Борис Тененбаум

Великий Линкольн. «Вылечить раны нации»

Пролог

I

Граф Николай Петрович Румянцев был человеком занятым. Он был и меценат, и коллекционер, и страстный сторонник развития российского мореплавания, и служил российским государям и по военной, и по гражданской части – был, например, «министром хлеба и земель». Такое вот экзотическое название было у должности, которую он занимал с 1802 года, и включала она в себя обязанности многочисленные и разнообразные, связанные в основном с усовершенствованием методов земледелия в России.

Но потом он переключился на дела иностранные, сперва возглавив соответствующее министерство, потом стал заместителем председателя Государственного совета, а в 1809-м был и вовсе пожалован в канцлеры Российской империи. А надо сказать, что в России государственный канцлер был высшим из гражданских чинов и по табели о рангах 1722 года соответствовал генерал-фельдмаршалу. В общем, кроме самого царя Александра, в делах правления не было в империи человека, равного ему по статусу, а уж иностранными делами он занимался с особенным тщанием. Его, собственно, и подняли-то так высоко, потому что был он убежденным франкофилом, сторонником союза с Наполеоном, и из всех иноземных послов, аккредитованных в Петербурге, наибольшее внимание уделял послу Франции.

Вообще-то – немудрено. И Россия, и Франция были мощнейшими государствами континентальной Европы, с населением, числом превышающим сорок миллионов подданных, с армиями в сотни тысяч солдат – по сравнению с ними все прочие выглядели просто державами второго ранга. Была, конечно, еще и Англия, но про нее вообще следовало бы говорить отдельно…

А пока что граф Николай Петрович занимался многотрудными своими обязанностями и изо всех сил пытался сохранить союз между двумя могучими империями, и с послом Франции беседовал охотно и часто, а прочими в известной мере пренебрегал.

Впрочем, в числе дипломатов, с которыми граф все-таки вел длинные и основательные беседы, был и посол куда более скромной державы, чем Французская империя, и звали его Джон Квинзи Адамс. С 1809 года он представлял в Петербурге Соединенные Штаты Америки. Что сказать? Это было более чем странное образование. Начать можно с того, что это была, как-никак, Республика. Эта форма правления к 1809 году вышла в Европе из моды, и до такой степени, что во Французской империи о ней было велено вообще ничего не писать, дабы «не пробуждать тягостных воспоминаний…». Далее – эта Республика именовала себя Союзом, но состояла из весьма автономных штатов, или, другими словами – государств, каждое из которых очень настаивало на своих собственных правах и законах. Роль центральной власти поначалу была ограничена до того, что в 1785 году, уже после достижения независимости от Великобритании, последний корабль военно-морского флота Союза был продан, а армия была ограничена так называемым «1-м американским полком», численностью в 700 человек[1]. Положим, к 1809 году эта численность увеличилась до семи с половиной тысяч, и центральная власть все-таки получила от штатов кое-какие полномочия – но, тем не менее, Соединенные Штаты Америки представляли собой некую шаткую конструкцию из полутора дюжин разных государственных образований, с общим населением чуть побольше 7 миллионов человек и с совершенно ничтожными военными силами.

Так чего же ради канцлер могущественной Российской империи проявлял интерес к американскому послу?

II

Ну, интерес-то у него был, и при этом, можно сказать, серьезный и многофакторный. Во-первых, и самое главное – интерес состоял в торговле. Союз с Наполеоном покоился на непременном условии отказа от торговли с Англией. Однако главным покупателем российских товаров, вроде зерна, леса и чугуна, служила как раз Англия – и в результате «…неуклонно проводимой в жизнь континентальной блокады…» курс русского рубля упал до 26 копеек. И как-то сама собой возникала мысль, что хорошо бы эту блокаду проводить в жизнь не столь неуклонно. Конечно, английским кораблям доступ в русские гавани закрыт, но американцам-то заходить в них можно, не так ли?

И они могут купить и зерно, и сало, и чугун, а если лес им вроде бы без надобности, потому что лесов в Америке сколько угодно – так ведь купленный в России лес вовсе не обязательно везти в Америку? Его ведь можно не без выгоды продать где-нибудь поближе, например, в той же Англии? Да и из Англии можно привезти что-нибудь нужное в России, и при этом никакое эмбарго нарушено не будет – ну, так, разве что слегка поменять документы на ввозимый груз и немножко пересмотреть маркировку товаров?

Теоретически американские суда, приходившие в русские порты, не имели права привозить английские товары и даже предварительно заходить в порты Англии – так полагалось по условиям, подписанным царем в Тильзите. Но, конечно, на самом деле на такие вещи смотрели сквозь пальцы, и было вовсе не трудно создать правдоподобный «бумажный пейзаж» в глазах русской таможни, которая до истинного происхождения привозимых товаров особо не доискивалась.

В общем, тут было о чем поговорить – сохранение русского «…права на торговлю с нейтралами…» быстро становилось центральным пунктом разногласий между Россией и Францией, а под нейтралами понимались, конечно же, американцы.

Но граф Николай Петрович был, как мы уже и говорили, человеком широких интересов, и он не ограничивал себя узкой прагматикой. И его, как бывшего министра, ответственного за улучшение земледелия, сильно интересовал вопрос доходности земли. Вопрос был не праздный. Сила державы мерилась не только армией, огромную роль играли и количество населения, и его, так сказать, «качество», которое можно было оценить вполне объективно как сумму налогов, уплачиваемых населением государству.

В этом отношении у российской государственной системы имелись проблемы – если по количеству населения Российская империя с ее 40 миллионами подданных бесспорно занимала первое место, то по «доходности» была примерно равна Австрии, с населением в 22 миллиона и Пруссии с ее 10 миллионами. Вот совершенно конкретные цифры[2] – в год смерти Екатерины Второй, в 1796 году, российский государственный бюджет имел доходов на сумму в 73 миллиона рублей.

Если для удобства сравнения пересчитать тогдашние рубли в тогдашние фунты стерлингов, то мы увидим, что доходы России составляли 11,7 миллиона фунтов, из которых расходы по сбору снижали общую сумму, получаемую казной, до 8,93 миллиона. В Пруссии с населением вчетверо меньше российского государственный доход составлял очень похожую сумму – 8,65 миллиона. Австрия как государство жила на ежегодный доход в 8,75 миллиона фунтов.

Запад Европы был богаче – Франция при населении в 27–28 миллионов собирала налогов на сумму в 19 миллионов фунтов (475 миллионов франков).

Англия была еще «доходнее» – ее казна получала ежегодно 21 миллион фунтов, взимаемых с 15 миллионов подданных.

На податные результаты влияли два фактора: качество административного управления и занятия населения. Если к обычному земледелию добавлялись еще и коммерция, и индустрия, то доходы казны росли. В этом плане огромная Российская империя отставала от своих европейских соседей – на всю державу имелось только два по-настоящему больших города, Петербург и Москва. Tак что отечественная коммерция отнюдь не цвела, дa и индустрия была не развита и обслуживала главным образом не частные, а казенные надобности, связанные с войском.

Aдминистративный аппарат был численно невелик и не очень-то компетентен – специалистов постоянно не хватало. Так вот, графа Румянцева интересовал вопрос – как с этой проблемой справляются в Америке? Там тоже с администрацией дело обстояло не блестяще, – но коммерция процветала, ремесла развивались, и доход на душу населения превышал не только среднеевропейский, но даже и английский.

Посол США, Джон Квинзи Адамс, удовлетворял любознательность своего знатного собеседника как только мог. Он был человек осведомленный – второй президент Соединенных Штатов, Джон Адамс-старший, доводился ему отцом, да и сам он успел послужить своей стране на разных дипломатических должностях в Европе, до тех пор пока третий президент США, Томас Джефферсон, который терпеть не мог второго президента США, Джона Адамса, а уж заодно и его сына, – не отозвал Джона Квинзи Адамса обратно.

На государственную службу он вернулся только по просьбе следующего президента, Д. Мэдисона, назначившего его в 1809 году послом в Россию. Так что, да, действительно, и графу Румянцеву, и послу Адамсу было что обсудить в долгие петербургские вечера, но одного серьезного события, тоже случившегося в 1809 году, они, безусловно, не касались.

В этом году в маленькой хижине, построенной в лесу на скорую руку, в семье бедного фермера Тома Линкольна, родился мальчик, которого в честь деда назвали Авраамом.

Ему предстояло большое будущее.

Примечания

1. Making of Strategy, edited by Murray, Knox, Bernstein, Cambridge University Press, 1994. Р. 208.

2. Russia against Napoleon, by Dominic Lieven. Р. 33.

Жизнь на западных границах

I

Штат Виргиния начинался как английская колония – отсюда, собственно, и название[1]. Когда началась Война за независимость, Виргиния стала одним из 13 штатов, образовавших первоначальный Союз, – десятым по счету, если считать по дате присоединения, и крупнейшим из всех первых тринадцати. Виргиния вообще долгое время была главным политическим центром страны: из первых четырех президентов трое – Вашингтон, Джефферсон и Мэдисон – были родом из Виргинии. Джон Адамс, отец уже известного нам Джона Квинзи Адамса, был единственным исключением. Восточной границей Виргинии служил океан, на севере и на юге соседями были другие штаты, тоже входившие в Союз, а вот западная граница четких очертаний не имела, ее линия все время менялась.

В разных языках слова, вроде бы обозначающие одно и то же, имеют, тем не менее, разные оттенки. Английское «frontier» на русский переводится как «граница», но по-русски слово близко к чему-то вроде «рубеж», и его надо охранять и отстаивать. В американской версии английского слово «frontier» означает скорее линию разделения тoго, что известно и освоено, от чего-то совершенно другого, непознанного и неизвестного. И предполагается, что границу эту можно продвигать вперед.

Так вот, западная «фронтир» штата Виргиния непрерывно двигалась в сторону расширения, и вскоре за хребтом Аппалачских гор появилось у Виргинии новое графство. Туда потянулись переселенцы в поисках свободных земель, и одной из виргинских семей, двинувшихся на запад, оказались Линкольны. Новую территорию окрестили Кентукки, от индейского названия тамошней реки, а вот насчет значения самого этого названия до сих пор сохраняются разногласия.

По одной из версий, слово означает «Темная и кровавая территория охоты».

Если это действительно так, то для семейства Линкольнов место их нового жительства оказалось пророческим – в 1786 году охотничья партия индейцев напала на их ферму. Авраама Линкольна застрелили прямо сразу, а его младшего сына, восьмилетнего Томаса, спас 15-летний старший брат – он успел схватить ружье и выстрелом свалил индейца, который с ножом в руках оказался в двух шагах от мальчишки. Что сказать?! На границе взрослели быстро или не взроcлели вообще…

Как бы то ни было, Томас Линкольн уцелел, подрос и вскоре и сам взялся за труд. Довольно скоро у него в руках оказалось целых три фермы, и он, по идее, должен был считать себя удачливым хозяином. Но ему сильно не повезло, – если в нелегкой фермерской работе он понимал толк, то вот в делах бумажных и юридических не понимал ровно ничего.

