. Яркий свет! Все мигает!

— Говори, Джонни! Подробнее, без эмоций.

— Мелькают какие-то фигуры. Как сильный дождь по стеклу! Мутно, ничего не разглядеть. ГОСПОДИ ИИСУСЕ!

— Что там, Джонни?

— Лицо! Словно под пеленой воды! Смотрит!

— Спокойнее, как оно выглядит?

— Похоже, индеец, а? Под лицом треугольник, внутри него цифра «1».

— Отлично, Джон Армстронг! Можешь познакомиться, Тимоти Брукс, вождь племени, экстрасенс и профессор «Белой магии».

— Джон Армстронг! — машинально пробормотал Джон, недоверчиво вглядываясь в размытые черты профессора «Магии».

— Тимоти Брукс, ты отличный парень, Джон!

Патрульный спутника «Ферми-2» полковник ВВС США Джон Армстронг готов был поклясться, что из диска динамика «Связь» не раздалось ни звука! И размытые, как водою, но все же видны четко, губы этого краснокожего даже не двинулись, не шевельнулись.

— ГОСПОДИ ИИСУСЕ!

— Что там у тебя, Джонни? У нас на экранах только точка появилась.

Он что, мысли, что ли, передает?! — потрясенно переспросил Джонни.

— Передает «Кентавр», парень. Подожди… «Контрольный пост № I, Тимоти Брукс». Это я не тебе, Джонни, ну-ну, что еще?

— Он удаляется… Вот совсем исчез. Опять точки. Стоп! Сразу две яркие вспышки! Большие светящиеся точки идут к центру, дошли. И… нет, гаснут, вспыхивают и гаснут. Плывут вбок, отдельно ото всех!

— Что у нас там?

— Точки.

— Да не вам, Джонни! Я просил не отходить от «Пеленга»! Что?! При чем здесь запаздывание? С ума можно с вами сойти! На Патрульном экране корова! Вы же знаете, где ОН НАХОДИТСЯ?! Колея «Кентавра» вам тоже известна. Что?! Выйди вон, стерва! Лейтенант, займите ее место! Навсегда! Я должен ждать три минуты из-за тупости оператора.

— Сэр!

— Да, Джонни, да, мой золотой!

— Как я понял, сейчас Контрольный пост № 2?! Лицо женщины. Разрешите представиться?

— Можешь ее даже поцеловать, Джонни! Она славная девушка, ей всего семнадцать. Но как она играет на скрипке! Кстати, квадратик с номером видно?

— Да, сэр, квадрат с цифрой «2». У Вождя был треугольник, а… Хэлло, крошка! Может, сыграешь мне Вивальди?

— Джон, вы умница! Черт, как мне не пришло это в голову. Попросите ее, Джонни! Мы подержим СЕКТОР еще секунд десять! Быстрее!!

— Вивальди, милочка! Как ее зовут?

— Мари… Мари Браун!

Огромные, очень чистые глаза смотрели с экрана. Не было никаких помех, чуть-чуть только правый верхний угол трогала небольшая рябь.

— Чисто видно, сэр!

— Она у нас умница, самая способная из всех.

— Музыка! Я слышу музыку!

Огромные глаза смотрели неподвижно, не мигая. А по всему спутнику «Ферми-2», по всем его трем отсекам разносилась упоительная, переливающаяся, как весенняя капель, музыка Вивальди.

— Сэр, это было непередаваемо, — прошептал Джон Армстронг, когда по экрану опять побежали точки.

— Постов всего пять, Джонни, потом территория Федерации, там тоже кое-что есть, но никакого контакта! Просто зафиксируешь. Докладывать ничего не надо. Все пишется.

— Сэр, эти скопления точек — это города?

— Да, Джонни. Конечно, ты видишь не всех людей, а… как бы это сказать, самых талантливых, что ли?! Что? Подожди, Джонни. В самолете? А-а! Джонни, те две точки, что отплывали, как ты сказал, в сторону от остальных — это два парапсихолога в самолете. Летят на Международный Симпозиум в Индию. Надо запросить борт, они ничего не почувствовали?

— Ну и ведьма!

— Что там, Джонни? Агата Стивенсон? Осторожнее, парень, она не любит грубиянов.

— Грозит с экрана, сэр. У нее кружок с цифрой «3». Повернулась в профиль.

— Не может быть?! Вот, черт!

— Сэр! Какая-то пустыня! Горы, кратеры и… Мрачно тут, сэр! А эта ведьма скачет по горам, как коза!

— Не обращай внимания, Джонни, Агата хочет доказать, что она посещает звезды! Это она, наверное, по Луне галопирует. Ну ее. Маразм, но игра воображения потрясающая!

— А может и вправду, сэр? Уж больно похоже… Опять рожи корчит! Ей только помела недостает.

— Да замолчишь ты или нет? Говорят, не связывайся! Агата у нас Золотой фонд! Хочешь, чтобы головная боль привязалась или судороги? Кстати, ты сейчас над Вашингтоном, ну и что тут у нас?! Созвездие?

— Старуха лезет, сэр! Сквозь точки проявляется.

— Тщеславная у нас Агата. Надо ей на ферму пару породистых овец прислать, слабость ее. Что столица?

— Мало, сэр. Гораздо меньше, чем там, где проходили. Шар сильно гудит, не перегрелся?

— В режиме, Джонни. Пост № 4. Ты готов? Только не падай в обморок!

В отличие от предыдущих, эта святящаяся точка стала разбухать, не достигнув и пятой части пути до центра экрана. Через несколько секунд экран ярко осветился, из глубины стремительно стали набегать какие-то образы, символы, картинки… Джон не успевал фиксировать. Потом разом все остановилось, как в стоп-кадре. На экране был виден голый ребенок, не более полутора лет, сзади него большое, во весь экран, застывшее женское лицо. «Наверное, мать!» — подумал Джонни.

— По-моему, время, что ты замолчал? Как тебе наш Джорж?

— Ребенок… А сзади него женщина.

— Транслирует Джорж! Подожди, сейчас он еще заговорит, он у нас болтливый.

«ТЕПЛО… — четко раздалось в мозгу у Джонни Армстронга. — ТЕПЛО!

ДАЙ-ДАЙ-ДАЙ, СИСЬКУ ДАЙ! Я БУДУ ПРЕЗИДЕНТОМ… А СЕЙЧАС ОБДУЮСЬ, А СЕЙЧАС ОБДУЮСЬ… И ПУСТЬ ОНА ПРИДЕТ. Я БУДУ ПРЕЗИДЕНТОМ!»

Джон Армстронг оторопел. Малыш на экране болтал ногами и пускал пузыри. А в мозгу патрульного четко звучала одна и та же нахальная фраза: «Я БУДУ ПРЕЗИДЕНТОМ!»

— Этот прыщ, сэр, этот молокосос говорит, что он будет Президентом! Мистика, сэр!

— Да нет, это «БОЛЬШОЙ КОМПЬЮТЕР» перевел в слова символы, родившиеся в его башке. Он просто ощущает себя центром Вселенной, вот и все! Четко было видно, Джонни? То-то. Наша надежда. Колоссальная биоэнергия, по тесту Страверга семь единиц — выход в КОСМОС! Около этого парня энцефалограф зашкаливает. Что он делает?!

— Треплется! — с улыбкой произнес Джон, прислушиваясь, как внутри головы его словно ворочалось, выговаривая всякую смешную чепуху, нечто теплое, мягкое, нежное и очень трогательное, беззащитное. — Теперь говорит, что «СИСЬКА БОЛЬ-ШАЯ-БОЛЬШАЯ… МОЛОКА МНОГО-МНОГО!»

— Жрать любит. Значит, договорились, Джонни! Что бы ни увидел над Федерацией, молчишь, как рыба!

— Слушаюсь, сэр! Умру, но не пророню ни звука! А это Пост № 5?!

— Все, Джонни, здесь все ясно. Это не человек, это машины — установка «БИОХРОНОР», уж она-то с тобой не будет разговаривать.

— Сэр, опять эта старуха лезет! Вроде ее нос мелькает.

— Гони ее в шею, Джонни!

В последний раз кривой ведьминский нос и выпученные глаза мелькнули, когда спутник «Ферми-2» с патрульным Джоном Армстронгом на борту подходил к границам Федерации.

* * *

Он появился неожиданно. Бледный, как полотно, его шатало. Он прошел всего три шага от КЛОАКИ и упал, плашмя, без звука, далеко вытянув вперед худые, тонкие руки. Грязный, когда-то белый халат, обтрепанные брюки и рваные ботинки на босу ногу.

Матвеев заметил его только тогда, когда он уже падал.

Двое лежавших неподалеку «спецназовцев», давно дремавших от безделья и скуки, тут же вскочили, наставив на неизвестно откуда появившегося человека стволы автоматов.

Дьял валялся на куске разбитого бетонного блока, связанный по рукам и ногам парашютными стропами, с кляпом во рту, ворочал дико красными глазками, хрипел и пытался брыкаться. Матвееву надоел его вой, и он велел связать здоровилу-мутанта.

Матвеев подержал пистолет в руке и опять засунул его за широкий кожаный ремень. Похоже, этот скелет не имеет при себе никакого оружия. Да и слишком он был худ и слаб, этот фельдшеришка из морга, доморощенный пророк и «мессия», странный человек, которого разыскивали все спецслужбы могучей державы. Искали-то его, конечно, здесь, на СВАЛКЕ. Но, как стало известно Матвееву от знакомого опера, so все города Федерации были разосланы фотографии В. Смагина и инструкции по действиям после обнаружения.

«И вся королевская конница, вся королевская рать…» — неожиданно для себя мысленно прочитал Матвеев слова какого-то детского стихотворения. Кажется, из древних поэтов. Матвеев подошел, встал на жесткой щебенке, усеявшей этот участок возле самой КЛОАКИ, принялся рассматривать лежавшего человека.

И какого черта им всем от НЕГО надо?! Что он такого сделал, в чем его вина? Ну, оживил манекенщицу, голубя дохлого в воздух поднял, а что в этом плохого?! Идет разговор о сбитых вертолетах, погибшем отряде спецдесанта… Но он-то при чем? Как мог этот изможденный человек сбить в одночасье вертолетный полк?! Бред! Брехня! Кому нужны эти сказки? При чем здесь Президент?! Почему именно он занимается судьбой и поисками этого Смагина?! ЛИЧНО! С какого бока тут Матвеев? И ПОЧЕМУ, ЗА ЧТО, ВО ИМЯ ЧЕГО ОН, МАТВЕЕВ, ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ УВИДЕВШИЙ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА, ДОЛЖЕН ЕГО УБИТЬ?

Матвееву то и дело приходилось немного поворачивать голову вправо, потом влево, мешал проклятый респиратор. Наконец он не выдержал и сорвал, отбросил респиратор далеко в сторону. Ну его! Сейчас вызовут по рации тех, кто ушел прочесывать СВАЛКУ в этом районе, погрузят в вертолет «пророка» и здоровилу-мутанта, и привет!

«Интересно, а откуда это он вылез?»

Матвеев оглянулся на бурлящую поверхность «дьявольского болота», как он его мысленно окрестил. Неужели из этой ядовитой мешанины? Вправо не обойдешь, далеко, я бы тут же заметил, влево — тем более.

Двое «спецназовцев» медленно пошли к нему, переговаривались тихо на ходу, стараясь, чтобы он не услышал, что ли? Матвеев ухмыльнулся — СИСТЕМА! Гром ее разрази! Начальник думает, что это он контролирует подчиненного, ан, нет! Сам начальник находится «под колпаком» у подчиненного, а тот, в свою очередь, контролируется собратом, а тот… И так бесконечно. Система.

Дьял с ненавистью следил за Красивыми. Дьял не мог желать себе смерти. Он желал смерти Красивым. Мгновенной и самой жестокой. «О, великая Луна! — молил Дьял. — Они хуже хайду! Убей их!»

Раздался глухой, приглушенный респираторами крик. Там, где только что шли «спецназовцы», разверзлась дыра! Из нее выплеснулся язык оранжевой жидкости, повалил удушливый пар, что-то зашипело и… Все исчезло! Только кое-где из трещин, из недр СВАЛКИ, пробивались тонкие струйки белесого пара.

«Азотная дыра!» — с ужасом подумал Матвеев. Оглянулся на своих солдат, что лежали далеко от этого места. Все семеро вскочили, стояли редкой цепочкой. В блестящих защитных шлемах, в толстых бронежилетах, с автоматами, увешанные черт знает чем, да еще в респираторах — они казались выходцами из другого мира.

А Дьял прямо корчился от смеха. Если бы не кляп, засунутый глубоко в его прожорливую пасть, эти Красивые услышали бы, КАК СМЕЕТСЯ ХАЙ В МГНОВЕНЬЕ ИХ ГИБЕЛИ. «Чтоб вы сдохли! Чтоб вас пожрал БОЛЬШОЙ ПОКОЙ с вашими летающими машинами и штуками, из которых идет огонь! Хай с вами!»— мысленно орал им Дьял, корчился и извивался.

Рация находилась у одного из провалившихся в азотную дыру. И Матвеев нахмурился, секунду раздумывал, поглядывая на извивающегося на куске бетонного блока мутанта. Потом махнул рукой, привлекая внимание солдат, показал два пальца, отвел руку влево. Тут же двое крайних сорвались с места, побежали к нему.

Все-таки тяжело дышать тут! Матвеев потер ладонью горло. Это при ветре. А каково здесь, когда стоит безветрие и жара? Ад!

— Пройдите за ушедшей группой, осторожно, верните всех назад, время есть, идти с интервалами. И никакой спешки — это СВАЛКА! Угробите себя и товарищей!

— Майор! — сказал один из побежавших «спецназовцев», здоровяк с белыми волосами и красными глазами альбиноса. — В «вертушке» еще рация есть, может быть, по ней…

— Запрещено! Я не имею права переключить волну ни на секунду.

— Что за… — начал альбинос и осекся, наткнувшись на застывший Взгляд Матвеева. — Слушаюсь, майор, разрешите выполнять?

Он кивнул, отвернулся, стал смотреть на лежащего неподвижно Смагина. Хлопнула дверца вертолета. К Матвееву шел командир машины, испуганно озираясь по сторонам. Еще бы! СВАЛКА, она кого хочешь напугает! Тут жди подлянки из-за каждого угла, из-под каждой кучи мусора, от каждого кургана и холма. СВАЛКА. Чужой мир. Другая планета.

— Майор! Это он и есть?

— Да.

Вертолетчик с жадным любопытством разглядывал лежащего, хлопал ресницами. Неожиданно всхлипнул.

— Как же он наших-то, а? Тридцать машин, майор, тридцать! И какие парни были!

— А кто тебе сказал, что это он?

— А кто же? — вертолетчик недоуменно покачал головой. — У мутантов оружия нет. А машины, говорят, как орехи лопались!

Вертолетчик со страхом оглянулся на бурлящую КЛОАКУ.

— Майор, — вертолетчик перешел почему-то на шепот, Матвеев еле-еле различал слова из-под его респиратора, — эта пакость-то громче стала шуметь!

— Ничего не слышу! — разозлился Матвеев.

— Говорю, болото это, Клоака вонючая, шумит громче! Как сели, не так, а теперь бурлит, аж на берега плещет.

— Вижу.

Матвеев с беспокойством посмотрел в ту сторону, куда ушла группа поиска и двое солдат. Скоты! Сказано же, недалеко! Прочесали, осмотрели, убедились — никого нет, и назад!

Смагин застонал. Затем закричал. Пальцы его царапали щебенку, он пытался встать. Судорожным движением схватился за затылок одной рукой, вставал на колени, упираясь другой рукой, мотал головой.

— Связать его надо, майор! — задохнулся от ужаса вертолетчик. — У него банда тут. Машины как орехи лопались, никогда никто такого не видел! Новое оружие у них… у него… новое оружие, убей меня Бог! Ни один прибор ни одного вертолета НАПАДЕНИЕ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАЛ! Молчали локаторы, понял?!

— Заткнись, пилот, без тебя тошно.

Смагин стоял, держась за затылок, покачивался, тяжело, с хрипом дышал.

Матвеев тревожно оглянулся — где проклятые солдаты?

— Кто вы? — голос Смагина был неожиданно мягким, приятным.

— Чем можем помочь?

Матвеев с жадным любопытством вглядывался в лицо стоящего перед ним человека. Что-то есть, думал он… Мягкие волосы, разделенные ровным пробором, падают на плечи. Тонкий нос, провалившиеся скорбные глаза, усы, бородка… Что-то в нем есть…

А Дьял наконец-то вытолкнул изо рта кляп. Тут же завыл, глухо, страшно, переходя от низких нот к самым высоким. Смагин вздрогнул, повернулся в его сторону, прищурив глаза, всмотрелся.

— Зачем вы его…

Метрах в ста, с той стороны, куда ушла группа солдат, взвилась красная ракета. Матвеев облегченно вздохнул. Нагромождения мусора, гигантские завалы металлолома, бетонного крошева мешали рассмотреть приближающуюся группу, но Матвеев не сомневался, что скоро она будет здесь.

— Зачем вы связали его? Он мутант, изгой. Они и так несчастны, что вам от них нужно?

— Ты, тварь! — неожиданно заорал вертолетчик. — Где твоя банда? Ублюдок, как вы сбили вертолеты, а? Оружие, да? Новое оружие, сука? Из «Движения», да?! Лазерами разжились?!

Смагин с изумлением смотрел на вопящего человека. Страшно болел затылок. Во рту было сухо и неприятно. Там, в недрах Земли, ему стало худо. Очень худо! Словно его накачали по самые ноздри чем-то таинственным, могущественным и бесконечно горячим! Он прямо ощущал этот переизбыток энергии в себе! Тело было слабым, немощным, но дух его… Так и хотелось выплеснуться, отдать окружающему миру то, что скопилось внутри воспаленного мозга.

— Воды! — попросил он тихонько, вглядываясь не в того, что только что орал, выкрикивал непонятное и злое, а в другого, со стального цвета волевыми глазами. Где-то он его видел? Почему ему так знакомо это лицо!

Смагин мелкими глотками пил из фляжки Матвеева, искоса посматривая на него удивленными и любопытными глазами.

Из прохода быстрым шагом вышла вся группа «спецназовцев».

Матвеев быстро пересчитал их глазами, облегченно вздохнул.

— Развяжите мутанта, он будет со мной, он никого не тронет.

Матвеев вслушался в этот голос, он явно имел повелительные нотки! Матвеев усмехнулся — «пророк» играет в пророка? Ну что ж, если ему так хочется… пристрелить дикаря — это секунда. В конце концов все окончилось удачно! И на плечах уже стынут генеральские погоны, а? Вот он, «Христос»! Обыкновенный мужик на хромой ноге, идет, припадая на высохшую ногу, сильно отмахивая руками.

Солдаты, вертолетчик и Матвеев с любопытством, молча смотрели, как ОН дохромал до связанного мутанта, нагнулся над ним, завозился со стропами от парашюта. По едва заметному знаку Матвеева пара солдат отошла к проходу. На всякий случай. Хромой-хромой, но и приказ есть приказ.

Смагин долго возился. Наконец Матвеев догадался кивнуть сержанту, тот широко улыбнулся, подбежал к мутанту, полоснул ножом по стропам, стягивающим руки, потом по стягивающим ноги, вернулся на место.

Дьял с трудом встал. Топтался, разминая ноги, растирал руки о грудь, клацал по-собачьи зубами, со злобой озирался на солдат.

Смагин захромал обратно. Дьял неохотно потянулся за ним. Было видно, как ему страшно, этому гиганту-мутанту, как сереет его рыхлая, пористая кожа и бегают маленькие, налитые кровью глазки.

Смагин встал опять туда, где до этого стоял. Мутант навис сзади него огромной застывшей глыбой.

Подошедшие солдаты образовали широкий круг, вернее, три четверти круга. Сзади была КЛОАКА.

Смагин вспомнил. ОН ВСПОМНИЛ, ГДЕ ВИДЕЛ ЭТИ СТАЛЬНОГО ЦВЕТА ГЛАЗА И УПРЯМЫЙ, КВАДРАТНЫЙ ПОДБОРОДОК.

— Я узнал тебя, Лев Матвеев, — сказал Смагин, потирая пальцами виски. — Был парад знаков Зодиака, ты там был! Ты родился девятнадцатого августа под знаком Льва в год КРЫСЫ.

— Чокнутый! — вертолетчик толкнул Матвеева локтем. — Про крыс молотит.

А Матвеев угрюмо молчал. Странной была вся эта история.

Странное место было уготовано в ней и ему, Льву Римовичу Матвееву.

— Ты пришел за мной?

— Да, — кивнул Матвеев. — Мне приказано доставить вас в Область. Оттуда в ЦЕНТР.

Смагин задумчиво тер виски. Голову отпустило немного, словно из нее что-то перелилось в шею, растеклось по всему телу, некий избыток… Теперь горячо было ногам, ступни жгло, словно он стоял на раскаленных углях.

— Хай! — неожиданно рявкнул Дьял, так что все вздрогнули. — Дьял Красивых хррррр! — он быстро защелкал зубами, как будто ловил блох.

— Людоед, падла! — наклонил голову всезнающий сержант «спецназа».

Загомонили солдаты.

— Зачем этого с собой тащить? Укусит еще…

— Кончить его!

— У нас «Сверчок» комвзвода был, его мутант за руку укусил, потом полгода не заживало! Ядовитые они, мутанты эти.

Матвеев на «Сверчка» вздрогнул, сразу вспомнив своего конвоира, что летел с ним в Ясногорск. Где-то он теперь, болтливый Сверчок?

— Тихо всем! Мутант останется здесь. Не трогать его. Смагин, пройдите к машине! Сержант, оттащите мутанта в сторону. И не хватайтесь за него, получите ожоги. Я говорю, голыми руками не хватайте.

Матвеев покосился на смущенного молодого солдатика с перевязанными кистями рук. Он стоял в стороне, переминался с ноги на ногу. Неопытный парень схватился за руку Дьяла, помогая товарищам связывать ничего не видящего мутанта, а теперь на ладонях вспухли большие багровые пузыри. Опытные работали в перчатках из флаксовой тонкой резины.

Смагин поднял голову, медленно оглядел круг солдат, задержал взгляд на Матвееве и покачал головой.

* * *

Именно в это мгновение на экране патрульного спутника «Ферми-2» полковник ВВС США Джон Армстронг увидел большую светящуюся точку, медленно вползающую на экран.

Это была даже не точка, а большое пульсирующее пятно. От него бежали спиралевидные волны, которые тоже светились.

Первым движением Армстронга было включить тумблер «Связи», но он вспомнил приказ горбуна из Института Мозга, отдернул руку. Насвистывая привязавшуюся песенку о девчонке-Америке, он следил за расширяющимся пятном, оно совсем подошло к центру экрана.

* * *

КЛОАКА загудела низко, как-то яростно. Поверхность ее из бурлящей, разноцветной, покрытой лопающимися пузырями и фонтанами выплесков, вдруг стала зеркально-чистой, неподвижной, как громадное озеро ртути! И она отливала, как ртуть, — тяжело, матово и в то же время прозрачно-серебристым светом.

…И ВСЕ, ЧТО ТАИЛО ЕГО ПЕРЕПОЛНЕННОЕ ВНУТРЕННИМ СВЕТОМ ТЕЛО, ВЫПЛЕСНУЛОСЬ В ЕДИНОЕ МГНОВЕНИЕ УСИЛИЕМ ВОЛИ НАРУЖУ. ЕГО ОКУТАЛО СЕРЕБРИСТЫМ, МЕРЦАЮЩИМ ОБЛАКОМ. БЫЛ В ЭТОМ ОБЛАКЕ И НЕСЧАСТНЫЙ МУТАНТ С ПОЛНЫМИ НЕНАВИСТИ ГЛАЗАМИ, ГОТОВЫЙ УМЕРЕТЬ, НО НЕ ПОДПУСТИТЬ НИ ОДНОГО ИЗ ЭТИХ КРАСИВЫХ К ТОМУ, КОГО НЕ ЗВАЛИ.

…И УЖЕ НЕ ОБРАЩАЯ НИ НА КОГО ВНИМАНИЯ, ВЕДОМЫЙ СТРАННЫМ ЧУВСТВОМ ОТРЕШЕНИЯ ОТ ПРОИСХОДЯЩЕГО, ОН ПОШЕЛ К КЛОАКЕ… И ОНА ПРИНЯЛА ГРУЗ ТЕЛА ЕГО, И ГРУЗ ТЕЛА МУТАНТА, И ШЛИ ОНИ ПО НЕЙ, КАК ПО ТВЕРДОЙ ПОЧВЕ. СЛЫШАЛ ОН ГОЛОС ЗЕМЛИ В СЕРЕДИНЕ СУЩЕГО СВОЕГО, НЕЖНЫЙ, ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ И ТИХИЙ. НЕ ВДУМЫВАЛСЯ ОН В ТО, ЧТО ГОВОРИЛА ЗЕМЛЯ, КАК РЕБЕНОК, ЗАСЫПАЯ, НЕ ВДУМЫВАЕТСЯ В НЕЖНЫЕ СЛОВА МАТЕРИ СВОЕЙ, А ДОВЕРЧИВО ПЛЫВЕТ НА ВОЛНАХ ЛЮБВИ И ПОКОЯ К ПРЕКРАСНЫМ СНАМ СВОИМ.

…СЕРЕБРИСТОЕ ОБЛАКО, ОКУТАВШЕЕ ИХ, БЫЛО ПОДОБНО ХРУСТАЛЬНОМУ КУПОЛУ. ИХ ФИГУРЫ ПРЕЛОМЛЯЛИСЬ ВНУТРИ КУПОЛА, ОТРАЖАЛИСЬ В СТЕНКАХ ЕГО ИСКАЖЕННЫЕ… КАЗАЛОСЬ, ЭТО НЕ ДВОЕ, А ЦЕЛАЯ ТОЛПА ПЛЫВЕТ В СЕРЕБРИСТОМ ПУЗЫРЕ СТРАННОГО СВЕЧЕНИЯ ПРЯМО ПО ЗАСТЫВШЕЙ ТЯЖЕЛОЙ РТУТНОГО ЦВЕТА ГЛАДИ КЛОАКИ.

Но еще прежде, до таинственного этого движения, попытались их взять. Первым опомнился сержант. Старый «волкодав», нагнув голову, быком ринулся на этого дохлого преступника. И страшно ударился сержант о невидимую стену, упал, отброшенный, с разбитым лицом, почти теряя сознание, завертелся волчком на щебенке.

Смотрел секунду Матвеев, ощущая, как сползает с лица краска, холодом заливает щеки. А потом рявкнул:

— Взять их!

И еще трое упали на щебенку, ударившись об окружавшее Смагина и мутанта облако. Смагин шел спокойно, а мутант вертел башкой, показывал зубы, резко оборачивался… И не понимал, что происходит, почему эти Красивые падают, словно разбиваются о стену, не могут добраться до них?

Вертолетчик сел на щебенку, закрыл глаза ладонями, подсматривая в щель между пальцами, и скулил щенком. Он был в шоке.

И тут открыл огонь тот молоденький, обжегшийся об мутанта солдатик. Перехватил автомат забинтованной рукой, нащупал пальцем курок и дал «от пуза». И сразу все замерли. Смотрели. Дернулся было Матвеев, но тоже застыл, только царапал ногтями горло.

Видно было, как пули рикошетом уходили от серебристого облака, визжали и стонали где-то далеко-далеко.

Били со всех стволов. Грохот стоял над СВАЛКОЙ и КЛОАКОЙ. Пороховая гарь окутала группу людей, сбившихся в одну перепуганную кучу.

Двое уходили по КЛОАКЕ. Один, сильно хромая, отмахивая руками. Другой, огромный, обросший шерстью, косматый и страшный, шел то чуть впереди, то отставал, непрерывно оглядывался и скалил на берег зубы.

Били со всех стволов. Грохот стоял на СВАЛКОЙ и КЛОАКОЙ. Пороховая гарь окутала группу людей, сбившихся в одну перепуганную кучу.

… Вертолет шел на предельной скорости. На гофрированном железе пола лежал сержант. Накачанный наркотиками из бортовой аптечки, он то порывался петь, то ругался, дико озираясь.

Матвеев смотрел в иллюминатор. По его щекам текли слезы.

— «…И ПО МОРЮ, АКИ ПО СУШЕ ШЕДШИ…» — шепнул он. И замолк.

Джон Армстронг быстро вгляделся в показания приборов — норма! Шла запись. Придвинулся ближе к экрану. Оттуда на него смотрело такое странное, удивительно доброе и несчастное лицо, что у патрульного защемило сердце.

Они встретились глазами.

«КТО ТЫ»? — спросил неизвестный.

Джон Армстронг беспомощно развел руками, быстро приложил палец к губам, покачал головой.

«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОТВЕЧАТЬ? НЕ ХОЧЕШЬ? ТЕБЕ НЕ ВЕЛЯТ?»

Джон кивнул.

И опять он отметил, что человек не шевелил губами, его слова, его МЫСЛИ САМИ ПОЯВЛЯЛИСЬ В ГОЛОВЕ ДЖОНА. ТАК, СЛОВНО КТО-ТО РИСОВАЛ САМИ МЫСЛИ ГДЕ-ТО В ЦЕНТРЕ МОЗГА ОГНЕННЫМИ, ЯРКО ВСПЫХИВАЮЩИМИ БУКВАМИ.

«МОЙ НАРОД БОЛЕН. ЕМУ НАДО ПОМОЧЬ. Я ПРИШЕЛ В ЭТОТ МИР, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ЕМУ. МЕНЯ НЕ БЫЛО, А ПОТОМ Я СТАЛ».

Джон раскрыл рот, чтобы спросить — как это тебя не было, парень? А где ж ты был? Но удержался.

«ТЫ ВЕРУЕШЬ?»

Джон улыбнулся, подумал и кивнул.

«Я НЕ ЗНАЮ, ОТКУДА Я ЗНАЮ, НО СКАЖУ… ГРЕКИ ПЕРЕВЕЛИ ВЕТХИЙ ЗАВЕТ ЗА ТРИСТА ЛЕТ ДО РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА. ШЕСТНАДЦАТЬ СТОЛЕТИЙ ПИСАЛАСЬ КНИГА ЭТА, А ПИСАНА ОНА НА ДРЕВНЕЕВРЕЙСКОМ, СИРИЙСКОМ И ХАЛДЕЙСКОМ НАРЕЧИИ…»

«Этот парень болеет! — с жалостью подумал Джон. — Помешан на религии. Книжник! Чего это он про Завет, а?»

Вокруг головы этого человека Джон обнаружил какое-то свечение. Словно бы светлый, немного наклоненный книзу диск светился за его затылком.

«БРАТ МОЙ! Я ПРИШЕЛ. МНЕ ПЛОХО. НЕТ КНИГИ ЖИЗНИ У ЭТИХ ЛЮДЕЙ, НЕТ БИБЛИИ. НИ У КРАСИВЫХ, НИ У СТРАШНЫХ, НИ У КОГО НЕТ, ЕЕ НИГДЕ НЕТ! БРАТ МОЙ, Я ЗНАЮ, ТЫ РАССКАЖЕШЬ ТАМ, ОТКУДА ТЕБЯ ПОСЛАЛИ, РАССКАЖЕШЬ, ЧТО ВИДЕЛ МЕНЯ… Я ГРЕШЕН И НЕСЧАСТЕН! ДУХ МОЙ ДЕРЖИТ МЕНЯ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ, КОТОРУЮ УЖЕ НЕЛЬЗЯ СПАСТИ… БРАТ МОЙ, НЕТ КНИГИ ЖИЗНИ!»

«Господи, что он заладил-то? Несет этих экстрасенсов по „закоулкам“. Этот на какой-то Книге чокнулся».

«Я ОСТАВЛЮ ТЕБЕ МЕТУ СВОЮ… ОНА ПРОЙДЕТ СКОРО, НО ЭТО БУДЕТ ЗНАК ОБО МНЕ, ЧТО Я ПРИШЕЛ! И… Я НИКОМУ НЕ НУЖЕН, БРАТ МОЙ!»

Изображение закачалось, разъехалось, его словно смывало струями дождевой воды. Только светлый диск долго держался в центре экрана и исчез последним. И снова пошли точки, точки…

Спутник «Ферми-2» подходил к границе Федерации, когда Джон Армстронг случайно глянул в маленькое зеркало, встроенное в предплечье малого скафандра, и дико заорал.

НА ЛБУ ПОЛКОВНИКА ВВС США ЯРКО СВЕТИЛСЯ И ОТЛИВАЛ ГЛЯНЦЕМ ШИРОКИЙ, ГЛУБОКОГО СИНЕГО ЦВЕТА КРЕСТ.

Ни яростное стирание ладонью, ни реактивы бортовой лаборатории не помогли. Только вспухла и покраснела кожа вокруг.

КРЕСТ СИЯЛ ПОБЕДНО И ЯРКО.

Джону Армстронгу захотелось напиться, как никогда.

Глава одиннадцатая. Мертвые сраму не имут

В бетонный бункер вошел Президент. Все, кого он хотел видеть, были здесь. Все, кроме Марии Долиной. Поисковый отряд пять раз прочесывал глухую местность, откуда доносился тонкий «голос» радиомаяка капсулы. Она была обнаружена сразу, но в ней никого не оказалось. Воскрешенная из мертвых, а вместе с ней агент Стас Чакин бесследно исчезли.

Президент надеялся! Этот американец славный малый! С первого сеанса установил местонахождение новоявленного пророка! Чтоб его! Вертолет с группой «спецназа» послан к КЛОАКЕ.

Президент сел на отдельный, в стороне ото всех, стул, по бокам тут же встали двое из охраны. Он закинул ногу на ногу, поочередно оглядел стоявших у стены.

«Шнейдер, ну, этот не играет в деле никакой роли! Трусливый, замученный жизнью, задерганный женами человечек. Щелкни по носу, и он всю жизнь будет вздрагивать на поднятую руку!»

Главврач горбольницы, поймав взгляд Президента, заискивающе заулыбался, для чего-то стал кивать головой, веко правого глаза задергалось, он словно подмигивал первому лицу государства.

— Шнейдер, — спросил Президент. — Этим людям, которые находятся тут, вместе с вами, им можно доверять?

Шнейдер дернулся, испуганно заозирался, словно впервые увидел, что он здесь не один. Откашлялся, прикрыв рот ладонью.

— Абсолютно!

«Вот этот, с глазами спокойными и мудрыми… Козлов, патологоанатом, он должен был проводить вскрытие Долиной. Ну-ну… А это медсестра, Симонова, жена Первого секретаря объединенных партий Области. Красивая женщина. Пережила глубокий нервный шок. Интересно, а что будет, если она узнает о расстреле мужа? Это ее добьет. Пока ей об этом не нужно знать. Рядом лечащий врач Долиной…»

Президент задумался. Молча поглядывал на стоявших у стены людей, покачивая ногой.

Сложно проложенная линия жизни его близилась к финалу. Тем более ему хотелось оборвать ее достойно. Теперь, когда, оглядываясь на тех, кто шел за ним, он не видел реальных претендентов на его «трон», теперь ему пророчат, что срок его правления подошел к роковому концу! Что есть некий МЕССИЯ, призванный сместить ЕГО! Ему грозят отставкой, гибелью — это после стольких лет кровавой борьбы, жестокости, насилия, драк с Аппаратом, закулисных интриг и попыток переворотов.

Аппарат… Что только он не вытворял, когда Президент впервые выступил с проектом Закона о частной собственности, ликвидации монополий ведомств и привилегий Иерархов! Все эти маленькие удельные князьки многочисленных партий лихорадочно объединились для свержения «крамольника» и отрицателя Системы. Он усмирил Аппарат. Усмирил, пролив море крови, нажив толпы тайных врагов. Он ввел институт Президентского Надзора и Комитет порядка и Контроля. У него не было иного выхода.

Он верил предсказаниям и пророчествам своей Джу. Она не ошибалась. По ее настоянию он ввел в стране Чрезвычайное положение. По ее рекомендациям срочно сменил руководство Надзора и КПК.

И несмотря ни на что, у него было ощущение, что его ВТЯГИВАЕТ В КАКУЮ-ТО ВОРОНКУ, ПОМИМО ЕГО ВОЛИ И ЖЕЛАНИЯ. ЧТО ВСЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, КЕМ-ТО ПРЕДОПРЕДЕЛЕНО, ТОЧНО ВЫВЕРЕНО И НЕИЗБЕЖНО.

Он обвел жестким взглядом всех этих людей. Он собрал их для того, чтобы они рассказали ему о Смагине. Он должен был знать об этом человеке хоть что-то из первых уст. Президент не сомневался, сейчас, в ближайшие часы, события начнут приобретать фатальное ускорение. Он чувствовал это.

Что он имел? Факт предсказания Джу Найдис его скорого свержения. Факт Ясногорского чуда. Факт гибели полка вертолетов с десантниками на борту. Исчезновение этого Пророка — это тоже факт. Сто пятьдесят метров монолита вершины Эльбруса ни с того ни с сего вдруг отламывается, словно срезанные гигантской бритвой, и катятся вниз, сокрушая все вокруг… А это что? Знамение?!

Когда он связался с Джу и рассказал ей об этом, надо было видеть, каким ужасом и восторгом наполнились глаза ее! Только два слова проронила она — «ЭТО ОН!». Они поразили Президента, столько в них было безысходности, отчаяния и одновременно восхищения.

— Начнем с вас! — он указал на патологоанатома. — Кратко о Смагине.

— Смагин, он… он странный…

— В чем странность?

— Понимаете, для меня труп человека, для людей моей профессии, понятие конкретное. Ну, как объяснить, я просто не могу представить, что он был живым. Это МАТЕРИАЛ, я с ним работаю. А Смагин, он под голову трупа даже подушку кожаную подкладывал, я один раз спросил — зачем? — а он говорит, мол, ему жестко! Понимаете? Он с ними как с живыми обращается. Труп привезут из отделения, а он первым делом оботрет его тряпкой влажной, «ЧТОБЫ ДЫШАЛ»! И швы после вскрытия как-то по-своему накладывал. Хирургические швы. Пил иногда, правда. Запои у него бывали.

— Властен? Скрытен? Горд?

Патологоанатом засмеялся, оглянулся на остальных.

— Кто, Смагин? Нет. Вспыльчив — да. А про остальное, — чушь.

Президент кивнул.

Ему расхотелось опрашивать остальных вызванных людей. Что могли добавить к этому тот же Шнейдер, или жена расстрелянного Первого секретаря Области, или лечащий врач? Он так и оставался загадкой, фельдшер из захолустной больницы захолустного города, работавший в «домике из кафеля», хромой одиночка, любитель выпить и обращавшийся с мертвыми, как с живыми.

Главное, Президент не знал, ЧТО ДЕЛАТЬ. Он был абсолютно уверен — посланный на СВАЛКУ вертолет с группой «спецназа», которую возглавил Матвеев, Смагина не найдет. А если найдет, то не доставит. НЕ СУЖДЕНО. Что-то произойдет.

Когда ему доложили о том, что американец Денни О'Доннел указал на СВАЛКУ, радость охватила его. Появилась надежда контролировать ситуацию. Вот привезут этого Пророка, он посадит его напротив себя… Он! ЧТО ОН?! Президент даже представить не мог, о чем может говорить с этим фельдшером из Ясногорска! Убить? Своими руками или руками Матвеева, о котором в трансе говорила Джу Найдис, — это не выход. ЧТО-ТО ВО ВСЕМ ЭТОМ БЫЛО НЕПОСТИЖИМОЕ. За гранью логики обыкновенного человека.

Президент встал, искоса посмотрел на патологоанатома и вышел из бункера. Двое из охраны быстро прошли за ним. Дверь медленно и тяжело, противно скрипя, затворилась. Щелкнул электронный замок.

— Что дальше? — тихо спросил Шнейдер, вжимаясь в стену.

— Дальше?

Патологоанатом насмешливо щурился.

— А дальше, уважаемый, мы станем лишними. Идет какая-то игра, смысла которой нам понять не дано.

— Умоляю вас, тише, тише!

— А мы в этой игре выполняем роль стоящих за спинами играющих, подсматривающих, а им это не нравится, а прогнать нас они не могут. Пока не могут. Жил-был на свете Викешка Смагин, и ныне, поди, здравствует, так вот взял он и вытащил девчонку оттуда, куда наше с вами сознание и заглядывать боится!.. Снизошла на грешного калеку-горемыку благодать, а сверху она снизошла, или снизу — это мне, простите, все равно, наплевать! Дар ему даден такой, что оторопь берет, и на таких полнокровных людей, как я, «кондратий» упасть может! Шнейдер, а кто это вам сказал, что сусальный боженька по облакам ходит и нектар фужерами попивает?

— Мне никто ничего не говорил! Подите к черту! При чем здесь «боженька»?

— А при том, мой бездарный и трусливый коллега, что глазами вы все скорбите… Хотите, скажу, что за народ мутанты эти? Откуда их генеалогическое древо тянется? Не одной ли они крови с вами, а?

— Замолчите, будьте вы прокляты! Тут уши кругом!

— Ничего. Мы же все обезьяны безродные! Безики! Побирушки у столовых Общества Милосердия. Ваши родичи на СВАЛКЕ, Шнейдер, они там выжить пытаются, и выживут, будьте уверены. А вы за похлебку милосердия после всех ложки вымоете. Почему вы не на СВАЛКЕ, Шнейдер?!

— Я вас ударю!

— Я тебе ударю, даже Викешка Смагин не откачает. Я вот когда эту рыжую Долину увидел, как она голая с кафельного пола поднимается, как трупное окоченение ей двигаться мешает, а она с глазами пустыми прямо в дверь, прямо в дверь! И думаю, салют тебе, Безик, обезьяна ты бесхвостая. НОВАЯ ЖИЗНЬ В СТЕНЫ СТУЧИТСЯ, ЕЕ НЕ ПУСКАЮТ, А ОНА СТЕНУ ПРОБИВАЕТ! Викешка в крови весь за ней следом ползет! Потом голубь этот… У Викешки глаза безумные, дышит, как астматик, шепчет что-то! Голубя в руки взял, дыханием его согревает… А у птицы-то и кровь на клюве засохла, а?! ЧТО ЭТО БЫЛО? КАК? ОТКУДА? А пошли вы все! Только будут птицы летать, Шнейдер, и цветы будут, и все-все, чего нет, — будет! И города вонючие мхом зарастут, и СВАЛКИ не будет. Шнейдер, а как придут они со СВАЛКИ-ТО, что ты им скажешь, Божий человек, почему не с ними выживал? Похлебкой встретишь? Из твоих рук, Шнейдер, НИКОГДА ПТИЦА НЕ ВЗЛЕТИТ, ПОНЯЛ? И Викешка этот хромой, он не рыжую манекенщицу оживлял, не голубя разбившегося, а МЕЧТУ ВСЕОБЩУЮ.

Начальник Отдела «Исполнения» КПК обернулся к своему заместителю. Тот напряженно вслушивался в разговор, происходивший в бункере, смотрел не мигая на колонку мощного динамика.

— Джикия, кто такой инакомыслящий?

— Враг Федерации, мой генерал.

— Умный враг. Ну, и чего вы ждете?

Заместитель растерянно топтался на месте. Он исполнял приказы, исходящие непосредственно от двух людей — Президента и Начальника Отдела. Ни тот, ни другой никакого приказа ему не отдавали. Президент, выходя из кабинета Начальника, обронил только одну фразу: «Я надеюсь на вас, парни!» Начальник только смотрит, смотрит, и вот теперь… «Ну, и чего вы ждете?» А чего он ждет?

— Слушаюсь, мой генерал.

Пулеметная очередь бросила их на стену. Бункер наполнился грохотом, пороховой гарью, стонами и криками расстреливаемых.

Дольше всех умирал патологоанатом. Он скреб ногтями бетонный пол, пытаясь куда-то подтянуться, но рука срывалась и слабла.

По щекам мгновенно умершего Исаака Шнейдера текли слезы.

Ему снилось, что он бежит босыми ногами по асфальту, убегает от матери и хохочет, хохочет! Мать не очень спешит догонять, просто быстро идет следом и ворчит, но в голосе ее нет и намека на раздражение. И вдруг он замирает перед витриной!

Боже, чего здесь только не было! Золотистые, как верхушки облаков в солнечное утро, шары, ярко-алые пирамиды из колец, заводные куклы с пышными волосами, солдатики в разноцветной форме стояли «на часах» с «всамделишными ружьями», длинные, приземистые машины, управляемые по радио, с дрожащими прутиками антенн, паровозики, кораблики, трактора, ракетные установки — все это сверкало, переливалось, освещенное сотнями ламп, бесчисленными зеркалами.

Но больше всего его поразило чучело какой-то птицы. Белая-белая, она парила над всем этим великолепием, висела немного в стороне, ближе к углу витрины. Что это была за птица! Тонкие, надломанные крылья, устремленные чуть назад, вытянутое тело, голова, оканчивающаяся острым, слегка изогнутым клювом…

— Что это, мама? — спросил он пораженный и притихший.

— Это чайка, сынок. Их уже нет. Были такие птицы на свете.

Он упросил мать купить чучело. На это ушла двухмесячная пенсия за отца. И он шел, прижимая к груди коробку с птицей, КОТОРОЙ ТЕПЕРЬ НЕТ НА СВЕТЕ, шел и плакал от счастья.

И каждую ночь просыпался и смотрел на ящик «Видео», где, распластав узкие крылья, парила ЕГО ПТИЦА.

А через месяц чучело сгрызли мохнатые городские муравьи. Он пришел после занятий музыкой, а вместо его прекрасной, гордой, белой птицы на крышке «Видео» оказалась горстка грязной трухи, по которой ползали мохнатые твари с раздувшимися брюшками… Он не заплакал. Он вскипятил большой чайник и полил муравьев крутым кипятком, вода просочилась в «Видео», безнадежно испортив хрупкий прибор. От чайки осталось одно маленькое белое перо, случайно залетевшее за кресло…

Он проснулся, некоторое время лежал с закрытыми глазами.

— Чайка!

— Что ты, миленький?

Мария тут же повернулась к нему, прижалась всем телом. Он не заметил, что произнес это вслух. В не застекленное окно их избушки был виден серый, однотонный рассвет. Боже, самая настоящая избушка! Крохотная, наверное, охотничья когда-то, а теперь заброшенная и жалкая среди этого почти умершего леса, высохших кустов. И как она уцелела, как не сгнила вместе со всем вокруг?! Может быть из-за толстых, просмоленных бревен, из которых она была сложена, из-за сухого песка и твердой, как камень, глины, на которых ее поставили? Но факт есть факт, они нашли ее, наткнулись случайно. Теперь это их дом.

— Мария! — позвал он тихонько.

— Да, миленький…

— У нас нет завтра, Мария. Ты слышишь?

— У всех есть завтра, о чем ты говоришь?

— Рано или поздно, они найдут нас. Они не успокоятся.

Она села, спустив ноги с заскрипевшей лавки, зябко куталась в его куртку. Свет из окна высветил половину ее лица, другая тонула в тени — оттого выражение ее лица было загадочным.

— Знаешь, Стас, я не дам им схватить себя. Тому, кто умирал однажды, нетрудно будет повторить это снова.

Он чуть повернул голову, стал смотреть на ее розовое, просвечивающее ухо. Опять этот запах… Так пахла горсть земляники в детстве, когда мать приносила ее в пластмассовом стаканчике из парников Большого Комплекса, обслуживающего Иерархов.

— Мария! — позвал он, задыхаясь от нежности. — Мария-а-а!

Она повернула голову, зубы ее ослепительно блеснули.

Он протянул руку, дотронулся до ее щеки, нежно провел по ней, едва касаясь, спустился рукой ниже, минуя шею, забрался кончиками пальцев за воротник платья, там было тепло, и он счастливо засмеялся.

— Глупый! Какой ты глупый! А еще работаешь в таком… таком ведомстве! Ты офицер?

Он кивнул, жадно разглядывая ее лицо. Ему не верилось, что эта женщина, такая красивая и УДИВИТЕЛЬНАЯ, была с ним! Ее целовал и ласкал он этой ночью под завывание ветра в стволах деревьев, в избушке, пропахшей смолой и древностью, пронизанной призрачным лунным светом… Ей говорил он те слова, что давным-давно таились, ворочались в душе его, слова, которые он никому еще не говорил.

— Есть хочешь?

Он отрицательно помотал головой. Мария встала и принялась бродить по избушке, трогала зачем-то старые, прокопченные стены, доски стола, угол печи, сложенной из красных кирпичей… Вчера на ночь они топили печь, жарили тушки убитых Стасом странных животных с длинными ушами, покрытых серой короткой шерсткой, Мария сказала, что она видела таких в книжке, они назывались «крольки». Название было смешным и ласковым. Эти «крольки» оказались вкусными. Только соли не было, и без белкового мугу было скучно есть. Но ничего. У него был неясный пока план, но кое-какие детали уже зрели в голове.

— Мы уйдем за границу, Мария, — тихо сказал он.

Мария вздрогнула, отдернула руку от печи, резко повернулась. Стас сразу же сел, он подумал, ей плохо, так изменилось ее лицо.

— Тебе нехорошо? — спросил он осторожно.

— Нет.

Мария внимательно вглядывалась в него, о чем-то думала, сосредоточенно покусывала зубами кончик указательного пальца.

— Что мы там будем делать?

— Жить. Говорят, там еще водятся птицы, Мария.

— Они поют на чужом языке.

Она хотела продолжить, но махнула резко рукой и вышла, чуть не ударившись о низкую притолоку.

Он посмотрел сквозь распахнутый квадрат двери наружу, туда, где были видны стволы деревьев и чахлые кусты, куда ушла Мария.

А она, присев на корточки, рассматривала в маленьком лесном ручье каких-то крохотных рыб. Они то собирались стайкой, то, словно испугавшись чего-то, бросались стремительно врассыпную. Мария даже не оглянулась на звук его шагов, продолжая пристально следить за рыбами. И только когда на ее плечо легла его тяжелая рука, она заговорила.

— Понимаешь, мы сами, сами убили это все вокруг. Люди отреклись от земли, разучились разводить огонь и сажать деревья. Первый раз в жизни я топила печь! Я не знала, как это делается. РУКИ САМИ ВСПОМНИЛИ, ты понимаешь? В каждом из нас живет Старое. Оно есть — мы. И только отталкиваясь от него, можно создать что-то новое. Мы убили эту землю. Мы так долго унижали и отрекались от Старого, что Новое не пришло! Я родилась среди этого мрачного мира, он мой, ты только не перебивай меня. Если бы ты знал, как я хотела уехать до своей смерти! Я каждую ночь представляла свой отъезд! И что я скажу, когда самолет будет пролетать над всем этим. Я теперь другая, Стас! Один из тех, что охраняли меня, сказал мерзкое слово. Про меня сказал, Стас! Он не унизил меня. Человек должен иметь хоть какое-то достояние! Моя душа была мертва, и единственным моим достоянием было тело! У меня больше ничего не было. Разве можно унизить женщину за то, что у нее ничего нет, кроме ее тела, красоты и любви. Она умеет любить, вот и все. Появился ты… Ты со мной. Но нам нельзя уходить от всего этого.

— Они найдут нас, Мария.

— Я не верю, чтобы на этой земле никого не осталось, кто бы не сажал деревья и не вскапывал огороды! Они есть, Стас! Мы пойдем к тем, кто остался! Надо только поискать! Мы будем идти долго-долго, ночами, нас никто не увидит.

— Они заберут тебя, Мария! А я буду расстрелян как изменник.

— Ты большой и сильный! Умеешь драться. А если… Если они найдут нас и не будет выхода, мы умрем! МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ.

Она зачерпнула горсть воды и плеснула себе в лицо.

И он смотрел, как скатываются капли по ее розовой, просвечивающей коже, как влажно блестят губы, окаймляя белый ряд ровных зубов. И великая нежность переполняла сердце его.

Все было позади. Та нелепая и странная жизнь, в которой он так много не успел. Не успел увидеть смоляные, подтекающие янтарем бревна древней избушки, старую печь с обвалившимся углом и подслеповатое окошко без стекла с остатками паутины, стволы редких живых деревьев среди искривленных мертвых останков деревьев высохших, убитых… Не успел увидеть туманный рассвет над лесом и чахлыми кустами лесных прогалин, резвый ручей со стайками полупрозрачных неведомых рыб, чьи выпуклые глаза отражают блики света на поверхности воды. Он много чего не успел. Его учили убивать и останавливать убегающего, пользоваться всеми видами оружия и владеть собой в экстремальных ситуациях. Прыгать с парашютом и бесшумно снимать часового. Он был матерый «волкодав» в той жизни, что так стремительно и навсегда убежала от него.

И он знал, что умрет, если они настигнут их. Он умрет, но она будет жить.

— МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ.

— Что-нибудь не так, миленький? — она подняла мокрое лицо.

— Так, Мария, так. Просто я хочу, чтобы ты спела мне еще раз ту песню. Ну, что пела ночью! Тебе не трудно?!

Она засмеялась, откинув назад голову, и капли воды из лесного ручья катились по ее шее, исчезали за воротником.

И она запела ему эту песню. Старую, как мир, колыбельную, что когда-то пела ей мать. Так давно, что и подумать страшно. Наверное, эта песня была из тех времен, КОГДА МИР БЫЛ ЮН, ПО НЕМУ ЛЕТАЛИ СИНИЕ СТРЕКОЗЫ, — ПЕЛИ НЕВЕДОМЫЕ ПТИЦЫ, А ПО РОСНЫМ ЛУГАМ, ОТФЫРКИВАЯСЬ И ПРИМИНАЯ КОПЫТАМИ ДУХМЯНЫЕ ТРАВЫ, ХОДИЛИ САМЫЕ УДИВИТЕЛЬНЫЕ НА СВЕТЕ ЖИВОТНЫЕ — ЛОШАДИ.

Президент вышел из лифта, остановился.

— Где они?

Новый Исполнитель чуть склонил голову, придвинулся на шаг.

— Камера № 3 — американец, камера № 4 — Исполнитель.

Президент быстро оглядел его. Когда-то этот щеголеватый, собранный офицер был его личным телохранителем. На первый взгляд, в нем за эти годы ничего не изменилось — то же волевое, непроницаемое лицо, чуть вздернутый нос, подбородок с ямочкой, волосы с проседью, «соль с перцем», крупная фигура. Роста они были одинакового.

— Ты не изменился, Атис Кагайнис. Годы прошли мимо, а?

Исполнитель № 2 едва заметно усмехнулся. Этот вызов в ЦЕНТР, назначение не были для него неожиданностью. Он знал все эти годы, что придет время и Президент вспомнит о нем. И вовсе не потому, что Атис Арнольдович Кагайнис дважды спасал ему жизнь. А потому, что он, как никто другой, умел претворять в жизнь идеи и скоропалительные реформы Президента. Он все эти годы был Представителем Президентского Надзора Региона Дальнего Востока. Хоть раз он обеспокоил ЦЕНТР телеграммой о помощи в грядущих беспорядках? Ни одной забастовки за последние пять лет, ни одного крупного теракта. Загнанное в угол «Движение» не показывало носа на улицах Городов. Он знал, что понадобится ему.

— Веди.

…Денни О'Доннел, перегнувшись с койки, сплевывал на пол кровь. Два передних зуба были выбиты, рассечена губа, трудно было дышать — наверное, они сломали ему ребро. Густой, фиолетового цвета синяк закрывал правый глаз и переносицу.

Денни даже не поднял головы на звук открываемого замка. Только повел болевшими глазами, пытаясь рассмотреть, кто пришел. Страха он не испытывал. Что такое страх? В конце концов, любая боль, даже Самая сильная, проходит, а смерти Денни не боялся, веруя, что там, ГДЕ-ТО, ему в любом случае уготована ДРУГАЯ ЖИЗНЬ.

Они хотят заставить его выйти на КОНТАКТ с этим парнем. Зря. Он сдуру указал им место, где ОН ДОЛЖЕН ПОЯВИТЬСЯ. Взял и ткнул пальцем в карту, черт бы их побрал! Впрочем, раз они стали его мучить, значит, этот парень им не достался. Он не у них! Это утешало.

Нет, на КОНТАКТ он не пойдет, пусть убивают. И не скажет, КТО ОН. Пусть остается для них «сумасшедшим пророком», «реаниматором». На КОНТАКТ! Денни сразу почуял неладное, только взял в руки ЕГО рубашку… Денни простой парень из Кентукки, ну и что, что он близок к Президенту? Денни грешен, как все в этом мире. Ему дан дар, он им пользуется. Пусть другую работу дают, а на КОНТАКТ С БОГОМ ОН НЕ ПОЙДЕТ.

— Денни, мальчик, мне нужно поговорить с тобой.

Денни с трудом повернул голову — мозги чуть не кипят! Вгляделся в человека, сидящего на табуретке, стал подниматься. Президента ему тут не хватало! Извиняться пришел? На черта ему нужно их извинение, пусть отправят его обратно — и все. Он даже Фермеру ничего не скажет. В этой стране своих проблем «по самое некуда», если еще и международный конфликт прибавить, так и вовсе закопаются. Ну и череп у Старика! Надо же такую «кладовку» иметь! И ни волосинки…

— Сильно они тебя?

Уже знакомый Денни переводчик наклонился из-за спины Президента. Переводит быстро, не мешая, незаменимый парень. И его, значит, сюда притащили?

— Зубы выбили.

Денни приподнял верхнюю губу, пальцем показал исковерканные десны. Президент слегка побледнел, стиснул зубы, поиграл желваками.

— Денни, мальчик мой! Я слишком верю во всю эту… мистическую историю, так скажем. Тебе ничего не говорит имя Джу Найдис?

Денни удивленно поднял брови, забыв про подбитый глаз, и тут же охнул, схватился за него горстью пальцев, придерживая, как видно, болевшее веко.

— Кто ж ее не знает?

— Я могу быть с тобой откровенен?

Денни пожал плечами. Только государственных тайн ему не хватало!

— Если хотите сообщить мне такое, что навсегда похоронит меня здесь, то не стоит…

Президент захохотал. Ему нравился этот мальчишка-американец. С выбитыми зубами, с рассеченной губой и подбитым глазом, за ребра держится, а ничуть не перепуган! Или до него не доходит, что ТЕПЕРЬ ЕГО ПРОСТО НЕЛЬЗЯ ВОЗВРАЩАТЬ ФЕРМЕРУ! ТОТ ВЗБЕСИТСЯ, А ЭТО НЕ В ИНТЕРЕСАХ ФЕДЕРАЦИИ. Целая банда оперов, юристов, журналистов и медиков прорабатывает сейчас «легенду» исчезновения или гибели экстрасенса Денни О'Доннела. И они придумают! И это будет правдоподобно.

— Слушай и не перебивай, мальчик мой! Я постараюсь быть краток.

Денни остановил его жестом, поднялся, с трудом дошел до угла камеры, сплюнул кровь, вернулся, сел на койку, виновато улыбаясь.

— Здорово они тебя. Ничего, мальчик, им тоже не поздоровится, никто не просил их усердствовать! Что ты держишься за ребра, болят?

Денни хотел рассмеяться, но только скривил лицо от боли.

— Болят, значит. Я пришлю врача, только побеседуем. Джу Найдис — это для меня все, мальчик! Я откровенен, видишь? Она такая же, как и ты, она смотрит в будущее. Уж так вас устроила природа!

Президент говорил медленно, стараясь дать время переводчику поточнее переводить. Его немного раздражало выражение скуки, появившееся на лице этого мальчишки, но он старался не обращать внимания.

— Десять лет назад я был худой и желтый… Руки были вдвое тоньше, Денни, и сам я готов был «сыграть в ящик». Джу Найдис! Она дала мне силы. Так вот. Суть ее пророчества вкратце: в том самом городе, в Ясногорске, появляется человек, который начинает оживлять покойников! Потом он занимает мое место. Все, Денни. Я ей верю.

Денни изумленно смотрел. И не слова изумили его, не пространная речь Президента, а та волна удушливой ненависти, что ИСХОДИЛА ОТ НЕГО. Ненависть не к нему, а к ТОМУ, ДАЛЕКОМУ И НЕУЛОВИМОМУ.

— Я предсказывал появление Святого в вашей стране, Потрясения и междоусобицу, может быть, и гражданскую войну, но!

Денни потер виски, эта ненависть мешала ему сосредоточится, она рассеивала мысли, напирала на нечто, что Денни всегда оберегал, его личное, сокровенное…

— Продолжай, мальчик мой, я слушаю.

— Я сказал Фермеру и о возможной смене Президента.

Президент кивнул.

— Но вышло все по-другому! Я прилетел по личной просьбе моего Президента, он убедил меня помочь вам найти этого парня, чтобы избежать кровопролития и беспорядка, озверевших толп на улице…

«Боже! Он убьет меня своей ненавистью! Прямо сочится из всех его пор! Сколько ее! Ну, угомонись же!»

— Но то, с чем я столкнулся… Это другое! Да, другое. Я не ожидал этого, все гораздо серьезнее! Меня зря держат здесь, я ничего не могу изменить, меня не надо бить, потому что я НЕ МОГУ ВАМ ПОМОЧЬ!

«Как жерло печи, пышущее жаром! И на каждом языке пламени какие-то пляшущие человечки… Сколько их?! Кривляются и корчат рожи! Это его ненависть. Его ненависть, испепеляющая душу его…»

— Почему ты не можешь помочь, мальчик мой? «Выйди» на этого Святого, объясни ему, что можно наладить диалог, пусть он не предпринимает…

— Да ведь ему хуже, чем всем нам вместе взятым! И никакой он НЕ СВЯТОЙ!

«Я сейчас грохнусь! Мозг кипит, Господи, и нет крышки накрыть кипящий мозг…»

— Не святой? — Президент удивленно покачал головой. — А кто он?

— ОН БОГ! ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ! Я ХОЧУ ДОМОЙ! НЕ МУЧЬТЕ МЕНЯ! ОН — БОГ!

Денни О'Доннел схватился руками за голову, застонал, раскачиваясь из стороны в сторону… Нестерпимо болел затылок, прямо раскалывался от пульсирующей в нем крови. И вдруг все разом отпустило! Денни еле слышно вскрикнул, резко поднял голову. То, что он увидел, ошеломило его.

Бледный, как смерть, переводчик, тихонько визжа, перебирал руками бетонную стену камеры, вжимался в нее спиной, поднимаясь на цыпочки.

А с камерного табурета, как в замедленной съемке, с закрытыми глазами падал Президент Федерации…

Старый Исполнитель услышал шум в коридоре, подошел к двери камеры, подставил ухо. Тут же громыхнула дверца окошка с «глазком», раздался гнусавый голос охранника:

— Арестованный! Подходить к двери, ближе, чем на полметра, кроме обеденного времени, запрещено. За нарушение карцер. Отойдите.

Старый Исполнитель повернул к «глазку» лицо, быстро проговорил:

— А не боишься, что меня отпустят? Тогда я с тебя кожу-то — раз, и на барабан! То-то.

По легкому откашливанью и сопению он понял, реплика дошла.

— Что там? — спросил, не давая опомниться охраннику.

— Президенту плохо, — раздался шепот. — Кувыркнулся в камере у этого, иностранца-то.

— Ведьме сообщили? Она во Дворце? — с тайной надеждой, что Джу Найдис окажется в эти минуты далеко от Дворца, спросил Исполнитель.

— Начальник караула за ней побежал. Тут она, говорят, в музей приехала.

Старый Исполнитель кивнул. Отошел от двери. Быстро перевернул плоский матрац, нисколько не беспокоясь, что охранник его выдаст. Это был его человек.

Достал тонкий грифель от карандаша, начертил несколько слов на папиросной бумаге, приготовленной загодя, подошел к двери, сунул в «глазок» еле заметный свертыш.

— Передашь майору Стоцкому, Комитет Обороны, Отдел № 5. Повтори.

Охранник, после небольшой паузы, неохотно повторил.

Старый Исполнитель пригладил плешивую голову, весело подмигнул «глазку» и завалился спать. Карцер его не страшил. Жизнь самым неожиданным образом, как оно всегда и бывает, продолжалась, несмотря на то, что впереди очень явственно обозначался ее гибельный край.

По коридору грохотали кованые подошвы ботинок охраны. Охранник слегка повернул голову, смотрел одним глазом — впереди солдат охраны, легко, на носках, так что развевались пышные волосы, неслась Джу Найдис.

Охранник, вспомнив, как Джу спасала его сына от прогрессирующего паралича, сочувственно вздохнул. Эту женщину он боготворил.

Глава двенадцатая. Билет в вечность

… В ПРОМЕЖУТКЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ НЕЧТО.

Оно не могло чувствовать себя одиноким, потому что в себе составляло ВСЕ. Оно существовало вне всего, но все сущее существовало в нем. НЕЧТО было «суммарной совокупностью планетарных сознаний, рассеянных во Вселенной» (А. Горбовский), и оно было триедино: ВРЕМЯ, ПРОСТРАНСТВО, МАТЕРИЯ.

НЕЧТО контролировало гармонию хаоса и порядка. Из неживой материи оно строило композиции живого. Из бесконечных микробиоимпульсов живого НЕЧТО в беспредельности своего существования складывало ячейки «ЭГО» — ВЕЧНОГО «Я» В ВЕЧНОМ НЕЧТО.

НЕЧТО существовало в бесконечности форм живого и неживого внутри сложных ячеистых структур галактик, подобно дракону, сунувшему хвост в пасть, пустившему огнедышащий цикл по замкнутому кругу.

НЕЧТО — «это единый мировой разум, ощущающий копошение миллиардов живых существ на всех пригодных для жизни планетах, подобно тому, как человек ощущает слабую головную боль… Звезды или даже галактики — лишь „нейроны“ такого мозга» (Самюэль Крам). «По мере изучения Вселенной, она все больше начинает походить не на гигантскую машину, а на гигантскую мысль» (Дж. Джинс).

В ПРОМЕЖУТКЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ НЕЧТО.

Третья планета одной из отдаленных звезд У-й ячейки галактики все больше беспокоила НЕЧТО. Планета была больна, и НЕЧТО ощущало, как от нее к ИСТОКУ СУЩЕГО все чаще и чаще доходят импульсы боли.

Это было нарушением единой гармонии. НЕЧТО не умело удивляться, оно исследовало и устраняло первоисток и причину нарушения гармонии своего СУЩЕГО. Поэтому оно тут же протянуло одно из шупалец СОЗНАНИЯ к больной планете, чтобы, установив причину болезни устранить недуг.

Миллиарды живых существ, копошащихся на ее поверхности, создали вокруг планеты целый ореол из хаотичного биополя. И на четыре пятых — это было отрицательное, чуждое НЕЧТО биополе. Импульсы каждого из существ были необычно мощны и целостны. Хрустальные, поющие и прозрачные пирамиды гармонии в сознании НЕЧТО рушились под их совместными ударами. НЕЧТО даже отдернуло щупальце, озадаченно перестроило ФОН СОЗНАНИЯ. Стараясь не касаться всего ореола биополя, окружающего планету, НЕЧТО выдернуло один из наиболее мощных индивидуальных биоимпульсов, разложило его на составные.

Может быть, впервые за существование ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА ОНО ИСПЫТАЛО ПОТРЯСЕНИЕ — весь импульс состоял из вопящей, корчившейся от боли и нравственных судорог, биоэнергетической «плоти».

Первым пространственным движением НЕЧТО было сознание уничтожить, превратить в звенящий пустотный провал вакуума этот дисгармоничный аккорд, ворвавшийся в сумму планетарных сознаний так неожиданно и нелогично. НО ЭТО БЫЛО НОВО. А ИМЕННО В НОВОМ НЕЧТО ЧЕРПАЛО БЕСКОНЕЧНУЮ СУТЬ ИСКОМОГО, ИМЕННО НОВИЗНОИ ФОРМ ОПРЕДЕЛЯЛОСЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ САМОГО НЕЧТО.

Оно протянуло щупальца, не обращая внимания на боль, стало исследовать планету осторожно и мягко.

Миллиарды отдельных биоструктур, каждая из которых была микрокосмосом, ни в чем не уступая в строении сознания макрокосмосу НЕЧТО, — И ЭТО БЫЛИ ЛЮДИ.

ЛЮДИ, НА КРОШЕЧНОМ «МЫЛЬНОМ ПУЗЫРЕ» ПЛЫВУЩИЕ В НЕОБОЗРИМОМ ПРОСТРАНСТВЕ НЕИЗВЕСТНО КУДА, ЗАЧЕМ И ВО ИМЯ ЧЕГО.

ХРАМ ГАРМОНИИ, воздвигнутый НЕЧТО, наполнился их дикими, вопящими голосами, каждый из которых взывал к СУЩЕМУ НЕЧТО, требовал внимания.

Молитвы лих были посвящены только себе. Кощунственные, судорожные молитвы о даровании благ и выгод. Обращаясь к ЦЕНТРУ СУЩЕГО, только себя видели они в нем, как в зеркале, и суеверный трепет их был искренним, шел от самого сердца.

ПЕРВООСНОВА БЫТИЯ БЫЛА СМУЩЕНА И ВЗВОЛНОВАНА.

И ВПИТАЛО НЕЧТО ЗА ТЕ ПРЕДЕЛЬНО КОРОТКИЕ ОТРЕЗКИ ВРЕМЕНИ, ЧТО ПОКОЛЕНИЕ СМЕНЯЛО ПОКОЛЕНИЕ, ВСЮ БОЛЬ И ИСТЕРЗАННУЮ МАЕТУ СЕРДЕЦ МЯТУЩЕГОСЯ В ПРОТИВОРЕЧИЯХ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

А когда постигло оно неистовую суть и гибельность, мечтательную одержимость и величие слабых ростков малочисленной части человечества, но лучшей и возвышенной, когда приняло в безмерную тайну сознания своего музыку боли и счастья ОДИНОЧЕК среди гомона и суеты МНОЖЕСТВА, тогда СОДРОГНУЛОСЬ НЕЧТО В ВЕЛИКОЙ И ПОТРЯСЕННОЙ ЖАЛОСТИ.

И светлая любовь к заблудшим детям своим пронизала чистыми потоками гравитационных полей клубящееся НЕЧТО.

* * *

ХРОНИКА КАТАСТРОФЫ

из сообщений ТЕЛЕГРАФНОГО АГЕНТСТВА ФЕДЕРАЦИИ (ТАФ):

репортажи корреспондентов ТАФ — (пятнадцать фамилий).

ЦЕНТР. 20 декабря 2119 года (ТАФ).

Только что по государственному радио и телевидению обратился к народам Федерации в связи с событиями в Регионах и ЦЕНТРЕ Первый помощник Президента, член Президентского Совета Атис Кагайнис.

18 и 19 декабря, заявил он, многочисленная группа деклассированных элементов, именуемых мутантами, вывела из строя электрозаграждения Областного Центра «X», разрушила пограничные препятствия и систему «Кордон», ворвалась на улицы Города. Вооруженная автоматами и гранатометами, толпа мутантов встретила самую активную поддержку со стороны неформальных объединений, городских нищих и безработных, некоторых социально неустойчивых граждан. Осуществлено нападение на здание Областного Комитета объединенных партий, на здание Комитета Порядка и Контроля, на резиденцию Представительства Президентского Надзора. В Городе организованы незаконные шествия, манифестации и митинги.

Ряд государственных зданий; в том числе и Федеральный Банк, были разрушены. Есть жертвы среди сотрудников КПК и Надзора. Несмотря на принятые партийными и государственными органами меры, группы мятежников продолжают усиливать свою разрушительную деятельность, призывая в свои ряды все больше сторонников.

Несмотря на телеграммы и приказы, переданные по видеоканалам, воинские подразделения, включая отряды «спецназа», от участия в стабилизировании обстановки и прекращении беспорядков, грабежей и бесчинств устранились. Армия объявила о своем нейтралитете.

Согласно законам Федерации, основанным на Конституции, действия антинациональных и террористических групп должны быть немедленно пресечены. Войскам немедленно приступить к ликвидации беспорядков и подавлению мятежа. Мутанты объявляются вне закона и должны быть уничтожены физически при первой же возможности. Гражданам Федерации, примкнувшим к мятежникам, предлагается немедленно сдать оружие, захваченное на складах КПК и НАДЗОРА, явиться с повинной, только в этом случае Правительство гарантирует сохранение жизни.

В ДОПОЛНЕНИЕ: Из заключения медицинской комиссии. В настоящее время, исходя из объективных данных о здоровье Президента, можно выразить надежду на некоторое улучшение его состояния. Принимаются меры по выводу его из глубокого нервно-психического шока. Жизненные показатели в норме.

СРЕДНИЙ РЕГИОН, 20 декабря (ТАФ).

Центр событий переместился от здания КПК к городской больнице, где по непроверенным данным произошло оживление некой Долиной М.

Прилегающие к больнице улицы запружены народом. Слышны призывы к организации боевых отрядов, к всеобщей забастовке и смене Правительства. В толпе группами стоят вооруженные мутанты. Это полуголые люди, с бедным лексиконом и, наверное, примитивным мышлением. Что касается ведения группами мутантов боевых действий, то здесь поражает их слаженность, беззаветная храбрость и способность к самопожертвованию. Рабочие и неимущие слои населения Города относятся к ним хорошо. Есть случаи ожогов среди граждан, имевших неосторожность прикоснуться руками к голой коже мутанта. На сколоченной трибуне у входа в горбольницу выступают ораторы. В большинстве молодежь. Армия продолжает сохранять нейтралитет. Солдаты смешиваются с толпой митингующих, ведут беседы. Объединенные отряды повстанцев и мутантов блокировали здание Представительства Надзора, идет перестрелка между агентами и мятежниками. Группа мятежников захватила передающую Станцию лаборатории Института космических исследований. Передан ряд обращений к гражданам Федерации, в которых содержатся призывы к свержению существующего строя и ликвидации президентской власти.

РЕГИОН ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА, ЦЕНТР ОБЪЕДИНЕННЫХ ОБЛАСТЕЙ, ГОРОД «У», 21 декабря (ТАФ).

По «Видеоканалу» с Площади Мира корреспонденты ТАФ передают:

Собравшаяся рано утром многотысячная толпа манифестантов заняла Площадь и прилегающие улицы. По рукам ходят листки с текстом обращения к гражданам Федерации из принятого накануне радиосообщения из Ясногорска. К площади со всех сторон подтянуты колонны бронемашин, отряды «спецназа». На требования властей — разойтись, манифестанты ответили дружным ревом и скандированием «Долой Президента! Долой тоталитарный режим!» В 9 часов утра был оглашен текст Приказа Представителя Президентского Надзора, из него следует, что через полчаса в Регионе будет объявлено особое положение.

Около 9 часов 20 минут по местному времени разъяренная, многотысячная толпа манифестантов напала на отряды «специального назначения». По нападавшим был открыт огонь из индивидуальных видов оружия. Танки и бронемашины не имели возможности открыть огонь из-за плотных рядов отступающих «спецназовцев». На их плечах, несмотря на многочисленные жертвы, толпы мятежников ворвались в прилегающие улицы. Отряды «спецназа» были смяты, танки и бронемашины, за исключением трех-пяти, оказались в руках восставших. Организованные отряды, вооруженные захваченным оружием, поддержанные танками и бронемашинами из захваченных, ринулись на штурм Центрального склада боеприпасов. По всему городу горящие машины, грузовики, дома, государственные учреждения. На тротуарах масса трупов и раненых. Скорая медицинская помощь бездействует, пожарные машины угнаны восставшими на штурм складов и зданий КПК и Надзора. Армия не вмешивается, несмотря на неоднократные призывы местных властей.

РЕГИОН БАЛТИИ, 22 декабря (ТАФ).

Центральная власть парализована. Армия объявила о своей солидарности с восставшими. Существуют отдельные стычки с террористами из КПК и Президентского Надзора. Практически произошла бескровная передача власти в руки Объединенного Комитета Восставших. Боевики Комитета вылавливают функционеров мафиозного подпольного «Движения», расстреливают на месте.

Ваш корреспондент отказывается вести репортаж с места событий, так как в настоящее время избран членом исполкома Комитета Восставших. (ПС. — Ребята, нюхайте вонючие портянки Надзора без меня!)

РЕГИОН АЗИИ. ЦЕНТР ОБЪЕДИНЕННЫХ ОБЛАСТЕЙ. ГОРОД «ИГРЕК», 23 декабря (ТАФ).

Носятся упорные слухи о появлении какого-то ПРОРОКА, который якобы должен возглавить ВСЕОБЩЕЕ ВОССТАНИЕ ПО ЛИКВИДАЦИИ СТРОЯ И СВЕРЖЕНИИ ПРЕЗИДЕНТА. В городе обстановка крайне напряженная. Как сообщалось в корреспонденции от 21 декабря, идут бои местного значения. Отряды «спецназа» КПК и Президентского Надзора рассеяны. Ликвидируются банды мафиозного синдиката «Движение». Террористы из «Движения» взорвали телецентр и Главпочтамт. В интервью вашему корреспонденту лидер Комитета за НЕЗАВИСИМОСТЬ РЕГИОНА заявил: «Мы все умрем, но уголовники никогда не получат власть!» Армия на стороне Комитета. В городе появились мутанты с ближней СВАЛКИ.

РЕГИОН КАВКАЗА. ЦЕНТР ОБЪЕДИНЕННЫХ ОБЛАСТЕЙ. ГОРОД «ОМЕГА», 24 декабря (ТАФ).

Автоматные очереди пересекают улицы Города во всех направлениях. Взорваны: водокачка, здание плазменной электростанции, здание КПК, здание Надзора, электрокоммуникации, питающие агрокомплекс. Отряды «спецназа» пытаются пробиться к зданиям телевидения и радио. Положение архисложное. Армия колеблется, но в данную минуту прибыли представители Армии соседних Регионов. Прогноз — отрицательный, пессимистический. Армия вмешиваться не будет. Не исключено ее присоединение к восставшим. Отряд мутантов, неожиданно появившийся в пригороде, количеством около двухсот человек, вооруженный ножами, копьями и дубинами, был расстрелян террористами «Движения», оказавшимися в том районе. Банда террористов окружена боевиками Комитета Самообороны, в настоящее время уничтожается.

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ: Обращение Президента Федерации к гражданам Федерации.

Диктор телевидения: «К вам обращаюсь я, дорогие соотечественники, в эту горькую минуту! Боль и скорбь охватывают меня при мысли…»

Экраны телевизоров гаснут.

В ПРОМЕЖУТКЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ НЕЧТО.

Щупальце его СОЗНАНИЯ окутало больную планету невидимым чутким кольцом. На одной пятой больной планеты что-то происходило. НЕЧТО понадобился всего лишь миг, чтобы разобраться. ОНО сразу почувствовало, как объединенные биоимпульсы этих крохотных биоструктур вдруг изменили энергетический потенциал. Он рос и ширился по всем направлениям пространственного поля. НЕЧТО не знало, что такое ЗЛО и ДОБРО. Оно, если говорить приближенно к понятиям земным, делило биоимпульсы на знаки «плюс» и «минус». И четко уловило, когда сумма биоимпульсов резко пошла в сторону «минус», но тут же грандиозным, необъяснимо гигантским скачком ринулась в сторону «плюс». НЕЧТО испытало нечто вроде удовольствия. Его щупальце еще более приблизилось к поверхности этой несчастной планеты, впитывая ВСЕ и ВСЯ. «Минусы» были, но они вспыхивали и исчезали. Только в ЦЕНТРЕ большой точки, где скопление биоимпульсов было наиболее плотным, НЕЧТО чувствовало отрицательную волну, исходящую в пространство. ОНО осторожно, пытаясь не тронуть биоэнергетику копошащихся вокруг этой точки существ, коснулось эпицентра этой волны, усилием ВОЛИ погасило злобствующую точку «минус».

* * *

Главный оператор Системы питания Центрального телевидения растерянно оглянулся. Развел руками. Ассистенты вглядывались в показания приборов. ТОК — БЫЛ! КАМЕРЫ И ТРАНСЛЯТОРЫ — РАБОТАЛИ! ИЗОБРАЖЕНИЯ НЕ БЫЛО!

Дверь стремительно распахнулась. На пороге стоял Атис Кагайнис.

— Что произошло?!

— Непонятно! — Главный оператор лихорадочно защелкал кнопками, клавишами, вертел ручки… — Мистика! Все есть! Черт!..

Новый Исполнитель выстрелил от живота, не целясь.