Когда Кентукки стал самостоятельным штатом, оказалось, что границы земельных наделов безнадежно перепутаны, заявки на собственность тех или иных участков могут быть оспорены в суде и возделывать землю уже совершенно недостаточно для того, чтобы ею спокойно владеть. В общем, Томас Линкольн совершенно запутался во всякого рода юридических тенетах – и он махнул на все рукой и двинулся дальше на запад, в Индиану.

Это была часть так называемой Северо-Западной территории. Туда еще не добрались ни правительственные землемеры, ни проклятые юристы, и места эти в принципе были открыты для поселения. Теперь здесь проходила новая линия границы – она в очередной раз передвинулась на запад. Томас Линкольн последовал за ней.

II

Он перебрался на новое место осенью 1816 года. В 1816-м Томасy Линкольнy было уже 38 лет, он к этому времени обзавелся семьей. У него была жена и двое ребятишек – дочь Сара и младший, Авраам, названный так в честь убитого в Кентукки деда. Семейство Линкольнов теоретически принадлежало к так называемым «отделившимся баптистам», которые признавали доктрину баптистской церкви, но толковали ее несколько по-своему. Понятное дело, в пограничье было не до теологических тонкостей, но имена детям выбирали из Ветхого Завета. Отсюда и Сара, и Авраам, – а дядюшку Авраама, того самого брата его отца, который так вовремя добрался до семейного ружья, звали и вовсе Мордехаем. В семье он был известен как дядя Морди, – что на русском звучит немного странно. Но Линкольны русского не знали… Они и вообще мало что знали, кроме суровой науки выживания, – Томас Линкольн не зря пустился в дальний путь именно осенью.

Жену и детей он оставил покуда в Кентукки, a на новом месте первым делом соорудил некий приют – это была маленькая бревенчатая хижина, состоявшая из трех стен и крыши. Места там было как раз на одного – примерно пара квадратных метров, cложить очаг было не из чего, и четвертую стену oн не завершил. Вместо этого Томас оставил открытое пространство, в котором разложил костер, не гаснущий ни днем, ни ночью. В этом хлипком убежище предстояло eмy провести всю зиму, но и в этом был определенный расчет.

Томасy Линкольнy предстояло провести расчистку своего участка под поле – и это следовало сделать к весне, потому что иначе он не успел бы выкорчевать пни и посеять маис.

Ну, он успел. За лето в Индиану перебралось уже все его семейство, помогли соседи – в округе было еще 6–7 ферм, похожих на ту, что завел Томас Линкольн, – и в итоге к зиме 1817-го уже была сложена некая избушка. Комфортом она не отличалась, но по крайней мере у нее было все четыре стены, как и положено в доме, и ее можно было как-то протопить изнутри. Аврааму Линкольну, сыну Томаса, исполнилось уже целых 8 лет – пора было помогать родителям по хозяйству.

К Линкольнам присоединилось и семейство Спарроу – родственники жены Томаса, Нэнси. С ними был их племянник, 18-летний Дэннис Хэнкс, так что рабочих рук прибавилось, и жить стало полегче. Обе семьи питались в то время буквально чем бог послал, но они не голодали – в лесу хватало дичи. Обеды, приготовленные из остатков маисовой муки и из свежей оленины, нельзя было назвать изысканными, но голод они прекрасно утоляли. Даже маленький Авраам Линкольн, и тот внес свой вклад в семейное благополучие – он подстрелил однажды дикую индейку. В общем, жизнь на границе была нелегка, но Линкольны смело смотрели в будущее.

И тут на них свалилось несчастье. В их семейном хозяйстве, к сожалению, были коровы, и паслись они в лесу. Ели они там все, что им попадалось и казалось подходящим, в том числе и так называемый «змеиный корень» (snakeroot). Сейчас считается, что коров поразил бруцеллез, но поселенцы этого ученого слова, конечно, не знали, винили во всем «змеиный корень», беду свою именовали «коровьей болезнью», – a когда смекнули, что от коров она передается и людям, было уже поздно. Началась эпидемия, и в очень короткий срок не стало ни семьи Спарроу (кроме Дэнниса Хэнкса), ни Нэнси Линкольн.

Муж ее остался вдовцом, а дети – сиротами.

III

То, что в Российской Федерации называется «район», в Соединенных Штатах называется «county» – «каунти» – «графство». Так вот, Линкольны жили в графстве Хардин, и это было уже настолько цивилизованное место, что в городке Элизабетвилль имелась даже тюрьма, а при ней, конечно, имелся и тюремщик, мистер Джонсон. И вот тюремщик этот умер и оставил после себя вдову, по имени Сара Буш Джонсон, да еще и с тремя детьми, – а жить им всем стало не на что. К тому времени, когда Сара Джонсон познакомилась с Томасом Линкольном, он вдовел уже больше года и пришел к выводу, что горе горем, а ему нужна новая жена. В общем, и Сара, и Томас быстро пришли к соглашению: он гасит ее долги, а она переезжает к нему вместе с ребятишками и будет вести все хозяйство их разросшейся семьи.

Первое, что она сделала, добравшись до избушки Томаса Линкольна, – выкупала его детей, с мылом и в горячей воде. По-видимому, это было сделано впервые – по крайней мере, впервые после смерти их матери. Прошло несколько дней – и она заставила мужа настелить в доме полы. До ее прибытия как-то считалось самоочевидным, что утоптанная земля в качестве пола семейству вполне подходит. В общем, в жизни определенно начались улучшения, и, наверное, самым большим из них было то, что она сочла необходимым сделать так, чтобы дети посещали школу. Положим, это было не очень-то продвинутое учебное заведение, и Авраам Линкольн ходил в него не регулярно, а тогда, когда позволяли обстоятельства, – в три приема и в общей сложности не больше года, – но он научился читать, писать и считать.

И к чтению пристрастился так, что читал даже ночью при лучине, – его нельзя было оторвать от книжки. Он даже умудрился разобраться в правописании и в грамматике, – у Линкольнов была книга, что-то вроде учебника, которую они привезли вместе с прочим своим скарбом еще из Кентукки. В общем, среди соседей он довольно быстро прослыл «ученым мальцом», потому что уже лет в 13–14 писал для них письма или делал подсчеты, связанные со всякого рода домашними закупками. Бумага в его краях водилась не часто, так что прошло немало времени до того, как он раздобыл себе несколько листов и изготовил из них себе тетрадь – а до этого памятного момента все свои расчеты или упражнения по письму вел углем на обструганных дощечках. Когда они переполнялись записями, он обстругивал их заново. В конце концов родственники решили, что он просто лентяй – все чтение да чтение. По крайней мере, такого мнения на его счет держался Дэннис Хэнкс. Он говорил, что Авраам Линкольн только и делает, что пишет да читает, а как делом заняться, так его и не дозовешься. Одним из дел, делать которое юный Авраам Линкольн совершенно явно избегал, было истребление змей. Он не любил убивать. Даже на охоту не ходил и однажды отругал соседских ребятишек за то, что они насыпали горящих углей в мышью норку.

У него совершенно явно проявлялось желание попробовать другой жизни, не такой, какую он знал, – и лет этак в 16 Авраам Линкольн вздумал заняться коммерцией. Идея его заключалась в том, чтобы продавать дрова, – по реке Огайо уже плавали пароходы, и он рассудил, что им они могут понадобиться. Из предприятия ничего не вышло, но зато выяснилось, что кое-что можно заработать другим путем. Он однажды доставил двух приезжих на их пароход – он довез их в своей лодочке до пристани, помог поднять на палубу их багаж, и в итоге, в награду за свои труды, получил от каждого по монете в полдоллара. Это оказалось своего рода открытием, – оказывается, можно заработать целый доллар, и при этом меньше, чем за день.

Право же, это следовало обдумать. Первым побуждением, конечно, было пойти и наняться на какой-нибудь «пароход, идущий вниз…» – так именовалось общее направление вниз по течению реки Огайо. И поскольку Аврааму Линкольну было неважно, куда именно придет его пароход, а просто хотелось уйти из родительского дома, то решение пойти в речники выглядело подходящим. Но и по закону, и по обычаю молодые люди могли располагать собой только с двадцати одного года, а нарушать законы молодой Линкольн не любил, он все-таки остался дома.

Ho весной 1830 года семейство Линкольнов переехало само, на этот раз – в Иллинойс. Там уже обосновались их родственники, Хэйнсы, и очень рекомендовали последовать их примеру. В Иллинойсе и почвы были плодороднее, и лес расчищать было легче, и вообще – зачем ждать? Новая земля будет лучше, а бревенчатую хижину сколотить можно и на новом месте…

Ко всему этому прибавились слухи о новoй вспышке «коровьей болезни», и в итоге Линкольны распродали все, что только могли, – например, своих свиней, – и тронулись в дорогу. Они осели на новой ферме, недалеко от городка Сангамо, распахали землю, поставили изгороди и начали все сначала. Авраам Линкольн делал все, что от него требовалось в непрекращающемся, непрерывном крестьянском труде, – но как только все было устроено и налажено, отыскал себе новое занятие. Ему предложили работу – надо было на плоскодонке сплавить вниз по реке груз всяческой провизии. Путь был долгий – не просто вниз по реке, а «вниз по реке и до самого низа…», то есть плыть надо было до устья Миссисипи, до Нового Орлеана. Авраам Линкольн немедленно согласился. Ему подходил уже 21-й год. Oн не знал, кем он хочет стать, но кем он быть не хотел, знал твердо. Он не хотел быть фермером.

Примечания

1. Название «Виргиния» означает «Девственная», в честь английской королевы Елизаветы I, «Королевы-девственницы», никогда не выходившей замуж. Следует иметь в виду, что по-английски название штата произносится как «Вирджиния», но мы будем следовать той традиции, которая уже сложилась на русском, и Эйбрахама Линкольна будем именовать Авраамом. Xотя по-английски он именно Эйбрахам.

Деревенский паренек в поисках заработка

I

Перегон плоскодонки в Новый Орлеан, конечно, не мог сравниться с блеском службы на каком-нибудь пароходе, но все же это предприятие положилo некое начало жизни Авраама Линкольна в городе. Конечно, город Нью-Сэйлем городом мог считаться только в приграничной зоне – жило в нем от силы две-три сотни людей.

Но в Америке все было не так, как в Европе.

Людей было мало, земли – сколько угодно, поэтому переселенцы селились отдельно стоящими фермами-хуторами. Деревень на европейский манер они не заводили, но все-таки нуждались в каком-нибудь центре. Там ставилась лавка, где можно было бы купить что-нибудь нужное, вскоре рядом с ней возникала та или иная церковь, а рядом с ней – отделение какого-нибудь банка. Потом открывалась таверна-другая – и все, город был готов.