Главный оператор выгнул спину, удивленно повернулся и рухнул в проход между пультом управления Системой и Телевизионной ЭВМ.

Ассистенты разом обернулись, смотрели, не мигая, — шесть пар глаз, как один большой, серый от ужаса зрачок.

— Ты! — Атис Кагайнис ткнул дулом пистолета в крайнего. — Три минуты. Иначе смерть.

Он вышел из операторской, закрыв тяжелую дверь медленно, почти торжественно. Ассистенты быстро переглянулись.

— Там вентиляционный люк есть… А по нему и до выхода из Дирекции программ — раз плюнуть! — задумчиво сказал тот, в кого ткнули дулом.

Через десять секунд операторская опустела.

Открывший дверь Атис Кагайнис некоторое время оглядывал пустое помещение, потом громко расхохотался. Через его плечо в операторскую заглянул сосредоточенный, бледный до синевы Информатор.

— Сбежали? Этого следовало ожидать. Все бегут, Атис, все бегут! Дворец продержится суток пять, не больше.

Атис Кагайнис задумчиво покачал головой.

— Сутки. И то, если они не догадаются подключить вертолеты. Третий, четвертый и пятый ярусы пусты, мы им никого не оставили. Только этот, старый волк Исполнитель… Куда его, а?

Информатор бездумно щелкал зажигалкой, на вопрос Кагайниса пожал плечами и медленно побрел по коридору.

— А пусть идет, куда хочет! — неожиданно весело сказал Кагайнис, быстро догнал Информатора, обнял за плечи, пошел рядом.

— Старик пришел в себя? — спросил он.

— Еще вчера.

Информатор задумчиво рассматривал охранников, стоявших через каждые пять метров по всему пути от примыкающего к Дворцу здания Телецентра до бетонированного перехода в сам Дворец. «Спецназовцы» стояли спокойные, сосредоточенные. Он не заметил ни в одних глазах страха или паники.

«Эти будут драться, — думал Информатор, — им терять нечего. За воротами Дворца их ждет верная смерть. Здесь тоже смерть, но здесь они вместе. Долг? Присяга? Чепуха, Все все прекрасно понимают. Гибель Помпеи. Падение Рима! Единственное, чего не могу понять! ПРИ ЧЕМ ЗДЕСЬ ЭТОТ ПРОРОК ИЗ ЯСНОГОРСКА?!»

— Вертолеты на крыше, — тихо сказал Атис Кагайнис. — Ты не очень копайся, войска уже в районе Дружбы Народов.

Информатор даже рассмеялся, так нелепо это прозвучало — ВОЙСКА и РАЙОН ДРУЖБЫ НАРОДОВ! Атис Кагайнис удивленно посмотрел на него.

— Слушай, а где этот американец? Может быть, его лучше передать Фермеру?

— Три дня назад. Передал с рук на руки Послу США. Старик чуть не угробил его. Ты, подойди сюда!

Стоявший в нише «спецназовец» быстро вышагнул к ним, отдал честь.

— Ладно-ладно… Дай автомат! И сумку с магазинами снимай. Что рожу скривил? Держи пистолет! Начальнику караула скажешь, чтобы переписал номер на меня, а тебе новый выдал! Кругом, бегом марш!

Ботинки «спецназовца» загрохотали под гулкими сводами перехода.

— Старик сам приготовил, вырыл себе могилу. Эти аресты в Ясногорске, смещение руководства в Области, расстрелы… Зачем?! Создал таинственную обстановку вокруг этого придурка «Пророка». Теперь с ним носятся, как Безики со стихами. Кстати, по моим каналам, его нигде нет! Он не возглавляет ни один из Комитетов. И мутанты, когда штурмовали погранотряд и Заставы под Ясногорском, шли одни, их там уйма полегло.

— Искра.

— Что?

— Искра к бикфордову шнуру! Вот что это. У Брэдбери, фантаста, есть один рассказ. Там в Прошлое экспедиция отправляется, на охоту. Так вот, один идиот бабочку в Прошлом убивает, возвращаются, смотрят, а в стране другая власть! И мир изменился!

— Ты это к чему? — Атис Кагайнис внимательно вгляделся в лицо Информатор. — Про бабочку эту?

— А к тому, что «реаниматор» и не делал ничего. Бабочка — это женщина его оживленная! И голубь, птичка небесная… И искры хватило.

— Пойдем к Старику. Эта ведьма, Джу Найдис, над ним колдует с утра до ночи! Высохла, как щепка!

В стену перехода что-то стукнуло. Раздался жуткий грохот, посыпалась штукатурка, замигал свет.

АРМИЯ НАЧАЛА ШТУРМ ДВОРЦА.

* * *

…УКУТАВ БОЛЬНУЮ ПЛАНЕТУ В МОЩНОЕ, КОЛЕБЛЮЩЕЕСЯ В ПРОСТРАНСТВЕ БИОПОЛЕ, НЕЧТО КАЧАЛО ЕЕ НА ВЫТЯНУТЫХ ЩУПАЛЬЦАХ СОЗНАНИЯ, ОСТОРОЖНО ПОГЛАЖИВАЛО И… ПЕЛО! ВЫТЯНУТЫЙ В СТРУНУ МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ ТИХО ВИБРИРОВАЛ И НЕЗАМЕТНО СОКРАЩАЛСЯ В ТАКТ МУЗЫКЕ ВРЕМЕНИ, ПРОСТРАНСТВА, МАТЕРИИ… СОЗВЕЗДИЯ ПУЛЬСИРОВАЛИ И ПОДМИГИВАЛИ, ДАЖЕ ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ ВЫТЯГИВАЛА ЯЧЕИСТЫЕ СТРУКТУРЫ НАВСТРЕЧУ ЭТОЙ МУЗЫКЕ ПОКОЯ, А ЭТО БЫЛА ОДНА ИЗ САМЫХ НЕЗАВИСИМЫХ ТУМАННОСТЕЙ, ЛЮБИВШИХ ОДИНОЧЕСТВО И УЕДИНЕНИЕ.

СОЗВЕЗДИЕ ЛЕБЕДЯ ВЫТЯГИВАЛО СВОЮ ТОНКУЮ ШЕЮ, СИЛЯСЬ ДОТЯНУТЬСЯ И ТРОНУТЬ КЛЮВОМ ТУ, ЧТО ТАК НАПУГАЛА ВСЕЛЕНСКИХ СОБРАТЬЕВ…

И ВПЕРВЫЕ ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ МИРОЗДАНИЯ ЛУНА ПОВЕРНУЛАСЬ ВОКРУГ СВОЕЙ ОСИ, ПОДСТАВИВ НА ЗВЕЗДНЫЙ МИГ ЦЕЛИТЕЛЬНОМУ СОЛНЦУ СВОЮ ХОЛОДНУЮ, НЕОБОГРЕТУЮ И ПРОСТУЖЕННУЮ СПИНУ.

ТОЛЬКО ЗАВИСТЛИВЫЙ КРАСНЫЙ МАРС СМОТРЕЛ ИЗДАЛЕКА СТРОГО И НЕОДОБРИТЕЛЬНО. И ОН КОГДА-ТО БЫЛ ЖИВЫМ, НО УНИЧТОЖИЛ СВОИ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ПОТОМУ ЧТО БЫЛ ГОРД, ЭГОИСТИЧЕН И ЖАДЕН БОГАТСТВОМ НЕДР СВОИХ.

А ВЕНЕРА ПЛАКАЛА, КАК И БЫЛО ПОЛОЖЕНО ВЕЧНОЙ ДЕВСТВЕННИЦЕ. НИЧЕГО НЕ ЗАМЕТИЛА ВЕНЕРА. ТОЛЬКО ПО СЧАСТЛИВЫМ ГЛАЗАМ ОКЕАНОВ ГОЛУБОЙ СОСЕДКИ СВОЕЙ УВИДЕЛА, ЧТО ТА СЧАСТЛИВА НА НОВЫЙ ЗВЕЗДНЫЙ МИГ, НЕ ИНАЧЕ, КАК СНОВА БЫЛА ОПЛОДОТВОРЕНА НА СОЗДАНИЕ НОВЫХ ФОРМ СУЕТЛИВОЙ ЖИЗНИ! И ПЛАКАЛА ВЕЧНАЯ ДЕВСТВЕННИЦА ВЕНЕРА О СОБСТВЕННОЙ ГОРЬКОЙ ВСЕЛЕНСКОЙ ДОЛЕ, ДАРОВАВШЕЙ ЕЙ ЖИЗНЬ КРИСТАЛЛИЧЕСКУЮ, НЕОБЫКНОВЕННО ПРЕКРАСНУЮ, НЕОБОЗРИМОЙ ГАММЫ ЦВЕТОВ И ОТТЕНКОВ, НО… СКУЧНУЮ И ОДНООБРАЗНУЮ ЖИЗНЬ.

НЕЧТО КАЧАЛО ЗЕМЛЮ, НЕРАЗУМНОЕ И ТРЕПЕТНОЕ ДЕТИЩЕ СВОЕ.

* * *

Иу тронул его рукой, одетой в перчатку, за плечо.

— Хай, Викентий!

Смагин поднял голову, устало улыбнулся. Штурмовой комбинезон был на нем и широкий кожаный пояс.

— Как дела?

— Красивые — братья, Викентий. Есть хорошие, есть плохие. Остались одни хорошие. Мы считали — вот! Столько осталось от народа хау, Викентий! Остальные — БОЛЬШОЙ ПОКОЙ.

Иу показал пять пальцев правой руки, большой палец левой был повернут ногтем книзу — это означало пять тысяч. Смагин кивнул.

— И башки с нами, и цыги, и армы!

— Хорошо… Ты даешь людям чистую воду, как я сказал?

— Да, Викентий! Глоток, когда уходит Луна, глоток перед едой, и потом глоток! Сколько пальцев — столько глотков! Так?

— Да. С завтрашнего дня будешь давать всем столько глотков, сколько на руках и ногах.

Иу с сомнением покачал головой. Многое изменилось за то время, когда он впервые увидел Того, кого не звали. Много воды утекло в Черной речке… Ох, как много! И Лун прошло — всего ничего, а как изменилась жизнь народа хау!

Чтобы порядочный хай мылся? Или не пил пьянящую жидкость? Где это видано, на какой СВАЛКЕ такие хаи?! С того страшного вечера, когда Красивые чуть не увезли, не убили Того, кого не звали, и Дьяла, КАЖДЫЕ ТРИ ЧАСА КЛОАКА ВЫБРАСЫВАЕТ НА БЕРЕГ УЙМУ БЫСТРО ЗАСТЫВАЮЩЕЙ ЕДЫ! КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?! А ОЧЕНЬ ПРОСТО…

Улетели Красивые, вернулись Тот, кого не звали, тьфу, опять Иу зовет его не по имени, Викентий и Дьял. ВЫШЛИ НА ТРОПУ НАСМЕРТЬ ПЕРЕПУГАННЫЕ СТАРЕЙШИНЫ И ИУ — ОНИ СТОЯТ! ДЬЯЛ И ВИКЕНТИЙ! Вернее, Викентий и Дьял! Так и стоят, и на КЛОАКУ смотрят. А она как забурлит! И плескаться стала. Выплеснула на берег тело свое, оно и застыло. А Викентий глаза закрыл, побледнел, как он иногда бледнеет, когда с ЛУНОЙ РАЗГОВАРИВАЕТ, а потом руку вытянул, на застывшие куски показывает, на тело КЛОАКИ, и говорит: «И БЫТЬ СЕМУ ХЛЕБОМ, ЕСТЬ ВАМ НАСУЩНЫЙ, АКИ ВСЕ ОТ ВЕКУ ЕЛИ».

Народ хау не понял. Зато Дьял проклятый все понял. Схватил кусок, он еще теплый и мягкий был, и давай жрать. Дьял, он все жрет, что ему ни дай! Сожрал на глазах, и еще лезет. Тут Иу возмутился, а если всем не хватит?! Но всем хватило. И тем, кого на следующие три Луны привели. Так Викентий велел — ВСЕХ СОБРАТЬ! И башков, и цыгов, и армов…

Кормил народ Викентий, потом к воде приучать начал. Потом в одну из Лун всех посадил возле себя, не народ, конечно, а выборных. И рассказал, как с помощью тысяч негодных резиновых баллонов электрозаграждения проходить, как ломать и рушить то, что Красивые настроили, чтобы от хау отделиться. Только одно и сказал: «Идите в Город, вас встретят…» Это один отряд, другой он на большой Город послал. А еще сказал: «Умирать будете, но это хорошая смерть… Всех не убьют. Только пусть каждый о каждом помнит. И не бойтесь людей! Вам язык не нужен, за вас ВАШЕ ПРОШЛОЕ ГОВОРИТЬ БУДЕТ. НЕТ НИЧЕГО НОВОГО, НОВОЕ — ЭТО ХОРОШО ЗАБЫТОЕ СТАРОЕ. Слушайте людей. ВСПОМИНАЙТЕ».

Страх и сомнения охватили народ хау. Но Дьял первый встал. Он, Дьял, когда не жрет, ему все нипочем!

— Хай, Викентий! В Город пойдешь?

— Да. Иу, когда рыжих муравьев Пти много, что они делают?

Иу изумился, это Даже самый глупый хай знает! Почесал за ухом, хотел рассмеяться, но остерегся, хоть Иу и вождь, но Викентий «вождее его».

— Хай, Викентий, они ДОМ строят! Так? Так.

— А если Пти меньше, чем всегда, ну, вполовину, что они делают?

— Меньший Дом строят, такой маленький хи.

— А если от Пти только «три пальца ото всех», треть осталась?

Иу задумчиво три пальца в перчатке оттопырил, сощурился.

— Дохнут Пти. Большой покой им, так.

— Почему?

— Мало, — мудрый Иу кивнул уверенно. — Их мало. Когда Пти много, они ду-у-умают! У них УМ. Когда мало — ума нет. Они, как Дьял.

Ну, с Дьялом, особенно теперешним, Иу погорячился. Дьял другой! Это в Иу ревность заговорила. Когда Викентий на Дьяла смотрит, его глаза теплее становятся.

— Значит… есть критическая масса, а?

— Есть.

Иу кивнул убежденно. Что такое «критическая масса» он не знал, но раз Викентий говорит — «есть», значит, она есть.

— Как только количество Пти достигает ее — появляется Разум. Нет — муравьи гибнут, так?!

И опять Иу кивнул мудро, все-таки вождь, как не кивнуть.

«ПОЧЕМУ ТИРАНЫ УНИЧТОЖАЮТ ЛЮДЕЙ? Может быть, потому, чтобы их количество не достигало критической массы?! Инстинкт тирана? ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ДОСТИГНЕТ КРИТИЧЕСКОЙ МАССЫ — И ОТКРОЕТСЯ ВСЕЛЕНСКИЙ РАЗУМ? И КАЖДАЯ ОСОБЬ НЕ БУДЕТ ПОГИБАТЬ В ОДИНОЧКУ? И СТАНЕТ НЕВОЗМОЖНОЙ САМА ТИРАНИЯ, ДИКТАТУРА КЛАССОВ, ВОЖДИЗМ?»

Смагин задумчиво смотрел под ноги.

— Ты умный! — твердо выговорил Иу. — У тебя УМ.

— Я много читал. Но я не был умным. Там, — Смагин мотнул головой в сторону КЛОАКИ, — когда я ходил ВНИЗ, я все это ВСПОМНИЛ.

Иу страшно удивился. Как можно что-то вспомнить, находясь внутри КЛОАКИ? Конечно, она тоже теперь другая, столько еды дает — можно сто народов прокормить. Хаи даже носили в Город, давали пробовать Красивым — говорят, вкусно! Гораздо лучше, чем их белковые массы.

— Красивые плачут, что хау больно жгутся, Викентий!

Смагин посмотрел на перчатки Иу, усмехнулся.

— Аллергия… Ничего, пройдет.

— Красивые просят показать тебя. Они говорят о тебе. Они выберут тебя Вождем, Викентий! Я видел твои портреты! Есть маленькие, а из них сделали большие. Когда ты пойдешь в Город, Викентий? Вождь Красивых, тот, который много говорит, просил передать, он ждет тебя. ПО БОЛЬШОЙ МЫСЛИ ТЕБЯ ИЩУТ.

— Где?!

— Слова! Они летают, Викентий!

— Господи, по радио, что ли? По рации передали?

— Да! Есть самый-самый Город, там о тебе знают!

Смагин долго молчал, опустив голову, когда он поднял ее, по щекам текли слезы.

— Устал я, Иу. Знаешь, когда смотрю на Сину, особенно в профиль, она мне напоминает одну женщину… Рыжую-рыжую! Я поднял ее с кафеля! Она была одинока. Я не знаю, где она! Они с Синой совершенно разные, но что-то есть в повороте головы, наверное. Я очень устал, Иу. Когда я был маленьким, мама катала меня на паровозике. Был у нас дома такой паровозик, я как раз умещался в тендер паровоза, если поджимал ноги. А мама тащила его за веревку и гудела… А еще приговаривала: «Ту-ту-у-у! Едем далеко-далеко-о-о! Мой сыночек купил билет в прекрасное далёко!» Где оно, Иу? И где тот паровозик?

Иу мгновенно отвернулся, чтобы Викентий не подсмотрел, что он его ЖАЛЕЕТ. Потребует повиновения на СЕМЬ ЛУН! А Иу — ВОЖДЬ! Не хай какой-нибудь безмозглый!

— Иу, брат мой! Где тот паровозик? Где прекрасное ДАЛЕКО?! И знаешь что, когда сегодня будешь в городе, там есть такой дом… На нем кресты есть, видел? Вот так, наверху!

Смагин перекрестил указательные пальцы рук, смотрел широко раскрытыми глазами, губы его дрожали и кривились. Иу смотрел ему в лицо и плакал, думая про себя: «Хай с ним! Пусть я — вождь, но Семь Лун повиновения его! Я жалею Викентия. Хай с ним!»

— Дом называется — ХРАМ, Иу, ЦЕРКОВЬ! Ты зайди туда, возьми такую тонкую свечу, прутик такой с огнем… Брат мой, Иу! Прошу тебя, мне и невозможно, и трудно, не дохромаю. А ТЫ КУПИ МНЕ БИЛЕТ ТАМ НА ПАРОВОЗИК, К МАМЕ, В ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО, ИУ?! КУПИ МНЕ БИЛЕТ В ВЕЧНОСТЬ.

А КЛОАКА ВСЕ ВЫБРАСЫВАЛА И ВЫБРАСЫВАЛА ИЗ СВОЕГО ЧРЕВА СЪЕДОБНУЮ ПИТАТЕЛЬНУЮ МАССУ. ОНА БЫЛА НОЗДРЕВАТОЙ, ГОРЯЧЕЙ, ОСТЫВАЯ, ПОКРЫВАЛАСЬ ХРУСТКОЙ, ПОДРУМЯНЕННОЙ КОРКОЙ, С АППЕТИТНЫМИ ПУПЫРЫШКАМИ.

Глава тринадцатая. Храм

Армия штурмовала Дворец.

Первый же танк, вылетевший на Старую Площадь, разнес вдребезги выстрел тяжелого гранатомета. Сорванная мощным взрывом башня с силой ударилась в угол здания «Государственного Музея», выбила в красных кирпичах большую ямину. Мощный двигатель, дергаясь и хрипя, протащил чудовище по инерции еще метров семь, из-под его лопнувшего брюха, как внутренности умирающего хищника, выползла разорванная гусеница, обдирая брусчатку Площади, свернулась кольцом.

Останки машины густо задымили. Площадь стало заволакивать едким, удушливым чадом.

Около тридцати танков сразу, с четырех сторон, выскочили на прямоугольник Площади, безостановочно двигаясь и стреляя из пулеметов, затеяли невиданную карусель. Орудия грозных машин молчали. Ни одного выстрела не было произведено в сторону Саркофага Вечности и Церкви Безумного скорбящего, вознесшей свои золотые купола над чадом, пылью и густыми облаками сизой бензиновой гари. Расстреливаемые в упор десятками крупнокалиберных пулеметов, ворота территории Дворца через десять минут превратились в дымящиеся груды обломков. Сразу пять танков с ходу, вырвавшись из смертельной карусели, рванули в образовавшийся проход. Еще пять ринулись в объезд стены Дворца, туда, откуда доносился визгливый голос мощной сирены.

Стены территории Дворца огрызались автоматным огнем.

Образовав на Площади широкий полукруг, танки тяжело водили стволами пулеметов, короткими очередями гасили огневые точки противника. От проезда Ветеранов все подходили и подходили многочисленные группы армейских подразделений.

* * *

Он оказался в маленькой кривой улочке, упиравшейся в дальнюю, глухую стену территории Дворца. Двое угрюмых «спецназовцев» вытолкнули его из проема низкой дубовой двери в стене, несколько секунд смотрели, как он нерешительно оглядывается, не зная, куда идти. Потом дверь захлопнулась.

«Ну, что? Спасибо и на этом, — подумал Исполнитель, с благодарностью вспомнив непроницаемое лицо своего „дубля“ Атиса Кагайниса. — А теперь куда?»

Исполнитель прислушался к звукам ожесточенной перестрелки. Интересно, сколько продержится отряд, охраняющий Дворец?! Не более суток. Лабиринты и закоулки резиденции Иерархов мрачны и запутанны. Масса лестниц, смежных комнат, коридоров с бесчисленными дверями, подвалов и тайных помещений… Но и штурм ведут не дилетанты из подверженных эмоциями толп «народных мстителей», а спецподразделения Армии. Тренированные, обученные вести бой в закрытых помещениях, дисциплинированные и грамотные солдаты. Может быть, каждый из них и уступает в профессионализме любому из «спецназовцев», например, в ведении рукопашного боя, реакции, смекалке. Но «спецназовец» — солист! «Творческий» работник института убийства. Армия — это колония выносливых муравьев, подчиненных единому приказу, неутомимых и безропотных. Как если бы жук-трупоед попал в муравейник. Не один десяток муравьев был бы убит, искалечен его мощными хитиновыми челюстями. Но откусывая от яростно сопротивляющегося жука по микроскопическому куску живой плоти, муравьи не оставят через короткое время и следа от него.

Исполнитель пошел вниз, по сбегающей к Проспекту улочке.

Она была пуста, эта старинная, застроенная древними особняками улочка. Здесь жили Иерархи. Теперь окна смотрели пусто, там не чувствовалось никакой жизни. Даже будки, стеклянные, с флаксовыми крышами охранные будки — были пустые.

«Бежали! Каждого из двадцати Иерархов знают в лицо, как знают палец на руках и ногах! Интересно, куда можно уйти, если твое лицо столько лет не исчезало со страниц газет, журналов, экранов „Видео“ и лент „Хроники“?! Глупцы!»

Исполнитель не заметил, как оказался на углу Проспекта. Он даже не успел оглядеться, к нему быстрым шагом подошел гражданский патруль — трое молодых людей с повязками на рукавах: лента черной материи, по ней синяя полоса и буквы «КНС».

Все трое смотрели приветливо, у них были светлые, какие-то праздничные лица. «Совсем мальчишки, — подумал Исполнитель, вглядываясь, — студенты?» Легкие, несмотря на пронизывающий холод, куртки, широкие кожаные ремни, с заткнутыми за них магазинами для автомата. Автоматы висели на плечах, стволами вниз. На всех троих были надеты вязаные, какие-то легкомысленные спортивные шапочки.

— Куда путь держим, сударь? — спросил, наверное, старший, курносый, пухлогубый крепыш с зачатками бороды и усов на румяном лице. Голубые глаза смотрели приветливо, немного насмешливо.

Исполнитель вздрогнул, заглядывая за плечо крепыша, не отвечая на заданный вопрос, смотрел растерянно и потрясенно — по тротуару шел полуголый, в одних обтрепанных джинсах, босиком странный человек! Длинные косматые волосы, борода, усы; грудь и плечи заросли курчавым рыжим волосом. На груди его болтался укороченный автомат на веревке вместо ремня. Маленькие красноватые глазки близко поставлены к переносице.

— Кто это?! — потрясенно выдохнул Исполнитель.

— Что? — крепыш оглянулся, рассмотрел, поднял сжатую в кулак правую руку, как видно, приветствуя странного человека. Тот ответил тем же жестом, быстро прошел мимо. Автомат мерно качался на его мощной, выпуклой груди. — Это? Мутант, они теперь с нами. А вы, сударь, откуда?

Исполнитель улыбнулся. Это обращение — «сударь»! Как он в свое время добивался, чтобы оно вошло в обиход, вместо набивших оскомину общепринятых обращений «гражданин», «товарищ»! Не получилось. Ему сначала осторожно намекали о неуместности и архаичности подобного обращения друг к другу в цивилизованном обществе, а потом едва не обвинили в попытке «реставрации гнилого наследия Старых Времен».

У него немного кружилась голова. Со вчерашнего утра в камеру не носили еду. Спасибо, хоть воды было — залейся! Целое цинковое ведро.

— Я — Иерарх, — устало сказал Исполнитель, задумчиво рассматривая симпатичное лицо крепыша.

Трое переглянулись. Улыбки медленно сползли с их лиц.

— Кто вы?! — неуверенно переспросил крепыш.

— «Героев надо знать в лицо», юноша! — неожиданно для себя брякнул Исполнитель трафаретной, газетной фразой, хрипло рассмеялся. — Вы в какой стране жили-то?

По Проспекту со страшным грохотом промчался отряд мотоциклистов. Исполнитель проводил его глазами. Что-то рушилось внутри него, как карточный домик. Тоска и неустроенность ворочались в сердце. Слишком они были молоды и… прекрасны! Их поросшие юным пушком лица не вписывались в тот образ вездесущего врага, что столько лет преследовал его незримо и неизменно. Он был создателем и вдохновителем своего детища — «Движения», глубоко законспирированной и разветвленной организации, среднее звено которой составляли «воры в законе», низшее звено — фанатики-боевики с мозгами, припудренными идеей «о благе и Будущем нации и народа». Наверху были крепкие дельцы теневой экономики, комбинаторы-виртуозы. Венчала пирамиду тройка — Щеголь, Цент и Прима, прирожденные подпольщики, конспираторы «от бога», начавшие свой путь в «Движении» с идейных платформ и кончившие практическими выгодами, что давала им кипучая деятельность боевиков-экспроприаторов. Где теперь Цент и Прима?! Может быть, встретили в аду своего невозмутимого сподвижника Щеголя? И все эти годы над пирамидой парил ОН, не искавший материальных благ, не ищущий иного удовлетворения от созданной им организации, кроме удовлетворения власти и возможности «мутить воду» в этой огромной, неустроенной, непредсказуемой и странной ЧАШЕ, какой ему представлялась страна. Чаше, где уживаются немыслимые породы рыб, от крохотных и безобидных до гигантских и хищных.? Он был одним из самых крупных хищников. Именно таких забрасывает время от времени История в свои водоемы, чтобы не дремали и не жирели мелкие рыбы.

Исполнитель усмехнулся — он никому никогда не давал жиреть. Ни президенту, ни его многочисленным карательным Комитетам, ни народу.

А вот теперь… Что-то неясное, светлое и щемящее, сродни раскаянию, ворочалось в его душе, когда он рассматривал эти три юных лица.

Бесчисленные демонстрации, разогнанные по его приказу; забастовки, утонувшие в крови бастующих; манифестации, раздавленные танками Надзора; намотанные на гусеницы куски человеческой плоти и красочных транспарантов; десятки тысяч уморенных в «психушках», доведенных до самоубийства мощными нейролептиками и транквилизаторами, забитых в камерах его ретивыми подчиненными — все это мелькнуло перед его мысленным взором, раздирая воспаленный мозг, наполняя тело смертной истомой и отчаянием.

Он прыгнул.

Рвал из рук крепыша автомат, лягался, хрипел и что-то бормотал.

— Ты что?! Дядя! Да пусти же ты! Пошел!..

Двое растерянно топтались рядом, не зная, что делать. Этот плешивый старик был похож на сумасшедшего. Он выбросил руку к лицу крепыша, схватил его за нос и щеку, раздирал их крепкими, ороговевшими от времени ногтями.

— Что вы смотрите? Да дайте же… Глаза выцарапает!

Один из двоих, чернявый и тонкий, взмахнул автоматом. Тяжелый приклад врезался в основание затылка.

Исполнитель икнул, упал на колени, медленно закидывая руки за шею, но не донес кисти рук, ткнулся лицом в асфальт. Вокруг его головы тут же натекла большая черная дымящаяся лужа.

Трое растерянно стояли. Смотрели.

— Хай!

Возвращавшийся мутант окликнул их. Крепыш обернулся, лицо его было все в кровавых полосах, на подбородке висели капельки крови.

— Этот, — он указал стволом автомата на лежащего, — кинулся!

— Так. — Мутант подошел ближе. — Кто?

Крепыш пожал плечами. А чернявый патрульный угрюмо поднял голову, посмотрел на мутанта.

— Говорил, Иерарх.

Мутант вопросительно поднял брови.

— Ну, оттуда! — чернявый показал в сторону просвета взбегающей к стенам дворца улочки. — Как у вас?.. Главный Красивый!

— Хай?! — глаза мутанта превратились в щелочки.

Прогремела автоматная очередь.

Три вертолета с турбореактивными подвесками одновременно взмыли со стартовой площадки Дворца. Их проводил дружный свирепый рев ворвавшихся в эту секунду на площадку морских пехотинцев. Кое-кто выпустил вдогонку очередь из автомата, но бронированным брюхам вертолетов — это что слону укус муравья.

Возле стойки пожарного крана у края площадки лежали тела Информатора, Старухи, жены Президента, и Начальника Охраны дворца.

Атису Кагайнису не нужно было повторять дважды. Нескольких слов, оброненных бледным, поддерживаемым Джу под руку Президентом, сказанных в самое ухо Исполнителя, оказалось достаточным для исполнения немедленного приговора. Правда, почуявший неладное Начальник Охраны отходил в сторону неохотно, на ходу нащупывал пистолет под мышкой куртки… Очередь из автомата успокоила его. Старуха только посмотрела в сторону поднимающегося по ступенькам лестницы в люк вертолета Президента, презрительно хмыкнула и сняла очки с толстыми линзами. Президент поднимался один, Джу Найдис стояла, опустив руки, бледная, с развевающимися волосами…

Когда прогремела вторая очередь, она страшно закричала, закрыв лицо руками.

Информатор стоял спокойно, смотрел на Исполнителя умными и печальными глазами. Очередь бросила его на неподвижное тело Старухи.

— Зверь! — раздался крик Джу Найдис. — Мертвецы! Вы все — мертвецы! Ненавижу! А-а-а!

Она побежала к спуску с площадки. Президент обернулся, слабо махнул рукой. Исполнитель догнал ее в три прыжка, перехватил за пояс, поднял, понес к вертолету. Бесшумно хлопнула дверца люка.

В машине номер один находились Президент, Исполнитель, Джу Найдис и телохранитель Президента.

Из машин номер два и три пялились в иллюминаторы бледные, перепуганные лица приближенных к Президенту Иерархов.

Взревели двигатели. Винты, наращивая обороты, сгоняли с площадки клочки бумаги, чей-то платок, пустой футляр из-под очков… Сильная струя воздуха шевелила волосы убитых.

Вертолеты взмыли одновременно, развернулись, натужно ревя, понеслись в неизвестное.

Их проводил дружный крик ворвавшихся в эту секунду на вертолетную площадку морских пехотинцев.

У турели танкового крупнокалиберного пулемета изнывал от скуки молоденький стрелок-первогодок. Танк занимал позицию у спуска Проезда Ветеранов. Перестрелка стихала, взрывов гранат не было слышно вовсе. Стрелок тоскливо смотрел на далекий полоскавшийся на ветру флаг Федерации над одним из куполов Дворца. Вдруг оттуда взмыли сразу три вертолета, разворачиваясь, нацеливались носами в его сторону.

Высунулся командир танка, недоуменно крикнул:

— Ты что?! Кого ты там нашел?

Стрелок припал к пулемету, поймал в перекрестье левую машину, нажал гашетку. Пулемет оглушительно и мерно загрохотал.

— Горит! Сби-и-иил!

Стрелок радостно хлопнул командира по плечу.

Кружась нелепо и бестолково, как бабочка, сбитая влет камешком из рогатки хулиганского мальчишки, вертолет беспорядочно дергался из стороны в сторону, завис над Старой Площадью, потом начал крениться вниз и боком, боком пошел на ХРАМ Безумного скорбящего…

Сбил мозаичный купол с золоченым крестом, неистово кружась, пролетел метров сто и рухнул посреди Проезда. Раздался грохот, хруст, взметнулось и погасло пламя. Через секунды три — четыре тяжкий звук взрыва потряс воздух.

Командир танка некоторое время молча всматривался, потом от плеча залепил стрелку здоровенную пощечину.

— Крест сбил, ублюдок! Не стоят они этого… Марш вниз!

Обиженно всхлипывая, стрелок скользнул в люк, ударившись носом о выставленный ботинок командира.

На Старую Площадь неожиданно и мертво навалилась тишина.

Лев Матвеев ненавидел весь мир. Третьи сутки он сидел в этой затхлой, пропахшей плесенью, кислой овчиной и мышами дыре. И это после суток бесконечных погонь, прыганий по крышам, перестрелок и авантюрных прорывов сквозь цепи загонщиков…

Из здания Надзора их вырвалось трое, он, «канцелярская крыса» — Представитель Президентского Надзора из ЦЕНТРА, и Ренат Зеулин, оперуполномоченный КПК. Здание Надзора горело, подожженное сразу с четырех сторон. Мятежники бросали в окна намоченные в бензине факелы, камни и куски тяжелой арматуры. Агенты Надзора сначала заняли круговую оборону, но потом огонь постепенно вытеснил их в правое крыло здания, за которым сразу же начинался огромный ров, кольцом опоясывающий территорию Химкомбината. Отсюда мятежникам хода не было. Но буквально через три часа штурма все здание, за исключением правого крыла, находилось в их руках. Матвеев почувствовал неладное, когда в одно из окон увидел сновавших среди восставших странных, полуголых людей, косматых, страшных, с автоматами в руках… Это были мутанты. Одному из них Матвеев, аккуратно выцелив, прострелил лоб, и сам чуть не угодил под меткую очередь его набежавшего собрата. Матвеев был поражен — когда эти полузвери-полулюди научились обращаться со стрелковым оружием?! Кто вооружил их? Но, вспомнив о вертолетном полке, так бесславно погибшем над СВАЛКОЙ от неизвестного оружия, он перестал удивляться. Лихорадочно соображал, как выйти из все более обостряющейся ситуации.

Среди трех перебегавших под козырек здания, в «мертвую зону», мутантов Матвеев сразу узнал того здоровилу, что был на СВАЛКЕ полуослепший, а потом ушел так НЕПОСТИЖИМО И СТРАННО вместе с этим «Святым» — Смагиным.

Мутанты не лезли напролом. Как ни странно, но они воевали со знанием дела, хитро использовали укрытия, точно определяли дистанцию, и у них было чутье на опасность.

Матвеев учился распознавать мутантов и по голосам, и по характерному возгласу «хай». Если люди кричали, стонали, хрипели от ненависти, боли или возбуждения, то мутанты нападали молча, только в последнюю секунду, поражая врага, мутант тонко вскрикивал, а сразу за этим следовало громоподобное — «ХАЙ»!

Проклятое «хай» слышалось все чаще и чаще, перемежаемое автоматными очередями, звуками рукопашной, взрывами гранат. Матвеев увидел, как здоровила-мутант раскрутил за ноги одного из оперов, знакомого Матвееву, и стукнул головой о бетонный столб. Брызнули мозги. Матвеев, стиснув зубы, аккуратно прицелился, и в то время пуля ударила его в руку пониже плеча, Левая рука сразу повисла плетью, онемела. Он отодвинулся от окна, привалился спиной к стене, закрыл глаза.

Здесь и тронул его за подбородок неизвестно откуда появившийся Ренат Зеулин.

— По пожарной лестнице можно… — жарко выдохнул он. — Там этих всего человек десять, три ствола, и ни одного из «чертей».

«Чертями» Зеулин сразу обозвал мутантов, как только увидел.

Придерживая плечо правой рукой с зажатым в ней пистолетом, Матвеев быстро последовал за ним. И только разметав группку мятежников, свалив двоих с автоматами и разбив непутевую башку третьему рукоятью пистолета, они обнаружили, что все это время за ними по пятам шла эта «канцелярская крыса»… Уходили крышами подсобных помещений Надзора, под дикие завывания растерявшихся мятежников, автоматную трескотню.

Их гоняли, как гоняют крыс в бетонном мешке подвала. Всю ночь. И только почти под утро они вышли к Церкви. Перемахнув высоченный забор Погоста, оказались среди крестов и старинных памятников. Крадучись, почти ползком прошмыгнули на задний двор. Выждали, когда из «служебного входа», из дверного проема, уберется худущая тетка в черном платке, скользнули внутрь…

Сразу у входа оказалась маленькая деревянная дверь с большим висячим замком.

— Тут у них краска для ремонта хранится, — шепнул Зеулин.

Быстро оглядевшись в полумраке, он куда-то исчез. Вернулся, тяжело дыша, но довольный, с небольшим ломиком в руке. Ловко поддел замок, почти бесшумно вывернул петлю, дверца открылась.

— Я вас прикрою… Замок приделаю — незаметно будет. Только дверь пнуть, он сам выпадет! Быстро!

— А ты? — спросил тревожно Матвеев, вглядываясь в лицо Зеулина.

— Я тут неподалеку живу. Меня там сам черт не найдет. К ночи приду, там будем думать, как исчезнуть из города. Все.

Зеулин не пришел ни к ночи, ни на следующий, ни на второй день.

Третьи сутки они торчали в этой пропахшей плесенью, кислой овчиной и мышами дыре. Краски в кладовке не оказалось. Снаружи все время слышны были голоса, чья-то ругань, а один раз резко прозвучал выстрел.

Матвеев выходил из убежища на поиски воды. Нашел.

Во дворе стояла большая кадка, полная чистой питьевой воды. С едой было совсем худо.

«Канцелярская крыса» все время лежал, молча щурился на Матвеева, на дверь, на луч света в потолочной щели или садился изредка, чтобы в который раз осмотреть пистолет с тремя оставшимися патронами.

Матвееву хотелось его убить. Он раздражал его с того самого момента, как Матвеев увидел его сидящим напротив себя. Еще там, в кабинете здания Надзора.

— Из города нам не выбраться, — неожиданно нарушил молчание «крыса». — Слышишь, Лев?

— Слышу, — буркнул Матвеев, чуть не назвав его «крыса», он даже не хотел узнавать имя своего собрата по несчастью.

— Отсюда через коридор половина Церкви просматривается, во-он щель! — «крыса» показал глазами на дверь.

Матвеев кивнул. Он тоже смотрел в эту щель, когда… этот спал.

Через щель был виден Алтарь.

Центральное место в Алтаре занимал ИИСУС. Отлитый из какого-то темного, мрачного металла, он парил в центре Алтаря с распятыми руками, немного склонив набок голову. И огромный крест, на котором он был распят, был почти не виден, сливаясь с общим фоном. Металл его тела отсвечивал, бликовал под множеством лучей, пробивающихся откуда-то сверху, как видно, из-под церковного купола.

В одну из секунд, когда Матвеев разглядывал ИИСУСА, ему показалось, что ОН качнул рукой, слегка изменил поворот головы. Матвеев даже вздрогнул, жадно приник к щели, напрягая глаза до боли. Но это только показалось, ИИСУС был неподвижен, мрачен и суров в своей тысячелетней муке, прибитой к кресту ГВОЗДЯМИ ВЕКОВОЙ МУДРОСТИ И МИЛЛИАРДАМИ ГЛАЗ ВЕРУЮЩИХ, ПРИПАДАВШИХ К ЕГО НОГАМ, СЛАВИВШИХ И ВОЗВЕЛИЧИВАВШИХ ЕГО ДРЕВНИЙ ПОДВИГ ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЕ.

— Жил-был человек… А ради чего жил, а?

Матвеев удивленно покосился на «крысу», кой черт его на философию потянуло!

— Матвеев, а ведь это переворот! И в такие моменты Истории, знаешь, кто первый дохнет? Не тот,‘кто говорил «фас», а те, кто исполнял эту команду. Мы с тобой, Матвеев, цепные псы. Нас долго-долго натаскивали, потом прикармливали, потом выводили, нюх «ставили»! К своре приручали, чтобы не в одиночку рвать убегающего, а скопом, Матвеев, скопом. Скопом и кровь не в кровь, и порука круговая опять же. Так, Матвеев?

«Крыса» лег на спину, заложил за голову руки, улыбнулся чему-то.

— Старик — «мор». Политический труп. Даже этот ясногорский реаниматор его не раскачает. Ты знаешь, а ведь он умнейший человек был! Мне доводилось много с ним разговаривать. Какие реформы зрели в его лысом черепе! А все кончилось, Матвеев. Самое парадоксальное, что этот Смагин и пальцем не ударил, чтобы скинуть его! Он сам себя съел. И все эти предсказания Джу Найдис — это только повод… Повод к САМОСОЖЖЕНИЮ. Старик не видел выхода. И никто его не видел. Даю голову на отсечение, что и этот Смагин не знает, где он, выход!

Матвеев с досадой отвернулся, припал к щели в двери, смотрел.

Отлитый из темного металла, парил ИИСУС в центре Алтаря, распятый на невидимом кресте… Тонкие лучи света, прорывающиеся из-под купола, освещали лик его тревожно и мрачно.

Выстрел грохнул резко и коротко. Матвеев мгновенно развернулся, выдернутый из крепления под мышкой пистолет уже был в руке.

«Крыса» лежал, раскинув руки, тело его еще вздрагивало. Напротив сердца расплывалось темное пятно, из его средины торчал клок вырванной пулей подкладки пиджака.

Снаружи послышался какой-то шум. Матвеев приник к щели. Старенький священник вышел из-за Алтаря, встал под гребнем лучей, недоуменно вертел головой на худой шее, видно, искал источник странного звука. Ряса была ему явно велика, так и обвисала с худых плеч, и сам он был остролицый, с жидкой бородой, морщинистый, и такой ветхий, что Матвеев улыбнулся печально, уважая и жалея его правдивую старость.

— Маша, Маша! — послышался тонкий, дребезжащий голос.

Откуда-то с противоположного угла вышла давешняя тетка в низко надвинутом на лоб платке, в длинном черном платье, огромных ботинках, встала, скрестив на животе руки, вопросительно смотрела.

— Ты ничего не слышала, Маша?

— Что я слышала? — переспросила тощая, в черном, женщина. — И ничего я не слышала, Батюшка! На улице-то? Так стреляют, что ж еще.

— Не грохнуло? У нас-то, говорю, в Приходе, не разбилось чего?

— Церква… — странно огляделась вокруг женщина. — Тут всякое. На то она и церква. Кому тут быть, чего разбивать? Прихожане на войне.

Священник, подслеповато вглядываясь, засеменил к ней, остановился в двух шагах, странно потянул носом.

— Опять пила, Маша?

— Упаси Господь!

Женщина замедленно перекрестилась.

— Ручку, Батюшка.

Священник подал ей руку, молча смотрел, как она прикладывается к ней. Матвеев даже отсюда, казалось, услышал горький и тягостный вздох, вырвавшийся у священника.

— Ты не пей, Маша! Пьющих Бог жалеет, да счастья не дает. Ты уж, поди, и вторую бутыль приканчиваешь? Куда ты ее спрятала?

— И не в жизнь не найти, Батюшка.

Истово крестясь, женщина отодвинулась от священника, наверное, чтобы не наносить на него густым винным запахом.

Матвеев со странным чувством жалости и скорби наблюдал кусочек таинственной этой жизни.

— ХРАМ ведь, Маша! Господу служишь!

— Служу, Батюшка, — кивнула женщина. — А только на Погосте опять ироды с памятника украшения ободрали! Тех ангелочков-то, что на могилке отца-протоиерея. И плиту загадили. Варвары, истинный Бог!

Она так и сказала «варвары». Матвеев оглянулся на вытянувшееся тело бывшего Представителя Надзора, задумчиво прикусил губу. Болело простреленное плечо. Матвеев пошевелил кистью левой руки, плечо сразу охватило «огнем», неприятный озноб побежал по спине.

Пахло плесенью, мышами и… кровью, растекшейся по грязному полу.

Сколько же он пробыл в забытьи? Матвеев сдержал стон, повернулся набок, придерживая распухшую, словно деревянную руку, припал к щели.

Недалеко от Алтаря, напротив ИИСУСА, стоял человек в штурмовом комбинезоне, опоясанный широким кожаным ремнем. Стоял неподвижно, как изваяние. Матвееву он был виден вполоборота: ухо, часть щеки, борода и длинные мягкие волосы, спускающиеся с плеч.

Матвеев вгляделся, вздрогнул, напрягся всем телом.

Напротив ИИСУСА СТОЯЛ СМАГИН!

А несколько в отдалении вертел косматой головой, сверкал красноватыми глазками МУТАНТ! Тот, что выл и щелкал зубами на десантников. ТАМ, НА СВАЛКЕ… Теперь на мутанте была просторная кожаная куртка, брюки из темной ткани, заправленные в высокие штурмовые ботинки со шнуровкой. За спиной болтался автомат. Руки мутанта были в черных кожаных перчатках.

— Ты! — Матвеев с трудом встал на ноги, кружилась голова; чтобы не упасть, он ухватился за притолоку, постоял некоторое время. — Ты мне нужен, Смагин! — Он говорил еле-еле, почти шипел. — Ты пришел, Пророк?! И своего грязного… людоеда приволок. Привет, ребята!

Два патрона оставалось у него в обойме, один в стволе. Итого — три.

Матвеев перевел дух, помассировал грязной ладонью сначала горло, потом плечо, чтобы чуть-чуть утихомирить боль.

Он знал, что не промахнется. Даже в зале «теней», в полной темноте, стреляя на звук, он промахивался из десяти всего лишь два раза. Как давно это было! Матвеев поднял пистолет к глазам, проверил предохранитель — норма, пистолет готов к стрельбе. А взвел его Матвеев еще в первую ночь, когда ждали Зеулина, прислушиваясь к каждому шороху. Патрон был в стволе.

«Десять метров! Мура! Три патрона, на мутанта ни одного — не стоит! Главное, ЭТОТ! Выбить дверь, два-три прыжка, нога в пах, рукояткой по черепу — мутант вырублен! Потом ЭТОГО, в упор — голова, грудь, живот. Нет, а может быть, мутанту одна пуля?! Черт, хватит ли сил на прыжок?! Должно, должно… все три ЕМУ!»

УДАР НОГОЙ В ДВЕРЬ.

Как в замедленной съемке, щепки от ветхой двери летят во все стороны, замок ударяется в стену напротив, падает, крутится.

Прыжок! Еще! Еще!

От страшного удара в пах мутант сгибается, даже голову не успел до конца повернуть!

— НА!

Рукоять пистолета бьет его по косматой голове. Немного сбоку, не туда — это не смертельно, но ВЫРУБИТ! Мутант, вся его огромная фигура, обваливается, как скала в землетрясение.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ! «НЕ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА! НЕ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА!»

Все три выстрела сливаются в одно каркающее — ХРРР!

— ЧЕРТ!

Глаз фиксирует миг, когда первая пуля попадает в щеку, сминает ткань. Дрогнула рука. Но остальные две ложатся точно — грудь, живот.

ПРОРОК, ОТБРОШЕННЫЙ СТРОЕННЫМ УДАРОМ, ПАДАЕТ У НОГ ИИСУСА.

Появившаяся в это мгновение женщина в черном платке застывает.

НА КОРОТКОЕ ВРЕМЯ ВСЕ ЗАМИРАЕТ. ОСТАНОВЛЕННЫЙ МИГ, РАВНЫЙ ПО ПРОТЯЖЕННОСТИ ГИБЕЛИ ПРОСТРАНСТВА И КРУШЕНИЮ ВСЕЛЕННОЙ.

НА РЕЧКЕ, НА РЕЧКЕ, НА ТОМ БЕРЕЖО-О-ОЧКЕ МЫЛА МАРУСЕНЬКА БЕЛЫЕ НО-О-ГИ…

МЫЛА МАРУСЕНЬКА-А БЕЛЫЕ НО-О-ГИ,

ПЛЫЛИ К МАРУСЕНЬКЕ БЕ-ЭЛЫ-И ГУ-У-СИ…

«Откуда это?.. Тьма… льдины по реке… люди, много людей… идут по снегу босые! Что они несут?.. Меня несут… зачем? Почему я нарисован на доске?.. Закопченный весь… куда? Встали у воды… льдины, льдины, холодно… кто там, на другом берегу?

Почему эти люди, босые люди, так горько плачут и воют?

ВИЖУ! В КОСМАТЫХ ШАПКАХ, НА НИЗКОРОСЛЫХ ЛОШАДЯХ — ОНИ СТОЯТ СТЕНОЙ НА ТОМ БЕРЕГУ! КОЛЧАНЫ СО СТРЕЛАМИ… МОЛЧА СТОЯТ! УЗКИЕ ГЛАЗА, ЩИТЫ, КРИВЫЕ МЕЧИ…»

КЫШ, ВЫ, ЛЕТИТЕ, ВОДЫ НЕ МУТИТЕ,

……..СВЕКРА НЕ БУДИТЕ…

«… и сгинет вражья сила… и порастут бурьян-травой тропы ворогов лютых… водой кропят меня, нарисованного. Холодно! Все уже было… было… старого нет… есть забытое… Что? Нового нет… есть забытое… будущее забытое…»

МЫЛА МАРУСЕНЬКА-А-А-А-А!!! БЕЛЫЕ НОГИ,

ПЛЫЛИ……… ГУСИ-И-И..!

«НЕТ! ВСЕ — БУДУЩЕЕ! И В ПРОШЛОМ И НОВОМ НАСТОЯЩЕМ, ИБО ОНО НИКОГДА НЕ ПОВТОРЯЕТСЯ, НАСТОЯЩЕЕ И ЕСТЬ БУДУЩЕЕ! И НЕ НАДО ГНАТЬСЯ ЗА ПРЕКРАСНЫМ БУДУЩИМ, НЕ ДОГНАТЬ ЕГО, ЕСЛИ НАСТОЯЩЕЕ — ГОРЬКОЕ. НЕ БЫЛО НИЧЕГО МУДРЕЕ ЖИЗНИ. А ОНА ВЕЛИТ ЖИТЬ НАСТОЯЩИМ. И ЧЕМ ОНО ПРЕКРАСНЕЕ, ТЕМ ЗРИМЕЙ И БЛИЖЕ СВЕТЛОЕ НЕСБЫВШЕЕСЯ. НЕТ СЛОВА „БУДУЩЕЕ“, БУДЬ ПРОКЛЯТ ТОТ, КТО ПРИДУМАЛ ЕГО, ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ ЗЛОДЕЯНИЯ СВОИ!»

…Матвеев сидел прямо на полу, сжав ладонью правой руки плечо, раскачивался из стороны в сторону, задумчиво глядя на пробивающиеся в прорези купола светлые золотистые лучи.

А ПО ПОЛУ ЦЕРКВИ ПОЛЗ НА КОЛЕНЯХ, С ЗАЛИТЫМ КРОВЬЮ И СЛЕЗАМИ ЛИЦОМ, КОСМАТЫЙ МУТАНТ ДЬЯЛ, ПОЛЗ И ТИХО ВЫЛ.

А КОГДА ДОПОЛЗ ДО НЕПОДВИЖНО ЛЕЖАЩЕГО ТЕЛА, ТО ПРИПАЛ К НОГАМ ТОГО, КОГО НЕ ЗВАЛИ В ЭТОТ МИР, И ЗАТИХ, ТОЛЬКО ВЗДРАГИВАЛО ЕГО МОГУЧЕЕ ТЕЛО ДА ЛЕГКО ПАРИЛА НА ПОЛУ РЯДОМ ВЫВЕРНУТАЯ НАИЗНАНКУ ПЕРЧАТКА С РУКИ ДЬЯЛА, ПАРИЛА ОТ ЕДКОЙ КОЖИ МУТАНТА.

Матвеев покосился сначала на автомат, потом на лежащего Смагина. Автомат валялся в стороне, зачем он был нужен? А СМАГИН… Показалось Матвееву, что нечто теплое, светлое и воздушное, будто бы имеющее форму тела человеческого, скользнуло от Смагина к отлитому в темном металле ИИСУСУ. Вздрогнул Матвеев, отвел глаза, но не выдержал — опять смотрит!

«Я СХОЖУ С УМА! Я СХОЖУ С УМА!»

… И ПРИНЯЛ НЕЖИВОЙ МЕТАЛЛ БОЛЬ И ОТЧАЯНИЕ ЕГО ТЕЛЕСНОЕ, ЖИВОЕ. ТАК КЛУБЯЩЕЕСЯ В ПРОСТРАНСТВЕ НЕЧТО РАСПРЕДЕЛИЛО ГИГАНТСКИЙ «ПЛЮС», ИЗЛУЧАЕМЫЙ МОЗГОМ УВЕЧНОЙ БИОСТРУКТУРЫ, ПРОСТИРАЯ ЩУПАЛЬЦЕ БИОПОЛЯ ИЗ НЕОБОЗРИМОГО КОСМОСА, СКВОЗЬ ОРАНЖЕВЫЕ, НАСЫЩЕННЫЕ ЧУЖЕРОДНЫМИ ГАЗАМИ ОБЛАКА, СКВОЗЬ ТОЛЩУ АТМОСФЕРЫ, ЯДОВИТОЙ И УГАРНОЙ ДЛЯ ВСЕГО ЖИВОГО, ЧЕРЕЗ ИСПЕЩРЕННУЮ ГРЯЗНЫМИ ТОЧКАМИ, КОГДА-ТО ХРУСТАЛЬНО-БЕЛУЮ ШАПКУ ПОЛЮСА, ЧЕРЕЗ ГРАНДИОЗНУЮ СВАЛКУ, ПОКРЫВШУЮ МНОГОСТРАДАЛЬНУЮ ЗЕМЛЮ, К УМИРАЮЩЕМУ ДЕТИЩУ СВОЕМУ.

И СЕЛ ВИКЕНТИЙ СМАГИН. И ГЛАЗА ОТКРЫЛ.

А ОТЛИТЫЙ ИЗ ТЯЖЕЛОГО ТЕМНОГО МЕТАЛЛА ИИСУС ВДРУГ ПОТЕК МЯГКИМ ВОСКОМ НА КАМЕННЫЙ ПОЛ ЗАБЫТОЙ ЛЮДЬМИ ЦЕРКВИ. ОТЕКЛА ГОЛОВА ЕГО, ОПЛАВИЛИСЬ И ИСТОНЧИЛИСЬ РУКИ. И ВСКОРЕ ВЕСЬ ОН ПРЕВРАТИЛСЯ В ДЫМЯЩУЮСЯ, РАСКАЛЕННУЮ И БАГРОВО-КРАСНУЮ ГЛЫБУ МЕТАЛЛА. И МЕТАЛЛ ПЛАВИТСЯ, ЕСЛИ СМОЖЕТ ПРИНЯТЬ В СУТЬ СВОЮ НЕИСТОВУЮ И СКОРБЯЩУЮ, БОЛЬНУЮ И ПРЕКРАСНУЮ МУЗЫКУ СТРАДАНИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ.

МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ И ТЯЖКО ВОРОЧАЛО БОКАМИ ТУМАННОСТЕЙ, ГАЛАКТИК И СОЗВЕЗДИЙ ЗАДУМАВШЕЕСЯ НЕЧТО…

Непрестанно оглядываясь, окровавленный, с безумными глазами, выбежал мутант Дьял из Церкви. А Матвеев все сидел, искоса с улыбкой посматривая на встающего с пола очень бледного Смагина, на груду раскаленного металла у подножия креста, на черную, странную женщину, застывшую в углу со сложенными на груди руками.

А когда вбежала в Церковь толпа вооруженных людей с криками и проклятиями, поднял Смагин руку. И ВСЕ ЗАМОЛКЛИ. И ТИШИНА СТАЛА.

— Оставьте нас. Нам надо поговорить.

ОНИ ОСТАЛИСЬ ОДНИ.

Глава четырнадцатая. Жертвоприношение

ОТ АВТОРА:

«…Кто владеет Землей? И для чего нам Земля? Чтобы скитаться по ней? Для того ли нам земля, чтобы не знать на ней покоя? Всякий, кому нужна Земля, обретет ее, останется на ней, успокоится на малом клочке и пребудет в тесном уголке ее вовеки…»

РЭЙ БРЭДБЕРИ О СКИТАНИЯХ ВЕЧНЫХ И О ЗЕМЛЕ.

Я прервал свое повествование не для того, чтобы заинтриговать тебя, Читатель. Обрати внимание на название этой Главы, и ты поймешь, что я обязан был сделать это. И слова ВЕЛИКОГО ПРОВИДЦА не случайны, они вынесены в эпиграф потому, что именно в них нашел я РАЗГАДКУ И СМЫСЛ ВЕЛИКОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУЕТЫ. Звезды далеки и непостижимы, стоит ли преждевременно обращать к ним взор, если даже та березка, под которой суждено каждому из нас успокоиться, давно гниет корнями своими, отравленная, желтеющая, преданная нами, лживыми и беспечными в гордыне своей?! Простит ли нас Земля, даст ли «успокоиться на малом клочке и пребыть в тесном уголке вовеки»?

Много тайного, мрачного, ужасающего и прекрасного таится за спинами нашими, а СКОЛЬКО ВПЕРЕДИ!

Когда я писал это повествование, ОН зримо и незримо маячил за спиной моей. В комнате старого дома, где стоит моя печатная машинка, где я работаю основное время, есть подпол. Прямо под кроватью. Я знаю, что ОН не живет там, но выходит оттуда. Не спеши усмехаться, Читатель, моя предельная откровенность дает тебе повод для звонка в Скорую психиатрическую помощь. Но все это было, было, было… Было во Времена идолопоклонников, позднее — после Крещения Руси — в тяжкие столетия «Изгнания бесов», Великих Инквизиций… Есть и сейчас — явления полтергейста — «барабашки», летающие предметы, видения и таинственные «стуки», духи и привидения… Было. И будет.

ОН космат и пронзителен глазами. ОН не любит, если я работаю вне стен этого старого дома. У него близко поставленные глаза, ясные и мудрые, но они могут быть свирепыми и страшными. Приземист, и тело ЕГО покрыто шерстью. ОН стучит иногда, но может молчать неделями. Портрет ИИСУСА, купленный мной у больного художника, ИИСУСА с наполненными слезами глазами, со взором, что пронзает и завораживает, ОН принял спокойно, долго мотался вокруг него две ночи, вздыхал и дребезжал пальцами по раме.

Не знаю, умеет ли ОН читать, но рожденную мною ложь, отданную бумаге, ЧУВСТВУЕТ потрясающе. Я не могу продолжать, потому что ОН дышит мне в затылок, нависает надо мной и кряхтит, как древний старик. И так, пока я не выверну из машинки негодный и лживый лист и не брошу его на пол, начиная и сам испытывать отвращение к написанному.

Наша кошка знает ЕГО. Животные ближе к потустороннему, чем люди. Однажды ночью, при свете луны, а это ЕГО время, она сидела посреди комнаты, и хвост ее спокойно стелился по полу. Вдруг заорала, крутнулась вокруг себя, поджав хвост, зашипела и несколько раз ударила по воздуху лапой с выпущенными когтями. Как видно, он случайно наступил ей на хвост, шляясь по комнате, недовольный, что я бездельничаю.

Я спрашивал, когда я родился, перечисляя поочередно месяцы, и на августе ОН ответил стуком. Я перечислил название лет по японскому календарю — и на годе «КРЫСЫ» со стола упала литровая пустая банка. Знак ЗОДИАКА, под которым я родился, он определил, или, вернее, остановил меня на нем, громким скрипом половицы, хотя они никогда до этого не скрипели. Очарованный, но не перепуганный, я зажег свет и задал ему нелепейший из возможных вопросов — день зачатия моего!

Я медленно считал, и на цифре «19» месяца ноября, а месяц я предварительно назвал, вылетели пробки в электрощитке, находящемся в другой комнате. Если отсчитать ровно девять месяцев от 19 ноября 47-го года, получится 19 августа. Кстати, в ноябре этот день был единственным, когда встретились мои отец и мать, отец тогда ездил в командировку и вернулся в Москву на один день.

Не знаю, как обозначить жанр этого повествования. Да не осудишь ты меня, мой добрый Читатель, но смею сказать — это ПРОВИДЕНИЕ. Все это когда-то было — и хромой «реаниматор», и предчувствующий свой конец Правитель, и живущий среди мусора, несчастный и горький долей своей косматый народ, пьющий из отравленных рек. Нет святых на грешной Земле. И Смагин не святой. Именно таким вижу пришествие МЕССИИ на эту Землю. Среди крови, распутства, духовного обнищания, жестокости, насилия, словоблудия, фарисейства, тирании и никчемной лени, давно и горько стонут ростки прекрасного, что выпестовал, уберег через века истинный ЧЕЛОВЕК. И МЕССИЯ не может не прийти.

И не считай года, Читатель, 2119 — это произвольная дата. Я знаю точную, ОН сказал мне ее, но вправе ли я проводить черту, отделяя НАСТОЯЩЕЕ ОТ ОЖИДАЕМОГО? Я не люблю слово «будущее», равно как и слово «диктатура», даже в приложении к «пролетариату». Диктат — это смерть всему духовному, нравственному, а значит, смерть всему прекрасному, что заложено в сути человеческой.

ОН кряхтит и мается за спиной моей. И слушаю его печальные вздохи, и думаю… А найдется ли хоть одна тварь из всего живого на этой Земле, которая в ДЕНЬ СТРАШНОГО СУДА попытается выступить в защиту Человека? Человек не может обойтись без самой малой мошки и самого невзрачного цветка. ОН ЗАВИСИМ ОТ ВСЕГО ЖИВОГО НА ЗЕМЛЕ. Но это живое прекрасно и миллионы лет обходилось без человека!

Великое творение природы… Ложь! Наверное, Творец не так мыслил себе существование человека. И, наделяя его памятью Прошлого, Историей, тем, что отличает его от животного, Творец дал еще и ВЕРУ. Но отринул ее человек, стал жить по своим законам, обуянный неумеренной и слепой гордыней Разума своего.

A3 ЕСМЬ.

А может быть, и не так?!

СУЩЕЕ ЕСМЬ. И A3 ПРИ СУЩЕМ.

Это повествование — мое жертвоприношение на Алтарь ВЕРЫ. ВЕРУЮ, Читатель, что есть безумие скорбящих, не о хлебе едином пекущихся. ВЕРУЮ в ЯСНОВИДЕНИЕ, озаряющее истинных. ВЕРУЮ, что наступит миг, и соединятся миллиарды paзумов ЧЕЛОВЕКОВ в единый, целостный, планетарный РАЗУМ. И не растворится крохотное «я» в этом целом, но и не помыслит себя без него.

ОН смотрит, вытаивает пронзительными и мудрыми глазами. Скорбящий ИИСУС вызывает у него самый пристальный интерес. КТО ОН? Домовой? Дух? Скиталец из потустороннего? Материализованное воображение тех, кто жил в этом старом доме, умирал в этих стенах, зачинал жизнь новую, страдал, любил, мучился и радовался?!

ОН — есть. ОН обещал мне долгую жизнь. Но промолчал о книгах, написанных мной. ОН стукает моими пальцами по старой машинке и кряхтит, когда я рассуждаю вслух.

Чем дальше я забираюсь в лес этого повествования, тем дольше ОН задерживается после рассвета. И даже горластые петухи перестали пугать ЕГО.

И ты, мой Читатель, прими на кожу соль раздумий моих ночных, не спеши отрицать возможность существования чего-то ВНЕ НАС, ТАЙНОГО И НЕОБЪЯСНИМОГО. Давай вместе подумаем о «СКИТАНИЯХ ВЕЧНЫХ И О ЗЕМЛЕ». СУЩЕЕ ЕСМЬ. И A3 ПРИ СУЩЕМ.

* * *

Их ноздри улавливали запах прелой листвы и коры деревьев. Во всем мире была какая-то особенная тишина, которая присуща только лесу. Нет-нет, как таковой тишины не было! То веточка хрустнет, то заскрипит сухое дерево или осыплется кора с замшелого ствола… Но посреди этих звуков, вне их — стояло безмолвие.

На Земле давным-давно не выпадал снег. «Парниковый эффект» лишил землю белого хрустящего великолепия. Снег просто не долетал, он таял где-то высоко-высоко, едва отделившись от облаков.

Ее лицо светилось нежной, ласковой улыбкой. Она водила замерзшими пальцами по неохватному стволу сломанного дерева, ощупывала каждую трещинку, изгиб, выступ на его коре, и губы ее подрагивали, как подрагивали кончики пальцев. Словно слабые токи проходили от ствола к пальцам и обратно…

— Когда-то, давно-давно, я читала одну удивительную книгу, она называлась «Над пропастью во ржи», не читал?

Стас Чакин покачал головой, усмехнулся. Все-таки она была смешная в этой обувке! Он отрезал толстый кожаный верх своих штурмовых ботинок, вынул шнурки и смастерил ей что-то похожее на тапочки. Битых три часа кроил и кромсал ножом, протыкал дырки, протягивал в них шнурки, стягивал и укреплял… Прежде чем одеть то, что получилось, он разорвал нижнюю рубашку на себе, отхватив добрую половину, и обернул ее ноги в подобие портянок. Получилось тепло и сухо.

Целыми днями и вечерами они бродили по этому странному лесу. Возвращались к ночи, топили печь и готовили ужин. Этих «крольков» здесь водилось великое множество. Чтобы не тратить патроны, он даже смастерил лук. Тонкий, невероятно крепкий нейлоновый тросик, найденный у проржавевшего остова какой-то машины в нескольких километрах вверх по течению ручья-реки, натолкнул его на эту идею.

Три стрелы из крепкого, сухого дерева, выструганные аккуратно и бережно. Три ржавых гвоздя из дверной притолоки — это его оружие. После нескольких промахов он, наконец, научился подкрадываться ближе к добыче, стараясь не дышать громко, не трещать ветками, и спускать тетиву лука мгновенно, выбрасывая вперед левую руку, в то время как правая остается неподвижной, прижатой к груди. Вряд ли он догадывался, что именно так стреляли его далекие пращуры — татары, сидя на низкорослых своих конях в мохнатых шапках, отороченных лисьими хвостами.

Десантный нож ему очень пригодился. Именно им он убил дикую собаку, так неожиданно и свирепо напавшую на него под утро, когда он шел к ручью за водой. Пистолет остался в избушке.

Собака прыгнула из-за куста, высоко, целясь в горло. Только профессиональный навык и реакция спасли его.

Стас сразу же ободрал собаку. Неумело, неловко, постигая древнее охотничье искусство с азов. Разрезал тушу на куски, сложил в кусок полиэтилена, найденный тоже в скитаниях по лесу, принес в избушку.

Мария рассеянно ела мясо, глядя на угли, жарко пылавшие в печи.

Он улыбался, с аппетитом уплетая кусок за куском. Потом не выдержал и рассказал, что за мясо она ест. И тут же пожалел об этом. Ее минут пятнадцать выворачивало наизнанку, трясло, по лицу катились капли холодного пота. Два дня она отворачивалась от еды, подозрительно поглядывая на него. Но голод победил. На третий день они съели неизвестное животное, причем он специально принес добычу к избе, положил у порога, демонстративно стал вытирать окровавленный наконечник-гвоздь у стрелы о ком пожухлой листвы.

Она смотрела дикими глазами на то, как он снимал шкурку с животного.

— Что это такое? — глухо спросила она, кружась неподалеку от него, но не приближаясь.

— «Фрикаделька», — после паузы, с трудом он вспомнил название какого-то старинного, где-то вычитанного кушанья. — Под соусом «неглиже».

— Под чем? — вытаращила глаза Мария.

Он промолчал, продолжая обдирать тушку неизвестного зверя. У зверя был длинный нос, вытянутый и загнутый вверх, короткие мясистые уши и круглое жирное тело, оканчивающееся лысым хвостом.

Мария долго молча следила за его сильными, ловкими пальцами, испачканными кровью, потом подошла ближе, склонив голову, со страхом смотрела на обнажившиеся мышцы, сухожилия, сосуды.

— Стас, а это едят? А как оно называется?

Он чуть не брякнул «крыса», но удержался, крысу она точно есть не стала бы. Но подстрелил он эту зверюшку прямо в воде, когда она плескалась в большой компании себе подобных.

Разрезав тушку на куски, он встал, вытер о штаны окровавленные руки.

— Сегодня твоя очередь жарить, Мария.

Он со скучающим видом смотрел куда-то в сторону ручья, как бы между делом крутил в пальцах свой острый десантный нож с широким лезвием, с которого капала не успевшая свернуться кровь.

Мария с ужасом посмотрела на него, но ничего не сказала. А через полчаса они жадно ели горячее, истекающее жиром, слегка подгоревшее мясо.

Мария гладила рукой ствол, пальцы ее вздрагивали мелко и чутко.

— Почему человеку дано право на все, Стас?

— Какое право? — он не отрывал глаз от ее руки.

— Право судить. Кто определил, что все живое — ради человека, а не он ради живого?

Стас обеспокоенно глянул в ее лицо, он не любил, когда у нее в голосе появлялись вот такие глухие, немного надрывные нотки.

Таким же голосом однажды ночью она стала рассказывать ему о том, как их, манекенщиц, посадили в самолет и отправили в Область, обслуживать троих Иерархов, прибывших с какой-то комиссией. И как один из них деловито ощупывал ее, шамкал что-то слащавое, а у него выпадала челюсть изо рта, и он ловил ее дрожащими руками, вставлял на место, тонко и гаденько хихикал. И про чудовищные дозы какого-то допинга, доставляемого из Японии, который запивается дистиллированной водой, чтобы опухший, измятый после «пикника» Иерарх чувствовал себя мужчиной. И о том, как противно желтеет старческое тело в рассветной полутьме, а подагрическая рука шарит в приготовленной шкатулке «сувенир на память». Как сытая, рыгающая пятерка мордоворотов-охранников распялила ее подругу в бильярдной на полу, когда она чем-то не угодила Главному комиссии, тонкогубому очкастому Иерарху с потными и липкими руками. Рассказала про ее задушенные стоны из бильярдной и про то, как они гоготали, эти звери в кожаных куртках с серыми, одинаковыми лицами…

А Стас задыхался, глядя в низкий потолок избушки, от ненависти к ней, любви и ревности.

— Давай обвенчаемся? — она повернула к нему светлое лицо, смотрела нежно, чуть-чуть печально.

— А где ХРАМ и Священник? — улыбнулся Стас, разводя руками. Он перестал удивляться неожиданным поворотам ее фантазии. То вдруг она выскальзывает из-под вороха набросанной одежды и голая ходит на цыпочках по жарко натопленной избе, приложив палец к губам, таинственно приговаривает: «О-о-о, духи лесные, призраки страшные! Вот лежит ненасытный мужик и спать мне не дает… Ешьте его, ешьте, а как обглодаете косточки, так изотрите их мелко и мне отдайте, я их съем — он из меня опять выйдет! Такой же ненасытный! О-о-о! А если вздумает изменить, вы его задницей на сковородку — пусть мучается, орет и корчится! О-о-о, заклинаю вас!» Или встает утром Мария, а на лице истома, и вся она «хрупкая, тютюлишная, неприкасаемая»! И велит называть ее — Ваше Высочество! И очень сильная мигрень «накидывается». Берет любую вещь двумя пальчиками, рассматривает, словно впервые видит, а бровки высоко взлетают. Только и слышно — «ах! ах!!»

Мария чуть нахмурилась, пристально смотрит, даже глаза потемнели.

— Я тебе — священник, запомни! Я тебе и ХРАМ, и ВЕРА твоя, и ОТПУЩЕНИЕ ГРЕХОВ. Сегодня свадьба и венчание! Все.

И пошла.

Стас, разинув рот, вслед смотрит, как загребают ее «тапочки» несуразные листву пожухлую, как гордо и независимо несет она голову, вокруг вспыхивает неистовым огнем ее рыжая, пышная грива…

— РЫЖАЯ-А-А! — заорал он, приложив к губам рупором ладони.

— Чего тебе? — обернулась недовольная, исподлобья смотрит. Взяла и высунула язык, еще и кончиками пальцев по ушам похлопала, словно отряхивая что-то.

— Ну и дура! — изумился Стас, качая головой.

— Что?! — одна бровь дугой, губы поджала. Подумала и гордо: — Встань на колени! Немедленно! Проси прощения за ВСЕ МАТЕРИНСТВО НА СВЕТЕ! ИЛИ БУДЕТ ТЕБЕ РАССТРЕЛ НА МЕСТЕ.

При слове «материнство» он вздрогнул, всмотрелся в лицо ее, подумал самую малость, подбежал и упал, и голову низко склонил.

— То-то! Иди на охоту. Праздничный стол будет. Венчание, как стемнеет. Жрать потом. А ночью… Ночью будет тебе, миленькийлюбимыйненаглядныйжеланный-ро-о-одненький, как говорили древние, «и аз и ферт».

Он самодовольно ухмыльнулся, и тут же из глаз его искры посыпались. Маленький кулак, а крепкий.

— Совсем дурак! — пальцем по его лбу постучала. — Не родился еще тот мужчина на этом свете, что сможет женщину, когда она сама того желает, до конца выпить! Вы от нас происходите, а не наоборот.

— Из Адамова ребра Бог сотворил… — робко начал он.

Она презрительно оглядела его, коленопреклоненного, фыркнула.

— «Ребра»! А из чего Адаму эти ребра сделаны были?

Стас озадаченно молчал, смотрел снизу вверх.

— Из верхних зубов гигантской рыбы. А рыба женского рода.

— Мужского тоже, — робко вставил он, — есть икра, есть молока!

— Что ли «РЫБ»?

Она презрительно скривила губы, отвернулась и пошла.

А он, потрясенный железной женской логикой, смотрел ей вслед. И проводил взглядом до самой избы. Только когда открылась и закрылась за ней дверь, встал, взял прислоненный к дереву лук, стрелы, пошел по тропе. Нужно было готовить «праздничный свадебный стол». Стас был абсолютно уверен, что она не шутила с венчанием.

В ХРАМЕ леса было призрачно и зябко. Скрипели и маялись на ветру голые, облепленные прошлогодним мхом, редкие стволы деревьев.

К вечеру пошел дождь. Моросящий, нудный и тоскливый дождь декабря. Оставалось два дня до Нового 2120-го года.

Они находились в четырехстах километрах от ЦЕНТРА. И это после почти пяти часов лета. Вертолет с Иерархами сразу, как только они оказались за пределами города, был тут же прижат к земле неизвестно откуда свалившимся «перехватчиком» и после десятиминутной радиоругани расстрелян в упор. Командир машины Президента, синюшно-бледный, с трясущимися руками, едва-едва ушел, набрав предельную скорость и нырнув в низкое клочкастое облако, тянувшееся на километры вдоль какой-то реки.

Приборы вертолета, куда бы они ни пытались ткнуться, постоянно регистрировали в воздухе то пару «перехватчиков», на бреющем проносящихся в стороне, то группу вертолетов Армии, разлетающихся врассыпную и собирающихся по команде.

Их искали.

В конце концов им пришлось сесть в глухом уголке Силемских болот, недалеко от кромки редкого мрачноватого леса, прямо в овраг.

В этом месте овраг был широк, делал изгиб и уже от изгиба быстро сужался в черную, бездонную щель. Как высмотрел пилот эту округлую каменистую площадку в широком месте оврага, оставалось загадкой.

Еще продолжал вращаться винт и вздрагивало тело машины, а не отрывавшийся от кругляка иллюминатора за все время блужданий Атис Кагайнис уже открывал дверцу-люк. Спрыгнув на землю, первым делом смерил на глаз расстояние от конца лопасти винта до края оврага, восхищенно присвистнул. Долго стоял, задрав голову, осматривал местность, задумчиво раскачивался с носка на пятку и обратно.

По откидному трапу быстро спустился телохранитель Президента, встал рядом.

— Гроб дело?

— Местечко… В аду не такие «красоты»?

Телохранитель хмыкнул, поддернул автомат на плече, искоса глянул на Исполнителя. В машине три ящика с продовольствием — концентраты, сгущенное молоко, спирт. В герметическом кофре шоколад, ореховая масса, мед, там же коробка с медикаментами. Все в небьющихся флаксовых баллонах, гиленовых мешках, все упаковано, переложено поролоном. Три индивидуальных микрорации, мощный передатчик-ретранслятор. Два охотничьих ружья, ящик с патронами, автомат «РУРС»— радио-управляемый ракетный снаряд, цилиндрическая установка с пятью отверстиями, из которых по команде вылетают пять «дьяволов», способных разнести в щепки легкий танк. Вертолет можно забросать всяким «дерьмом», его тут наверняка полно, продержаться на том, что есть, можно хоть два месяца, но… Телохранитель четко знал, что запаса продовольствия было на троих. Он сам таскал все это в вертолет. Все приготовила Джу, она же два месяца назад тайно просила его сопровождать за город в военную часть. Там Джу Найдис брала уроки вождения вертолета…

Президент медленно спустился по трапу, остановился, придерживаясь за легкий поручень. Он постарел за время болезни. Морщинки глубже избороздили его неподвижное, волевое лицо. Запали глаза… Но так же отсвечивали глянцем его большая лысая голова, высокий лоб. И движение, с каким он поворачивал свою крупную голову, было таким же мощным, немного замедленным и властным. «Поворот льва…» Так называл это движение старый Исполнитель.

— Ну что, ребята? — Президент устало улыбнулся. — Гонят нас отовсюду?

Атис Кагайнис ничего не ответил. Он со странным чувством удовлетворения думал о том, как, наверное, визжали и заходились криком Иерархи, когда «перехватчик» стал прижимать их вертолет к земле. И что должны были чувствовать те, другие, в машине № 2, когда кружились осенним листом над Старой Площадью?! Еще его удивило, что Джу Найдис за всю дорогу до этого невзрачного оврага, за время этих смен маршрутов, снижений и стремительных взлетов, скольжений то выше облака, то ниже НИ РАЗУ НЕ ОБЕСПОКОИЛАСЬ! НИ РАЗУ НЕ ПОКОСИЛАСЬ В СТОРОНУ ИЛЛЮМИНАТОРА. Уж он-то это бы заметил! Делая вид, что не отводит глаз от окна, он часто незаметно наблюдал за ней. Неужели она предчувствовала или ЗНАЛА, что им не суждено ни быть сбитыми, ни захваченными в плен, ни потерпеть аварию?! Как сидела с отрешенным, бледным лицом, изредка и ненадолго прикрывая веки красных от бессонницы глаз, так и не шелохнулась ни разу.

— Атис, малыш! — Президент провел пальцем от лба к подбородку, минуя прикрытый правый глаз. — Ты возьми, что необходимо, ну, запасов дней на пять… И идите, сынок! Ты, пилот и штурман — вас трое. Дойдете куда-нибудь. Нечего вам здесь киснуть со стариком! Дело проиграно.

— Вот как! — Атис Кагайнис ничем не выдал своего удивления и мгновенно охватившего его беспокойства. — Кто же поведет машину?

Президент тяжело посмотрел на него, медленно сел на нижнюю ступень трапа. Воротник меховой куртки на нем встопорщился, уперся в шею, он нетерпеливо, нервным жестом поправил его. Некоторое время молчал, глядя куда-то под ноги.

— Видишь ли, сынок!? Все окончилось так, как и должно было кончиться. Осталось логическое завершение всего этого… «ДОМ ВЕТЕРАНОВ». Но здесь-то я могу вмешаться в судьбу, а? Свою судьбу. Я не смогу умереть на казенной койке, обтертый казенным полотенцем после умывания с казенным мылом! Не смогу, вот и все. У меня пока есть Джу! Она еще не отреклась от меня. Ты шустрый парень, Атис, жаль, что мысль о назначении тебя Исполнителем не пришла мне в голову раньше! Очень жаль. Как ты думаешь, кто возглавлял «Движение» все эти годы?

Президент засмеялся коротким, сухим смехом. Причем лицо его осталось неподвижным, только раздвинулись и приподняли уголки обветренные после болезни тонкие губы.