Нью-Сэйлем примерно так и возник. Но особенности Америки не исчерпывались тем, что место с населением в сотню-другую считалось городом, – такому городу довольно часто присваивали неимоверно пышное названиe. И по сей день, прокатившись по Соединенным Штатам, вы легко найдете дюжину Берлинов, Парижей и Петербургов. Kрошечное местечко посередине прерий может называться, скажем, Москвой, а рядом с ним будет другой городок, покрупнее, с названием вроде Бычий выпас.

Ну так вот, в этом ряду мест со странными названиями городок Нью-Сэйлем занимал достойное место, ибо в переводе на русский должен был бы именоваться Новым Иерусалимом.

Ибо самый первый Сэйлем на американской земле был построен благочестивыми пилигримами-пуританами, воспитанными на Ветхом Завете и желавшими построить себе в Массачусетсе новый «Град на Холме», свой «Иерусалим», «Jerusalem», который они, впрочем, вскоре сократили до «Salem». На английском это произносится как «Сэйлем», и вскоре свои «cэйлемы» появились и в других местах, не только в штатах, расположенных вдоль атлантического побережья, а и поглубже на запад. А поскольку какой-нибудь очередной Сэйлем оказывался в данном штате уже не первым, то следующий за ним именовали уже «новым» Сэйлемом – так Нью-Сэйлем и возник.

Ну и спрашивается – где же еще поселиться молодому человеку по имени Авраам, как не в Новом Иерусалиме? Авраам Линкольн так и сделал, хотя семантические соображения вряд ли играли хоть какую-нибудь роль в его выборе. Просто город выходил на реку, которая была притоком Огайо, там начало разворачиваться какое-то строительство, и там нашлась работа получше, чем расчистка леса под пашню. Владелец товаров, доставленных Линкольном в Новый Орлеан, предложил ему место клерка в своем торговом заведении. Плата была вовсе не щедрой – всего 10 долларов в месяц, но на нее можно было как-то прожить. И Линкольн принял предложение, занялся счетами и учетом, и очень скоро заслужил себе прозвище – «честный Эйб».

C Эйбом все понятно. Авраам на английский манер произносится как Эйбрахам, конструкция выходит слишком длинной, и с «Авраамом» поступили так же, как и с «Иерусалимом» – сократили до чего-то удобопроизносимого. А вот с эпитетом «честный» вышло не так просто, его надо было заслужить. И Эйб Линкольн его действительно заслужил. Как оказалось, он свято платил свои долги.

II

Хорошая репутация в своем роде может стать капиталом. Работа клерком по найму, увы, не задалась – само предприятие прогорело. Эйб Линкольн, надо полагать, не пропал бы – он был физически очень сильным человеком, ростом под два метра, а к тому же грамотным и дельным, так что какая-нибудь работа ему подвернулась бы в любом случае – но тут случилось индейское восстание.

В Иллинойсе было объявлено о создании «милиции» – вооруженного ополчения штата. Линкольн туда записался и даже оказался избранным капитаном отряда местных добровольцев. Ничего особенного отряду делать не пришлось, ни в каких сражениях он не участвовал, но служба «капитану Линкольну» пригодилась – его стали узнавать. Он даже попытал удачу на выборах в законодательное собрание Иллинойса. Из этого ничего не вышло, хотя из примерно 300 голосов, поданных на выборах в городе Нью-Сэйлем, он получил 277.

Избиратели его прямо-таки обожали. Речи он произносил краткие и понятные, в местных вопросах разбирался, слыл человеком умным и рассудительным, а к тому же умел веселить публику всякого рода «историями из жизни», которые, по-видимому, придумывал на ходу.

В одной из них повествовалось о баптистском проповеднике, который в церкви сообщил своей пастве, что он здесь в качестве представителя самого Иисуса Христа. И вошел в такой азарт, что даже тогда, когда ящерица забралась к нему под одежду и бедняге пришлось сбросить штаны от щекотки, проповеди он все-таки не прервал. И тогда одна старая леди заметила, поглядев на него, что, если пастор действительно представляет здесь Христа, с Библией она отныне не хочет иметь ничего общего. Публика хохотала.

Народ в пограничье собирался всякий, и особым благочестием он не отличался. Зато отличался высоким уровнем патриотизма, а врагом, по традиции еще со времен Войны за независимость, считал проклятых англичан.

Так что другая история, которую Линкольн при дамах не рассказывал, имела у них еще больший успех. Суть ее состояла в том, что некий американский офицер посетил Британию и, будучи в гостях в чьем-то загородном доме, увидел там портрет генерала Вашингтона, висевший в отхожем месте. И офицер любезно сказал своим хозяевам, что лучшего места для портрета и не придумаешь, ибо каждый знает, что «стоило только англичанам увидеть Вашингтона, как их сразу прохватывал понос…».

В общем, понятно, что столь яркий оратор не мог остаться незамеченным, – и, когда выборы миновали, новые друзья Эйба Линкольна выхлопотали ему «правительственный пост» – он стал заведовать местным почтамтом. Ну, что сказать? Это не было завидной должностью, так что и претендентов на нее было немного, но все же давало некое небольшое жалованье и оставляло немало досуга. А досуга молодому Эйбу Линкольну требовалось как можно больше. Он по-прежнему очень много читал. И очень усердно учился.

III

В круг чтения молодого Авраама Линкольна попадало далеко не все подряд. Он мало интересовался литературой и историей, и роман Вальтера Скотта «Айвенго» оказался в списке прочитанных им книг чуть ли не единственным романом. Читал кое-какие книги поэзии, в частности – Шекспира. Впоследствии специалисты находили в стиле речей Авраама Линкольна некое влияние великого барда. Но, конечно, на беллетристику особо много времени не тратилось.

Зато книги по юриспруденции оказались предметом страстного интереса, особенно «Комментарии к законам Англии» сэра Уильяма Блэкстоуна, – Эйб Линкольн заучил ее чуть ли не наизусть. Он вообще обнаружил способность к быстрому усваиванию больших объемов информации. Когда ему понадобился приработок, он за шесть недель изучил «Теорию и практику топографического дела» Гибсона и «Курс геометрии, тригонометрии и топографии» Флинта и получил лицензию на работу землемера. Работа почтмейстера, кстати, в числе прочих своих выгод давала возможность читать газеты, которые приходили подписчикам. По принятым тогда правилам за доставленную почту платили не те, кто ее отправлял, а те, кто ее получал.

Так что в почтовом отделении газеты, присланные из крупных городов вроде Нью-Йорка, нередко неделями дожидались, пока их заберут. В результате Эйб Линкольн имел сколько угодно возможностей внимательно изучать все, что там печаталось, и постепенно оказался в курсе политических баталий уже не только на местном, но и на национальном уровне.

В общем, совсем не удивительно, что в 1834 году он выставил свою кандидатуру еще раз, что само по себе было совсем не плохим достижением для «сельского недотепы…», как любил называть себя Эйб Линкольн, уж не знаю, насколько всерьез. Может быть, ему просто хотелось показать свою близость к избирателям его графства – кто знает?

Во всяком случае, когда во время избирательной кампании он наткнулся на группу фермеров, которые сказали ему, что не будут голосовать ни за кого, кто не сумеет управиться с уборкой урожая, Линкольн сказал им: «Коли так, ребята, ваши голоса у меня в кармане…», снял сюртук и наглядно продемонстрировал, что умеет управляться с сельским трудом не хуже, чем они.

Успех был впечатляющим – на том избирательном участке, где это произошло, он собрал чуть ли не 100 % поданных голосов. Надо думать, слухи об этой истории разошлись по округе, потому что в итоге Эйб Линкольн победил, показав очень неплохой общий результат, и в итоге он оказался избранным в легислатуру – так называлось законодательное собрание.

Теперь ему предстояло отправиться в столицу Иллинойса, Вандалию. Под громким названием «столицы» проходило поселение, которое в Европе назвали бы деревней, – там жило от силы сотен восемь-девять жителей. Но новый «законодатель Иллинойса», Авраам Линкольн, твердо вознамерился произвести в столице должное впечатление. Под залог своего будущего жалованья он занял у одного из богачей Нью-Сэйлема целых 200 долларов. Деньги взаймы он получил без малейших затруднений – и 60 из них сразу же потратил.

Эйб Линкольн в первый раз в жизни приобрел себе костюм.

IV

Kроме более респектабельного наряда, он ничем больше себя не порадовал. Не то чтобы заседания требовали от него такого уж серьезного напряжения – легислатура штата Иллинойс была местным законодательным органом, и в круг обсуждаемых здесь вопросов попадали все больше правила выпаса скота, – скажем, следует ли настаивать на как-то огороженных пастбищах или «…луга принадлежат всем…»? Но Эйб Линкольн обнаружил, что есть вещи, о которых он как-то никогда раньше не задумывался. Ну, например, – его путешествие в Новый Орлеан с грузом бекона и муки оказалось возможным только потому, что Соединенные Штаты приобрели территорию Луизианы у Франции – и с ней вместе и город Новый Орлеан.

Сделка была совершена в 1803 году, примерно за 6 лет до его рождения, и включала в себя все земельные владения Франции в Северной Америке, и не только те, которыми она действительно владела, но и те, на которые могла претендовать. Территория была огромной – от Канады и до устья Миссисипи, – и дело само по себе касалось и Иллинойса. Поселенцы теперь могли двигаться дальше на запад и не рисковать столкнуться ни с кем, кроме индейцев.

Более того – при президенте Монро в США была провозглашена так называемая «доктрина Монро». Это была декларация принципов внешней политики США – «Америка для американцев», сформулированная 2 декабря 1823 г. в ежегодном послании президентa к конгрессу США.

Тут интересно то, что на самом-то деле ее идею «…провозглашения американского континента зоной, закрытой для вмешательства европейских держав…» следовало бы называть «доктриной Джона Квинзи Адамса», уже знакомого нам американского дипломата. В 1823 году он служил в администрации президента Монро в качестве государственного секретаря, он-то и придумал «доктрину Монро». Поводом для этого послужило намерение Священного Союза восстановить порядок в испанских колониях Америки. Священный Союз был организацией монархов Европы, целью своей провозглашал «…защиту тронов и алтарей…», и возглавляла его та самая Россия, послом в которой Джон Квинзи Адамс и был вплоть до 1814 года.

Надо было иметь немалое присутствие духа для того, чтобы сказать «нет» такой организации, но скромный и миролюбивый дипломат, Джон Квинзи Адамс, ничуть в этом не затруднился. Он мягко так заметил, что если Соединенные Штаты Америки и не помышляют о том, чтобы вмешиваться в дела Европы, то почему бы и Европе не последовать их примерy и не оставить свои попытки вмешательства в дела государства Америки?