— Правильно, твой предшественник. Подпольные цеха по производству белка, мануфактуры, драгоценностей, продовольствия, некоторых видов дефицитной радиотехники; ограбление банков и партийных касс; угон самолетов, взрывы на вокзалах, в магазинах, остановках такси, даже квартирные кражи и побеги из тюрем и следственных изоляторов — это все он! Да-да, мой старый, верный товарищ. И прокламации, листовки, призывы к забастовкам — он! Кстати, ты отпустил его, нет?

Исполнитель кивнул.

— Правильно сделал. Он жил тихо, наверное, и исчезнет тихо. Только в последние два месяца я «расшифровал» его. Годами, сынок, годами он не давал мне покоя. И он был единственный человек в этой стране, кроме Джу, конечно, кто искренне любил меня. Он ТАК РАЗВЛЕКАЛСЯ! Да. Жизнь — штука скучная. Особенно, если ты в ней одинок, а у него ведь никого не было. На всем свете один. Оказывается, и это факт, я своими глазами видел! Все подпольные миллионеры, мафиози, «воры в законе», грабители и сутенеры — все несли ему долю от добытого! А он, сынок, он проводил эти колоссальные средства через финансовый Отдел Надзора! Представляешь?! И никто, повторяю, никто за все эти годы не мог и догадаться об этом! Гений! Мне докладывали, что время от времени Надзор «накрывает» то одного дельца, то другого… И незаконно добытые деньги возвращаются Федерации, но чтобы в таком количестве! Не-ет, об этом и думать не приходилось. В его особняке мы нашли всю документацию за все годы. Он не взял ни монеты!

Долго молчали.

Из овального проема люка-дверцы высунулось конопатое лицо пилота. Он открыл рот, наверное, хотел что-нибудь спросить или сказать, но наткнулся на ледяной взгляд телохранителя, мигом убрался внутрь машины. Телохранитель посмотрел на боковое стекло кабины — там маячила голова штурмана в лихо сдвинутом набок шлемофоне.

— Вот так, сынок. — Президент пристально вглядывался в Атиса Кагайниса. — Вы идите! Смелые, находчивые парни. Может, и повезет. А уж мы как-нибудь вывернемся. Кстати, Джу очень неплохо водит эту штуковину, немного рискованно, но вполне профессионально.

Атис Кагайнис чуть ослабил ногу, локтем нащупал висевший под мышкой пистолет, но… В нижнее левое ребро сбоку, как раз у локтя, ему тут же уперлось что-то твердое. Он улыбнулся, повернул голову, подмигнул телохранителю.

— Что, парень? Становишься в очередь?

Телохранитель смотрел, не мигая, мышцы скул ритмично, медленно сжимались и разжимались.

— Дурак. — Атис Кагайнис пожал плечами. — Забери «пушку», только когда будешь ложиться спать, надень бронежилет, залезь в кабину пилотов и задрай наглухо двери. Не спи на свежем воздухе… Вредно.

Телохранитель быстрым движением выдернул у него пистолет из подмышки, чуть не оборвав крепление, слегка толкнул Кагайниса вперед.

— Джу! — Президент повернулся, поднял голову, глядя в проем люка вертолета.

Тут же, словно ждала этого зова, появилась Джу Найдис. Ни на кого не глядя, подтащила и спустила на верхнюю ступень трапа объемистый, как видно, тяжелый мешок из толстого брезента, завязанный у горла нейлоновым шпагатом. Сверху положила автомат.

— Забирай, — тяжким басом сказал телохранитель.

— Там все необходимое, сынок, на неделю вполне хватит, если будете экономны. Магазины к автомату тоже в мешке. На всякий случай. А он, — кивок телохранителю, — вас проводит немного.

Атис Кагайнис остро глянул на телохранителя, напрягся лицом.

— Нет, сынок. — Президент покачал головой, — Ничего не будет. Ты хороший парень, и те двое — они тоже хорошие парни. Иди спокойно. Карта, компас, прибор ночного видения — все в мешке. Конечно, сейчас вам было бы удобнее предложить пару солдатских ранцев, но, извини! Это единственное, что мы не предусмотрели. — Он повернул медленно голову к телохранителю, подумал и добавил — Отдай ему пистолет. Это его оружие, он к нему привык. Пистолет и автомат.

Телохранитель секунду колебался, потом быстро выщелкнул из пистолета обойму, опустил ствол вниз, щелкнул спуском, отдал пистолет Атису, а обойму сунул ему в карман куртки. Кивнул, словно одобрил собственную осторожность.

— Нам не выбраться отсюда.

Исполнитель облизал губы. Атис Кагайнис за эти несколько дней свыкся с этим емким, скользящим по языку словом — Исполнитель. Как ни странно, но он совсем не думал о перевороте, о свержении Системы. ОН БЫЛ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ, и это было главным. Если бы Президент сказал ему умереть, он бы умер. Бездумно, слепо и с верой, что ЭТО НУЖНО ПРЕЗИДЕНТУ. Атис Кагайнис никогда не был фанатиком, слепой игрушкой в руках тех, кто стоял над ним. Он был «себе на уме», знал цену искренности в той среде, в которой жил и работал. Он не обольщался. Просто Атис Кагайнис присягал один раз. Он был идеальное завершение тех простых, крестьянских парней, латышских стрелков, что в Древние Времена, в период утверждения Революции и удержания ее завоеваний, посылались в самые безнадежные «точки, где делалась Малая история», которые впоследствии складывались в ИСТОРИЮ ВЕЛИКУЮ. Храбрость, верность долгу, абсолютная вера в непогрешимость деяний, стойкость и холодная ярость — они были такими, далекие предки Атиса Арнольдовича Кагайниса. ОН ПРИСЯГАЛ ОДИН РАЗ.

— Нам не выбраться отсюда.

Атис облизал сухие губы.

* * *

— Мария!

Стас напряженно смотрел куда-то вдаль, рука его непроизвольно поднималась к левой подмышке, где было крепление для пистолета.

— Что ты шипишь?

Мария из пластмассового, бесформенного ведра с заткнутой полиэтиленовым обрывком дырой на боку, поливала воду себе на ноги, тихо напевая под нос что-то длинное, тягучее.

— Там сел вертолет…

Ведро глухо стукнулось о землю, вылившаяся вода мгновенно впиталась, Мария, не разгибая спины, подняла голову, с застывшей рукой на весу смотрела на Стаса тревожно, недоверчиво.

— Что ты сказал?

— Сначала я думал, мне показалось. Но потом… Это километра два-три от силы, в той стороне болота, я позавчера ходил, но не дошел. Там сел вертолет, судя по звуку, не военный. Военный надсаживается, у него сиплый голос. Рев военного слышно очень далеко. Это вертолет Надзора, Мария.

Она встала, подошла к нему. Рука ее легла на его плечо. И ему сразу захотелось сказать ей что-нибудь ласковое, нежное, может быть и глупое. Господи, как он чувствует ее! Словно невидимые токи, какое-то сияние окружает Марию, когда он смотрит на нее! Пусть, пусть ему все это кажется! Пусть он придумал, но… Будь проклят этот мир, от которого отвернулся Бог, или кто там еще! Будь он трижды проклят, мир, в котором нужно прятаться и убегать, ползти на четвереньках, чтобы твоя голова не поднималась выше голов других, говорить не то, что думаешь, и думать, чтобы не проговориться! Мир, где слишком прямой позвоночник вызывает у массы соплеменников желание переломить его, корявый мир полуистин и ложных ценностей!

Мария прижала ладони к щекам.

— Стас, нам надо бежать?

— Да.

Он помолчал.

— Одна курсантка спецшколы… Ну, мы вместе часто ходили в бассейн. Так вот у нее в комнате росли одуванчики…

— Что росло?

— Такие цветы, Мария. Как тебе объяснить… Сначала они желтые, а потом вместо желтых лепестков появляются пушинки! Тонкие, мохнатые, и если дунуть — весь шар из пушинок срывается с цветка и летит.

— Зачем?

Стас озадаченно пожал плечами.

— Летит, и все. Не знаю. Она не говорила. Так вот мы — одуванчики. Они на нас дунут, и все, Мария. Нас не станет. Это МАШИНА. Я знаю.

— Что мы им сделали? Мы живем здесь! Тут ручей. Избушка, которая никому не нужна. Мы же ничего не просим! Пусть нас не трогают. Холодно, правда? А вот я мыла ноги и стою босиком, а мне тепло, понимаешь? Даже если бы мне было совсем-совсем холодно, мне было бы тепло!

Он удивленно посмотрел на нее, успокаивающе потерся щекой о ее руку, лежащую на его плече.

— Я не сошла с ума. Ты несешь своих противных убитых животных, идешь, как… как надутый дурак, тебя прямо распирает от гордости, что ты такой добычливый и ловкий! А я смотрю на тебя из этого кривого окошка, и мне хочется ползти к тебе на коленях, целовать ноги твои, твой дурацкий лук и даже руки твои окровавленные… Потому, что ТЫ МОЙ! Я столько в жизни теряла, я так устала терять! А если честно, я еще не приобретала, понимаешь? Все шло мимо, а я только тянулась, открывала рот, чтобы крикнуть: «Стой, а как же я!» И опять до следующего видения. Женщине так мало нужно, так крохотно мало! Чтобы смириться с неволей своей рядом с тем, кто создает эту неволю, но знать, что ты каждую секунду можешь выйти из клетки и встать рядом со своим укротителем. Что ОН ЕЕ, только ее, и НИКОГО БОЛЬШЕ. Терять — это умирать, Стас, я не хочу больше умирать. Наверное, даже самая древняя старуха вспоминает то время, когда у нее в животе что-то шевелилось. Я хочу, ЧТОБЫ ШЕВЕЛИЛОСЬ! Мне так надо! Не проклятая же я, а?

Он отрицательно замотал головой, внимательно вслушиваясь в то, что она говорит. Жарко, быстро выговаривая слова, глотая местами…

Мария развернула его за плечи, строго и прямо смотрела в глаза.

— Стас!

— Да?

— Поклянись мне всем святым, что у тебя есть…

— В чем, Мария?

— Когда уж совсем-совсем… ну, уже совсем ничего нельзя будет сделать и они схватят нас… Нет, не схватят, а готовы будут схватить…

Он смотрел молча.

— Ты выстрелишь мне вот сюда.

Мария легонько тронула указательным пальцем правый висок, как раз там, где была нежная синяя жилка, которую он так любил целовать.

— Клянешься?

— Клянусь! — эхом отозвался он, не сводя глаз с ее виска.

— Аминь!

* * *

Всюду, куда простирался взор, лежали серые, затхлые болота. Спины огромных валунов торчали там и тут, стволы сгнивших деревьев торчали, как ребра невиданных животных. Пожухлая трава, белесый туман ядовитых болотных испарений… И над всем этим низкое, клочкастое, свинцовое небо декабря. Болото внизу и болото наверху.

— В той стороне есть какая-то избушка, я заметил, когда пролетали. — Пилот оглянулся на стоявшего у края оврага телохранителя. — Там река в лесу, а у реки избушка. Этот не врежет по нам, а?

Штурман подбросил мешок повыше, укладывая на плече, даже не оглянулся, бодро зашагал к кромке редкого леса. Пилот, часто оглядываясь, потянулся за ним.

Атис Кагайнис стоял, раздвинув ноги широко, крепко упираясь каблуками в каменистую землю. Ковырял щепочкой в зубах, задумчиво смотрел на телохранителя. Больше всего на свете ему хотелось выдернуть пистолет и от живота, не целясь, расстрелять эту угрюмую обезьяну с автоматом. Но ствол чутко следил за каждым его движением, выражение лица телохранителя не обещало ничего хорошего.

Когда они поднимались по мшистому склону наверх, Атис только на мгновение задержался, оказавшись на полметра сзади, немного за спиной этого человека, и чуть не поплатился жизнью. Короткая очередь взрыхлила землю прямо около его ног. Телохранитель буквально стал багровым от охватившей ярости. И если бы не окрик Президента, внимательно наблюдавшего за ними снизу, со дна оврага, неизвестно, чем бы кончилось все это.

— Он прикончит тебя, парень, — задумчиво сказал Атис. — Как только ты ему станешь не нужен, он тебя прикончит.

— Не твое дело! — тяжкий бас телохранителя, казалось, разнесся над всей той унылой местностью, отозвался тихим эхом в лесу. — Иди! Умник.

— А что это ты кидаешься, как сумасшедший, на каждую реплику Джу?

В глазах телохранителя мелькнуло что-то осмысленное.

Атис Кагайнис равнодушно пожал плечами, отвернулся, пошел быстрым шагом по каменистой полоске земли, догоняя сотоварищей. Справа болота, туман и серые спины валунов. Слева чахлый, рахитичный лес и опять туман, туман…

В принципе, ему было кое-что ясно: сосредоточенная отрешенность этой дворцовой ведьмы Джу Найдис, словно она прислушивалась к чему-то, что происходило внутри ее, и поспешность, с какой эта «горилла» ловил ее взгляды, выполняя самые незначительные просьбы и поручения. Недаром он всю дорогу сидел напротив, исподлобья следил за выражением ее лица. Сговор! Теперь Атису было понятно и назначение компактного стального ящика, на который Джу поставила ноги, как только они уселись в вертолет еще там, на площадке Дворца. В таких ящиках ЦЕНТРБАНК перевозил драгоценности. Бриллианты, думал Атис, шагая вслед за своими нежданными попутчиками. Килограммов десять отборных, коллекционных бриллиантов из лучших сокровищниц страны. И не надо денег, золота, произведений искусства. Камни всегда в цене, они вечны. Реализовать их ничего не стоит. Любой банк Запада примет их анонимно и на любую сумму. Можно взять кредит, под залог. Да что угодно!

Атис Кагайнис сейчас не поставил бы и трех монет против трех сотен за лысую голову Президента. Ну и ведьма! Да что там трех монет. Даже старую, полустертую копейку 1961-го года выпуска, что много лет висит у него в качестве брелока, и ту он не поставил бы против всего этого ящика с несметными сокровищами! Интересно, вряд ли он будет стрелять! Стукнет по черепу прикладом и там же, в овраге, закопает. На дне оврага тонкий, мутный ручеек. Почему туда не просачивается вода из окрестных болот? Земля мягкая, выроют нишу в склоне и… «да здравствует Федерация!»

Атис засмеялся. Его всегда смешили лозунги. Где бы ты ни был, даже в самой захудалой и нелепой глуши, взгляд всегда отыскивал и упирался в один из очередных дебильных лозунгов! Например, «Миру — мир!» Что это означает? И где висит альтернативный лозунг — «Миру — война!»? На каких приматов он рассчитан? «Планы партии — планы народа!» Половина страны читало это тире как «мину с». Получалось абсолютная нелепица. «Экономика должна быть экономной!» — эту сакраментальную фразу писали на огромных транспарантах в дни праздников и демонстраций. Ее вещали с трибун яростно и убежденно аппаратчики всех рангов, партий, толков и направлений. Даже передовицы газет одно время не появлялись без этой «экономной экономики»!

Или реакционный лозунг Древних Времен — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Страшно подумать, что было бы, если бы они вдруг взяли и соединились! Мировой пожар, хаос, кровь, планетарные горы трупов! Мечущаяся по планете масса «соединившихся», лихорадочно наводящая порядок там и тут. И в итоге — СУПЕРДИКТАТОР, раздающий из некоего ЦЕНТРА сверхуказания, директивы и обращения к народам Мира. «Корпус быстрого реагирования» этих соединившихся сверхпролетариев, оснащенный сверхтехникой и ядерным оружием, вылетающий на подавление беспорядков на Гаити, островах Японии или у эскимосов Аляски!

Атис Кагайнис был убийца. Воспитавшая его система не заложила в его душу трепетного страха перед фактом смерти человека. Священный ужас, должный охватывать человека при мысли лишить себе подобного жизни, был заменен инструкторами спецшкол на ужас ослушаться или не выполнить приказ, отданный командиром. Долг и верность.

Природный скептицизм ума, ирония — это все не мешало росткам абсолютной верности «долгу» в его душе. Атис Кагайнис ПРИСЯГАЛ ОДИН РАЗ. Он был идеальной «машиной убийства», спущенной с налаженного конвейера Системы.

И та мешанина горьких чуств, обиды и ненависти, что ворочалась сейчас в его голове, она нисколько не задевала тот крохотный участок мозга, где яркими, огненными буквами были выжжены три слова — «ФЕДЕРАЦИЯ — ПРИСЯГА — ПРЕЗИДЕНТ». Он мог сколько угодно смеяться над глупыми лозунгами, над косноязычием идеологов и маразматиков-политиков Системы, но расстрелял бы каждого, кто позволил бы себе то же самое. Его природа была сродни природе фанатиков-фарисеев, противопоставлявших казуистику, демагогию и убежденность в непогрешимости своей, основанной на «боли за благо и судьбу народа», тем простым и ясным идеям, что выдвигал сам народ с помощью своих одиночек-пророков.

… Они углубились в серые сумраки умирающего леса.

Дикая собака выскочила из-под приземистого куста, заскакала на трех лапах, поджимая четвертую под брюхо, завизжала тоскливо и тонко. Они долго провожали взглядами ее мелькающую между уродливых стволов визгливую тень.

Ветер приносил запах болот. И не было в этом охваченном гниением и распадом мире живых и радостных звуков. Редкие, введенные в заблуждение теплыми зимами, муравьи, огромные, мохнатые, рыжие, ползали в одиночку по своим невидимым тропам, раскапывали норки гусениц-слизук, вытягивали за хвост их морщинистые трубочки, тащили вяло извивающиеся живые «консервы» в свои высокие муравейники.

Выстрел грохнул неожиданно громко.

Штурман ткнулся в мох лицом, взбрыкнул ногами, затих.

Пилот замер, некоторое время стоял, не оглядываясь. Потом медленно развернулся, «мертвыми» глазами смотрел на Кагайниса. Тот передернул затвор пистолета, сунул его за пояс, улыбнулся.

— Зачем он нам?

Пилот перевел взгляд на тело штурмана, долго смотрел.

— Развяжи мешок.

Пилот перешагнул через тело штурмана, нагнулся, стал развязывать мешок трясущимися руками, искоса поглядывая на стоявшего у дерева Кагайниса.

— Развязал.

— Достань магазины для автомата.

— Достал.

Пилот держал в руках тяжелый подсумок с шестью магазинами для автомата, не сводил глаз с этого… Он панически боялся Кагайниса. Еще там, на вертолетной площадке Дворца, он обратил внимание, КАК СМОТРИТ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НА ПОДНИМАЮЩИХСЯ В ВЕРТОЛЕТЫ ИЕРАРХОВ.

На каждого в отдельности, словно ПРОЩАЯСЬ. У этого человека был ПОХОРОННЫЙ ВЗГЛЯД. И как легко он убил Старуху и Информатора… Что плохого она им сделала? Все-таки жена Президента. Понятно, у Президента есть эта черноволосая колдунья. Но Старуху можно было просто оставить во Дворце, кто бы ее тронул? Все знают о ней как о благотворительнице и защитнице слабых, униженных, неимущих. Вот так взял и «тра-та-та-та!» И легли, и Начальник Охраны с ними… Ну, тот зверь. А теперь вот штурман!

Они углубились в лес.

— Смотри, Стас, — прошептала она, и порыв легкого ветра унес ее шепот куда-то далеко-далеко. Закат красил ее рыжие волосы в фиолетовые тона, и получался изумительный оттенок — что-то теплое, воздушное и неповторимое. — Их здесь много…

Перед ними было древнее заброшенное кладбище.

Ржавые, рассыпающиеся при прикосновении прутья оград, истлевшие кресты и поваленные, обросшие мхом и лишайником надгробия. Гулкая тишина стояла здесь, ничем не нарушаемая тишина вечного покоя.

Она пошла едва угадываемой тропой вдоль бугорков просевших, забытых потомками могил, легко касаясь рукой то столбика бывшей ограды, то изъеденного временами и ржавчиной креста, то вывернутого из земли основания поверженного памятника. Кое-где еще сохранились имена и даты, хоть и с трудом, но можно было прочитать.

— «Анна Громова, 1947–2000-й год… Громов Алик — 11 лет». Стас, куда забирают детей?

Он вздрогнул на странный, жутковатый вопрос, осторожно перевел дыхание. Он не любил кладбищ. Не потому, что боялся смерти. Жизнь скоротечна, финал неизбежен, но… Еще в юности страх смерти довольно долго изводил его. Просыпался среди ночи, задыхаясь, придерживая рукой готовое вылететь из груди сердце, обливаясь потом. Врачи говорят, такое состояние в юности естественно для переходного возраста. Но он никак не мог забыть, как однажды сиганул со второго этажа интерната, доведенный до отчаяния и паники кошмаром приближающегося конца.

Мария вслух читала имена, даты, надгробные надписи, шла вдоль нескончаемых рядов, сворачивала, пробиралась между нагромождениями из обломков оград, памятников, крестов, высохших стволов деревьев.

— Стас!

Ее крик буквально заставил подпрыгнуть его. Одним прыжком он оказался рядом, схватил протянутую руку, вглядываясь в ее лицо!

— Смотри!

— «Мария Долина — 1989–2014 гг.», — прочитал он тихо, внутренне ужасаясь, на лице его ничего не отразилось. — Ну и что?

— Так не бывает…

Мария с надеждой взглянула ему в глаза.

— Ей было двадцать пять, как и мне, Стас.

— Пойдем отсюда! — Он чуть повысил голос, напряг все силы, чтобы не сорваться. Ему хотелось схватить ее на руки и бежать, бежать отсюда!

— Подожди.

Мария присела на корточки, провела ладонью по полустертой, когда-то крытой позолотой надписи. Чтобы услышать ее, ему пришлось тоже присесть рядом, испытывая странное чувство сопричастности какой-то тайне. Руки ее бережно оглаживали выщербленные грани когда-то белоснежной, а теперь грязно-серой известняковой плиты.

— Дай нож.

Он пристально посмотрел на нее, но вытащил из-за пояса свой десантный нож, не без колебаний протянул ей. Мария потрогала сверкающее лезвие, улыбнулась.

— Знаешь, как древние выпрашивали у Богов милости?

Он покачал головой, следил напряженно за каждым ее движением, ожидая всего чего угодно… Слишком лихорадочно блестели ее прекрасные глаза, губы сводила судорога, так что кривился рот на сторону — жалко и печально.

— Они делали жертвоприношение. У нас нечего принести в жертву, кроме самих себя… — Она повернулась к нему, поймала его взгляд и тихо рассмеялась. — Глупый, ты решил, что я сошла с ума? Я еще так никогда не хотела жить, как сейчас. Мы прольем кровь, любимый мой! На этой плите, под которой… Там лежит та, чью жизнь я доживаю! Она носила мое имя, ей было двадцать пять. Меня подняли из мертвых, потому что это было бы несправедливо — две Марии, две Долиной ушли бы из этого мира, не испив до конца чашу его горестей, так?

— Она умерла больше ста лет назад, — отозвался он глухо.

Мария покачала головой.

— Какая разница… Она была. КТО-ТО выделил ей долю под этим небом, СВОЮ ДОЛЮ, которой она не успела воспользоваться. Значит, КТО-ТО должен дожить часть ее жизни, чтобы ей ТАМ не было горько и тяжело. Делай, как я.

Она быстро, так, что он не успел и ахнуть, полоснула острым лезвием по тыльной стороне ладони, наискось, по мякоти. Кровь хлынула густо, весело, частыми каплями падая с руки на плиту этой… древней Марии. Она тут же передала ему нож.

И сразу рухнула стена странного отчуждения и страха, что все эти минуты «воздвигалась» в душе его. Все встало на свои места. ТАК И ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ. Она предлагала ему какой-то обряд. Что это? Клятва? Мистическое таинство? Он не знал. НО ТАК ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ. Покой и вера в то, что она все ДЕЛАЕТ ПРАВИЛЬНО, — пришли к нему.

Она приложила свою ладонь к его ладони, так что кровь, смешиваясь, стекала к его запястью, оттуда капала вниз. И она заговорила:

— Венчаются Раб Божий Станислав и Раба Божия Мария на царствие Земное! И быть им отныне мужем и женой не по закону проклятому а по ВОЛЕ ЛЮБВИ. На крови клянутся они, что отныне есть они одно ЦЕЛОЕ, потому и милость БОЖИЯ да не минет их, дарованная за все беды, горе и грехи в их прошлой жизни! Аминь, родненький!

— Аминь!

— И клянутся они нарожать столько себе подобных, что все обалдеют!

Стас крякнул и покосился на нее, последнее слово не вписывалось в ту торжественность, что испытывал он в эту минуту.

— Да-да! — она словно поняла его недоумение. — Обалдеют и лопнут от зависти! Прими, Боже, кровь детей своих, нет у нас больше ничего и не предвидится. А жить нам долго-долго! Аминь, родненький!

— Аминь! — Он кивнул истово, с полной верой в святость происходящего.

— А теперь целуй, — она закрыла глаза и подставила губы.

Он поцеловал их бережно, едва дотронулся.

Она тут же вскинула брови, открыла глаза, смотрела на него недоверчиво, исподлобья.

— Что это ты так целуешь?

— Как? — опешил он.

— Слюняво, вот как! Здоровый лоб, а целуешься, как студент!

Стас разозлился. Покосился на залитую кровью плиту, на руку Марии, она сжала ее в кулачок, останавливая кровь.

— Дура, вот ты кто! Нашла место.

— Подожди! — она придвинула к нему лицо с расширившимися зрачками темных глаз. — Думаешь, ОНИ НАС НЕ СЛЫШАТ?

— Кто «они»? — вздрогнул он.

Мария многозначительно ткнула пальцем вниз.

— Слушай…

Она встала, вытянула руку, сжатую в кулак, к плите с надписью «Мария Долина…», потом спросила:

— ЛЕЖАЩАЯ ТАМ, ТЫ БЛАГОСЛОВЛЯЕШЬ НАС?

В ту же секунду Стас подумал, что он сходит с ума! Волосы зашевелились на его голове — известковая плита треснула посредине и РАСПАЛАСЬ на две ровные половины, разделив имя, фамилию и даты рождения и смерти неведомой Марии Долиной, умершей более ста лет назад.

Возвращались молча.

Мария тихо и счастливо улыбалась. Стас блуждал по сторонам глазами, то и дело проводил ладонью по мокрому от пота лицу.

Часа три назад он закончил складывать приземистый маленький шалаш в двухстах метрах от избушки, в зарослях дикой малины. Туда они и направлялись. Он хорошо замаскировал шалаш, несколько раз обошел это место, придирчиво разглядывая его со стороны, — осмотр его удовлетворил. Все-таки неведомый вертолет не выходил у Стаса из головы.

А к ночи неожиданно пошел снег. Мягкий, быстро тающий, но самый настоящий снег. Ветра не было, и он падал медленно большими мохнатыми хлопьями.

Глава пятнадцатая. Бездна

— Значит, Ланса Кубергиса он все-таки уничтожил? Жаль…

Президент США прихлопнул ладонью лист бумаги на своем столе, задумчиво оглядел собеседников. Лежавшее перед ним короткое сообщение о положении дел в Федерации, только что представленное ЦРУ, заставляло задуматься. Старая Система рухнула. В стране Чрезвычайное положение, Армия контролирует ситуацию, повсеместно наводится порядок. Ликвидированы Комитет Порядка и Контроля, Президентский Совет и Комитет Президентского Надзора. В Городах Федерации действуют Комитеты Национального Спасения (КНС), а в ЦЕНТРЕ — Координационный Центр КНС. Стремительный и кровавый переворот — новый виток Истории!

«Во что все это выльется? — думал Фермер, разглядывая синий, яркий крест на лбу сидящего напротив Джона Армстронга. — По донесениям ЦРУ, Координационный Центр КНС возглавляют пока семь человек! Все семь из „железной когорты“ „несгибаемых“. Каждый подвергался репрессиям. Команда неплохая, если учитывать качественный состав, — врач, эколог, ученый-физик, экономист, генерал Армии, писатель, композитор. И ни одного представителя Аппарата Объединенных партий! Портреты этого парня из провинциального городка выносят на митинги… Интересно, не его ли прочат в Президенты?»

На столе лежала увеличенная фотография этого новоявленного Пророка. Фермер придвинул ее ближе, внимательно рассмотрел. Снимок был сделан с газеты, местами нечетко, но разглядеть можно. Высокий лоб, мягкие длинные волосы, прямой нос, глубоко запавшие глаза смотрят немного вбок, усы, борода… Излом бровей над переносицей, правда, придает выражению лица какую-то печаль, даже мученичество. Ну что, в целом — вполне одухотворенное лицо. 33 года… Фельдшер, работал в морге. Фермер вздохнул, Кембридж за этим парнем не числился. Но, в конце концов, так ли это важно?!

Он вспомнил, как сам баллотировался в конгресс, молодой белозубый, тридцатилетний хозяин небольшого ранчо. И какая шумиха поднялась в прессе, когда дотошные репортеры разнюхали о его образовании, вернее, об отсутствии такового! В одном из телешоу ехидный и въедливый комментатор обратился к нему с этим вопросом, заранее предвкушая смятение кандидата «от аграриев». И как ахнула многомиллионная Америка, когда он показал крупным планом мозолистые, в черных трещинах руки, а потом встал, подошел к креслу, где сидел улыбаясь этот «эрудит и пиявка» комментатор, приподнял его вместе с креслом и на высоко поднятых руках вынес из студии. Именно с того момента началось его стремительное восхождение к посту Президента. Поднимая кресло с комментатором, он нес на руках свою судьбу.

— Джонни, что ты собираешься делать с этим? — Фермер ткнул себя пальцем в лоб.

Джон Армстронг растерянно развел руками.

— Три дня они мурыжили меня в МЕДЦЕНТРЕ, чтоб им пусто было! Никто не знает, как это смыть! Они чуть дырку мне на лбу не протерли! А «твердолобые» из Института Мозга заладили одно — «отмечен Высшими Силами»! Может быть, Денни?..

Армстронг с надеждой повернулся к Денни О'Доннелу. Тот задумчиво кивнул, широко улыбнулся — во рту его зиял неприятный провал, выбитые в камере зубы он носил в кармане в платке, на память…

— Ну что, парни?! — Фермер взял со стола лист бумаги с текстом. — Они просят прислать десятков пять консультантов по экономике, аграрным вопросам и банковскому делу. Как, Денни, твои ребра достаточно зажили, чтобы можно было ответить?

— При чем здесь мои ребра? — Денни возмущенно пожал плечами. — И не три ты свой дурацкий лоб! Вы не понимаете самого главного, этот парень ВЫШЕЛ НА КОНТАКТ С ЗЕМЛЕЙ! Когда я думаю об открывающихся возможностях, у меня кружится голова! И скажи спасибо, Джонни, что это крест, а не какой-нибудь рог или хобот!

— Спасибо! — Джон Армстронг нервно хихикнул.

— Помолчите.

Фермер некоторое время разглядывал их, потом решительно поднял руку, как делал всегда, принимая решение.

— Вы поедете туда, Денни! Вместе с Джоном. И не округляй глаза, думаю, на этот раз тебя не упрячут в камеру, как-никак, а возглавлять команду специалистов придется тебе. Да-да! Вы с этим парнем поймете друг друга, тут не надо быть ни химиком, ни животноводом. Это нечто другое. Там у них заваруха, как в интеротеле на Брайтон бич, все знают, что платить надо, но запутались — кому… Они быстро наводят порядок, это мне нравится. Сейчас в Капитолии начнется возня, «акулы» пронюхают о возможностях нового рынка и… Сам черт не разберется тогда в этом «компоте»! И потом, ничего пока не ясно! На этого парня вчера было покушение, его чуть не застрелили в какой-то Церкви! Подробностей нет, но ясно, что агенты Надзора и КПК не успокоятся. Они ушли в подполье, а это настоящие профессионалы, стрелять они умеют. Завтра я выношу в Конгресс…

Открылась дверь, появившийся Секретарь быстро прошел к столу, нагнулся к уху Фермера, что-то быстро сказал. Фермер изумленно посмотрел на него, пожал плечами, встал.

— Парни, на «Связи» Федерация! Этот парень просит ровно три минуты.

Фермер как-то растерянно поправил галстук, для чего-то погладил полированную поверхность стола, быстро всех оглядел и пошел к двери. Секретарь пошел за ним, потом вернулся к столу, взял лежавшие на нем бумаги, бросился догонять Президента.

Денни О'Доннел и Джон Армстронг переглянулись.

— Знаешь… — Денни согнулся в кресле, сцепил пальцы рук, — когда я «вышел на него», ну… там… У меня было впечатление, что я стою перед чем-то огромным, необъяснимым! Я почувствовал себя карликом, Джонни! Маленьким мальчиком перед… перед великаном! И самое интересное, что он даже не вступал со мной в КОНТАКТ! Он был ТАМ! — Денни стукнул каблуком ботинка в толстый ковер. — Внутри! А я сбоку возился маленькой мошкой, пытаясь ПРИКОСНУТЬСЯ К НЕМУ.

Джон Армстронг кивнул. Как он мог забыть появление этого парня на экране? Его горячечный бред о КНИГЕ, которой нет у его народа… Глаза, казалось, проникающие в самое сокровенное, достающие до «дна» человеческого! Испытания «Кентавра» прошли мало того, что успешно, они прошли с блеском! И этот горбун-физик, директор Института Мозга, лично выдал ему кругленькую сумму — премию за «мастерство и четкость».

— Это какая-то БЕЗДНА, Джонни! «Прикасаясь» к нему, чувствуешь, что это беспредельный мир! Галактики, звезды… Я не могу объяснить, но его возможности безграничны, понимаешь?

— Еще бы!

Джон Армстронг кивнул, с досадой погладил кончиками пальцев ярко-синий крест на лбу.

* * *

С экрана на Президента США смотрело худое, с провалившимися щеками и запавшими глазами лицо человека. Он был гладко причесан, длинные волосы падали куда-то за спину. Борода, усы… Одет в грубую армейскую куртку. Длинные нервные пальцы рук лежат на столике. Смотрит пристально, немного морщит лоб, видимо, сосредоточиваясь.

«И не похож! — подумал с облегчением Фермер, припоминая канонический образ Христа. — Совсем не похож. Тот печален и полон скорби, а этот собран, жёсток, немного, правда, кажется усталым. Вот ты какой, Пророк из захолустного городка, в считанные дни изменивший расклад сил на мировой сцене. Ну-ну! Чем порадуешь?»

— Здравствуйте!

Фермер вздрогнул. Ему показалось, что он галлюцинирует — этот парень НЕ ОТКРЫВАЛ РТА! Но он же ясно слышал это «здравствуйте», сказанное на отличном английском языке! Мистика! Фермер растерялся и немного испугался. Он достаточно знал обо всех этих «штуках», да и Денни не давал ему отстать от всего нового. Они часто вели беседы о телепатии, телекинезе и ясновидении. Фермер вполне доверял Денни О'Доннелу, когда тот «предсказывал» ему течение и исход болезни родных и близких Президента США, правомерность каких-то действий по стабилизации внутреннего и внешнего рынков страны, делал прогноз общественного мнения и многое другое… Но в глубине души Фермер все равно оставался Фермером. Привязанным к земле с малолетства, а потому крестьянская, практичная и здравая, натура его втайне сопротивлялась всей этой чертовщине.

Фермер быстро оглянулся на переводчика, тот стоял бледный, не сводил пристального взгляда с человека на экране.

— Вы понимаете меня? Я говорю с вами на языке, который известен всем, — языке мысли. Вновь образованный Единый Совет Свободных Республик уполномочил поставить вас в известность…

— Извините… — Фермер внутренне собрался, немного откинулся в кресле, — с кем имею честь вести беседу? Я ничего не знаю о том, что в настоящий момент происходит в вашей стране, господин Смагин, поэтому мне трудно вести диалог. Я не знаю вашего… вашей… ваших полномочий. — Фермер улыбнулся одной из своих знаменитых улыбок.

— Просто член Совета. Мы упразднили пост Президента.

Фермер машинально кивнул, продолжая разглядывать этого человека, в последнее время занимавшего умы стольких людей.

— Я слушаю вас.

— Меня уполномочили поставить вас в известность, что с первого января 2120-го года мы открываем границы.

И опять Фермер кивнул, с жадным любопытством прислушиваясь к тому, как слова и смысл появляются в его голове ИЗ НИЧЕГО! В то время, как рот человека на экране был плотно сжат. Потом суть сказанного дошла до Президента США, от изумления он открыл рот, как мальчишка завертел головой по сторонам. Секретарь стоял далеко, и Фермер тихо переспросил у переводчика:

— Что открывают?

— Границы… — переводчик глубоко вздохнул.

— То есть КАК ОТКРЫВАЕТЕ ГРАНИЦЫ? Нельзя ли уточнить?

— В настоящее время отдан приказ Пограничным Войскам оставить Государственную Границу Федерации… простите, Совета Свободных Республик. Совет принял решение о ликвидации Вооруженных Сил страны в недельный срок. Все границы — воздушные, морские, сухопутные — ликвидируются. В стране объявлено «Чрезвычайное экономическое и экологическое положение».

Смагин неожиданно улыбнулся, и Фермер почувствовал себя «мальчиком, которого негаданно и внезапно угостили мороженым».

Фермер ничего не понимал. Что-то происходило! Это было чрезвычайно важно и исторически беспрецедентно!

«Что он мелет?! Их же возьмут за глотку в ту же секунду! А тысячи ракетных комплексов, радиолокационных сооружений, подводные лодки с „Крылатыми“, атомные бомбардировщики, несметное количество танков, техники! Уму непостижимо! Он, они все там сошли с ума!»

— Почему же? — вежливо улыбнулся Смагин. — А кто нас возьмет за глотку? У каждого свой дом, где полным-полно хлопот и без нас. Отсутствие границ, Армии и всего Военно-промышленного комплекса только усилит доверие, вот и все. Совет надеется, что соседи последуют нашему примеру.

— А агрессия?! — взорвался Фермер, он покраснел, ему было душно. — Извне! И потом… От вас побегут люди! Хаос! Голод! Анархия, черт бы вас всех побрал!

— Народ займется наведением порядка и чистоты в своем доме. Ну, придется подтянуть пояса на первое время.

Фермеру опять «подарили мороженое» — Смагин улыбался.

— Агрессора мы не боимся. Пусть вторгается. Ему не будет оказано никакого сопротивления. А стоит ли? Рабы канули в вечность. И кому охота разгребать грязь на чужой улице, если своих проблем с избытком. Кстати, через час вступает в силу приказ о ликвидации военных, патрульных спутников Космического Отдела Комитета Обороны.

— Бред какой-то!

Президент США растерянно оглянулся на переводчика. Тот ответил ему не менее растерянным взглядом, неожиданно сел в кресло, рядом с Президентом.

— Иу!

Фермер вздрогнул — теперь губы этого странного человека двигались, ОН ГОВОРИЛ!

Рядом со Смагиным появился еще более странный человек — на нем были только штаны! Старые, вытертые джинсы! Худое, поросшее волосом тело, перевитое узлами мышц и сухожилий, лицо с большими, немного раскосыми глазами, и усы с бородой. Фермер даже крякнул: «И что за дурдом?! Это еще кто? Не страна, а палата для психохроников!»

— Он мутант. — Смагин тепло посмотрел на волосатого человека. — Извините его за одежду, но иначе они не могут. Задыхаются, Он настоял — присутствовать при беседе в таком виде, какой ему наиболее удобен. Не возражаете?

— Отчего же… даже интересно! Значит, господин Смагин, та часть населения, которая когда-то была изгнана на СВАЛКИ, возвращается в Города?

— Нет. — Смагин покачал головой. — Им в городах трудно. Они останутся там, где были. Переход должен быть постепенным. Мы будем вместе ликвидировать СВАЛКУ. По всей стране.

Мутант что-то сказал, приветливо махнув рукой. Фермер повернулся к переводчику, тот морщил лоб, думал. Наконец перевел, недоуменно глядя на мутанта.

— Он сказал — «Хай! Красивый и Большой друг! Мы тебе поможем».

— Спасибо. Очень будем признательны… — Фермер слегка поклонился. — А что такое «хай»? И с чего он взял, что я красивый?

Переводчик пожал плечами, пробормотал что-то невнятное.

— Господин Смагин! — Фермер несколько успокоился. — Все очень неожиданно, если не сказать, внезапно. В свою очередь, хочу выразить надежду, что новое правительство…

— Совет. У нас нет правительства. Правительство — правит. Мы же советуем. И советуемся.

Фермер мгновенно забыл, что он хотел сказать. Мысли его лихорадочно метались вокруг простой, как огрызок кукурузного початка, фразы, сложившейся в его голове: «Границ нет, Армии нет — а что есть? Границ нет, Армии нет — а что есть?»

— Мы. Все. И Земля.

Смагин некоторое время молчал. Мутант положил руку в перчатке ему на плечо.

«В штанах и в… перчатках! Новый этикет у них там, что ли?!» — думал Президент США, весело представляя себе реакцию Конгресса на свое сообщение.

— Я должен извиниться. — Смагин улыбнулся. — Много дел…

— Да! — Фермер спохватился. — А что с Президентом? Он в тюрьме?

— Бывший Президент скрылся. Ведутся поиски. Но Совет заявляет, что он не будет преследовать его. — Смагин вздохнул. — Пусть делает все, что ему вздумается. Кроме актов насилия. В стране отменены смертная казнь и тюремное заключение.

— Что-о?! А если человек совершит преступление? Что его ждет? Самосуд?

— Нет. Совершившие преступления будут временно изолированы. Когда их соберется достаточное количество, они будут отправлены за пределы Земли, в Космос. Это посягнувшие на человеческую жизнь. Убийцы. А прочие преступления — исключены. Так решил Совет. Эта мера будет введена после ликвидации террористических групп бывшего КПК и Президентского Надзора. Кстати, сейчас уже нет уголовных преступлений — краж, насилий, разбоя.

— Черт знает что! — вырвалось у изумленного Фермера.

— Я должен извиниться… У вас нет ко мне вопросов?

— Нет, желаю успеха.

— Всего доброго.

На экране задержался мутант, широко улыбнулся, поднял руку:

— Хай, Большой Красивый!

— Хай! — машинально ответил Президент США.

Экран погас.

— Ребята! — Фермер поочередно посмотрел на Госсекретаря и переводчика. — Знаете, какая самая лучшая в мире работа? Разносчик мороженого в самый жаркий день лета! Невозможно промахнуться и не угодить.

Их обнаружили.

Пролетавшие на большой скорости в стороне от оврага два вертолета неожиданно развернулись над болотами, направились к ним.

Рев двигателей армейских вертолетов вспорол первозданную тишину этих мест; отраженный от маслянистой поверхности болота, казалось, усилился стократно. Минут десять машины кружились над оврагом, не снижаясь и не поднимаясь выше.

Телохранитель Президента, падая и оскальзываясь, поднялся к краю оврага, присел в неглубокой трещине, лихорадочно разматывал из ящика пулеметную ленту. Ручной пулемет он прислонил к краю трещины, пламегаситель торчал оттуда хищно, с вызовом. Закинутый за спину автомат все время падал, телохранитель отодвигал его приклад локтем, вертел головой, продолжая следить за вертолетами.

Джу Найдис стояла возле трапа своей машины, обреченно опустив руки, смотрела под ноги… Сопротивление было бесполезно. Одного из залпов реактивных пушек армейского вертолета хватило бы, чтобы превратить овраг в клубящуюся огнем и дымом бездну. Да еще рванут баки с горючим неподвижного вертолета, а внутри — боекомплект! Положение было безнадежным. Джу подняла голову, легким движением откинула с лица тяжелые пряди волос, засмеялась.

Президент с удивлением посмотрел на нее и неожиданно тоже рассмеялся. Ему сразу стало легче. Он прислонил к трапу бесполезный в их положении автомат, бросил подсумок с магазинами на землю.

— Они расстреляют нас, Джу.

— Нет, он не станет этого делать.

Президент понял, кого Джу имела в виду под этим «ОН», машинально провел пальцем ото лба до подбородка через прикрытый правый глаз, заметил ее раздражение, быстро отдернул руку от лица.

— Куда же они нас денут? — спросил Президент.

Ревущие вертолеты мятежников садились в пятидесяти метрах от края оврага. Им снизу не было видно, как это происходит, но то, что машины садятся недалеко, можно было понять по мусору, щепкам, пыли и комьям земли, сносимым в овраг мощной воздушной струей.

— Скажи ему, чтобы не стрелял!

Президент поднял голову, некоторое время смотрел на своего изготовившегося к бою телохранителя. «Парень решил умереть, — думал Президент, глядя, как телохранитель пристраивает приклад ручного пулемета, расправляет левой рукой ленту, тянущуюся из стального ящика. — Хороший парень, настоящий парень…»

— Сурен!

Телохранитель оглянулся.

— Иди сюда! — Президент махнул рукой. — Это приказ!

Через некоторое время они опять были вместе. Президент сидел на последней ступеньке трапа, широко расставив ноги, сцепив пальцы рук. Джу Найдис сидела на бортике вертолетного люка, поставив ноги на верхнюю ступень трапа. Локти на колени, лицо в подставленные ладони. Телохранитель полулежал у ног Президента, грыз пожухлую травинку.

Пять человек встали на краю оврага, смотрели вниз.

— Без оружия, — тихим басом сказал телохранитель.

Президент оглянулся на Джу Найдис. Она смотрела на стоящих у края оврага людей, прищурив глаза. По ее щекам текли слезы.

Президент смотрел, как они поочередно спускаются, о чем-то переговариваются негромко, но весело. Вскоре все пять стояли группой напротив сидящих, внимательно вглядывались. Молчание тянулось долго. В тишине было слышно, как крепкие зубы телохранителя перекусывают жесткую травинку.

На шаг вперед выступил низкорослый, с сутулыми плечами, бородатый человек в очках. Снял очки быстрым движением, обнаружив добрые, немного печальные глаза под белесыми бровками.

— Я член Совета. Комитеты Национального спасения распущены. Создан Единый Совет Свободных Республик из девятнадцати человек. Я отвечаю за Экологию. Мы давно вас ищем.

— Нашли, — насмешливо кивнул Президент. — Что дальше.

— Совет уполномочил меня изъять находящиеся при вас ценности, оружие. Коллекция бриллиантов Алмазного Фонда при вас?

Президент кивнул, продолжая насмешливо разглядывать этого «члена Единого Совета Свободных Республик». Потом поочередно оглядел четверку стоящих чуть сзади, один привлек его внимание. «Господи, мутант! — изумленно подумал Президент. — Точно! Красные глаза, серая кожа, длинные волосы… Они же дикие, как они общаются с этими?»

— Я прошу вас отойти в сторону, пока осмотрят машину! Вы не возражаете?

— Не возражаю!

Президент тяжело встал, отошел метров на пять в сторону от вертолета, опять присел на небольшой валун. Телохранитель встал позади, дышал часто, с хрипом. Лицо его было угрюмым, как видно, он еле сдерживал себя.

Джу Найдис сбежала по трапу вниз, тоже встала рядом с сидящим Президентом, положила руку ему на плечо. Теперь она почему-то улыбалась, и Президент несколько раз недоуменно покосился на нее. Все-таки она была красива, его Джу! Президент поднял руку, положил на свое плечо, накрыв ее узкую кисть, бережно погладил.

С края оврага спустилось еще человек семь. Мятежники работали дружно, молча. Только изредка кто-нибудь с любопытством вглядывался в неподвижную тройку — Президент, его Телохранитель и эта… Джу Найдис, женщина-легенда, о которой ходили всякие противоречивые слухи.

Все ящики и мешки были вскрыты, тщательно осмотрены. Продовольствие отставлено в сторону. Оружие, реактивную установку они забрали с собой. Двое отдельно несли стальной сейф с бриллиантами. У края оврага один из несших его поскользнулся, упал, выпустив ручку сейфа, второй не удержал, и ящик покатился вниз, гремя содержимым. Смеясь и подталкивая друг друга, «носильщики» вернулись, подняли сейф, потащили снова.

Член Совета и мутант подошли к тройке.

— Вертолет мы вам оставить не можем. Машин не хватает. Личное оружие есть? Прошу сдать.

Телохранитель засопел громче, передернул плечами. Президент оглянулся на него, подняв вверх голову, кивнул.

— Сдай, Сурен. Зачем тебе теперь оружие?

Пистолет телохранителя мутант засунул в карман своей просторной куртки. Под курткой у него было голое тело, и Президент обратил внимание, что мутант ежится, когда куртка касается тела. «Жжет она его, что ли?»

— Продукты мы вам оставляем.

— Спасибо.

Президент все время чего-то ждал!

Но ничего не происходило! Не было команды «следуйте за нами»! И этот член Совета все время говорил каким-то будничным, серым тоном, постоянно снимал и снова надевал очки, моргал припухшими, наверное, от бессонницы глазами. Мутант был бесстрастен. На лице его ничего не отражалось.

— Что будет с нами?

Президент не выдержал, быстро повел пальцем от лба к подбородку… Рука Джу мягко остановила его руку.

— Вы свободны, — член Совета неторопливо кивнул. — Мы не будем преследовать вас за совершенные в период Тирании преступления. И Совет счел возможным оставить убийство Ланса Кубергиса на вашей совести. Только…

Подслеповатый человек неожидано остро, с нескрываемой ненавистью посмотрел в упор на Президента, прямо в его глаза:

— Я не вправе изменять решение Совета, но… Будь моя воля, я бы тебя, сука, в землю вбил за Ланса! И за Старуху. С Лансом мы дружили двадцать пять лет! Таких больше нет, понял? И ни один Совет в мире не может запретить мне выразить тебе свое отношение! Ты — тварь! Кровожадная и пошлая тварь. Я плюю на тебя…

Президент даже не отшатнулся. Плевок ударил его в лоб, над правой бровью, слюна потекла к глазу. Президент сидел, не шевелясь, смотрел в подслеповатые, припухлые глаза члена Совета.

В следующую секунду взревел телохранитель. Он быком рванулся к «заморышу», как он мысленно его назвал. И произошло невероятное.

Стоявший чуть сбоку мутант выбросил две длинные, перевитые узлами мышц руки, схватил нападающего за горло. Хрустнули шейные позвонки, голова телохранителя странно завалилась набок, он вяло взмахнул руками и упал к ногам мутанта. Тело его еще несколько секунд содрогалось, потом затихло.

И сразу страшно закричала Джу. Дикими, широко раскрывшимися глазами она смотрела на телохранителя, зажимая ладонью рот.

— Спасибо, Мург, — коротко кивнул член Совета мутанту.

Президент рукавом куртки медленно отер лоб и глаз от плевка. Джу Найдис резко оборвала крик, села прямо на землю, качалась из стороны в сторону, закрыв глаза, прикусив зубами нижнюю губу.

Лицо мутанта оставалось бесстрастным, он стоял, скрестив на груди страшные руки. Его взгляд и взгляд Президента встретились.

— Ты сильный парень… — разлепил пересохшие губы Президент. — Если судить по шраму на твоем горле, ты бывал в хороших переделках. У вас на СВАЛКАХ все такие?

От края оврага появившийся человек прокричал члену Совета: «Пора, нас ждут!» Член Совета махнул рукой.

— Мург — вождь! — член Совета положил руку на локоть мутанта. — Нам надо лететь.

— Вопрос! Если, конечно, можно? — Президент хрипло засмеялся.

— Да, можно, почему же нельзя.

— Смагин, где он сейчас? Возглавляет ваш Совет? Как я понимаю, пост Президента вы упразднили?

— Да, поста Президента теперь нет. Армия ликвидируется, границы открыты, в настоящее время идет демонтаж оборудования ракетного комплекса по всей стране, того оборудования, что может пригодиться сейчас, срочно, в хозяйстве промышленных предприятий. Что с вами?

Президент был бледен, по лицу его катился пот.

— Боеголовки ракет снимаются. Они будут доставлены на космодром и загружены в серии ракет. Понадобятся колоссальные деньги! Но это те расходы, на которые Совет вынужден идти. Ракеты полетят к солнцу. А Смагин… Он член Совета. В настоящее время осуществляет руководство Пятерки Реформаторов Совета. Совет подчинен этой Пятерке.

— Вы погубили страну… — тихо проговорил Президент.

— Мы ее возрождаем. Пойдем, Мург!

Двое пошли к подъему из оврага. Президент проследил за ними глазами, пока они не скрылись.

— Максимум через три дня армия США будет здесь.

— Зачем?

Джу Найдис открыла глаза, сидела на земле, раскачиваясь, массировала руками горло.

— Что «зачем»?

— Зачем им посылать сюда армию, Старик? Все просто и до жути объяснимо. ОН нашел единственный выход из кризисной ситуации, в которой находилась Земля сотни лет. А может быть, сотни тысяч лет! Теперь в изоляции будут все те, кто не откроет границы. Не будет хаоса, беспорядков, интервенции, войн… Все просто, Старик! Все остается на своих местах, страны и их правительства, только исчезает потребность вооружаться, подозрительность, недоверие и САМА НЕОБХОДИМОСТЬ ВОЙНЫ. Безоружную, свободную страну, в которую может войти кто угодно, не оказывающую сопротивления, открытую для всех — ЕЕ НЕВОЗМОЖНО ЗАВОЕВАТЬ! Вторгаться сюда с армией, которой нечего делать? Разъезжать на танках, гонять самолеты и трясти оружием, когда народ страны будет спокойно работать, не обращая внимания на агрессора, — это ли не величайшая глупость со стороны агрессора?

— Ложь!

Президент вскочил, лицо его было багровым, казалось, его хватит удар, он потрясал в воздухе сжатыми кулаками.

За оврагом взревели двигатели вертолетов. Вскоре две машины пронеслись над ними, растрепав волосы Джу. Со склона оврага спускались двое. Президент, тяжело дыша, всматривался в молодых парней.

— Мы забираем машину, Старик!

Один из парней приветливо помахал рукой. Они прошли к вертолету, поднялись по трапу, исчезли внутри.

Президент смотрел, ждал…

Наконец трап втянули в чрево вертолета, захлопнулся люк. Пилот был ас. Машина взлетела строго вертикально, не зацепив склонов.

Они остались одни.

Ящики с продуктами, мешок с палаткой, лопата, топор, пила, толстый моток нейлонового троса — все это аккуратной кучкой лежало рядом с тем местом, где пять минут назад стоял их вертолет.

— Его надо похоронить, — Президент смотрел на тело.

Джу Найдис поднялась с земли, подошла к мертвому телохранителю, некоторое время стояла молча, потом заговорила:

— А ведь все должно было быть не так, Старик.

— Я знаю, — Президент улыбнулся, погладил лысую голову.

— На его месте должен быть ты. Сурен! — Она позвала тихо и печально. — Ты все делал правильно до последнего мгновения… Что тебе до чести сверженного Диктатора?! Подумаешь, плюнули! Умереть от рук грязного мутанта… В моем ПРОВИДЕНИИ тебя не было. Я сама выдумала тебя! Сама.

— Я пойду за лопатой.

Президент встал, медленно двинулся к куче с продовольствием.

Пошел снег. Снежинки были большими, мохнатыми, быстро таяли на теплой земле. Мир вокруг изменился. Снег все шел и шел, он был все гуще и гуще. Серая пелена идущего снега отгородила края оврага от окружающего мира.

Джу Найдис стояла неподвижно, сунув руки в карманы куртки, подставив лицо идущему снегу. Он таял на коже, превращался в крохотные капли, капли сливались, образуя ручейки. Они затекали за ворот. Она не чувствовала холода растаявшего снега.

НЕКАЯ БЕЗДНА ОТКРЫВАЛАСЬ ЕЕ МЫСЛЕННОМУ ВЗОРУ.

Словно она стояла на краю бездонной пропасти, клубящегося провала в НИКУДА, и облака ворочались у ног ее, серые безысходные облака, не радующие взора. У этой БЕЗДНЫ НЕ БЫЛО ПРОШЛОГО, НАСТОЯЩЕГО И БУДУЩЕГО. Она существовала вне времени. Несколько дней Джу Найдис преследовало видение этой Бездны. Как она хотела избавиться от нее. Но самое страшное было в другом — К ДЖУ НЕ ПРИХОДИЛО ЯСНОВИДЕНИЕ. МОЗГ ЕЕ МОЛЧАЛ. А ЕЕ РУКИ ПЕРЕСТАЛИ ИЗЛУЧАТЬ ЦЕЛИТЕЛЬНОЕ ТЕПЛО.

Оплавленный, покрытый окалиной черный слиток металла — все, что осталось от фигуры Христа, отлитой древним мастером фигуры ИИСУСА, в которую он вложил столько терпения, труда, любви и ВЕРЫ.

Старенький Священник и женщина в черном стояли возле бесформенной глыбы. Женщина то и дело промокала концом платка уголки глаз, старичок-Священник пропускал через кулак жидкую бороденку, смотрел, по-птичьи наклонив голову.

— Не плачь, Маша, не плачь! Невероятно, но сие есть! Говоришь, как ОН упал, так и потек, ИИСУС-то?! А тебе не почудилось?

— Вкусила, батюшка, как же, горек хлеб-то несчастья этого. Вкусила, чуть не померла на месте! Сначала СИЯНИЕ, значит, а потом и потек, родимый, да воском, воском на пол-то!

Долго молчали.

— А бутыль отдай, Маша! Сколь дней пьешь-то?

— И ни в жисть не найти бутыль! — Женщина пригорюнилась, ладонь к щеке, другая ладонь под локоть. — Пью, батюшка, как не пить! От горькости пила-то, а теперь с радости. Сколь денег на ремонт ХРАМА дали! И народ-то толпится, толпится… Молиться толком не умеет, а ходит! Еды полну кладовку нанесли, а на что она нам? Батюшка! — она обеспокоенно повернула к Священнику морщинистое лицо. — А с ЦЕНТРУ молодого не пришлют? А как подомрешь? Кто служить будет?

— Пришлют, Маша, пришлют. А ИИСУС — Бог с ним! Бездна это, Маша, непостижимая и таинственная… Как его, запамятовал?!

— Викентий, батюшка.

— Вот-вот! Тут он стоял-то, я от тех дверей иду… И веришь — нет, ноги раз, и встали! И голоса вокруг чудятся! В глаза-то его глянул, я ж слепым-слепарь, так и свет от глаз его чудится!

Опять долго молчали.

— А бутыль, Маша, отдай! От тебя винным духом за десять шагов наносит.

— Наносит, батюшка, наносит! — горевала женщина, кивая головой. — И как не наносить, коли грешна! Только служу по совести, не иначе. А этих, диких-то, «му-дантов» этих, пускать в ХРАМ, батюшка? Не опоганят, не осквернят?

— Мутантов… — машинально поправил Священник. — Всех пускать, Маша, всех.

И креститься учи, не ленись, не насмешничай. Может, и прав он, Викеша-то, Реформа нужна ХРАМУ. Кто знает… Бездна это, Маша, бездна. Грех, конечно, но тебе скажу…

Священник перешел на шепот, придвинулся ближе к женщине.

— Как на лики Святых смотрю, так чудится мне, Маша, что они с этих… МУТАНТОВ ПИСАНЫ! Прости меня грешного. Господи!

— Если маленько, — кивнула задумчиво женщина.

— Вот-вот! Глаза уж больно схожи, да носы прямые, а взор к переносице близок, вроде косинки малой…

Пара голубей влетела в свет откуда-то сверху. Хлопая крыльями, голуби сели на выступ Алтаря, смотрели бусинками глаз, поворачивая головы.

— Не гоняю я их, батюшка.

— И правильно. Тряпкой подотрешь, если что.

— Ручку, батюшка!

Женщина приложилась к руке, выпрямилась и пошла, тихо приговаривая что-то себе под нос, качая головой. Священник проводил ее глазами, сунул быстро руку под рясу:

— Гуль-гуль-гуль!

Он крошил кусок белкового муга, бросал крошки на пол.

Голуби быстро слетели, стали клевать.

— И вот, и вот… — бормотал старичок, топтался на месте, ломая кусок высохшими, похожими на прутики пальцами. — И поклевали! А потом остальных ведите. В ХРАМЕ должно что-то летать, как же! Тут и души людские, и помыслы ихние — все летает, и вам не грех! А то, что от ИИСУСА осталось, оплавлену эту, не тронут… Зачем? Викеша сказал, пусть смотрят! И пусть! Бездна, она и есть бездна. Кто в нее глядеть станет?

Мирские дела под носом — край непочатый. Гуль-гуль-гуль!

Стук голубиных клювов о гулкие камни ХРАМА был быстрым и четким. Узкие лучи света окрашивали их спины в золотистый теплый цвет.

Глава шестнадцатая. Утоли мои печали

В глаза ей ударил ослепительный сноп света. Машина взвизгнула тормозами, просигналила и скрылась за поворотом. Бывший Первый Секретарь объединенных партий Области Екатерина Бурова выглянула из-за мусорного бака, проводила машину затравленным взглядом. Грязное, выпачканное мелом пальто, порванные чулки, разбитые и потрескавшиеся сапоги, выбивающиеся из-под вязаной шапочки волосы, и чумазое перепуганное лицо — это все, что осталось от холеной секретарши Первого Области.

Когда ревущая, размахивающая факелами, страшная толпа ринулась на штурм здания, она уже спускалась по пожарной лестнице, обдирая в кровь руки, плача и подвывая. Домой идти было нельзя, так она решила. Дома ее обязательно найдут, и тогда… Она вспомнила окровавленное, бесформенное, разбитое о камни тело знакомого офицера Надзора, и животный ужас опять подкатил к горлу, едва не вырвался криком.

Тогда она кинулась к близкой подруге, постучала в окно первого этажа. Подруга разглядела ее лицо за мутными от моросящего дождя стеклами, отчаянно замахала руками и задернула занавеску.

И Екатерина Бурова поняла окончательно — МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ. Она скрывалась в старых сараях, на задворках каких-то складов, ночевала в тоннелях теплотрасс, спускаясь туда через уличные люки, причем поднимала и опускала за собой чугунные крышки люков с невиданной легкостью, как картонные. Любой шум — треск, шорох, громкий голос, звук машинных тормозов и сигналов — приводил ее в состояние неописуемого ужаса. Топот ног идущих на митинги людей, шум толпы! — и Екатерина Бурова в страхе забивалась в любую щель, обнаруживая странную способность своего гибкого тела вписываться в малейшую неровность, выступ, впадину, трещину… Она пила, где придется, в основном из уличных колонок, крала еду с подоконников открытых окон нижних этажей, а в последний раз ела подгнившие объедки из мусорного бака.

МИР РУХНУЛ. И она не находила себе места среди дымящихся развалин этого мира. В Области ее хорошо знали. Поэтому она боялась всех. Она была абсолютно уверена, что как только ее обнаружат, тут же расстреляют. Как расстреляли Первого Секретаря Области, в чьем кабинете она впервые в жизни вкусила жутковатую сладость и восторг почти неограниченной власти и безответственности.

Весь день Екатерина Бурова просидела в этом полуразвалившемся сарае на окраине Города, позади старых бараков, принадлежавших Химкомбинату. Мусорный бак она подтащила к входу в сарай, перегородив им проем двери.

В сарае было полно крыс. Она пыталась ловить их, чтобы ободрать и съесть. Для этой цели дважды разводила маленький костерок из набранных щепок, жарить мясо. Но крысы были хитры и неуловимы. Голод все сильнее мучил ее. И она не выдержала, вышла из сарая, чтобы идти куда-то добывать пропитание, но тут из-за ближнего барака вырвалась эта машина… И Екатерина Бурова опять забилась в свою нору, смотрела из-за мусорного ящика безумными, воспаленными глазами.

…Дьял выпил час назад целых две бутылки пьянящей жидкости Красивых. Ему было весело. Во-первых, потому, что эта жидкость оказалась много лучше той, что пили мутанты на СВАЛКЕ, — темно-красного цвета, тягучая, неповторимого запаха! «Ликер» — Дьял несколько раз повторил вслух название восхитительного напитка. Во-вторых, за одну Луну Дьял умудрился обеспечить снабжение «хлебом КЛОАКИ» всего народа хау! За одну Луну! Красивые выделили для перевозки «хлеба» целых десять машин-вездеходов, и при каждой был водитель. В-третьих, Викентий стал ОЧЕНЬ БОЛЬШИМ КРАСИВЫМ! Все слушались его, затаив дыхание! Дьял постоянно находился при нем и видел, как относятся к нему и Красивые и мутанты! Странное слово — «мутанты»! Нисколько не хуже, чем «хай», но все-таки надо привыкнуть. Викентий улетел на «вертолете» в самый большой город Красивых, его позвали, потому что Викентий МНОГО ЗНАЕТ. А Дьяла он позовет через пару дней.

Конечно, без своей СВАЛКИ и родичей скучно! Хай! Этот Городок — «Ясногорск» — он родной Дьялу городок, но «Область» больше. Тут есть своя Свалка, много больше той, где родился Дьял, есть и хорошие хау, с ними он успел подружиться.

Дьялу было весело. Он шел в гости. Водитель большой машины согласился довезти его до пустыря. Все электрозаграждения были сняты, и если через пустырь, то до окраины СВАЛКИ совсем недалеко. Водитель прозевал, правда, и проскочил поворот, но ничего, Дьялу было легко идти после двух бутылок пьянящей жидкости Красивых! Пусть водитель разворачивается по кругу, а Дьял немного вернется, промнет отяжелевшие от выпивки ноги.

«Хай, Викентий! Ты изменил все Луны! — Напевал себе под нос Дьял и отмахивал в такт ручищей. — Вот у меня на поясе большой Друг, он называется „пистолет“! Из него надо убивать всех, кто мешает жить народу хау, башкам, армам и цыгам, и еще хорошим Красивым! Все братья — все! Хай, Викентий! Когда ты упал там, в большом хи, где Красивые молятся своей Луне, Дьял чуть не сошел с ума! В шее у Дьяла родилось много горя, оно поднялось в голову, и Дьял пускал из глаз воду! Хай, Викентий! Три „покойника“ ударили тебя — в щеку, грудь и живот! А ты не ушел в Большой Покой! Ты — вождь, Викентий! Ты самый великий из всех Красивых!»

Так распевал мутант Дьял, шагая в темноте по пустынной дороге.

— А вот «барак»! — комментировал он вслух свои впечатления. — Он есть хи хороших Красивых, которые братья хау. Тут никто не живет!

Дьял резко оборвал себя, остановился, пригнув голову, вслушался. Не звук, а только НАМЕК НА ЗВУК мгновенно заставил его насторожиться. А может быть, и не было звука?! Просто тренированное за множество поколений, генетически выработанное «чувство опасности» заставило Дьяла замереть на месте?

Рука его медленно двигалась к поясу, к рукоятке пистолета. Еще не все «агенты» были обезврежены… Много их пряталось по тайным углам.

Маленькие глазки Дьяла, отсвечивающие красным цветом, быстро шарили по сторонам. «ЗДЕСЬ»! — Дьял нутром почувствовал, как из этой щели между мусорным баком и дверью в развалившемся хи Красивых на него смотрит КТО-ТО! Опасности не было! Опасность — это когда хай сжимается внутренне, собираясь к сопротивлению, борьбе или неистовому бегству. Здесь был — чужой!

Раз! — бак летит в сторону. Дьял на пороге, смотрит в темноту. Что для хая темнота? Тьфу! Народ хау вырос ночью, выжил среди темноты. В отравленном мире выжил. А вот дикие собаки хайду потеряли в отравленном мире слух, обоняние — стали дневными! Потому они и не смогли сожрать народ хау, а хау сожрали их почти всех!

Дикий визг прорезал тишину.

Екатерина Бурова, забившись в угол сарая, вжимаясь в землю, расширенными глазами смотрела на огромного, неведомого то ли человека, то ли… Косматый, голый по пояс, обросший диким волосом. За широким кожаным ремнем заткнут пистолет, ноги босые!

— Хай?! — удивился Дьял, разглядывая грязную женщину. — Зачем ты здесь, Красивая?..

Бывший Первый Секретарь Области, а еще раньше секретарша Первого Екатерина Бурова видела мутантов. Трое их жили в клетке у бывшего Представителя «Надзора» ЦЕНТРА в Области, того Лысого, что расстреляли первого среди всех. «Мутант, мутантиха и мутантик», их иногда возили в закрытой машине показывать кому-либо из почетных гостей, наезжающих в Область. На свободе Бурова мутантов не видела. Молча смотрела, дрожа от ужаса и неверия в реальность происходящего.

Дьял миролюбиво хмыкнул, подошел ближе, присел на корточки перед женщиной. Эта Красивая пряталась! Почему? От кого?

— Хай! Ты! — Дьял ткнул толстым пальцем в нее. — Не боишься. Я — Дьял. Ты — не боишься Дьяла. Поняла?

Бурова кивнула. В сарае было темно, она с трудом различала черты грубого лица. Борода, усы, косматые волосы…

Дьял вспомнил нужное ему слово. Хмель все еще бродил в его косматой голове. Все-таки хорошие есть вещи у Красивых, например, этот «Ликер»! Вряд ли вождь Иу пил такую вкусную штуку.

— Ты! Ты ра-бо-таешь? — Дьял с трудом выговорил. — Где?

Екатерина Бурова задохнулась от страха. Этот косноязычный монстр спросил именно то, чего она боялась больше всего на свете. Штурмующая здание толпа, дикий рев, факелы, крики, выстрелы и стоны — все промелькнуло в секунду перед ее глазами. Она молчала, вжимаясь в угол, обхватив скрещенными ладонями горло.

— Ну?! Хай! — рявкнул потерявший терпение Дьял. — Говори!

— Секретарша! — неожиданно выпалила Екатерина Бурова, отчаянно и безнадежно.

— Хай?

Дьял недоверчиво склонил набок голову, положил в рот толстый палец, думал. Это слово было ему знакомо. Оно находилось в одном ряду с ненавистными словами — «Над-зор», «Ке Пе Ка-а», «Агент» и «Па-ар-тия-а». Красивые часто произносили это слово в сочетании с одним из перечисленных… Это озадачило Дьяла. Он подозрительно еще раз оглядел сжавшуюся в комок женщину Красивых. «Секре-та-ар-ша»?! Значит, она прячется здесь. От кого? От хороших Красивых и народа хау. Она в чем-нибудь виновата? Прячется — виновата. Мысль была проста, как кусок белкового муга. Кто ее нашел? Дьял. Значит, Дьял ее приведет к Красивым. Пусть они ее спросят о ее вине. Все.

Цепочка раздумий была замкнута. Дьял встал.

— Хай! Ты идешь с Дьялом. Бегать — у-у-у-у! — Дьял показал кулак величиной с голову Буровой. — «Секре-тар-ша-а-а» — это плохо. Ты — плохая Красивая.

Екатерина Бурова поняла, что этот мутант хочет вытащить ее из убежища и куда-то вести! Она затрясла головой и стала еще больше поджимать ноги. Пальто съехало с колен, пола упала, сквозь драные чулки засветилось тело. Платье под пальто высоко задралось.

Дьял хорошо видел в темноте, как днем. У него сразу пересохли губы.

Чтобы немного успокоиться, он вытащил из-за пояса пистолет, повертел его, как игрушку, в громадной руке и сунул обратно. Дьял горой нависал над маленькой, сжавшейся в комок от ужаса женщиной.

— Надзор?! — палец Дьяла опять нацелился в нее.

— Нет-нет! — она отчаянно замотала головой.

— КЕ-ПЕ-КА-А?!

— Не-е-ет!

— Хай? — озадаченно почесал затылок Дьял. — Агент? Партия?

Екатерина Бурова молчала, затылок раздирала дикая боль, онемела спина и левая рука.

— Хай. — Дьял кивнул. — Па-артия-а. Ты — плохая Красивая. Все.

Его ручища сгребла пальто, платье — все вместе одним рывком. Он легко поднял ее, так что ноги женщины болтались в воздухе, пронес метра три к другому углу, положил на кучу какого-то тряпья… Она спала здесь совсем недавно. Встал перед ней на колени.

Она молча, с закрытыми глазами слушала его учащенное, мощное дыхание. Чувствовала, как он распахнул пальто, одним движением страшных рук разорвал платье от воротника до низу. Еще рывок, и тело было обнажено.

— Хай… — голос его звучал глухо, на низкой ноте.

Она молчала, лежала, раскинув руки, впиваясь ногтями в ладони. Он был огромен, чудовищно силен. Она инстинктом женщины почувствовала, что, окажи она ему сопротивление, закричи, забейся — и эти страшные руки разорвут ее в клочья, сомнут в кровавое месиво. Екатерина Бурова молчала. Только единственный раз стон вырвался из ее стиснутого рта, когда огромная, неистовая плоть его задрожала, забилась где-то в ней, и тупая, саднящая боль побежала от ног к груди.

— Хай… Над-зор — пло… плохо! — гудел он, мотая косматой головой. — Агент — плохо… очень… па-ар-тия-а-а-а — плохо…

Она потеряла сознание.

Три ярких луча прорезали темноту сарая.

Пятерка военного патруля молча смотрела на распластанную женщину и стоявшего над ней мутанта.

— Хай! — Дьял улыбался во весь рот. Дьялу было весело. В эти дни, суматошные, Великие и кровавые дни — все было в первый раз. И эта Красивая — она была первой в жизни Дьяла Красивой.

Старший Патруля, седой майор-десантник, откашлялся.

— Вывести его. По «параграфу-2».

Двое тронули Дьяла за локти, он отстранился, возился с ремнем.

— Хай! Я — Дьял! Я — охрана Викентия!

— Хоть черта, — хмуро пробормотал Старший. — Что вы копаетесь?

— Она — хорошая! — Дьял указал на лежащую без сознания женщину. — Она — секре-та-ар-ша-а! Но хорошая.

Дьяла вывели из сарая, поставили к мусорному баку. Он улыбался. Хмель еще не покинул его косматую голову — ему было весело.

Здесь его веселые мысли оборвались. Прогремела автоматная очередь. Дьяла бросило на мусорный бак, он схватился за него огромными руками, перегнулся и упал головой внутрь. Ноги неподвижно торчали. Умер он почти мгновенно. Даже не успел удивиться.

— Пистолет у него… Забрать! — коротко приказал майор.

Патрульный, морщась от вони мусорного бака, перегнулся, выдернул из-за пояса Дьяла пистолет. Двое патрульных уже выносили из сарая обвисшее женское тело. Женщина, не приходя в сознание, застонала.

— В больницу ее. Тащить далеко! Ладно, на повороте, может, какая машина будет.

Патруль канул в ночь.

Из щели сарая осторожно высунулась крысиная голова. Крыса нюхала воздух, глазки ее отливали красноватым — она чуяла кровь.

До вступления в силу Закона об отмене смертной казни оставалось ровно двенадцать часов.

От пустыря спешило целое полчище жуков-трупоедов, они чувствовали кровь, как никто в этом мире. Между жуками и крысами шла смертельная борьба за выживание. Если тройка жуков вцеплялась в крысу, она была обречена. Крысы ловили жуков поодиночке, съедали без остатка. Ни у тех, ни у других естественных врагов не оказалось.

* * *

— Спокойная протоплазма, — сказало чудовище, пожирая тело Эдселя, — мне нравится спокойная протоплазма. — И чудовище заглотило тело Эдселя целиком.

Мне нравится спокойная протоплазма, — сказало Оно, и гигантский рот сомкнулся над Парком, — но мне нравится и активная протоплазма.

РОБЕРТ ШЕКЛИ. «Абсолютное оружие».

ОТ АВТОРА:

Прости, мой Читатель, вынужденное отступление. Мне просто необходимо ВЗДОХНУТЬ, прежде чем ринуться опять в эту бездну мрачного грядущего, заглядывающего в мои окна из далёка-далека фантазии и… логики. Как хочется ПРОВИДЕТЬ мир вне планетарных катастроф, стихийных и экологических бедствий, счастливый, искренний мир, где каждый счастлив индивидуально. Нет понятия «ВСЕОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ». Безумцы-утописты создали его как некую «подвешенную в воздухе», не поддержанную реальностью идею-мечту, ибо сами были глубоко несчастны и больны. Догматики-примитивисты развили и внедрили эту идею в сознание широких масс, чтобы оправдать ужасающее настоящее БУДУЩИМ СВЕТЛЫМ ЗАВТРА. Я не пессимист. Меня держат на этой Земле те маленькие радости, без которых жизнь немыслима и невозможна. Но я несчастлив, как и ты, мой Читатель. Униженная и оскорбленная Природа мстит мне за глупость моих предков и современников, за мои собственные промахи и жестокости по отношению к ней. Сорванные цветы и смятая трава, застреленные птицы и убитые животные, невмешательство (мое, личное?!) в отравление рек, ручьев, озер, морей и океанов! За гигантские нефтяные «инъекции», умершие в результате этого громадные участки «кожи» Земли. За все, за все! В том числе за НЕНАВИСТЬ, ИСТОЧАЕМУЮ МОИМИ СОБРАТЬЯМИ. Сколько ее скопилось вокруг! Господи! НЕ УТОЛИТЬ ТЕБЕ МОИ ПЕЧАЛИ, ГОСПОДИ, ПО СИРЫМ И КАЛЕКАМ, БОЛЬНЫМ И БЕЗРАБОТНЫМ, МИЛЛИОНАМ СТАРУХ И СТАРИКОВ, ВЛАЧАЩИХ ЖАЛКУЮ ЖИЗНЬ НА ГОСУДАРСТВЕННЫЕ КРОХИ-ПЕНСИИ! ЗА ВСЕ, ГОСПОДИ! ЭТО МОЯ СТРАНА, МОЙ НАРОД, БОЛЬНОЙ И ОБЕЗДОЛЕННЫЙ, ВЕЛИКИЙ НАРОД, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ ДЕЛИЛ СЕБЯ НА ГРУППЫ НИ ПО РАСОВЫМ, НИ ПО НАЦИОНАЛЬНЫМ ПРИЗНАКАМ…

УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ, ГОСПОДИ! ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ…

Как не хотел я этого, как бежал от этого! Но повествование само привело к КАТАСТРОФЕ РЕВОЛЮЦИИ. Что есть понятие — РЕВОЛЮЦИЯ? Долго пытался я разобраться в этом… Сложно. Режущее, звучащее металлом слово. И нет в нем навязываемой идеологами романтики. Как нет и не может быть «кристально-чистых образов пламенных революционеров». Кровь проступает на их лицах, кровь миллионов убитых во ИМЯ ИДЕИ, которую они не приняли. И какой бы Вселенской Идеей о ВСЕОБЩЕМ СЧАСТЬЕ НИ ПРИКРЫВАЛСЯ РЕВОЛЮЦИОНЕР, все равно он — УБИЙЦА. Прямой или косвенный, но убийца. Революция — это яростный бунт посредственностей против заевшейся кучки талантливой элиты. Изгои, отторженные этой элитой не менее талантливые личности, как правило, становятся во главе Революции.

ПРОВИЖУ: хаос и кровавые реки, заливающие мою страну. Революционные, доведенные до безумия массы, свергающие Тоталитарный Режим Аппарата; миллионные толпы людей, ввергнутые безответственностью Правительства в состояние социальной истерии, мятущиеся по необозримым просторам страны в поисках экологически благополучного уголка. ПРОВИЖУ: три страшные болезни, они выкосят многие миллионы жизней с методичностью и старанием нанятого косаря, и не будет спасения от них ни старому, ни малому. ПРОВИЖУ: гибель вонючих городов, откуда ринутся прочь изможденные, кашляющие и малокровные люди. КОГДА ЭТО ПРОИЗОЙДЕТ? ВПРАВЕ ЛИ Я НАЗЫВАТЬ ЭТУ ДАТУ?

ГОСПОДИ! УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ!

Из последних сил рвемся на этой финишной прямой, именуемой жизнью. И невозможно заглянуть в душу ближнего — не пускает. И все тут.

Как молчаливы, скрытны и недоверчивы стали люди! Вечное хождение за насущным выбило в их душах рытвины и ухабы, зияющие пустоты неверия и страха за день завтрашний. Что несет он с собой? Да и есть ли он? Как прогнозировать СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, если ближнее, недалекое тонет в сумраке и душных потемках?

Где гарантия, что прочтешь ты это повествование, мой добрый и мудрый Читатель? Не вымарает ли его перепуганный редактор, обремененный семьей и грузом забот о выживании своем? Под предлогом… А какая разница, под каким… Сто авторов — а он ОДИН! Мудрый и всезнающий редактор, чья воля и «левая пятка с утра» решает твою судьбу. И, как правило, страх о выживании толкает его на «творческие купюры»… Что это такое — никто не знает. Он знает, ОДИН, и неделимо владеет этой грозной тайной.