В декларации были, надо сказать, довольно сильные пассажи. В частности, там говорилось следующее:

«…В интересах сохранения искренних и дружеских отношений, существующих между Соединeнными Штатами и этими державами, мы обязаны объявить, что должны будем рассматривать попытку с их стороны распространить свою систему на любую часть этого полушария как представляющую опасность нашему миру и безопасности…»

Надо отметить, что прошло всего лишь 14–15 лет между дружескими беседами у камелька между канцлером грозной Российской империи, графом Н.П. Румянцевым, и скромным послом шаткой ассоциации 13 бывших колоний Великобритании и декларацией Джона Квинзи Адамса о том, что «…не дело европейских держав вмешиваться в дела на американском континенте…». И Россия с тех пор не только не стала слабее, но и увеличила свое могущество и покрыла себя вечной славой, победив самого Наполеона. И тем не менее, ей противоречили, и весьма недвусмысленным образом.

Откуда взялась у Джона Квинзи Адамса его неслыханная отвага?

V

В политику люди приходят разными путями. Эйб Линкольн, например, пришел в нее снизу. Можно даже сказать – с самого низу. А Джон Квинзи Адамс пришел в американскую политику с самого верха – его отец был не только вторым президентом США, но и одним из легендарных «отцов-основателей» Союза. И если Линкольн поучился что-то около года в не больно-то качественной школе, Адамс-младший учился в Лейденском университете в Нидерландах и с 14 лет служил при дипломатических миссиях США.

Он считался лучшим американским дипломатом своего времени, и уж если он убедил президента выступить с такого рода заявлением, как «декларация Монро», то, конечно, сделал это не просто так. Начать с того, что особого риска тут не было, – против намерений европейских держав уже высказалась Великобритания. Предпринимать что бы то ни было, имея перед собой два таких препятствия, как Атлантический океан и английский флот, было бы чистым безумием, так что инициатива европейской интервенции к моменту выступления Монро была уже оставлена. А целью высказывания президента была не столько шпилька в адрес Священного Союза, сколько желание показать, что Америка не идет вслед за Англией, как шлюпка на буксире, а в состоянии сама сказать некое слово, и слово это будет веским.

Оставалось, конечно, уточнить вопрос – а насколько веским?

Сам Джон Квинзи Адамс никаких особых усилий в деле увеличения веса американского слова не предпринимал – даже тогда, когда конгресс избрал его шестым президентом Соединенных Штатов. Случай сам по себе был уникальный – случилось так, что в 1823 году избирательный процесс в США дал сбой, ни один из кандидатов в президенты не набрал нужного ему большинства, и в результате была задействована резервная процедура – выбор президента конгрессом. И конгресс избрал Адамса – к огромному возмущению Эндрю Джексона, собравшего больше всего голосов и ожидавшего, что он и будет утвержден в должности главы исполнительной ветви власти в Соединенных Штатах. Джексон сумел поправить дело только на следующих выборах, весной 1829 года. Ко времени избрания Эйба Линкольна в законодательное собрание Иллинойса, которое произошло в 1834 году, Эндрю Джексон возглавлял партию демократов и был уже на втором году своего второго президентского срока.

Вот у него никаких сомнений в необходимости укрепления веса слова США не имелось – он стоял за усиление способности федерального правительства действовать на международной арене. A если понадобится – то и вооруженной рукой. Для этого надо было иметь и военный флот, и армию, и он по мере возможности старался усилить и то и другое. Действия президента вызывали противодействие со стороны партии, называвшей себя вигами[1].

В захолустном Иллинойсе никаких организованных партий еще не было. Новым законодателям штата Иллинойс, таким как Линкольн, надо было сделать выбор: стоять за президента или стоять против него? Линкольн подумал и решил, что ни с президентом Джексоном, ни с демократической партией ему не по пути.

Он выбрал партию вигов.

Примечания

1. Партия вигов – политическая партия Соединенных Штатов, существовавшая в 1832–1856 годах. Партия возникла как оппозиция демократии Эндрю Джексона и демократической партии. В частности, виги поддерживали главенство конгресса над исполнительной властью.

Молодой человек с определенными перспективами

I

15 апреля 1837 года в город Спрингфилд въехал некий молодой человек, одетый не больно-то элегантно, и верхом на лошади, которую ему одолжили. Тем не менее, он был полон надежд, ибо у него была и профессия, и место, где его ожидали и где он мог приложить свои силы и знания. Звали молодого человека Авраамом Линкольном, профессией он обзавелся совсем недавно, умудрившись сдать экзамены на занятия юридической практикой, а местом его труда должна была стать адвокатская контора «Стюарт и Линкольн», в которой ему было предложено поучаствовать в качестве младшего партнера.

Ну, с Линкольном мы уже немного знакомы, а вот о Спрингфилде есть смысл рассказать поподробней. В 1837 году это был новый город, основанный только 16 лет тому назад, в 1821-м, и улицы его пока что никто замостить так и не собрался. Поэтому в распутицу грязь тут была такая, что грузовые фургоны вязли в ней по колесные оси, зато летом мелкая пыль наполняла воздух до такой степени, что затруднялось дыхание. Тем не менее, в городе жило уже под полторы тысячи человек, и в нем имелось 19 лавок, 7 бакалейных магазинов, 4 аптеки, два заведения, торгующих одеждой, и одно, торгующее книгами и журналами. Имелось также 6 церквей и не точно известное количество пивных, потому что спиртным, случалось, торговали и без лицензии. Образованное сословие было представлено 18 докторами и 11 юристами, одним из которых и являлся Авраам Линкольн, молодой человек, прибывший сюда из Нью-Сэйлема.

Денег у него было так мало, что он поселился в большой комнате на втором этаже магазина «Эллис и Компания» вместе с Джошуа Спидом, одним из владельцев этого магазина[1].

Тем не менее, несмотря на бедность, он явно чувствовал себя довольно оптимистично, – как-никак, у него была работа и даже некая политическая репутация. В законодательном собрании штата Иллинойс его уже замечали, он был вигом и в этом качестве стал одним из лидеров «фракции меньшинства», как вигов именовали их оппоненты-демократы.

Работы у него хватало – юридическая фирма «Стюарт и Линкольн» была весьма успешным предприятием, с хорошей практикой, но заработка, тем не менее, Эйбу Линкольну хватало только на жизнь. Дело тут даже не только в том, что на его долю выпадали все больше мелкие дела, приносившие гонорар в размере 3–4 долларов, сколько в том, что на нем лежало тяжелое бремя так называемого «национального долга». Еще в 1832 году он влез в дело, взяв на себя половинную долю в предприятии «Берри и Линкольн», которое перекупило вышедший из бизнеса магазин, торговавший всякой всячиной. У новых владельцев дело тоже не пошло, даже после того, как Берри попытался торговать еще и алкоголем, – он сильно пил и попробовал, так сказать, совместить личные увлечения с профессиональной деятельностью. Эксперимент вышел очень неудачный, Берри спился и вскоре умер, и предприятие «Берри и Линкольн» прогорело дотла. По закону Авраам Линкольн отвечaл только за половину долгов обанкротившейся фирмы, но он решил взять на себя все. Поступок, возможно, донкихотский, но «честный Эйб» был человеком порядочным и подводить кредиторов, ссудивших его бывшую компанию деньгами, не хотел ни за что. В итоге он задолжал фантастическую для его возможностей сумму, побольше 1000 долларов, и выплачивал ее мелкими взносами. Потому-то он и его приятели и окрестили ее «национальным долгом» – и штатные, и федеральные долги выплачивались примерно так же. А долгов у штата Иллинойс хватало.

За один из них прямую ответственность нес законодатель Авраам Линкольн.

II

На тему того, как именно устроена система правления в Соединенных Штатах, написаны даже не целые тома, а целые библиотеки. Это неудивительно – в Новом Свете попробовали заново создать такое государство, которое учло бы все ошибки и недочеты государств Старого Света. Вопросами теории правления в Европе, конечно, занимались еще со времен Аристотеля.

Считалось, что есть три базoвые формы правления:

1. Правление одного – монархия.

2. Правление немногих лучших – аристократия.

3. Правление большинства – демократия.

И предполагалось, что все три формы имеют свои достоинства, но имеют и недостатки, крупнейший из которых состоит в их перерождении. Монархия, скажем, имеет тенденцию вырождаться в тиранию, аристократия – в олигархию, когда группа немногих начинает править только в интересах самих себя.

О проблемах демократии нечего было и говорить – считалось самоочевидным, что она может выродиться в охлократию, то есть во власть охлоса[2]. А это, знаете ли, власть тупой, слепой и озлобленной толпы черни. Такое толкование было, например, очень популярно в России во времена Екатерины Великой – считалось хорошим тоном сравнивать счастливый век правления просвещенной императрицы, «философа на троне», с буйными Афинами, поднесшими чашу с цикутой самому Сократу…

Ну, «отцы-основатели» Соединенных Штатов к народному волеизъявлению относились более либерально, но и они считали, что власть посредством прямого народоизъявления получится несколько хаотичной. В целом была принята идея о необходимости смешанной системы, в которой сочетались бы лучшие черты и монархии, и аристократии, и демократии. C ссылкой на известное с античных времен устройство Римской Республики такая система почиталась наилучшей.

Однако у творцов нового, еще небывалого государства имелись образцы и примеры посвежее, чем Древний Рим, – в конце концов, все они были англичанами. Идея представительной законодательной власти – парламента – представлялась им очевидной, тем более что законодательные ассамблеи имелись в каждом из первых 13 штатов, образовавших Союз.

По образцу британского парламента в Америке был учрежден собственный законодательный орган, конгресс, и он тоже был разделен на две палаты. Палата общин в США стала называться палатой представителей, a палата лордов – сенатом[3].

Согласно первой статье Конституции США, дело устроено следующим образом:

«Статья I:

Раздел 1. Все законодательные полномочия, сим установленные, предоставляются конгрессу Соединенных Штатов, который состоит из Сената и Палаты представителей.

Раздел 2. Палата представителей состоит из членов, выбираемых раз в два года населением в отдельных штатах; избиратели в каждом штате должны отвечать требованиям, предъявляемым к избирателям более многочисленной палаты законодательного собрания штата».

Hо вот дальше начались поправки и улучшения. В палатy представителей, в отличие от британского парламента, депутатов выбирали всего на два года, а не на неопределенное время «…вплоть до пяти лет…», и депутаты должны были представлять определенные избирательные округа с приблизительно одинаковым количеством населения. Тем самым ликвидировалась известная проблема так называемых «гнилых местечек», – когда в силу исторических причин какая-нибудь богом забытая деревенька имела место в парламенте, а возникший позднее ее не маленький город такого места не имел.