Или осядут эти листы пеплом дум их автора в тайных архивах спецхранов, где дотошный офицер-архивариус поставит на папке срок хранения — «от и до». Некий штамп твоего инакомыслия и сомнительной лояльности. A о каком Президенте речь идет? А у нас только-только сей ПОСТ ввели! И кого имел в виду под зашифрованными именами? Джу Найдис не Джуна? А Президент не собирательный образ — Сталин, Хрущев, Андропов? Да, черт возьми! Только Джуны нет. А Найдис — это самостоятельная фамилия! А «Джу» — это мне ТАК ХОЧЕТСЯ!

И полетит рукопись в костерок веселый на задворках еще более веселого Учреждения. И сожжена будет.

«РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ»…

Горят, мой Читатель. Еще как горят! Буднично и незамысловато.

И корежатся, корчатся в конвульсиях напечатанные фразы. Каждая литера источает сок из пор своих. Горят… Навсегда горят.

Но прежде сгорает автор этой рукописи.

Как избежать крови, проступающей сквозь страницы этого повествования? Не осуди меня, Читатель. «Сволочь литературных самолюбий была ненавистна Грибоедову», — так писал о Великом писателе его Великий потомок Тынянов. Провидение Прошлого и Будущего — это прерогатива людей пишущих. Политика нынче опережает Литературу. Политика — всегда безнравственна. Литература — сама нравственность. Если бы Литература шла впереди Политики. Если бы!.. Если бы литературные самолюбия некоторых пишущих не застилали им очи, не бросали в яростные и бесплодные полемики! Русофобы и русофилы, националисты, шовинисты, антисемиты и сионисты, какие еще «исты»! Вот она — вселенская ярость посредственности перед собственной несостоятельностью! Сметающая и испепеляющая ярость Зависти перед чьей-то Щедростью.

Два светила оплакивают эту грешную Землю — Солнце и Луна. Звезды далеки и непостижимы. И вечна человеческая Суета в желании объять необъятное.

УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ!

«Через тернии…» к Земле, Читатель!

* * *

— Мне плохо, Джу!

Президент лежал на свернутой брезентовой палатке, которую они так и не смогли поставить, хотя и провозились целый час. Забивая в землю кол, он неловко повернулся — сильная боль пронизала все его тело. Боль шла от кисти левой руки, пронизывала грудь и отдавалась где-то в правом бедре. Он медленно опустился на колено, нагнул голову, прислушиваясь к себе. Джу Найдис равнодушно стояла рядом, молча смотрела. Даже когда он прилег на брезент палатки, перевернулся на спину, прижав руки к груди, она не пошевелилась.

— Сделай что-нибудь, — попросил он тихо и жалобно.

— Я не могу. — Джу печально усмехнулась. — Все, Старик! Мое тело пустое… Я давно не вижу сны. ОН наказал меня, лишив смысла жизни.

Она присела рядом, поджала ноги, обхватила колени руками.

— Как ты думаешь, и любовь бывает преступной, а?

— Я умираю, Джу.

Она равнодушно кивнула. Взяла его руку в свою, подержала и бросила. Что-то сгорело внутри нее. Так иногда выгорает торф под землей, образуя страшные, гибельные пустоты. Корка земли, а под ней пышущая жаром, раскаленная «геенна огненная». И горе тому, кто ступит на хрупкую корку. Нет ему ни спасения, ни милости.

Он задыхался. Словно раскаленный гвоздь всадили в левую половину груди, острие гвоздя упиралось под горло, затрудняя дыхание и не позволяя двигаться.

— Джу!

Он со стоном повернул к ней голову, по синюшно-бледному лицу катился холодный пот.

— Джу, ты… не жалеешь ни о чем?

— Жалею.

Джу Найдис провела ладонью по его лицу, сгоняя капли пота. Отерла ладонь о брезент палатки, печально улыбнулась.

— Ты умираешь, Старик. Как ты думаешь, для таких, как мы с тобой, есть в ТОМ мире покой? — Она покачала головой. — Нет. Даже праведники не получат ТАМ покоя.

— Почему? — он с трудом разлепил губы. В глазах мутилось, он видел мириады разноцветных мушек-точек, они скользили, прыгали и разбегались, чтобы опять собраться вместе.

— Праведники не получат покоя, потому что ничего не предпринимали для… — она повела рукой вокруг себя, — для исправления всего этого! Тот, кто ищет выход, всегда грешен. К нему все прилипает.

— Я искал выход.

— Лжешь. Ты всю жизнь искал крови, — она говорила тихо, едва слышно, ему приходилось напрягаться, чтобы сквозь муть охватившей его боли расслышать, что она говорит. — Ты издыхаешь, как зверь, опившийся крови.

— Джу!

— Я любила тебя. Расчетливого, жестокого и кровавого. И ничего не могла поделать с этим. Ты всегда был умнее тех, кого топил в крови. Дальновиднее и хитрее.

— Замолчи, мне плохо! — голова его моталась по брезенту, он с хрипом выдыхал воздух, при этом в груди что-то сипело, булькало.

— Умирай, Старик. Нет твоей Федерации. Может быть, они что-нибудь и сделают. Затянут потуже пояса и стиснут зубы… И создадут иную форму Власти. Где не будет твоего наследия. Ты умрешь, как Система. Вымрешь.

— Перестань!

— Ладно… Я пойду!

Она встала.

— Куда ты!

Она махнула в сторону болот, печально улыбнулась ему. Это не было прощанием. Она знала, что они встретятся. Там, на немыслимых просторах других измерений. КАК, В КАКОМ КАЧЕСТВЕ И ГДЕ — это было ей неведомо, но одно она знала твердо — ВСЕ СО ВСЕМИ ВСТРЕЧАЮТСЯ.

И пошла… Не оглядываясь.

Уголком глаза он следил за ней. Вот она медленно поднимается по склону оврага, хватаясь за голые ветви кустов. Встала на краю, не оглядываясь, взмахнула рукой. Потом ее фигура стала уменьшаться, пока не исчезла совсем.

Президент смотрел в небо.

Оно быстро СУЖАЛОСЬ, пока от его серой, свинцово-тяжелой глыбы не остался маленький черный островок. Островок перешел в точку. Эта точка стремительно ринулась к нему. Он вздрогнул, попытался привстать, чтобы увернуться… Но точка, стремительная и яркая, как молния, скользила прямо в переносицу, между прищуренных его глаз.

И ДУШНАЯ КРАСНАЯ ВОЛНА ЗАХЛЕСТНУЛА ЕГО. ОН ПЫТАЛСЯ ВЫБРАТЬСЯ, КРИК ЕГО БЫЛ НЕИСТОВ И ПЕЧАЛЕН, НО ВСЕ НОВЫЕ И НОВЫЕ ВОЛНЫ ЗАХЛЕСТЫВАЛИ НЕПОДВИЖНЫЕ ЗРАЧКИ ЕГО, И НЕ БЫЛО ОТ НИХ СПАСЕНИЯ.

УБИТЫЕ ИМ ЛЮДИ ПРОПЛЫВАЛИ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ ЕГО… ЗНАКОМЫЕ И НЕЗНАКОМЫЕ… СИНИЕ, ЗАДУШЕННЫЕ ЛИЦА, СРЕЗЫ ОБЕСКРОВЛЕННЫХ ШЕЙ — ВСЕ ЭТО ДРОЖАЛО И КОЛЫХАЛОСЬ В КРАСНОМ МУТНОМ МАРЕВЕ… И НЕ БЫЛО СЛЫШНО НИ ЗВУКА. СТРАННАЯ ТИШИНА СОПРОВОЖДАЛА ВИДЕНИЕ ЕГО. И ПАЛ МРАК.

И УГАСАЮЩЕЕ СОЗНАНИЕ ЕГО ВЫЛОВИЛО ИЗ КРОМЕШНОГО МРАКА БЕЛОЕ КРЫЛО НЕВЕДОМОЙ ПТИЦЫ. ТОЛЬКО КРЫЛО ПЛЕСНУЛО ПЕРЕД ЕГО ИЗУМЛЕННЫМ, УМИРАЮЩИМ ВЗОРОМ. И ВСЕ.

* * *

Через три часа патрульный вертолет Пожарной Охраны подобрал в Силемских болотах странную женщину. Она непрерывно хохотала, на спасших ее вертолетчиков-пожарников смотрела игриво и дарила им воздушные поцелуи. На вопросы не реагировала, а, продолжая бессмысленно хохотать, вырывала пряди роскошных волос, протягивала их сжатыми в кулаке, как цветы… Ее связали. Она попробовала вырваться, но это не удалось. Тогда жуткий вой раздался в машине. Пожарники попытались удержать бьющееся о металл пола тело, но только измучились и устали.

Над СВАЛКАМИ, над голыми, умирающими лесами, над вонючими болотами мчался воющий, наполненный ужасом и изумлением вертолет.

Вызванная на аэродром Скорая психиатрическая помощь, бригада из четырех здоровенных парней, видавших виды, давно уже ничему не удивлявшихся, только развела руками. Внутри хрупкого женского тела таилась невероятная энергия. Лекарства оказались бессильными. Три часа «сатанинской пляски», порванные ремни и веревки, искусанные руки санитаров, разбитое лицо врача, едва не развалившиеся носилки, а потом больничная кровать… Но неожиданно она затихла.

Странно свернулась, поджав руки локтями к животу и кистями к груди, колени высоко упирая в подбородок… Голова согнута.

— Эмбрион, — задумчиво сказал врач, зажимая разбитый нос.

Так она лежала в утробе матери, крохотная Джу Найдис. Так она покинула этот v мир. Тело ее жило и функционировало еще три года. В позе эмбриона. Тело искусственно кормили, держали в чистоте.

Мозг ее отказался воспринимать этот мир, где она была счастлива и несчастлива одновременно. Распрямить ее тело было невозможно. То, что осталось от Джу Найдис, изучали студенты.

Но однажды утром… Вошедшая в палату санитарка закричала от удивления и страха. ЭТА ЖЕНЩИНА ЛЕЖАЛА НА КРОВАТИ СОВЕРШЕННО ПРЯМАЯ, ВЫТЯНУВ ИСТОНЧИВШИЕСЯ РУКИ И НОГИ. ПРЯМАЯ И… МЕРТВАЯ. НА ЛИЦЕ ЕЕ ЗАСТЫЛА СТРАННАЯ УЛЫБКА. СЛОВНО ОНА ЧТО-ТО ЗНАЛА, ВИДЕЛА В ЭТИ ПОСЛЕДНИЕ СЕКУНДЫ СВОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ В ЭТОМ МИРЕ. ЗНАЛА И УНЕСЛА С СОБОЙ.

Но это случилось через три года… Долгих три года, когда в огромной, измученной и раздираемой противоречиями и проблемами стране — УСТАНАВЛИВАЛАСЬ ДИКТАТУРА СОВЕСТИ И ВЕРЫ.

* * *

НА ГРАНИЦЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ КЛУБИЛОСЬ НЕЧТО.

КРОВАВАЯ ВОЛНА НЕНАВИСТИ ЗАХЛЕСТЫВАЛА ПЛАНЕТУ, И В ЭТОЙ ВОЛНЕ ТОНУЛИ ОТДЕЛЬНЫЕ ОСТРОВКИ РАЗУМА И МИЛОСЕРДИЯ. НЕЧТО НЕ ЗНАЛО, ЧТО ТАКОЕ УДИВЛЕНИЕ. ОНО ИССЛЕДОВАЛО. МНОГООБРАЗИЕ МИРОВ И ФОРМ ЖИЗНИ БЫЛО БЕСКОНЕЧНЫМ. НА НЕДАЛЕКОМ ОТРЕЗКЕ ВРЕМЕНИ В ИНФОРМАЦИОННЫЕ ЯЧЕЙКИ НЕЧТО ПОПАЛИ ДАННЫЕ О ДВУХ МИРАХ, УНИЧТОЖИВШИХ ДРУГ ДРУГА. ЭТО БЫЛА ВОЙНА ДВУХ ПЛАНЕТ, ОСЛЕПШИХ ОТ НЕНАВИСТИ И ЯРОСТИ. ВОЗОМНИВШИЕ О СВОЕЙ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТИ В МИРОЗДАНИИ ДВА ГИГАНТСКИХ ПЛАНЕТНЫХ МОЗГА, ВРАЩАВШИХСЯ ВОКРУГ ТУСКЛОЙ И СЛАБОСИЛЬНОЙ ЗВЕЗДЫ-КАРЛИКА! НЕЧТО ПОЗВОЛИЛО ИМ УНИЧТОЖИТЬ СЕБЯ. ПОГАСИЛО ЗВЕЗДУ И РАСТВОРИЛО В ВАКУУМЕ ОСТАТКИ ПЛАВАЮЩИХ, РАСТЕРЗАННЫХ МОЗГОВ, ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ДВУХ БОЛЬШИХ ПЛАНЕТ.

ЭТА ПЛАНЕТА С ЕЕ ОБИТАТЕЛЯМИ БЫЛА УНИКАЛЬНА. МОЗГ КАЖДОЙ БИОСТРУКТУРЫ БЫЛ НЕПОВТОРИМ. ЕЩЕ НИКОГДА В СТОЛЬ МАЛОМ ОБЪЕМЕ НЕ УЖИВАЛОСЬ СТОЛЬКО ОТЧАЯНИЯ, БОЛИ, ДЕРЗКОГО ВДОХНОВЕНИЯ И ПОЛЕТА ФАНТАЗИИ, НЕЧТО РЕШИЛО ВМЕШАТЬСЯ.

ОДИН ИЗ МИРОВ БЫЛ ТОЧНОЙ КОПИЕЙ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ. МОРЯ, ОКЕАНЫ, ПОЛНОВОДНЫЕ И ЧИСТЫЕ РЕКИ, ФЛОРА И ФАУНА, ПОРАЖАЮЩИЕ БУЙСТВОМ ФОРМ И ВАРИАНТОВ. НО ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД ВОЗНИКШАЯ НА НЕМ РАЗУМНАЯ ЖИЗНЬ БЫЛА УНИЧТОЖЕНА ЯРОСТНО МУТИРУЮЩИМ ВИДОМ ВИРУСА СТРАШНОЙ БОЛЕЗНИ. КОГДА НЕЧТО УНИЧТОЖИЛО ВИРУС, БЫЛО УЖЕ ПОЗДНО, РАЗУМ УГАС.

НЕЧТО ПРОТЯНУЛО ЩУПАЛЬЦЕ К ЭТОМУ МИРУ, ОБРАЗОВАВ ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ТОННЕЛЬ МЕЖДУ ПЕРЕНАСЕЛЕННОЙ И НЕНАСЕЛЕННОЙ ПЛАНЕТАМИ. ОНО СЖАЛО ВРЕМЯ, ПРОСТРАНСТВО, МАТЕРИЮ ДО СОСТОЯНИЯ МИГА, КОГДА ВЕСЬ ПЕРЕХОД ПО ТОННЕЛЮ ЗАНЯЛ БЫ РОВНО СЕКУНДУ В ЗЕМНОМ ИСЧИСЛЕНИИ. ТРИ ВХОДА В ТОННЕЛЬ ОБРАЗОВАЛИСЬ НА ЗАХЛЕСТНУТОЙ НЕНАВИСТЬЮ ПЛАНЕТЕ, И ОДИН ШИРОКИЙ ВЫХОД В ЩЕДРЫЙ И СПОКОЙНЫЙ МИР, СПОКОЙНО ВРАЩАЮЩИЙСЯ ВОКРУГ ОДНОГО ИЗ СВЕТИЛ СОЗВЕЗДИЯ «ЛЕБЕДЯ».

НЕЧТО НЕ ЗНАЛО, ЧТО ТАКОЕ ОЖИДАНИЕ. ЕГО ВОЗРАСТ БЫЛ РАВЕН БЕСКОНЕЧНОСТИ, ТО ЕСТЬ ЕГО НЕ БЫЛО.

* * *

Он сидел с закрытыми глазами, сжав ладонями виски. Болела голова. Он сделал все, что мог. «ПРОГРАММА ВЫЖИВАНИЯ», над которой трудились лучшие умы страны, вступила в действие ровно час назад. ГРАНИЦЫ БЫЛИ ОТКРЫТЬ!. Уже сутки на полную, предельную мощность работали металлургические заводы, переплавляя «мечи на орало». Было остановлено все вредное производство. Народ «затягивал туже пояса». Работали только угольная и нефтеперерабатывающая промышленности, без них была невозможна БОЛЬШАЯ МЕТАЛЛУРГИЯ. Выплавленного из оружия металла должно было хватить на сотни лет.

Сотни тысяч КЛОАК яростно бурлили по стране. Земля выбрасывала из недр своих нечто быстро остывающее, по качеству и вкусу идентичное хлебу. Земля пыталась накормить заблудших детей своих. Тайные, самые низкие уровни грунтовых вод пробили выход на поверхность «материнские руки» Земли. Тысячи, сотни тысяч родников забили повсюду. И было странно видеть веселый, хрустально-чистый фонтанчик родника, бьющий из земли, а неподалеку тяжелые, покрытые маслянистой пленкой, мертвые воды какого-нибудь водоема, озера или медленной, безжизненной реки.

Голова болела.

Викентий Смагин знал, что это долго продолжаться не может… Последний раз он поднял академика, жизнерадостного и мудрого старика, придумавшего изумительно простой способ очистки промышленных вод. Старик-академик упал прямо в лодке, когда вместе с лаборантом брал пробу воды из мертвого озера Химкомбината по производству искусственных волокон. Через четыре часа тело академика доставили в ЦЕНТР. В отдельном боксе клиники его ждал Смагин.

Никто не задал ему ни одного вопроса, никто не посмотрел в его сторону, когда Смагин, бледный и страшный отрешенностью ПУСТЫХ ГЛАЗ, выходил из бокса. Бригада реаниматоров проскользнула в бокс тенями. Врачи не смотрели друг на друга, работали молча и сосредоточенно. Академик уже СИДЕЛ НА КРОВАТИ. Оставалось дать наркоз, очистить легкие от скопившейся жидкости, сделать переливание крови и ввести тонизирующие препараты. Процедура была отработана. Он был двадцать первый, этот старичок-академик, пытавшийся до срока покинуть несчастный и больной мир.

Отношение к Смагину было сложным. Его можно было бы обозначить как БОЛЕЗНЕННОЕ ЛЮБОПЫТСТВО, СМЕШАННОЕ С СУЕВЕРНЫМ УЖАСОМ И… ЖАЛОСТЬЮ. Никто и никогда не пытался спорить с ним. Люди молча соглашались или не соглашались с ним, но никогда не высказывали своего мнения, неукоснительно выполняя все его советы, рекомендации, тем более требования и просьбы. Однажды он заметил это, удивился, решил проверить… Как бы между делом, он высказал мысль, что булыжник Старой Площади устарел, его надо заменить тесаными каменными плитами. И ровно через полчаса увидел в окно молчаливую, сосредоточенную толпу с ломами, кирками, лопатами, идущую к Старой Площади. Он тут же отменил свое то ли решение, то ли рекомендацию, то ли желание. Впредь стал крайне осторожен, тщательно взвешивая каждое слово.

Он встал из-за стола, пересек кабинет, открыл дверь в приемную.

Смагин знал последующие действия своего секретаря до мельчайших подробностей. Вот! — секретарь тут же встал, продолжая медленно перекладывать бумаги с места на место, ожидая указаний. Их не было, поэтому секретарь нашел еще одно дело — «исправление» несуществующей «неисправности» в шариковой ручке. Все это молча, не глядя в глаза. Смагин ловил на себе взгляд, только отворачиваясь от него. И так ВСЕ. За исключением… Да, их было двое — Иу и Лев Матвеев.

Почему они все не смотрят мне в глаза? Первое время он настойчиво и даже с яростью искал взгляда. Теперь бросил. Привык.

— Матвеев здесь?

— Минуточку.

Секретарь тут же нажал кнопку «Связь».

Викентий Смагин вернулся в кабинет. В нем ничего не изменилось, разве что похудел еще больше. Старый свитер, потертые брюки, разбитые ботинки. Хромой, усталый человек, часто забывающий поесть и выспаться, измученный кошмаром головной боли.

Вошел Лев Матвеев. Прошел к столу, сел, тут же закурил свои вонючие сигареты.

Они никогда не вспоминали тот разговор в Церкви и все, что ему предшествовало.

Матвеев некоторое время вглядывался в лицо Смагина, потом перегнулся через его стол, нажал кнопку вызова секретаря. С холодной яростью оглядел вошедшего, скрипнул зубами.

— Молока, хлеба! Побольше. У меня возьмешь пяток яиц, сваришь. Иди!

Секретарь мгновенно «испарился». С этим психом Матвеевым связываться было опасно. Вполне мог в «загривок наложить», такие вещи с некоторыми случались.

— Ты ел?

Смагин отрицательно покачал головой, задумчиво смотрел на карту страны, лежавшую на краю стола. Спросил, не отрывая от карты глаз:

— Где это ты яйцами разжился?

— Американцы прислали для тебя. А я в свой холодильник спрятал. Чтобы твой боров не пожрал. Или Иу… Тот еще проглот!

— Дьяла расстреляли. — Смагин прижал пальцем задергавшуюся щеку. — Бабу какую-то изнасиловал…

— Не какую-то, Смагин, а Катьку Бурову. Я ее хорошо знал по Области. Та еще стерва… У Первого секретаршей была, жену подменяла, та от них в Ясногорск сбежала. А потом ее вместо Первого на престол сунули! Недолго поцарствовала, но нахапать успела… Еле вывезли из квартиры да дачи. Говорят, какой-то Комитет Свободных Женщин организовывает…

Смагин пожал плечами. Щека дергалась и дергалась.

— Люди исчезают, Лев!

— Как это исчезают?! — Матвеев удивленно смотрел. — Куда это они могут исчезнуть? Эмигрируют, что ли? Вряд ли.

— Смотри.

Палец Смагина уткнулся в карту. Матвеев привстал, облокотился на стол, смотрел недоверчиво. Сведений, что люди покидают страну, в его «тройку» Совета не поступало.

— Регион Дальнего Востока, смотри. Сегодня пришло сообщение — семь пустых поселков, Лев. Это недалеко от Находки… Бухта Ольги, Мыс Астафьева, там никого нет! Я ничего не понимаю! Патрульные вертолеты вылетали. Парни обошли все дома — пусто! Ты понимаешь, совершенно пусто! И здесь…

Палец Смагина повел к середине региона Урала.

— Урал, Матвеев! Челябинск, Сигорск, Красногорск — они пусты! Уже пять часов, как пусты, Лев! И прилегающие к ним поселки — пусты!

— Ты с ума сошел! — вырвалось у Матвеева. — Куда они могли деться! Это же более четырех МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК! А с Дальним Востоком — все пять, Викентий!

— По приблизительным подсчетам — шесть с половиной, — кивнул Смагин, задумчиво разглядывая карту. — Сейчас должны поступить сведения из Балтии.

— И там!

Смагин только усмехнулся.

— Что-то происходит, Лев. Пока я не понимаю, но буду ПОНИМАТЬ! Я ЧУВСТВУЮ, понимаешь, ЧУВСТВУЮ ЧЬЕ-ТО ВМЕШАТЕЛЬСТВО!

Он повернул лицо к Матвееву. Глаза его опять стали темными, какими-то бездонными и мудрыми… КАК ТАМ, В ЦЕРКВИ, КОГДА ОН ШЕЛ К НЕМУ ОТ ЭТОЙ ГРУДЫ ОПЛАВЛЕННОГО, ДЫМЯЩЕГОСЯ МЕТАЛЛА. А СЗАДИ МАТВЕЕВА БЕСНОВАЛАСЬ ВООРУЖЕННАЯ ТОЛПА, ГОТОВАЯ РАСТЕРЗАТЬ. И НА ЛИЦЕ У СМАГИНА БЫЛА КРОВЬ, И НА ГРУДИ, И НА ЖИВОТЕ… ОТ ПУЛИ В ЛИЦО ОСТАЛСЯ КРОХОТНЫЙ КРЕСТООБРАЗНЫЙ ШРАМ.

— КАКАЯ-ТО СИЛА ВМЕШИВАЕТСЯ, ЛЕВ. Я НИЧЕГО НЕ МОГУ НИ ПОДЕЛАТЬ, НИ ПОНЯТЬ!

Смагин медленно пошел к окну, как видно, болела нога, потому что он морщился, машинально тянулся рукой к колену. Встал, опираясь на подоконник, смотрел на улицу.

— Господи! — машинально выговорил Матвеев.

— Слушаю, — глухо отозвался Смагин, не поворачиваясь.

И Матвеев не удивился. Словно так и надо было. Словно не в первый раз он к нему ТАК ОБРАЩАЛСЯ.

Смагин неожиданно резко повернулся, изумленно вгляделся в Матвеева. Тот смотрел серьезно, осмысливая новую напасть, свалившуюся на страну. Люди вдруг стали исчезать! Куда?! Не могли же эти шесть миллионов раствориться в соседних регионах! Глупость! Это невозможно не заметить! И о какой «силе» он говорит?

— Лев! — жалобно попросил Смагин. — Не зови меня больше ТАК! Это неверно. И потом…

Открылась дверь, быстро вошел секретарь. Поставил на стол поднос с бутылками молока, горкой хлеба на тарелке и пяток вареных яиц. В качестве десерта лежала большая конфета из искусственного прилонового шоколада.

— А рожу-то наел! — не выдержал Матвеев, глядя на секретаря.

Уши секретаря стали малиновыми. Он с ненавистью покосился на Матвеева, вышел, сильно хлопнув дверью.

— Распустил ты их, Смагин. Ты, как-никак, а его ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО!

— Лететь туда надо, Лев. На Урал… разобраться, в чем дело! А к тебе у меня просьба есть. Сделаешь?

Матвеев только усмехнулся. Во всей стране не нашлось бы человека, который не счел бы за величайшую честь выполнить просьбу ПРОРОКА.

В ПРОРОКЕ поражала удивительная, гениальная способность выделять в поставленной проблеме ГЛАВНОЕ, то, что является исходным, истоком этой проблемы. И тут же выдавать единственно оптимальное и рентабельное решение. Специалистов он просил рассказать, подробно доложить о проблеме со всеми нюансами, самыми, казалось, несущественными деталями… Слушал, прикрыв ладонью глаза, как бы замирал. Потом происходило непостижимое — ОН ПРОСТО ГОВОРИЛ, ЧТО НАДО ДЕЛАТЬ. И с первых его слов сразу было понятно — ЭТО НЕ ДИЛЕТАНТ. КОГДА ОН СИДЕЛ МОЛЧА, ПРИКРЫВ ГЛАЗА, ВСЕ УМОЛКАЛИ — «ОН СОВЕТУЕТСЯ». С КЕМ, НА КАКОМ УРОВНЕ ЭТО ПРОИСХОДИТ?! Об этом молчали. И упорно не смотрели ЕМУ в глаза. И никогда ни о чем не спрашивали…

— Один мутант, Лев, видел мужчину и женщину… Это недалеко от ЦЕНТРА, в районе Силемских болот. По описанию — это она, Мария Долина. Ты не мог бы поискать, а?

— Когда вылетать? И где этот мутант?

— Сейчас Иу приведет его.

— Ешь, смотреть противно на тебя! Кожа, кости и… глаза! Да, кстати! Тебя не было, а этот чертов американец третий раз маячит! Не слезает с экрана, уйму монет ухлопал! Сними ты ему этот крест, а?!

Смагин улыбнулся. Он хорошо помнил лицо симпатяги-космонавта. Они шли с Дьялом по КЛОАКЕ, когда неожиданно в мозгу возникло лицо. И какой-то шар рядом! Оказалось потом, что американцы испытывали новый прибор. Он плохо помнил, что наговорил этому парню. Тот молчал и молчал. Приказ ему такой дали, что ли?.. На душе скверно, мозг — прямо вскипает, и вдруг — нормальное человеческое лицо! Захотелось отметинку ему оставить… Кто знал, что так получится? Синий крест! Прямо в средине лба, да еще и не убирается ничем! Парень готов выть от обиды. А это так просто. Надо представить себе, что ТЫ — ЖИДКОСТЬ. Да-да! Любого цвета. А потом медленно собираться внутри клеток, стекаясь в необходимый рисунок.

— Выйдет на «Связь», скажи ему, что ночью сегодня уберу крест.

Смагин встал, тяжело хромая, пошел к двери.

…Иу «вылезал из кожи». Все его тело шелушилось, покрывалось коркой, потом корка отваливалась, обнажая розовую тонкую кожу, и все начиналось заново… Такое происходило со всеми мутантами, кому пришлось переехать жить в Города. Медики объясняли странный процесс нарушениями обмена веществ. Советовали не пить чистую воду в больших количествах, не есть очищенные продукты… Иу два раза в день гонял шофера Совета за пятнадцать километров от ЦЕНТРА, к каналу промышленных вод. Пил тухлую, маслянистую воду, постанывая от удовольствия. Шофер в эти минуты с ужасом смотрел на мутанта, стекленея глазами. Одного стакана такой воды хватило бы на весь гараж Совета.

Приведенный Иу мутант был черноволосым молоденьким страшилищем. Его племя выживало в районе Силемских болот, и Матвеев внутренне содрогался, украдкой разглядывал перепонки меж пальцев мутанта и второе веко… Кожистые толстые складки на глазах мутанта, собирающиеся в гармошку под бровями и вдруг падающие на глаза, закрывающие их. А в остальном мутант, конечно с виду, был вполне нормальным парнем… Если бы Матвеев еще узнал, что у его собеседника всего-навсего два сердца! Матвеев, к счастью, об этом не знал, и потому к веку и «лягушачьим лапам» быстро привык, не обращал на это никакого внимания.

Мутант подробно рассказал, где видел женщину, похожую по описанию на Марию Долину, с ней был мужчина в комбинезоне и куртке Надзора… Рассказал и о старой избушке, стоявшей у ручья. По его мнению, кроме как в избушке находиться им было негде. Кстати, в тех краях много кроликов, а это хорошая еда.

Матвеев кроликов никогда не ел, в глаза не видел, но, зная вкусы мутантов, очень усомнился в «хорошей еде». Иу был сегодня занят, лететь не мог. Матвеев взял с собой проводником мутанта. Вызванный вертолет уже направлялся к ним.

* * *

Атис Кагайнис думал о том, какую цену должен заплатить ему этот мир за все, что он у него отнял. Дом, семью, положение, массу привычных удобств и удовольствий… Ничего этого не стало.

А было поганое болото, вонючий «лысый» лес да рахитичный ручей, в котором плавали какие-то сопливые рыбы. Все было противно и мерзко. Даже этот редкий снег, что падал и падал и тут же таял, превращая землю в слякотную гадость. И еще эти двое…

Атис аккуратно прицелился, дал короткую очередь, с удовлетворением смотрел, как от крайнего бревна откололась огромная щепка. Лег набок, выщелкнул пустой магазин, быстро вставил полный, передернул затвор и тут же послал опять очередь в сторону избушки, не целясь. Пусть, сволочи, знают, что он здесь, не ушел. И будет их держать до тех пор, пока не кончатся патроны в их жалкой «пукалке»… Кто их трогал?! Вышли спокойно, почти подошли к избушке, и на тебе! Тррах! Пилот мордой в землю! Атис еле успел отпрыгнуть в какую-то низинку, лег на корни высохшего дерева, ответил длинной яростной очередью. Успел заметить двоих — мужчину и женщину, метнувшихся за угол избушки. Хорошо, мешок с патронами оказался недалеко, подполз, отволок в низинку. Стрелял профессионал! Точно. С первой пули закатал пилоту в лоб.

Еще не отзвучал первый выстрел, а Атис уже катился по земле. Вторая пуля взрыхлила землю в том месте, где он только что был. В метре от корней дерева. Тот стрелял еще дважды… Вряд ли у него много патронов. А у Атиса десять полных магазинов. Спасибо Президенту и Джу! «Да здравствует Федерация»!

Под прикрытием избушки им не скрыться. Атис «челноком» сновал от низинки до высмотренной естественной ямы, там тоже было сломанное сухое дерево. За его толстым стволом можно было сидеть до Страшного Суда.

Место было удобное. Стволы деревьев, ямины, низинки, рытвины, спуск к ручью — это все со стороны Атиса, а с их стороны — избушка, а за ней голое пространство с тремя чахлыми кустами! Ничего-ничего, он их дождется! Мужика завалит, а с бабой разберется. С бабой веселее.

Внезапно озаренный догадкой, он едва не вскочил на ноги! Эта же ТА, ОЖИВЛЕННАЯ ПРОРОКОМ ИЗ ЯСНОГОРСКА! И агент сопровождающий с ней! Как он не сообразил! Точно! Район приблизительно этот, разброс капсул самолета был большой, но все равно вписывается в эти места! Всех нашли и кончили! А ее не нашли, и агент с ней! Так вот это кто! По фотографии — красивая бабенка… Тем более. Атис аккуратно прицелился, стараясь ближе к срезу бревна — выждал секунду и дал очередь. И чуть не погиб. Меткая пуля срезала кожу и клок волос с виска. Атис засмеялся. Ну и ловчила! Прилег на землю, прикрылся пучком сухой травы, осторожно высунул его, выцелил и… Ну-ну. ЭТО ТОЛЬКО УСУГУБЛЯЕТ ВИНУ. Никто вас, ребята, не трогал! Шли и шли. И пилот был неплохой парень. Трус, конечно, но все-таки! Атис ждал, что после того, как он застрелил штурмана, пилот врежет по нему из автомата. В ту странную минуту ему, Атису Кагайнису, было действительно все равно. А теперь нет. Раз не врезал, извини! Теперь как-то и помирать стыдно, а?!

Атис достал жестяную банку с соком, повернул ключ, быстро высосал содержимое, завел руку за спину и сильно бросил банку в сторону. Еще грохнул выстрел! Итого? Получается пять? Интересно, если у него крупнокалиберный «надзорный» СП-3, тогда еще семь! А если средний калибр десантного СПД-2, то пять.

Атис не обращал внимания на текущую с виска кровь. Спасибо, не контузило! Как бритвой резанул. Чуть ближе и по кости! Не очухался бы с полчаса. А еще ближе… Так-так! Атису показалось, что над избушкой, у среза крыши, что-то шевельнулось. Что он, ловчила этот, на крышу полез? Глупо. Ну-ка…

Атис припал к автомату. Тщательно поймал на мушку подозрительное место на крыше. Ждал, затаив дыхание. Он уже до половины сдвинул крючок спуска автомата, но сдержался, рассмотрел. На тонкой сухой ветке болтался белый платок. Нет, какая-то тряпка, лоскут. То-то! Вояки! Атис засмеялся, тронул пальцами рану, кровь свернулась. Ничего, заживет, как на дикой собаке! Атис встал на колени.

— Ты-и-и! Вонючка-а-а! — заорал весело Атис, прислонившись щекой к стволу, следя за тем, чтобы не высовываться. — Бабу давай! С тобой разговаривать не буду-у-у! Пусть выйдет…

— Кто ты?!

Голос был сорванный, хрипловатый, но молодой. Атис с удовольствием вслушивался. Противно оставаться одному в этих гнилых местах. Конечно, им мятежников бояться нечего, во всяком случае, бабе этой… Агент, тот должен остерегаться, а бабе что! Дурак, а! Взял и грохнул пилота! Тьфу! Атис секунду подумал, потом решительно вышел из-за дерева, бледнея, но не опуская головы, с автоматом, закинутым стволом назад на плечо, пошел к избушке.

Он услышал какую-то возню, тихую ругань, потом женский голос, резкий и раздраженный. Навстречу ему вышли двое — обросший мужчина в штурмовом комбинезоне, босой и грязный, с пистолетом в руке… И изумительно красивая женщина! Атис даже глаза Прищурил! Рыжая, волосы так и горят вокруг головы! В форменной куртке Надзора, обвисшей на плечах, в немыслимой обуви. Ах, черт! А глаза, глаза-то!

Снег шел редкий, мохнатый. Волосы у нее были в мелких каплях растаявшего снега, но почему-то не обвисали сосульками.

Остановились шагах в трех друг от друга, смотрели.

«Ничего пара… Мощный мальчик! Наверняка спецотряд. „Волкодав“! Рукоять пистолета не жмет, держит свободно, утопив тыльную часть в ладони — так удобнее стрелять с ходу! Молодец. А эта! Ну и рыжая!»

— Класс? — спросил Атис агента. — Номер допуска?

— Первый класс, допуск «О» — уровень высший, — чуть помедлив, ответил агент.

Атис удивленно всмотрелся в него. Первый класс, нулевой допуск с высшим уровнем — это без пяти минут инспектор Надзора! Бывшего Надзора, конечно… Но этот «волкодав» имел высшее образование, «Университет Убийства». Таких было немного. Учили их годами, использовали в крайнем случае.

— Я тебя знаю, — хрипло сказал агент. — Ты — Атис Кагайнис! Надзор Дальнего Востока.

Атис кивнул, устало пошел к двери избушки, она была приоткрыта. На ходу обернулся:

— Принеси мешок, там, у корней, где я был. Жрать хочу.

— Вы за нами?

Мария напряженно смотрела на этого человека, который несколько минут назад готов был убить их, а теперь небрежно поставил автомат у двери, нисколько не заботясь, что его схватят…

— Я?

Атис немного подумал, потом расхохотался. Запекшаяся корка крови покрывала его висок с правой стороны, подтеки крови шли по шее за воротник куртки.

— Пошли в ваше логово, там расскажу.

Он скрылся в избушке. Мария и Стас переглянулись. Стас нахмурился, покачал головой и пошел за мешком. Мария дожидалась его у двери, куталась в куртку, напряженно морщила лоб, думала.

Ели молча. Атис Кагайнис равнодушно, а Мария… Она прямо задохнулась от восторга, увидев великолепие стола! Консервы! Настоящее мясо, сок, поджаренный муг из коробки! Ела жадно и быстро. Стас стеснялся, но потом вошел «в темп», не отставал. Иногда вспоминал о недавней перестрелке, косил глаз на лежавший на лавке пистолет.

— Что ж ты сразу пальбу-то открыл? — спросил Атис, когда они принялись за банки с соком. — Такого мужика угрохал!

Стас посмотрел на Марию, ничего не ответил.

— Нас ищут! — Мария облизала сладкие от сока губы. — Меня. А он со мной. — Она запнулась, виновато кусала неизменный палец. — Что от нас все хотят? Там, в Ясногорске, чуть отряд не приставили, потом в Области в камере держали… Под конвоем в Центр отправили…

— Конвой — это он! — кивнул на Стаса Атис. — Как зовут?

— Мария, а его Стас.

— «Мария Григорьевна Долина, 25 лет, рост 178, профессия — манекенщица, цвет волос рыжий, стрижка „Тартюф“, глаза — темно-синие, нос прямой, губы припухлые, сердцевидной формы, на правой руке тонкий шрам… На правом плече родинка с чечевичное семечко». «При обнаружении должна быть доставлена в распоряжение Особого Отдела Президентского Надзора. При невозможности доставить — подлежит немедленному уничтожению с последующим фотографированием трупа в присутствии трех свидетелей». Все!

Стас Чакин медленно поднимался из-за стола, по его лицу пошли пятна. Мария сидела, наклонив голову, смотрела в пол.

— Не дергайся, я старше тебя по званию. Это раз. Во-вторых, эту ориентировку знали все, понял? В-третьих, она теперь никому не нужна. — Атис сунул руку в мешок, покопался, вытащил бутылку из твердой пластмассы, поставил на стол. — Спирт. Чистый. Налей понемногу… За падение Рима!

Они молча, с удивлением смотрели на Атиса. Стас спохватился, отвинтил колпак у бутылки, выдернул пробку, налил в колпак спирта.

— Я первый! — Атис опрокинул спирт в рот, не поморщившись, выдохнул. — Ну, как тебя, Стас? Давай! За упокой Федерации! Аминь!

— Что?!

Мария вскинула голову, напряженно всматривалась то в Стаса, то в Атиса.

— В стране переворот. Кто там у власти, их сам черт не разберет! Армия с ними. На остальное мне наплевать. Президент в четырех километрах отсюда… Был! Там вертолеты летали, слышали?

Стас кивнул.