В Конституции на эту тему говорилось вот что:

«Представители и прямые налоги распределяются между отдельными штатами, которые могут быть включены в настоящий Союз, пропорционально численности населения, каковая определяется посредством прибавления ко всему числу свободных лиц, – включая тех, кто обязан находиться в услужении в течение многолетнего срока, и исключая не облагаемых налогом индейцев трех пятых всех прочих лиц».

Обратим внимание на оговорку об индейцах – они считались чем-то отдельным и к выборам в США не допускались. Что же касается «…тех, кто обязан находиться в услужении в течение многолетнего срока…» — тут в виду имелись негры-рабы. Надо было как-то решить, как же учитывать их в подсчете населения штатов при том, что рабы права голоса заведомо лишены. «Отцы-основатели» нашли некий компромисс – раб, деликатно названный «лицом, обязанным услужением…», права голоса по-прежнему не имел и гражданином не являлся, но в кадастре населения оценивался как 2/3 белого. Так что южные штаты имели как бы больший вес на душу населения при выборах в палату представителей.

Примем во внимание, что подход к представительству каждого штата, связанный с количеством его населения, давал преимущества крупным штатам, где жило больше народу. Поэтому в качестве компенсации малым штатам было принято правило, соглaсно которому всякий штат, вне зависимости от его размеров, был представлен в сенате двумя депутатами, которых так и называли – сенаторы.

Сенат был эквивалентом английской палаты лордов, так сказать, попыткой создать аристократию государственных мужей, опытных в делах правления. Дабы сделать их не столь подверженными шаткому влиянию улицы, сенаторам давались полномочия не на два года, а на шесть. Однако и они были лицами выборными – никаких «наследственных лордов» Конституция США не признавала. В общем, такого рода система укоренилась уже настолько, что все новосозданные штаты, вроде Иллинойса, просто копировали ее на местном уровне и легислатуру свою переизбирали каждые два года. Таким образом, каждый законодатель, если хотел быть избранным еще раз, был просто обязан учитывать мнения своих избирателей. Авраам Линкольн был честолюбив и быть избранным еще раз хотел, и даже очень хотел.

И в 1836 году он проголосовал за «проект внутренних улучшений».

III

Европейцев, попадавших в Соединенные Штаты в середине XIX века, поражала глубокая дремучая провинциальность американской культурной и политической жизни. Крупных писателей, художников или поэтов, известных в Европе, в США в это время не было. Собственно, Эмерсон уже был, но он рассматривался скорее как философ. Где-то в стороне от суеты жил в своей уединенной хижине в лесу Генри Торо. Oднaко его работы и в США поначалу особой известности не имели.

Америка в культурном смысле оставалась некоей отдаленной заокеанской провинцией Европы, в первую очередь Англии, да и вообще можно сказать, что культурой американцы интересовались не слишком. Еще меньше интереса вызывала у них внешняя политика.

Федеральное правительство вообще располагало очень небольшими ресурсами, его функции в основном ограничивались просто координацией действий отдельных штатов, политика же отдельных штатов вертелась практически исключительно вокруг сугубо местных вопросов.

Соединенные Штаты были одинаково благожелательны решительно ко всем, кто мог им что-нибудь продать или, наоборот, что-нибудь у них купить.

Страна жила коммерцией и индустрией. Там для энергичных и способных людей хватало пространства для осуществления их амбиций, потому что и торговля, и индустрия развивались в США бурными темпами. Важнейшим фактором этого была так называемая «транспортная революция». До появления железных дорог единственным способом передвижения людей и грузов были перевозки водой. То есть, конечно, можно было двигаться верхом или идти пешком. Можно было двигаться в карете, но это требовало какого-то разумного устройства дорог, иначе дожди и грязь делали их непроходимыми добрую половину года. Вода в этом смысле была более удобна, и реки Америки служили чем-то вроде транспортных артерий для путешествий и торговли.

Для перевозки грузов из города Цинциннати в штате Огайо в город Нью-Йорк требовалось около семи недель. Торговое судно могло отправиться по реке Огайо вниз по течению, дальше двигаться по Миссисипи до Нового Орлеана, там груз следовало передать на другое судно, теперь уже способное двигаться по морю, и только тогда в конце концов он оказывался в Нью-Йорке.

Понятно, что при таких условиях продукция, произведенная где-нибудь в Цинциннати, далеко от места своего производства не уходила, и тот же Нью-Йорк предпочитал покупать все, что ему требовалось, где угодно, a не в Огайо. Но когда появились паровозы, оказалось, что путь из Цинциннати до Нью-Йорка занимает только пять дней, и в результате свинина из Огайо пошла к атлантическому побережью в таких количествах, что цена на нее упала с 9 долларов 75 центов за бочку до 1 доллара 18 центов.

Понятное дело, перевозилась не только свинина, нo и вообще все, что можно было произвести на месте и с выгодой продать там, где этого продукта не хватало. К железным дорогам добавился телеграф – и торговцы получили возможность мигом узнавать котировки на любые товары во всех местах, куда только доставали телеграфные провода.

Производство «чего угодно в индустриальных количествах» само стало чем-то вроде «паровоза» – оно потянуло за собой и оптовую торговлю, и бурное усовершенствование методов обработки сырья, и нужду в материалах вроде чугуна, стали и хлопка, и новые потребности в продовольствии для больших городов, и образование целых технических социальных прослоек в виде механиков, машинистов, телеграфистов, мастеров по изготовлению всевозможных машин и приспособлений и так далее. Всю эту бурную деятельность требовалось как-то регулировать, возникающие конфликты требовалось как-то разрешать. Разрешением конфликтов занимался суд – и оказалось, что потребность в юристах возросла. А регулированием занимались законодательные ассамблеи штатов – там принимались законы. Законодателями же становились только те, кто одерживал победу на местных выборах. Естественным путем в политику потянулись те, кто хотел бы влиять на законы. Лучше всех в законах понимали, естественно, юристы. Вот они-то в политику и двинулись.

Чему Линкольн был типичным примером.

IV

Партия вигов, к которой принадлежал Авраам Линкольн, отвергала всякую идею о создании федерального центра, имеющего в своем распоряжении дееспособную армию. Считалось, что это самый верный путь к тирании, и президента Эндрю Джексона, настаивавшего на усилении армии и флота, виги обзывали «королем Эндрю…». Королевский титул тут понимался отнюдь не как комплимент, а как синоним слова «диктатор». На все аргументы со стороны «юнионистов», считавших необходимым создать в США хоть какие-то постоянные вооруженные силы, ответом было, что в этом нет никакой надобности. Разве Соединенные Штаты не сумели отбиться от Англии в ходе войны 1812 года? И разве милиционные ополчения отдельных штатов, вроде того формирования, в котором послужил в свое время Авраам Линкольн, не более чем достаточны для того, чтобы в случае нужды установить должный порядок на новых территориях?

Но тем не менее, и у правительства есть некая роль – оно должно взять на себя финансирование таких крупных проектов, которые отдельные граждане поднять не в состоянии. Например, строительство железных дорог, или проведение новых каналов, или принятие мер по улучшению почвы. Тут, в общем, и случилось крупное расхождение вигов и демократов. Обе партии полагали, что надо всячески способствовать тому, что сейчас назвали бы «инфраструктурой», но виги настаивали на прямом участии правительства, а демократы – на создании «благоприятного инвестиционного климата». Они были готовы отдать это дело в руки частного капитала и полагали, что нечего тратить деньги налогоплательщиков на то, что частники сделают куда лучше.

Споры носили ожесточенный характер, как случается всегда, когда делятся налоговые деньги.

Ибо есть люди, которые их платят, и люди, которые их тратят, и их интересы не совпадают самым решительным образом. Представители «…тех, кто платят…», в иллинойсской легислатуре стояли за сокращение расходов штата. Налоги платились не с доходов, а с собственности, так что крупные собственники предпочитали «ограниченное правительство». Но мелкие собственники, которых было на два порядка больше, желали «…улучшений дорог и каналов…» – за общественный счет. Линкольн был сторонником именно такого подхода к делу, агитировал за принятие соответствующего законодательства, добился своего – но, увы, в 1837 году случилась паника, все ценные бумаги в Иллинойсе пошли вниз, и штат остался с начатыми каналами, которые было не на что довести до эксплуатации. Попытка погасить долг выпуском облигаций особого успеха не принесла, пришлось поднимать налоговые ставки, и в итоге началось недовольство. Немалая часть его выпала на голову пылкого молодого законодателя, Авраама Линкольна. Тот факт, что он сумел удержаться в легислатуре и дальше, был свидетельством его популярности у избирателей, не все его коллеги отделались так легко.

Но, как известно, неудачи учат получше, чем успехи.

Линкольн в своих речах стал сдержаннее. Теперь он не бросался в борьбу так безоглядно, как он делал раньше. В Иллинойсе в ходу были бурные сходки, которые нередко переходили в драки. У Линкольна была своя «группа поддержки», образовавшаяся еще со времени его первых неудачных попыток добиться выборного поста. И когда он однажды увидел, что одному из его преданных друзей грозит полное поражение, Линкольн спрыгнул с возвышения, с которого он держал речь, схватил человека, колотившего его приятеля, за ворот и за штаны и откинул его далеко в сторону. Очевидцы говорили, что фута на 3–4, преданные сторонники довели эту цифру уже до 10–12, а потом и вовсе начали говорить, что «честный Эйб» перекинул наглеца через речку. Так случается с легендами – но где-то с 1838 года Авраам Линкольн перестал поставлять исходные материалы для такого рода легенд.

Во-первых, он сильно остепенился и начал присматривать себе жену. Он чуть было не женился еще в 1835 году, но его избранница умерла, по всей вероятности, от вспышки тифа, начавшейся после наводнения. Линкольн очень горевал по ней, но жизнь берет свое, и у него даже появилась новая привязанность, девушка родом из довольно богатой семьи из штата Кентукки. Кавалеру такой барышни драться на кулачках как-то не пристало.

Во-вторых, в штате Иллинойс значительную известность начал приобретать некто Стивен Дуглас. Он был юристом, как и Линкольн, только работал не в частной компании, а на официальном посту в одном из графств Иллинойса, и с 1836 года стал заниматься политикой и очень быстро выделился как яркий оратор. За малый рост и кипучую энергию его стали называть «маленьким гигантом», среди сторонников партии демократов в Иллинойсе он считался восходящей звездой, и оказалось, что буквально на всех путях, по которым шел Авраам Линкольн, он натыкался на Стивена Дугласа.

Они сильно невзлюбили друг друга.

Примечания

1. Поскольку А. Линкольн и Д. Спид делили не только комнату, но и кровать, впоследствии ходило много разговоров о гомосексуальных тенденциях Линкольна. Однако это предположение попросту не учитывает реальностей эпохи – в ту пору общая кровать была делом настолько обыкновенным, что судьи апелляционнoго суда в ходе инспекционных поездок жили в одной комнате и спали в кроватях попарно, а исключение если и делалось, то даже не по возрасту, а по весу. Толстяки спали отдельно.

2. Охлос (др. – греч.) – большое скопление людей.

3. Конгресс США (англ. United States Congress) – законодательный орган, один из трех высших федеральных органов государственной власти США. Полномочия определены Конституцией США. Конгресс является двухпалатным, состоящим из сената и палаты представителей. Палату представителей часто тоже называют конгрессом, а заседающих в ней представителей – конгрессменами.

Эйб Линкольн, респектабельный гражданин Спрингфилда

I

Вступление в брак – дело важное для любого человека, но для Авраама Линкольна, в ноябре 1842 года сочетавшегося законным браком с мисс Мэри Тодд, женитьба была особым событием. Он, что называется, получал сертификат респектабельности. Eго супруга была родом из состоятельной семьи, у ее отца была плантация в Кентукки и определенные денежные и земельные интересы в Иллинойсе, – и уж коли он брак своей дочери одобрил, то социальный статус мужа его дочери сомнений ему не внушал.

Жениху в 1842 году исполнилось 33 года, его жене – 24, так что по возрасту они хорошо подходили друг другу, и вообще приятно смотрелись рядом. Супруги Линкольны как бы подтверждали собой вечное правило, согласно которому противоположности тянутся друг к другу. Это было заметно даже чисто физически: Эйб Линкольн был очень высок и очень худ, а его жена невысока ростом и немного склонна к полноте. Они прекрасно дополняли друг друга и в смысле общения – Линкольн в обществе дам всегда немного терялся, он просто не знал, о чем с ними следует говорить. С Мэри Тодд ему было легко – не надо было беспокоиться вообще ни о чем. В обществе она говорила, не умолкая ни на минуту, и, по отзыву одного из друзей Линкольна, решительно со всеми «…вела беседу за обе стороны…».

В общем, все было как бы хорошо и даже замечательно – по крайней мере, так это выглядело на поверхности. Однако под гладкой вроде бы водной поверхностью могут скрываться разного рода водовороты – и благополучный брак супругов Линкольнов тоже без них не обошелся.

Для того чтобы в них разобраться, достаточно задать себе простой вопрос – а с чего бы это благовоспитанной барышне с Юга выходить замуж за увальня, родившегося и выросшего в бревенчатой хижине? Авраам Линкольн, конечно, в Спрингфилде был уже на виду. В городе к 1842 году жило что-то 2–3 тысячи человек, из которых к «хорошему обществу» относилось не больше сотни, и, конечно же, все они друг друга знали. Линкольн, конечно, входил в число «избранных», он был уже и юристом с хорошей репутацией, и видным политиком местного уровня. Hо у него не было никакого состояния, и жил он только на свое жалованье законодателя штата Иллинойс и на то, что зарабатывал в качестве младшего партнера в юридической фирме.

К тому же он был вовсе не пригож и в обществе отнюдь не блистал – одевался кое-как и танцевать не умел вовсе. Откуда же у Мэри Тодд возник интерес к нему?

Ну, дело тут было в том, что ей пора было замуж, – она и в Спрингфилд-то приехала погостить у родственников именно с целью найти себе жениха. Никакого серьезного приданого у нее не намечалось, потому что у ее батюшки в двух браках родилось восемь детей, так что на долю Мэри мало что оставалось. А Спрингфилд был новый город, жизнь в нем кипела, какие-то деловые возможности возникали непрерывно, туда издалека потянулись люди с амбицией и энергией – и среди них вполне можно было подыскать себе неплохого кандидата в женихи. Одним из таких кандидатов был, например, Стивен Дуглас. Он очень понравился Мэри Тодд, и она с ним флиртовала просто отчаянно. Но дело не сладилось – очень уж они были похожи друг на друга. Оба были и суетны, и говорливы, и стремились оказаться в центре внимания любого общества – разве что Стивен Дуглас был на порядок умнее. В общем, в итоге дело не сладилось, и они разошлись.

И вот тогда на горизонте мисс Мэри Тодд возник Эйб Линкольн.

II

И здесь, надо сказать, все было не так-то просто. Сначала дело шло прямым путем к свадьбе, и вроде бы бракосочетание должно было произойти еще в 1840 году. Hо тут начались сомнения и колебания, причем как раз со стороны Линкольна. Он ухаживал еще за одной барышней, совершенно в том же духе, что и Мэри Тодд, – но она его в итоге забраковала, и он очень был этим огорчен. Потом он вроде бы пeреключил свое внимание на Мэри, но тут у него случился приступ чего-то вроде депрессии – и он сообщил своей почти уже невесте, что он ее не любит, чем сильно огорчил. Потом случилась довольно дурацкая история: Мэри Тодд была девушкой с политическими взглядами и имела обыкновение писать всякие ядовитые заметки, нацеленные в местных политических деятелей. Линкольн помогал ей их печатать в одной из газет Спрингфилда – конечно, под псевдонимом. Политические деятели в городе, еще недавно бывшем самым краем западной границы, были довольно обидчивы, и один из них взялся за розыски человека, которого он считал негодяем и насмешником.

Поиски привели к Линкольну. И тот – по-видимому, из рыцарских побуждений – взял все на себя. В итоге он получил вызов на дуэль, что в те времена и в таком месте, как Спрингфилд, было далеко не шуткой. Дуэли случались настолько часто, что в Иллинойсе их запретили, и дуэлянтам для того, чтобы свести счеты, пришлось пересечь реку, отделявшую Иллинойс от штата Миссури.

Надо сказать, что поскольку Линкольн на дуэль не вызывал, а был вызван, то он имел право на выбор оружия. В Европе выбор на этот счет был небогат – или шпага, или пистолет. В Америке к делу отнеслись более творчески, и в принципе поединок мог быть организован так: в рощу с разных ее концов заходят два дуэлянта с заряженными ружьями, и секунданты терпеливо ожидают, кто же кого пристрелит…

Но в случае Линкольна так далеко дело не зашло – он выбрал кавалерийскую саблю.

На эту тему много потом острили и говорили, что, вообще-то, он выбрал топор, которым владел совершенно артистически, и на саблю согласился только из чистого джентльменства. Трудно сказать – по-видимому, он и правда рассчитывал на то, что его рост и длинные руки дадут ему преимущество в поединке. Но до боя все-таки дело не дошло – Линкольн сообщил своему противнику, что все газетные выпады против него «носили чисто политический характер…». Это могло считаться принесением извинений – в западных штатах вроде Иллинойса на политических митингах оппоненты говорили друг про друга такое, что, если бы это принимали всерьез, одна половина штата перестрeлялa бы другую.

Так что дело закончилось мировой. Но последствия эта нелепая история все-таки имела. Во-первых, отношения Авраама Линкольна и мисс Мэри Тодд вернулись в исходную точку, то есть в фазу ухаживания, – и уж на этот раз Линкольн с крючка не сорвался и повел свою избранницу к алтарю. А во-вторых, никогда больше Линкольн в своих политических речах не допускал личных оскорблений. С храбростью у него все было в порядке.

Но он умел учиться на своих ошибках.

III

Женитьба по крайней мере в одном отношении оказалась благотворной – Линкольну пришлось изменить образ жизни и обзавестись хоть каким-то семейным жильем. Сначала он снимал номер в гостинице. Как ни странно, но многие молодые пары из круга людей небедных селились таким же образом – столовались они в том же заведении, что и жили, и, таким образом, не имели проблем с ведением хозяйства. Однако, когда пошли дети, это стало невозможным, и Линкольны обзавелись собственным домом. Ничего роскошного, конечно, но, тем не менее, в своем роде это был перелом. Отец Мэри Тодд, побывав в гостях у дочери, определил ей некую «стипендию» в 120 долларов в год.

Сумма, прямо скажем, не ослепительная, но она позволила нанять служанку: в Спрингфилде в то время это стоило 5 долларов в месяц. Мистер Тодд подарил молодоженам еще и 80 акров земли – тоже подарок не слишком щедрый. Этого, впрочем, было бы достаточно для семейной фермы вроде той, на которой Авраам Линкольн вырос. Однако сдать участок какому-нибудь арендатору было невозможно. B Иллинойсе земля была дешева, труд дорог, a обрабатывать землю самому Линкольну категорически не хотелocь.

Подарок тестя остался втуне. Авраам Линкольн взялся за дела более прибыльные. Он вышел из партнерства со своими бывшими стaршими коллегами и организовал новую компанию, в которой старшим партнером был уже он сам. Его помощником стал Уильям Херндон – Линкольн звал его просто Билли. Им предстояло работать вместе долгие годы, и Билли Херндон станет одним из самых первых биографов Линкольна, к которому Билли относился в высшей степени почтительно. Ему и в голову не приходило называть шефа по имени – он адресовался к своему старшему партнеру только «сэр» или, в крайнем случае, «мистер Линкольн». Занятно, что точно так же Линкольна называла и его жена – мистер Линкольн. Было и еще одно обращение, уже после того, как супруги обзавелись детьми, – Мэри Линкольн называла мужа «отец». И он не обращался к ней по имени. B ходу было функциональное «mother» – «мать». Так уж сложились отношения у этой пары.

По сложившейся практике старшие партнеры в юридических фирмах передавали рутинные обязанности ведения дел своим помощникам. Так случилось и в компании «Линкольн и Херндон», и освободившееся время надо было использовать с толком. Авраам Линкольн так и сделал – он поставил себе целью добиться избрания уже не в законодательное собрание Иллинойса, а в национальный конгресс.

Это было непростое дело. В Иллинойсе был только один избирательный округ, в котором у партии вигов было устойчивое большинство, и Линкольну пришлось договариваться с другими кандидатами. Было необходимо некое неофициальное «соглашение о несоперничестве» – стороны принимали на себя обязательство не мешать друг другу и выставлять свои кандидатуры поочередно. Выборы 1844 года Линкольну пришлось пропустить, это был не его черед. Все надежды возлагались на 1846-й, – как мы знаем, согласно Конституции, выборы в нижнюю палату американской версии парламента шли с периодичностью в два года.

Шаг был очень значительным – в случае удачи Линкольн попадал на арену национальной политики. И он был готов сделать это. Программы, конечно, Авраам Линкольн покуда никакой не формулировал, но некая основная идея у него была. В своих речах он призывал сограждан «строго следовать закону…». Он говорил им, что теперь, после того как американская революция победила и союз Соединенных Штатов окончательно утвержден, следует опасаться людей, сочетающих высокие способности со слишком высоким честолюбием, каких-нибудь американских реинкарнаций Цезаря или Наполеона. Ибо таких людей не устроит пост, на который избирают, они захотят большего. И для достижения этого они оставят почву закона и устроят что-нибудь безумное, что-нибудь такое, что нарушит равновесие общества. Например, «освободят рабов или устроят войну…».