— Ну вот. У края болот мы сели, в овраге. А когда почти уже вышли на вас, там вертолеты шарахались. Снег — не видно. Взяли ОНИ Президента, как пить дать. Вместе с ведьмой его. Шлепнут теперь.

— Кто «ОНИ»? — тихо спросил Стас.

— Революционеры! Борцы за народное счастье! И мутанты с ними. Все, как у настоящих. Мутанты, значит, пролетарии, народ остальной — это вроде как массы революционные. А безики у них Правительством будут.

Атис захохотал, откинулся на лавке, почти упал.

— Я одного безика знала… — задумчиво отозвалась Мария, — Он всего Есенина наизусть читал, А когда просил, то все время приговаривал: «Извините! Очень благодарен!» Говорят, лет семьдесят назад стихи печатали. Правда? Но моя бабушка уже не помнила. Кажется, стихи в 2005-м запретили…

Атис равнодушно пожал плечами.

Он знал, что теперь в дороге будет не одинок. Этот крепкий парень очень может пригодиться. Идти надо было долго до самой Кольцевой дороги, там захватить какую-нибудь машину и… Атис украдкой посмотрел на Марию. Такие женщины одни не бывают. А этот… Третий лишний. До Кольцевой… Все в этой жизни до Кольцевой дороги!

Они шли по пустому Городу.

Все было на месте. Вот постиранное, еще не успевшее до конца высохнуть белье на балконе первого этажа. Кое-где в квартирах горит свет! ОНИ ВСЕ ВЫШЛИ НА МИНУТУ! НО КУДА?! Хлопнула форточка, ее некому закрыть на шпингалет.

Обрывки бумаги несет ветер по пустой улице. Автобус с открытыми дверями, на сиденье забытая сумочка, из нее выкатился баллончик дезодоранта, так и остался на ступеньке входа в автобус… Кто пользовался баллончиком, прежде чем ВЫЙТИ КУДА-ТО И НЕ ВЕРНУТЬСЯ?!

Охранник не успевал за своим хромым подопечным. Он со страхом озирался по сторонам, тискал в кармане рукоять пистолета, потом не выдержал и вытащил его наружу, шел в метре от Смагина, по-волчьи наклонив голову, исподлобья осматривая брошенный Город.

— Они все шли туда!

Смагин показал рукой в направлении городского парка. Во всех Городах страны сохранялись такие типовые городские парки. Декоративные, не приносящие пользы, крохотные территории с тремя-четырьмя десятками деревьев, непременным фонтаном и скульптурой над ним, с беседками и глупыми аттракционами.

— Почему туда? — глухо спросил охранник.

— Вещи. Смотри, сколько вещей здесь! Гуще и гуще… А у входа в парк прямо кисель из вещей…

Действительно, здесь было все, что может быть при человеке, когда он ненадолго выходит из дома! Платки и футляры от очков, сами очки всех видов и фасонов, кошельки, несметное количество кошельков! Сумки, зонтики, косметические сумочки, груды консервов и коробок с концентратами… Залежи муга и банок с соками, напитками, муссами. Деньги, деньги, грудами! Шляпы, какие-то тряпки, каски военных, оружие, всевозможные флаконы, пузырьки, склянки…

— Лежать! — неожиданно взвыл охранник, ловко опрокинул Смагина на асфальт, прикрыл телом.

Через минуту встали. Охранник шмыгал виновато носом.

— Я отвечаю за тебя, Пророк! Мне снимут башку, если что… А за пятнадцать лет работы у меня ни одного выговора!

— Я просил не называть меня так!

— А как? — искренне удивился охранник. Он в самом деле не представлял, КАК ЕЩЕ МОЖНО НАЗЫВАТЬ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. Новое слово «сударь» к нему не подходило. «Шеф»? Какой он «шеф», в драных штанах и свитере, тощий и голодный. ПРОРОК — он и есть ПРОРОК. Великий человек! Таких не было, это точно. Мертвых оживляет. Страну вот… Честно говоря, охранник и раньше не бедствовал сильно, но видел, как живут остальные, а он в душе был справедливым человеком, никогда не бил безиков, не стрелял без нужды. Он честно работал. Ему и доверили в числе немногих охранять Великого человека.

Они молча смотрели на появившихся в конце улицы людей.

Шли две пожилые женщины, они вели под руки глубокого старика. Тот еле передвигал ноги, но улыбался, с детским любопытством смотрел по сторонам.

Смагин был необычайно бледен, глаза его лихорадочно блестели. Сцепив пальцы рук, он ждал, когда они подойдут ближе.

— Стойте! — Смагин поднял руку. — Здравствуйте, люди!

Женщины приветливо кивнули, старик открыл в улыбке беззубый рот, но все трое медленно обходили стоящих на их пути.

— Куда вы?! — Смагин задыхался, забыв о ноге, рванулся к ним… и чуть не упал. Охранник подхватил его под локоть, крякнул.

Одна из женщин обернулась, посмотрела удивленно.

— Куда и ВСЕ!

— А КУДА УШЛИ ВСЕ? КУДА ВЫ ИДЕТЕ?!

Женщина приостановилась, задержав и старика, и другую женщину.

— Голубчик! Нас позвали — мы и идем! Он такой копуша! Это мой муж, знаете, сколько ему? Девяносто восемь лет! А это моя сестра.

— Кто ВАС ПОЗВАЛ?

Тут все трое удивленно переглянулись и засмеялись. Старик даже помахал Смагину высохшей рукой, что-то прошамкал.

— Он сказал, ТАМ ОН ДОЖИВЕТ ДО СТА ДЕСЯТИ! Знаете, он доживет! Его отец жил сто три года, а прадед даже помнил Сталина! У них весь род такой, прадед родил последнего ребенка от третьей жены в глубокой старости!

Они продолжали двигаться, Смагин и охранник шли за ними.

ВОРОТА В ГОРОДСКОЙ ПАРК БЫЛИ ОТКРЫТЫ.

ТРОЕ ПЕРЕСЕКЛИ ЛИНИЮ ВОРОТ И… ИХ ТЕЛА КАК БЫ СТАЛИ МЕДЛЕННО РАСТВОРЯТЬСЯ, ИСЧЕЗАТЬ, И ПРОПАЛИ.

Смагин и охранник молча смотрели.

Откуда-то сбоку выскочила громадная овчарка, скачками понеслась к воротам, не добежала метра до ЛИНИИ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ, завертелась волчком, страшно завыла. Обрывок поводка мотался вокруг ее шеи. Но вдруг, словно решившись, она прыгнула за ВОРОТА И ПРОПАЛА.

Охранник стучал зубами, пистолет выпал из его руки, глухо стукнулся об асфальт. Он странно посмотрел на Смагина, выпрямился и… УЛЫБНУЛСЯ. И УЛЫБКА ЕГО БЫЛА, КАК УЛЫБКА ТОГО СТАРИКА, НЕМНОГО ВИНОВАТАЯ, БОЛЬНАЯ, ПО-ДЕТСКИ ДОВЕРЧИВАЯ.

— Я пойду! — сказал охранник странным голосом.

— КУДА-А-А!

Отчаянный голос Смагина взорвал пустоту брошенного Города. Где-то залаяла собака, загремело упавшее железо, стукнула дверь.

— Не кричи, — охранник приложил палец к губам. — Не кричи, не надо! Куда ВСЕ идут? — он хитро погрозил пальцем. — Мне туда НАДО, Пророк.

И он пошел. И растворился, как только пересек линию ворот. И ничего опять не изменилось. Так же были видны ухоженные деревья парка, аккуратные аллеи, груды несожженных листьев.

СМАГИН СТИСНУЛ ЗУБЫ, ЗАКРЫЛ ГЛАЗА… ГОЛОВНАЯ БОЛЬ МЕШАЛА, НО ПРИСУТСТВИЕ ОН ЧУВСТВОВАЛ. ЗДЕСЬ ОСОБЕННО. ЧЬЕ-ТО ПОСТОРОННЕЕ СОЗНАНИЕ ОЩУЩАЛ ОН ВСЕМИ КЛЕТКАМИ СВОЕГО ИЗМУЧЕННОГО МОЗГА.

— КТО ТЫ?!

НЕЧТО КЛУБИЛОСЬ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ. ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ТОННЕЛЬ РАБОТАЛ ИСПРАВНО, МИЛЛИОНЫ БИОСТРУКТУР ПРОХОДИЛИ ПО НЕМУ В НОВЫЙ, СИЯЮЩИЙ И СПОКОЙНЫЙ МИР. НЕЧТО БЫЛО ДОВОЛЬНО, ЕСЛИ МОЖНО БЫЛО НАЗВАТЬ ЗЕМНЫМ ПОНЯТИЕМ ТО СОСТОЯНИЕ, ЧТО ОНО ИСПЫТЫВАЛО. И ВДРУГ…

МОЩНЕЙШИЙ БИОИМПУЛЬС ВТОРГСЯ В ПЛОТЬ НЕЧТО. НЕЧТО УСИЛИЛО ИМПУЛЬС ПОТОКАМИ ГРАВИТАЦИОННЫХ ПОЛЕЙ, ПРЕЛОМИЛО В СОЗНАНИЕ СВОЕ, ОТОДВИНУВ ИСЧИСЛЕНИЕ ВРЕМЕНИ, ЧТОБЫ НЕ ИСКАЗИТЬ СМЫСЛА, СТАЛО ТУТ ЖЕ ИССЛЕДОВАТЬ. С НИМ ВЕЛИ ДИАЛОГ! И НЕЧТО ОТВЕТИЛО:

— Я — СУЩЕЕ! А КТО ТЫ?

— ГРЕШНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ОСМЕЛИВШИЙСЯ ТРЕВОЖИТЬ ТЕБЯ.

— ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ? В СПОКОЙНЫЙ МИР? ИДИ, Я ПРОПУСТИЛО ТУДА МНОГО И ТВОИХ СОБРАТЬЕВ. В ТЕБЕ НЕТ НЕНАВИСТИ, ОДНА БОЛЬ, ПОЧЕМУ?

— Я БОЛЕН СУДЬБОЙ СВОЕГО МИРА… ЗАЧЕМ ТЫ УВОДИШЬ ЛЮДЕЙ?

— У НИХ НЕТ ЖЕЛАНИЯ ЖИТЬ И НЕТ СИЛ УМЕРЕТЬ! ЭТО РАЗРУШЕНИЕ ГАРМОНИИ.

— КТО ДАЛ ТЕБЕ ПРАВО РЕШАТЬ СУДЬБУ ЭТОГО МИРА?

НЕЧТО УДИВИЛОСЬ. ОНО УЖЕ НАСТРОИЛО СЕБЯ НА ПРИМИТИВНЫЙ АККОРД ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ПОНЯТИЙ. ОНО БЫЛО СТОЛЬ ГРАНДИОЗНО, ЧТО ВАРВАРСКАЯ МУЗЫКА ЧУВСТВ И ЭМОЦИЙ, ФИЛОСОФИИ И МИРОВОЗЗРЕНИЙ ЭТИХ БИОСТРУКТУР НЕ ВПИСЫВАЛАСЬ В ХРУСТАЛЬНЫЕ ПИРАМИДЫ ГАРМОНИИ ОБЩЕЙ. НЕЧТО НА КРАТКИЙ МИГ КАК БЫ СТАЛО ОДНИМ ИЗ ПОДОБНЫХ ЧЕЛОВЕКУ… ОНО МОГЛО ОБЩАТЬСЯ ДОСТУПНО, НА ТОМ ЯЗЫКЕ, НА КОТОРОМ ОБЩАЛИСЬ ЛЮДИ.

— ПОЧЕМУ МНЕ ДОЛЖНЫ ДАВАТЬ ЭТО ВАШЕ ПРАВО? И КТО ЕГО ДАЕТ?

— ТЕ, КТО СТРАДАЛ, СТРАДАЛ ВО ИМЯ ЖИЗНИ И СМЕРТИ ЭТОГО МИРА. ТЫ СТРАДАЛО?

— Я ЕГО СОЗДАЛО, БЕЗУМЕЦ!

— ЗАЧЕМ? КТО ДАЛ ТЕБЕ ПРАВО СОЗДАВАТЬ ТО, ЧТО ПОТОМ МУЧАЕТСЯ И ОСУЖДАЕТ ТЕБЯ?

— Я СОЗДАЮ ГАРМОНИЮ.

— ГАРМОНИЮ?! ЗЛА И ДОБРА? СЧАСТЬЯ И НЕСЧАСТЬЯ? ЛЮБВИ И НЕНАВИСТИ? КРАСОТЫ И УРОДСТВА? НАДЕЛЯЯ ЧЕЛОВЕКА, ТВОРЕНИЕ СВОЕ, СЧАСТЬЕМ МЫСЛИТЬ, ПРИХОДИТЬ К ВЫВОДАМ, АНАЛИЗИРОВАТЬ И ТВОРИТЬ, ТЫ ОТНИМАЕШЬ У НЕГО ГЛАВНОЕ — ВОЗМОЖНОСТЬ ВИДЕТЬ МЕЧТУ ВОПЛОЩЕННОЙ! ВВЕРГАЕШЬ ЕГО В ГРЯЗЬ И ПРАХ, МОРИШЬ ГОЛОДОМ И СТУДИШЬ ЕГО, НАГРАЖДАЕШЬ НЕНАСЫТНЫМ ЖЕЛУДКОМ И НЕУЕМНОЙ ЗАВИСТЬЮ, ЖАЖДОЙ УБИЙСТВА — И ВСЕ ЭТО ЗА СЧАСТЬЕ ПОЯВИТЬСЯ В ЭТОМ МИРЕ, ЛИЦЕЗРЕТЬ ЕГО И УЙТИ, НЕ УВИДЕВ ЕГО СЧАСТЛИВЫМ. ЭТО ТЫ НАЗЫВАЕШЬ ГАРМОНИЕЙ?! ЛУЧШИЕ ИЗ ТВОРЕНИЙ ТВОИХ СОЗДАВАЛИ ШЕДЕВРЫ КРАСОТЫ И УМИРАЛИ НА ГРЯЗНЫХ ПОДСТИЛКАХ ОТ ГОЛОДА И НИЩЕТЫ. ЛУЧШИЕ УМЫ НЕ МОГЛИ УВИДЕТЬ ПЛОДЫ РАЗДУМИЙ СВОИХ, ИСЧЕЗАЯ В ПРАХЕ, УНИЖЕННЫЕ И РАСТОПТАННЫЕ, УБИТЫЕ И ОПОЗОРЕННЫЕ. ЗАЧЕМ НАГРАДИЛО ТЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ТЕРНОВЫМ ВЕНКОМ МЕЧТЫ, ЗНАЯ, ЧТО ОНА НЕДОСТИЖИМА?! ЭТО ГАРМОНИЯ?!

— ГОВОРИ, Я СЛУШАЮ.

— В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ИСТИНА ЗАБРЕЗЖИЛА НА ГОРИЗОНТЕ, ТЫ ВМЕШИВАЕШЬСЯ В СУДЬБУ ЭТОГО МИРА. УВОДИШЬ ЛЮДЕЙ В СПОКОЙНЫЙ МИР…

— Я НЕ МОГУ ВЕРНУТЬ ИХ ОТТУДА, ИСТОРИЯ НЕОБРАТИМА, А ОНИ УЖЕ СОЗДАЮТ ИСТОРИЮ НОВОГО МИРА!

— УЙДИ! И НИКОГДА НЕ ВМЕШИВАЙСЯ В МИРСКИЕ ДЕЛА! ТЫ УЖЕ СДЕЛАЛО ВСЕ, ЧТОБЫ МЫ НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛИ О ТЕБЕ! ТЫ — СУЩЕЕ, НО НЕ СУТЬ. СУТЬ — ЭТО МЫ, ЛЮДИ!

— ВЫ НЕ ОДИНОКИ В ПРОСТРАНСТВЕ, ЕСТЬ МОГУЩЕСТВЕННЫЕ МИРЫ, ОНИ ДОСТИГЛИ МНОГОГО!

— И ОНИ ПРОШЛИ ЧЕРЕЗ ТАКИЕ ЖЕ СТРАДАНИЯ?

— У МЕНЯ НЕТ ОТВЕТА. АНАЛОГОВ Я НЕ ЗНАЮ.

— ТОГДА ЗАЧЕМ ТЫ ЗДЕСЬ?

— ПОМОЧЬ.

— СДЕЛАТЬ НАС ЕЩЕ БОЛЕЕ НЕСЧАСТНЫМИ? ЛИШИТЬ ВОЛИ, РАСТОПТАТЬ РОЖДАЮЩЕЕСЯ МУЖЕСТВО КАЖДОГО, ЛИШИТЬ СЧАСТЬЯ ПОКАЯНИЯ И РАСКАЯНЬЯ, НАДЕЖДЫ НА ВОЗРОЖДЕНИЕ СОБСТВЕННОГО «Я» И СТЕРЕТЬ В ДЕТЯХ ГОРДОСТЬ ЗА ГИБЕЛЬНУЮ ЯРОСТЬ И ЖЕРТВЕННОСТЬ ИХ ОТЦОВ?! ЗА ЭТИМ ТЫ ЗДЕСЬ?!

Долго молчало НЕЧТО. Ночь спустилась на Землю. Покинутый Город расцветился бесполезными огнями… Несколько опоздавших собак бились о невидимую стену, выросшую на ЛИНИИ ПЕРЕХОДА В ИНОЙ МИР. Скулили, царапали когтями эту стену, а потом сели в круг и завыли.

И Смагин сидел на асфальте, нелепо подогнув высохшую ногу, обхватив руками неистово болевшую голову, качался из стороны в сторону.

Два пилота-вертолетчика топтались в двадцати шагах, не решаясь подойти.

А когда увидел Смагин, как собаки ринулись в ВОРОТА ПАРКА И ВДРУГ НЕ ИСЧЕЗЛИ, А ЗАБЕГАЛИ ПО АЛЛЕЯМ, ВИЗЖА И КРУТЯ ГОЛОВАМИ ВО ВСЕ СТОРОНЫ, ВЫНЮХИВАЯ ЗАПАХИ ХОЗЯЕВ, тогда встал он и пошел прочь.

Шли втроем по пустым улицам, и мертвые окна, открытые двери смотрели вслед им…

И АХНУЛО ПРОСТРАНСТВО! ЗАДРОЖАЛИ НЕБЕСА, ВЗБУЧИЛИСЬ ОБЛАКА ОТ ТЯЖКОГО, НЕВИДАННО ГРОМКОГО ГОЛОСА, РАЗДАВШЕГОСЯ ИЗ ПРОСТРАНСТВА:

— ПРОСТИ! ПРОСТИ МЕНЯ, ГОСПОДИ!

Взметнулась пыль отовсюду, полетели клочья бумаг, брошенные как попало тряпки, зазвенели разбитые звуком стекла, завыли собаки…

А СМАГИН…

Этот странный хромой человек с провалившимися глазами, худыми руками, с тонкой, болтающейся в воротнике свитера шеей…

Поднял к небу строгое лицо и сказал тихо и страшно:

— ПРОЩАЮ. И БЛАГИЕ ПОМЫСЛЫ ВО ЗЛО БЫВАЮТ…

Ничего не поняли вертолетчики. Бросил их страшный голос на землю, закрыли они головы руками, так и отлежались. А поднимаясь, отряхивая пыль брошенного Города с колен своих, зареклись мысленно на веки вечные больше не летать с этим человеком! И отреклись тут же от своего зарока. И опять зареклись… Так и шли, тысячи раз меняя решения свои.

НА ГРАНИЦЕ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ СТЫЛО НЕЧТО…

ВПЕРВЫЕ ЗА ВЕЧНОСТЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ СВОЕГО БЫЛО ЕМУ НЕУЮТНО И ОДИНОКО. ТЯНУЛО ОПЯТЬ ВПИТАТЬ В ПЛОТЬ СВОЮ БЕЗДНУ ГОРЕЧИ И СТРАДАНИЙ МИЛЛИАРДОВ БИОСТРУКТУР, КАЖДАЯ ИЗ КОТОРЫХ НЕ УСТУПАЛА ГОРДЫНЕЙ ГОРДЫНЕ КОСМОСА.

И БЫЛО НЕЧТО ВПЕРВЫЕ НА ОТРЕЗКЕ КАКОГО-ТО МИГА ЗАМКНУТОГО ЦИКЛА ВРЕМЕНИ — СТЫДНО.

* * *

ОТ АВТОРА:

Прав ли я, мой Читатель, начиная это повествование с оживления человека, заканчивая калейдоскопом смертей человеческих? Как уравновесить чаши весов этих? Почему на отрезке создания чего-то Нового, Прекрасного, творимого во Имя Человека и во Славу Его, всегда льется столько крови? Герои книг живут по своим законам, у них своя логика поступка, и нарушать ее опасно, чревато фальшивыми издержками.

Я ничего не буду писать о созданном Проро… прости, Читатель, о созданном Смагиным и его сподвижниками Государстве. Я не верю в него, не вижу его в своем ПРОВИДЕНИИ. Не вижу таким, КАКИМ ХОЧЕТСЯ видеть.

Колючие, жесткие и непостижимые звезды рвутся в окно. Они все знают. И парад знаков Зодиака — это не мальчишеские игры в «любит — не любит, плюнет — поцелует»… Есть и тринадцатый Знак — Сатаны, и зависает он над моей страной все чаще и чаще. Книга эта — моя жертва на Алтарь Веры в человека. Ни один народ в мире не явил свету такую стройную и изумляющую жестокостью когорту палачей-Диктаторов. Но и ни один народ не противопоставлял им такое множество Духовников, Воинов и Вождей. На костре дум моих сгорают и Воины и Вожди. Прокляты вовеки веков Диктаторы. И только Духовники могут ПРИБЫСТЬ ВЕЧНО.

И жадные в гордыне слова — «никто не даст нам избавленья: ни Бог, ни Царь и ни Герой» — порочны по сути своей. БОГ как символ веры в начало доброе, человеческое — несет избавление. НЕЧТО ли это, РАЗУМ ли планетарный, РАЗУМ ли ВСЕЛЕНСКИЙ — НО БОГ — ВЕРА-ЧЕЛОВЕК. СУЩЕЕ — ТРИЕДИНО.

Видел ли ты мир, Читатель, в котором люди при первых бликах лунного света превращаются в стаи белых огромных волков? Кровожадные дикие звери несутся по равнинам, сметая все живое на своем пути… Но об этом следующая книга.

А пока… УТОЛИ МОИ ПЕЧАЛИ, ГОСПОДИ! ПОРА И ПРОЩАТЬСЯ.

Глава семнадцатая. Снятие с креста

Они спали в избушке. Атис Кагайнис всю ночь просидел у костра.

Еще с вечера набрал он большую груду сухих веток и теперь сжигал их по одной, молча и бездумно наблюдая, как пожирает их ненасытное пламя.

Дважды выходила Мария. Первый раз немного постояла у порога избушки и ушла назад. Второй раз робко подошла, стояла, кутаясь в куртку, зябко передергивая плечами… Тогда-то он и попросил ее рассказать, ЧТО ЧУВСТВОВАЛА ОНА, КОГДА ЕЕ ОЖИВЛЯЛИ.

Она рассказала коротко, буднично, неинтересно. Но последняя фраза, сказанная после всего, после долгой паузы, под аккомпанемент трескотни сгоравших веток и скрипа недалекого леса, эта фраза потрясла его.

— Я теперь такая живая! Я любить могу!

Засмеялась и ушла. А он остался. Неожиданно и скоропостижно осознав, что он не имеет права вмешиваться в их жизнь. И никуда он их за собой не потянет, ни до какой Кольцевой дороги. Кольцо его дорог замкнулось. Ничего не было впереди, а оглядываться назад было страшно. Он был МЕРТВЫЙ.

«…такая живая… любить могу…» — иногда всплывало в мозгу.

К рассвету он сжег последнюю ветку. Встал, пристально посмотрел на темную щель приоткрытой двери избушки. Жестко усмехнулся. Ему ничего не надо было им говорить. Только теперь он понял, что ИМ НИКТО НЕ НУЖЕН. Достаточно было вспомнить, КАК они смотрят друг на друга! КАК бережно и легко проводит она рукой по его щеке, какая летящая и светлая улыбка озаряет лицо ее… Как смотрит он на ее руки, прежде чем откусить от куска еды, и если они пусты, он передает ей этот кусок. И как неотрывно они провожают друг друга глазами.

Он спускался к ручью. Не оглядываясь.

Он не взял еды, оружия… Он ничего не взял, потому что ему ничего не было нужно. Шел быстро, мощным шагом. Даже не оглянулся на возникший где-то сзади шум вертолета. Углубился в лес, четко выдерживая направление. Дорогу он запомнил.

Кромкой леса он вышел к оврагу, где сел ИХ вертолет. Прошел мимо, не взглянув на то, что осталось в овраге, не подошел к его краю.

ТАМ! ТУДА!

Атис Кагайнис улыбался. Он был убийца по профессии. Он знал, что главное — это первый миг. Потом все равно.

Болотный газ пузырился, эти пузыри лопались с противным шипом, словно миллионы змей вокруг разевали свои пасти, угрожая и нацеливаясь.

Когда вода дошла ему до груди, идти стало совсем трудно. Он плотно сжал зубы, улыбка исчезла с его лица. Латыш был упрям. Холодная и яростная кровь его предков пьянила мозг его.

А когда дошла вода до подбородка, почувствовал он, как трясина мягко и мощно охватила ноги и тело. И медленно потащила вниз. Тогда он запел. Слова были незнакомы ему. Но слетали с языка четко, звучно и радостно. Только поющий рот оставался на поверхности. Потом забулькало, замутило небольшим водоворотом. И все.

Родного языка Атис Кагайнис не знал.

Как не знал и того, что в минуту гибели и скорби его Великий и немногочисленный народ вложил в его уста наивную, старую, как мир, детскую песенку о весне и прилетающих птицах.

Атис Кагайнис спел ее на латышском языке.

* * *

Они долго звали его.

Матвеев терпеливо ждал, сидя на ступенях трапа.

Мутант-проводник стоял, обернувшись лицом в сторону родных Силемских болот. Ноздри его широко раздувались, перепончатые пальцы гладили голую грудь. По щекам мутанта текли слезы.

Вертолет взревел и… растаял в тусклом рассветном мареве.

Президент оглядел комнату. Здесь находилась элита. Цвет Америки. Семнадцать человек, в чьих руках практически было сосредоточено все. Политика, экономика, юстиция… Список можно было бы продолжать бесконечно, но суть была проста — все нити власти находились в руках этих семнадцати.

Фермер четко знал, за какую из нитей нужно осторожно и вовремя дернуть, чтобы задуманное перешло в реальность. Эта страна, лежавшая по ту сторону океана, ей нужно было помочь. Двое суток Фермер не вылезал из загородной резиденции. Советники и консультанты, секретари и курьеры — все они сновали, как встревоженные муравьи, туда и обратно, от резиденции до Столицы, от Столицы до резиденции.

Фермер вспомнил вопящий, неистовствующий Конгресс, которому он «преподнес этот Рождественский подарок». Бледные, перепуганные лица, вопли о красной опасности и происках левых. Но ничего не произошло. Границы были открыты, Армия Единого Совета Свободных республик ликвидирована. Поднятые по тревоге части ВВС США, Военно-Морской Флот и Ракетные части напрасно простояли по готовности «I» целую неделю. Кончилось, когда потрясенный министр Обороны и Безопасности США сдавленным голосом в трубку выговорил: «Над нами все смеются! Европа, сука, слюни пускает от удовольствия».

Фермер тогда осторожно положил трубку, долго хохотал, глядя на медленно вращающийся электронный глобус в его кабинете. Дотошные техники уже вырубили красные лампочки ядерных баз бывшей Федерации.

Теперь оставались эти… Большой Бизнес Большой Страны. Он уже открыл папку с приготовленной речью, диаграммами, выкладками экономистов, прогнозом социологов… как дверь комнаты стремительно распахнулась.

Фермер поднял голову. Изумленно вгляделся в лохматого, бледного Денни О'Доннела, из-за его плеча улыбалась растерянная физиономия Джона Армстронга. Креста на его лбу не было. С некоторых пор они были неразлучны, Денни и Джонни.

Шлялись вместе по злачным местам, катались на яхте, играли в теннис… «Кобели», — ворчал Фермер, когда ему докладывали об очередном дебоше, устроенном неразлучной парой.

— Денни!?

Все семнадцать могущественных людей США с любопытством повернулись к двери.

— В чем дело? — Фермер повысил голос.

— Ему нельзя лететь в Ясногорск! Надо связаться, СРОЧНО! ЕМУ нельзя лететь в Ясногорск! Крыса! Бежит крыса! Удар! Свет! Кругом кафель! СРОЧНО!

Он сползал по двери, прислонившись к ней спиной, мотая лохматой головой. Джон Армстронг подхватил его под руку, растерянно оглядывал находящихся в комнате.

— Он уже час такой! Ну, мы… сидели, пили кофе… А он побледнел так… как с ним бывает, и вот… И говорит, говорит, никак не успокоить его… С ним тоже такие штуки всегда, когда…

Джон Армстронг наклонился над сползшим на пол Денни, гладил его по голове.

— ЕМУ НЕЛЬЗЯ ЛЕТЕТЬ В ЯСНОГОРСК! КРЫСА! ОНА БЕЖИТ! КАФЕЛЬ… МНОГО КАФЕЛЯ КРУГОМ! Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ЭТО… ТЕМНО… МЕРТВЫЕ ТАМ… ТРУПЫ… ТАМ БЫЛИ ТРУПЫ! СЕЙЧАС НЕТ… НО БЫЛИ… СРЕДИ КАФЕЛЯ! МНОГО… СВЯЖИТЕСЬ С НИМИ… ЧЕРЕП РАСКОЛОТЫЙ… КРОВЬ… КРЫСА!

Денни О'Доннел дернулся и затих.

В полной тишине было слышно неуверенное бормотание Армстронга.

— Он иногда вот так грохнется… Я ему — «Денни, Денни!» Ноль внимания, но он всегда говорит правду! Денни мне и крест со лба снял, сам научился, его никто не учил.

Только тут Фермер заметил, что Джон Армстронг вдребезги пьян. Еле стоит на ногах.

— Господа! — Фермер захлопнул папку. — Прошу прерваться на пятнадцать минут. Это серьезно. Я должен связаться…

Президент США стремительно вышел из комнаты, перешагнув через длинные, вытянутые на полу ноги Денни, плечом отодвинув растерянно улыбающегося, пьяно икающего Джона Армстронга.

Семнадцать могущественных людей Америки сели свободнее, перешептывались, поглядывая на странную пару.

По «экстренной связи» Фермеру сообщили, что член Совета, Председатель Пятерки Реформаторов Единого Совета Свободных Республик Викентий Смагин уже с час как находился в Ясногорске…

Фермер вгляделся в вежливо улыбающееся с экрана лицо мутанта, присутствовавшего при их прошлом разговоре со Смагиным, вкратце передал «предостережение Денни О'Доннела». Лицо мутанта сразу стало жестким, он кивнул, сухо попрощался. Экран погас.

Десять минут Президент США сидел неподвижно в кресле, массируя рукой сердце, потом встал, медленно побрел в комнату, где его ждали.

За эти десять минут Фермер постарел лет на десять.

Он вспомнил огромную ликующую толпу, окружившую здание аэропорта. Толпа скандировала «Пророк! Пророк! Пророк!» Он попросил подогнать машину к трапу.

Быстро скользнул в нее, велел не останавливаться. Люди бежали за машиной, тянули руки, что-то кричали.

Он закрыл глаза, нахохлился. Несколько раз менял положение, проклятая нога болела и болела. Два дракона, не оставляющие его ни на миг, — боль в голове, боль в ноге…

Зачем он прилетел сюда?!

ЭТО БЫЛО НЕОБЪЯСНИМО.

Его что-то властно, неудержимо тянуло сюда! ОН ДОЛЖЕН БЫЛ УВИДЕТЬ ВСЕ ЭТО! ДОЛЖЕН, ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО.

Когда он садился в самолет, появился Матвеев, запыхавшийся и довольный. Смагин выслушал его торопливый рассказ о том, КАК ОН ИСКАЛ РЫЖУЮ. НАШЕЛ! ТЕПЕРЬ ОНА В ГОСТИНИЦЕ… И ПАРЕНЬ С НЕЙ, БЫВШИЙ АГЕНТ. КАК ОНИ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА! МАРИЯ ВРОДЕ БЫ ЖДЕТ РЕБЕНКА, ПОКА НЕЯСНО, СРОК МАЛЕНЬКИЙ… НО…

В этом месте Матвеев осекся, забормотал что-то. Смагин кивнул, улыбнулся, странно посмотрел и стал подниматься по трапу.

«Послезавтра у тебя день рождения, Викентий! 34 года!» — хотел ему крикнуть Лев Матвеев, но почему-то сдержался.

Смагин попросил сразу ехать в горбольницу. Что-то неудержимо тянуло его туда, к месту бывшей работы.

Он шел по аллейке, быстро оглядывая привычные очертания строений больницы, арки, старые стены, окна… ВОТ! Он, припадая на ногу, свернул в сторону. Двое охранников приостановились, смотрели.

ЗДЕСЬ СИДЕЛА РЫЖАЯ. ТОГДА… ОН ШЕЛ МИМО, ЗЛОЙ И БОЛЬНОЙ, А ОНА СИДЕЛА ЗДЕСЬ, НА ЭТОЙ СКАМЕЙКЕ… Ему хотелось заглянуть в ее лицо, но мешали волосы. ОН ПОМНИЛ ЕЕ РУКИ — ХОЛЕНЫЕ, БЕЛЫЕ РУКИ С НОГТЯМИ, КРАШЕННЫМИ В ПЕРЛАМУТРОВЫЙ ЛАК…

Дверь «домика из кафеля» была закрыта на большой амбарный замок. Он попросил охранника принести ключ. Стоял, засунув подбородок в просторный воротник свитера, руки — в карманах облезлых штанов.

С улицы, от ворот, из больницы уже бежали люди. Охранник догадался, быстро обозначил границу. Люди собирались и собирались. Молча издалека разглядывали его. Откуда-то по рукам стали передавать детей, ставили их в первые ряды. ЛЮДИ ЛЮБИЛИ ЕГО.

ОН НЕ ОГЛЯДЫВАЛСЯ, ОН ЧУВСТВОВАЛ ВОЛНУ ТЕПЛОТЫ И НЕЖНОСТИ, ИЗЛУЧАЕМУЮ ЭТОЙ МАССОЙ. ОН ПЛАТИЛ ИМ ТЕМ ЖЕ.

«Голова! Когда ж это кончится!» — он тронул затылок, тут же отдернул руку — нельзя, чтобы ОНИ видели, что ему больно. Зачем?!

Охранник быстро открыл замок, распахнул дверь.

Здесь ничего не изменилось.

Кафель, цинковые стоки, металлические шкафы, мраморные столы — все было КАК ТОГДА. И излучало холод.

Он зябко передернул плечами, сильно выдохнул, скосив глаза на легкое облачко пара от дыхания. Рука привычно взлетела, ЧТОБЫ БРОСИТЬ СВЯЗКУ КЛЮЧЕЙ В ПРОРЖАВЕВШИЙ БИКС С ОТЛОМАННОЙ КРЫШКОЙ! Бикс все еще находился там же… И упала рука.

Припадая на ногу, прошел к боковому хозяйственному шкафу — засмеялся! Его чайник стоял на месте.

ВОТ ЗДЕСЬ ЛЕЖАЛА РЫЖАЯ!

Он неловко повернулся, со стола покатилась какая-то кружка, с грохотом упала на пол, докатилась до шкафа. Из-под него неожиданно выскочила здоровенная крыса, волоча за собой паскудный лысый и рыжий хвост, пробежала по кафелю пола, юркнула куда-то в угол.

КРЫСА БЫЛА ТА ЖЕ! ОН УЗНАЛ ЕЕ!

ОТПРЯНУЛ, ВСКРИКНУВ…

Нога подвернулась, ОН ВЗМАХНУЛ РУКАМИ И УПАЛ НАВЗНИЧЬ, ЗАТЫЛКОМ НА БЕЛЫЙ, СВЕРКАЮЩИЙ КАФЕЛЬ.

НА РЕЧКЕ, НА РЕЧКЕ, НА ТО-ОМ БЕРЕЖО-О-ОЧКЕ МЫЛА МАРУСЕНЬКА-А-А БЕЛЫ-И-Е НО-О-ГИ! — пропели дивные, невидимые голоса. ОН УЛЫБНУЛСЯ. РУКА ЕГО ПОПОЛЗЛА К ЗАТЫЛКУ, НАЩУПАЛА БОЛЬШУЮ ЗИЯЮЩУЮ ЩЕЛЬ… ИЗ ЩЕЛИ ВЫХОДИЛА ЕГО БОЛЬ.

КАФЕЛЬ… КАФЕЛЬ… БЕЛЫЙ КАФЕЛЬ.

МИЛЛИОНЫ БЕЛОСНЕЖНЫХ, ГОРДЫХ ПТИЦ БИЛИ КРЫЛАМИ ПЕРЕД ЕГО ИЗУМЛЕННЫМ ВЗОРОМ… А РЯДОМ СТОЯЛА ЕГО ТИХАЯ МАТЬ, ЧТО-ТО ПРОТЯГИВАЛА ЕМУ НА РАСКРЫТОЙ МРАМОРНО-БЕЛОЙ ЛАДОНИ.

— ЧТО ЭТО, МАМА? — СПРОСИЛ ВИКЕНТИЙ ТИХО И ЖАЛОБНО.

МАТЬ УЛЫБАЛАСЬ И КИВАЛА, КИВАЛА, КИВАЛА…

И ТОГДА ОН ПОНЯЛ, ЧТО ПРОТЯГИВАЕТ ОНА ЕМУ! И ЗАСМЕЯЛСЯ, И СЛЕЗЫ РАДОСТИ И ОБЛЕГЧЕНИЯ КАТИЛИСЬ ПО ЩЕКАМ ЕГО.

ЭТО БЫЛ БИЛЕТ В ВЕЧНОСТЬ.

Тело его стало таять. Оно превратилось в легкий пар, невесомо плескавшийся среди белого кафеля прозекторской. Сначала он имел форму человеческого тела, потом, словно размытый струей воздуха, пар превратился в прозрачное чистое облако…

ВОШЕДШИЕ ЛЮДИ НИКОГО НЕ ОБНАРУЖИЛИ В КАФЕЛЬНОЙ КОМНАТЕ, ТОЛЬКО МОХНАТЫЙ ИНЕЙ СТЫЛ НА БЕЛЫХ ПЛИТКАХ ДА ПО ТУ СТОРОНУ СТЕКЛА, НА УЛИЦЕ, ЛЕТАЛ И ЛЕТАЛ У ПОКОСИВШЕЙСЯ ОГРАДЫ КАКОЙ-ТО СУМАТОШНЫЙ, ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ИЛИ БЕСТОЛКОВЫЙ ГОЛУБЬ. И НЕ БОЯЛСЯ ЛЮДЕЙ.

ОТ АВТОРА

Когда колючие звезды пронижут стекла вашего дома непостижимым призрачным светом, поднимите к ним лицо, примите на кожу ускользающее звездное тепло, вспомните о Добром и Вечном, для которого явились мы в этот несчастный и прекрасный мир.

И тогда среди звездных туманностей, чуть в стороне от Млечного Пути, вы увидите, как ворочается и клубится на границе СВЕТА И ТЬМЫ, любящее ВАС, помнящее о ВАС, НЕПОСТИЖИМОЕ И ВЕЧНОЕ НЕЧТО.

Content

Владимир Баграмов
Страна убитых птиц

Глава первая. Зов из ниоткуда

Глава вторая. Суета

Глава третья. Тот, кого не звали

Глава четвертая. Президент

Глава пятая. Опасная суета

Глава шестая. Свет глаз ее

Глава седьмая. Парад знаков Зодиака

Глава восьмая. Клоака

Глава девятая. «СПЕЦНАЗ»

Глава десятая. Брат мой

Глава одиннадцатая. Мертвые сраму не имут

Глава двенадцатая. Билет в вечность

Глава тринадцатая. Храм

Глава четырнадцатая. Жертвоприношение

Глава пятнадцатая. Бездна

Глава шестнадцатая. Утоли мои печали

Глава семнадцатая. Снятие с креста