Более ярких примеров безумия Линкольн вообразить не мог и будущего, конечно, не предвидел.

Война мистера Полка и связанные с ней неудачи

I

Линкольны прибыли в Вашингтон 2 декабря 1847 года. Глава семейства, Авраам Линкольн, был избран в конгресс от 7-го избирательного округа штата Иллинойс и теперь, впервые в жизни, собирался принять участие в национальных дебатах. Состав конгресса на последних по времени выборах был изрядно обновлен, новых лиц, незнакомых ранее, в Вашингтоне было множество. Hовый конгрессмен от Иллинойса, мистер Линкольн, никакого особого интереса к себе не вызвал. Куда больше говорили о другом иллинойсском политике, Стивене Дугласе, который выиграл место в сенате.

Один из американских президентов ХХ века, Линдон Джонсон, заметил однажды, что «разница между местом в сенате и местом в конгрессе примерно такая же, как между курицей и куриным дерьмом…». Конечно, к середине XIX века Линдон Джонсон еще и не родился, но некое ощущение справедливости его лапидарного высказывания уже существовало. И речи быть не могло о том, чтобы сравнивать Авраамa Линкольнa с такими столпами партии вигов, как сенатор Дэниэл Вебстер или неизменный лидер этой партии, сенатор Генри Клей.

В кабинете шестого президента США, Джона Квинзи Адамса, Клей занимал пост государственного секретаря, а для соратников по партии служил чем-то вроде непогрешимого оракула. Все главные идеи, на которых держалась платформа партии вигов: протекционизм, высокие тарифы на ввоз и вывоз, широкое государственное участие в проектах внутреннего развития, усиление влияния конгресса, уменьшение влияния президента – все это в наиболее отчетливой форме было сформулировано им.

И все это было полностью отвергнуто администрацией президента Джеймса Полка. Он понизил тарифы, он укрепил авторитет президентской власти, он категорически противился вовлечению государства в «дела внутреннего развития…», и он даже провел весьма успешную войну против Мексики, что в глазах вигов было тяжким грехом. Война началась поздней весной 1846 года и к концу 1847-го была уже по большей части окончена – после нескольких крупных побед американские войска в сентябре этого года без боя заняли столицу Мексики, Мехико. Командующим был человек, принадлежащий к партии вигов, генерал Захария Тэйлор, которого победа вознесла в ранг национального героя. Казалось бы, о чем теперь и говорить, когда все кончено, и кончено так успешно для национальных интересов, да еще и с выгодой для партии вигов? Однако мистер Авраам Линкольн, совершеннейший новичок, только что избранный в конгресс от штата Иллинойс, нашел, что говорить все-таки есть о чем: он напал на президента Полка, буквально обвиняя его в том, что тот ввел конгресс в заблуждение в отношении того, как и где именно война началась.

Сам Авраам Линкольн свои действия объяснял «…моральным негодованием…». Но, конечно, к 1847–1848 годам он был уже опытным политиком и при всем своем «негодовании» просчитывал эффект, который произведут его выступления. У него, несомненно, были опасения, что его речь будет принята неблагосклонно.

Так почему он на нее решился?

II

Насчет постепенного продвижения границы на запад ни у кого никаких возражений не имелось. Даже вполне миролюбивые люди, вроде Джона Квинзи Адамса, полагали, что граница будет двигаться вперед и вперед, с такой же неизбежностью, с которой яблоко с яблони будет падать вниз, а не вверх. Да, война с Мексикой в среде вигов поначалу была непопулярна, потому как считалось, что она увеличит влияние президентской власти и потребует усиления регулярной армии – и тому, и другому партия противилась в принципе, и выражение «война мистера Полка…» вошло в употребление еще до того, как война началась. Ее, конечно, же, готовили загодя, и то, что она неизбежна, стало понятно после того, как отделившаяся от Мексики Республика Техас оказалась принята в Союз на правах нового штата.

И вот как раз насчет новых штатов, образовываемых на новых территориях, и возник конфликт, и даже не столько между партиями вигов и демократов, сколько между штатами Юга и штатами Севера. Вначале, сразу после победы в Войне за независимость, соперничество Юга и Севера особо не ощущалось. Но к середине XIX века интересы групп разных штатов стали расходиться. На Севере пошел процесс индустриализации. В результате центр экономических интересов стал смещаться от сельского хозяйства в сторону производства. Это особенно резко проявлялось в Пенсильвании, но в той или иной мере в штатах Севера ощущалось повсюду. Юг оставался аграрным, на что были свои причины: там был климат, подходящий для выращивания коммерческих культур, табака и хлопка, и там была дешевая рабочая сила, чернокожие рабы.

Разногласия между Севером и Югом начались с самого вроде бы простого дела – со спора о тарифах на ввоз и вывоз. Северу было желательно поддерживать высокие тарифы. При этом американские промышленные товары имели бы премущество перед иностранными, например английскими. А американское сырье, вроде хлопка, было бы труднее вывозить, и оно шло бы на продажу не в ту же Англию, а на север США.

Интересы Юга были прямо протовоположны. Плантаторам хотелось бы продавать свой хлопок тем, кто больше за него заплатит, и в этом смысле иностранцы были им милее, чем соотечественники. Да и вырученные деньги южане предпочитали тратить так, как им казалось правильным, и они решительно предпочитали делать закупки в той же Англии или во Франции, а вовсе не в Нью-Йорке или в Филадельфии.

Издавна известно, что «наиболее чувствительным органом человека является его карман…», и вскоре споры между Севером и Югом начали носить уже весьма напряженный характер. Так что меры президента Полка, который сумел ввести низкие тарифы, на Севере рассматривали как «политику, благоприятствующую Югу…», и считалось, что он смог добиться своего только потому, что число южных штатов было слишком велико, и поэтому в сенате их вес больше того, что им положено по праву. Соответственно, к увеличению числа штатов «…южного пояса…» после мексиканской войны на Севере отнеслись без всякого восторга. Почти немедленно возник вопрос – будет ли позволено рабовладение на новых территориях? Президент Полк считал это не заслуживающей внимания мелочью – завести рабовладение в пустынях Аризоны казалось ему делом совершенно непрактичным. На Севере так не думали – ведь помимо плантаций можно завести и шахты, не так ли? И преимущество дешевого труда будет на стороне Юга?

Было известно, что сам Джеймс Полк не собирается добиваться избрания на второй срок, и обе стороны, и Юг, и Север, считали важным добиться того, чтобы следующий президент в будущих спорах склонялся на их сторону.

Интересы Севера, если говорить о партийных предпочтениях, представляли виги. Они решили «не дать президенту Полку назначить себе наследника…» и с этой целью напали на него. Поскольку оспорить успех в войне с Мексикой было невозможно, оставалось атаковать слабый пункт: войну он готовил загодя и предлог для нее попросту изобрел. Так что выступление Авраама Линкольна было не случайным.

Оно было построено на платформе его партии.

III

«Отцы-основатели» США в мудрости своей разделили законодательные функции между конгрессом, представляющим население, и сенатом, представляющим штаты, и постановили, что конгрессмены избираются сроком всего на два года, в то время как сенаторы – на шесть лет. Замысел состоял в том, чтобы сенаторы были относительно независимы, а вот конгрессмены должны были, так сказать, пульс своих избирателей чувствовать непрерывно.

И Авраам Линкольн почувствовал этот пульс очень быстро. На его голову посыпалось такое количество поношений, которое никогда еще не выпадало на его долю.

То, что его клеймили газеты демократов, было предсказуемо – это входило в правила политической борьбы. Его речь, направленную против президента Полка, определили как «гнусную, негодяйскую и предательскую…». Но, что было куда хуже, к речи плохо отнеслись и очень многие виги штата Иллинойс. Президент Полк, замыслив войну, должен был исходить из того, что у него под командованием имеется регулярная армия числом не больше 7 с половиной тысяч солдат, и по понятным причинам не все они могли быть задействованы.

Поэтому срочно формировались новые части, с идеей удвоить численность армии, и сделать это нужно было в самый короткий срок, а поскольку даже такая мера далеко не покрывала всех нужд, отдельным штатам было предложено поднять свою милицию, вплоть до наполнения общей квоты в 50 тысяч человек. Быстрее всех откликнулись на Юге – и потому, что оттуда было ближе к театру военных действий, и потому, что там было много людей, с детства умевших обращаться с оружием и ездить на коне, – но прибыли контингенты и с Севера. Один из самых больших таких контингентов составили добровольцы из Иллинойса, и им выступление конгрессмена Линкольна не понравилось до крайности. Линкольн оправдывался перед своими избирателями. Он говорил, что в принципе-то он поддержал национальные усилия и проголосовал за военные кредиты и, вообще, в качестве будущего президента видит героя мексиканской войны, генерала Захарию Тэйлора, видного вига. Так что единственный пункт, по которому он разошелся с президентом Полком, заключается в том, что тот изобрел предлог для войны и тем ввел в заблуждение конгресс.

Но нет, нет и нет – ничего ему не помогало.

Он еще и усугубил свою ошибку тем, что лично разослал чуть ли не 8 тысяч копий своей речи, отпечатанных за счет конгресса. Послания эти шли по всевозможным адресам в штате Иллинойс, как живые свидетельства того, что представитель народа, мистер Авраам Линкольн, имеет свое мнение по важному вопросу. По идее, это должно было способствовать дальнейшим политическим успехам этого представителя, но сработало в обратную сторону.

Линкольна, правда, похвалила газета «Бостон Геральд», зато «Норфолк Джорнэл» сообщила своим читателям, что от речи достопочтенного джентльмена, мистера Авраама Линкольна, редакцию буквально тошнит.

Что сказать? Все это было трудно назвать успехом. Будь Линкольн кандидатом на выборах в конгресс в 1848 году, его непременно бы прокатили. Ну, он своей кандидатуры не выставлял, следуя соглашению о ротации кандидатов партии вигов в его 7-м избирательном округе. Вместо него баллотировался его бывший партнер по юридической практике, Логан. Выборы он проиграл. Газета «Иллинойс Стэйт Реджистер» обвинила в этом Линкольна. Что было и вовсе плохо, так это результат президентских выборов. По правилам, каждый штат имеет право на такое число «выборщиков», которое составляет сумма числа его конгрессменов плюс голоса его сенаторов. Ну, сенаторов от каждого штата всегда двое, а вот количество конгрессменов варьируется в зависимости от количества жителей штата.

Опять-таки, по установленным правилам, «…победитель получает все…». То есть, теоретически, выигрыш выборов с перевесом в один голос в штате с населением в несколько миллионов отдает победителю все голоса всех выборщиков этого штата. Все усилия Авраама Линкольна во время его пребывания в Вашингтоне были направлены на то, чтобы на президентских выборах 1848 года победил кандидат от вигов, генерал Захария Тэйлор.

Победу в Иллинойсе одержал его противник, демократ.

IV

Авраам Линкольн был человеком с желанием выдвинуться – другие в политику не приходят. Надо полагать, он жестоко ощущал свою неудачу в Вашингтоне и, по-видимому, испытывал искушение несколько отойти в сторону. Во всяком случае, он поначалу не стал хлопотать для того, чтобы получить пост главы комиссии по общественным землям в Иллинойсе; это была должность, на которую назначало федеральное правительство, и она неплохо оплачивалась, ее обладателю полагалось 3000 долларов в год плюс немалое влияние на то, как, кому и по какой цене учaстки этих земель могут быть проданы.

Поскольку президентские выборы в США принесли победу генералу Захарии Тэйлору, кандидату вигов, то предполагалось, что он охотно поможет видным деятелям этой партии в смысле патронажа. Или даже и не столь видным – в Вашингтон поступали прошения о назначении на пост почтмейстера Спрингфилда на том основании, что заявитель уже давно принадлежит к последователям сенатора Клея и, следовательно, является вигом в душе.

Линкольн, по-видимому, не хотел ходатайствовать за себя и полагал, что пост главы земельной комиссии не стоит борьбы с коллегами-вигами, которые тоже могут претендовать на это место. Однако по ходу дела выяснилось, что важные члены партии в силу тех или иных обстоятельств не претендуют на это место и его планируют передать некоему мистеру Баттерфилду, крупному юристу из Чикаго. Линкольн буквально взбеленился. Он был знаком с Баттерфилдом, неплохо к нему относился, но совершенно искренне полагал, что в Иллинойсе есть еще шесть-семь дюжин людей с ничуть не меньшими заслугами перед партией вигов. А между тем Баттерфилд получил поддержку самого сенатора Генри Клея, в то время как про Авраама Линкольна, бесстрашно бросившегося в бой за дело вигов, совершенно забыли.

Баттерфилд не двинул и пальцем для того, чтобы помочь избирательной кампании Тэйлора, – разве не очевидно, что назначение такого человека нанесет ущерб партии и будет большой политической ошибкой со стороны президента? И Линкольн кинулся писать письма всем людям в Вашингтоне, кто только мог, по его мнению, помочь его собственному назначению. Поскольку все надо было делать очень быстро, он даже прибег к помощи жены – некоторые письма написала она, а он их только подписал. И он действительно умудрился задержать назначение Баттерфилда на целых три недели. Это дало ему возможность лично съездить в Вашингтон для поддержки своего ходатайства.

К сожалению, Баттерфилд сделал то же самое.

В принципе стандартной практикой назначений был обычай, по которому каждый член кабинета сам подбирал себе сотрудников. Земельными делами в правительстве президента Тэйлора ведал министр по фамилии Эвинг. Он с самого начала склонялся к кандидатуре Баттерфилда, но на всякий случай запросил мнение вигов Иллинойса. Ну, многие ему написали все, что думали, – и он решил вопрос. Мистер Авраам Линкольн сильно поспособствовал тому, что Захария Тэйлор проиграл выборы в штате Иллинойс и благодарности президента не заслуживал. Линкольну отказали. Это была неудача, может быть, еще и похуже фиаско в Вашингтоне. Там в интересах партии он сделал нечто, его не одобрили его избиратели, и это стоило ему дорого. А сейчас люди, для которых он так старался, отказали ему в прошении и предпочли человека, который политически был никем. Линкольн чувствовал себя оскорбленным.

С политикой для него было покончено.

Один из трех лучших юристов Иллинойса

I

Уголовное дело об убийстве, которое слушалось в окружном суде графства Сагамон в 1858 году, вызвало огромный интерес публики. Интерес был, конечно же, не в самом деле – мало ли поножовщины случалось в штате Иллинойс, – а в том, что обвиняемого, некоего Уильяма Даффа Армстронга, защищал один из трех лучших юристов штата, мистер Авраам Линкольн.

Со времени его неудачи в Вашингтоне прошло уже около 10 лет. Все время с 1849 года и по 1854-й он посвятил только одному – занятию своей профессией. Партнерство с Билли Херндоном продолжалось, и Билли по-прежнему оставался младшим партнером, хотя заработок их юридической фирмы они теперь делили пополам. Обязанности тоже делились примерно пополам – Билли проводил все предварительные разыскания и по большей части оставался в Спрингфилде, в офисе фирмы. Выступления в суде и всевозможные разъезды доставались на долю его старшего партнера, Авраама Линкольна, и обе стороны были довольны своим сотрудничеством. Компания «Линкольн и Херндон» бралась за многие дела, запрашивала недорого, часто выигрывала, и у нее не было отбоя от клиентов.

Известность фирме приносила и репутация ее старшего партнера, Авраама Линкольна. Было известно, что однажды, получив от клиента чек в 25 долларов, он вернул ему 10 со словами: «Это слишком много». Такие слова от юристов люди слышали не часто. Tак что, вполне возможно, фирма потеряла 10 долларов в гонораре, но выиграла куда больше с точки зрения рекламы. Случай с частично возвращенным гонораром стал широко известным.

Куда менее известным был тот факт, что Авраам Линкольн, находя свои умственные способности недостаточными и полагая, что их можно укрепить упражнениями, прочел математические труды Евклида и не успокоился, пока в них не разобрался. Репутация фирмы росла, и примерно с середины 1850-х Линкольн и его партнер все чаще работали уже не с частными лицами, а с корпорациями. Это было намного выгоднее, а заботы о гонораре были важны, потому что никаких других источников дохода у Линкольна не было. Как правило, он занимался делами, связанными с собственностью, и по уголовным делам в суде не выступал. Однако за дело Уильяма Армстронга он все-таки взялся и при этом отказался от всякого вознаграждения. Собственно, с клиента нечего было и взять – он был из бедной семьи. Но за него попросила его мать – Авраам Линкольн знал ее покойного мужа еще со времен Нью-Сэйлема, они даже дружили в ту пору. Он посмотрел материалы дела – и взялся за защиту. Обстоятельства, надо сказать, не благоприятствовали его клиенту. Он безусловно участвовал в пьяной драке, которая кончилась убийством.

Обвинялись двое – некто Норрис, который ударил убитого поленом по голове, и Уильям Армстронг, который якобы использовал какую-то железку. Считалось, что смертельный удар нанес покойному именно Уильям Армстронг. Имелся свидетель обвинения, который это видел. Свидетелей защиты не нашлось.

Делу предстояло разбирательство в суде.

II

Адвокат Уильяма Армстронга, несмотря на свою громкую репутацию, вел себя скромно. На взволнованную речь обвинения ответил сдержанно, сказав только, что полностью согласен с высокими принципами общественного блага и поддержания порядка, на которые ссылается его оппонент. И сожалеет о поведении своего подзащитного, который, вне всяких сомнений, действительно участвовал в пьяной драке. Сожалеет об этом и сам подзащитный, однако виновным в убийстве себя не признает.

Далее обвинение вызвало своего свидетеля. Тот во всех подробностях описал то, что он видел – и как завязалась драка, и как она шла, и кто ударил кого, в каком порядке, и чем. Он видел, сказал свидетель, как обвиняемый ударил жертву чем-то острым прямо в глаз, и на этом все и кончилось. Обвинение прекратило допрос свидетеля, и теперь, согласно правилам перекрестного опроса свидетелей, настала очередь защиты.

Мистер Авраам Линкольн был вежлив и предупредителен. Он задал свидетелю только один вопрос, который мог поставить его показания под сомнение: каким образом очевидцу удалось разглядеть все происходящее в таких подробностях, если драка происходила ночью и смотрел он на нее с изрядного расстояния?

Свидетель поспешил развеять сомнения защиты. Он сказал, что в ту памятную ему ночь ярко светила луна и что ему было видно все как на ладони. Адвокат подсудимого выразил свое полное удовлетворение таким ответом и начал задавать другие вопросы. Все они относились к подробностям драки, уже описанным свидетелем, так что тот отвечал на них охотно и подробно. Линкольн слушал свидетеля, не перебивая его ни на минуту. Каждый раз, когда показания по определенному пункту заканчивались, он спрашивал свидетеля – видел ли он все это сам? «Это было ночью, но луна светила ярко?» – спрашивал Линкольн. Каждый раз он получал полное подтверждение – да, свидетель все видел собственными глазами. «Но ведь убийство произошло еще в 1857 году, а сейчас уже 1858-й. Не изменяет ли свидетелю память?» – спрашивал адвокат. «Нет, не изменяет», – отвечал свидетель, он все помнит совершенно отчетливо. «Можетe ли вы в этом поклясться?» – спрашивал адвокат.

«Да, конечно, – отвечал ему свидетель. – И да поможет мне Бог!»

Судебное слушание, разумеется, шло по правилам, установленным для суда присяжных, и допрос свидетеля продолжался достаточное время для того, чтобы в умах членов жюри сложилось полное впечатление того, что свидетель уверен в своих словах настолько, насколько может быть уверен в этом только очевидец, который и описывает суду случившееся так, как он его видел собственными глазами.

После этого мистер Авраам Линкольн полез в карман своего длиннополого сюртука, долго там рылся и наконец вытащил оттуда довольно потрепанную книгу. Это был местный альманах выпуска 1857 года, содержавший в себе массу сведений, полезных для фермеров. В частности, там содержались сведения о фазах луны за весь год, и согласно альманаху в то время, когда убийство произошло, луна не светила совсем. Хохот, разразившийся в зале, трудно даже описать. Судья напрасно стучал своим молотком, призывая к восстановлению порядка, – жюри присяжных хохотало вместе с залом, да и самому судье приходилось сильно напрягаться, чтобы сохранить серьезность, – у него самого от смеха текли слезы по щекам. Судебное заседание, собственно, можно было закрывать прямо сразу.

Согласно правилам сомнение толковалось в пользу обвиняемого, а вину следовало доказать так, чтобы не было «reasonable doubt» – «разумного сомнения».

Уильям Армстронг был оправдан и освобожден из-под стражи прямо в зале суда.

III

Понятно, что не все дела юридической компании Линкольна выигрывались в таком ярком театральном стиле, как то, что было описано выше. Случалось, что они и вовсе не выигрывались, – но, тем не менее, выигрывались достаточно часто для того, чтобы к нему обращались все более и более платежеспособные клиенты. Вот их-то дела и создавали фирме репутацию – на карту, как правило, ставились существенные интересы и очень существенные деньги.

В 1851 году к услугам Линкольна прибегла компания, проложившая железную дорогу через графство Сангамон, которая включила центр Иллинойса в общую сеть железнодорожного сообщения от Бостона и до Миссисипи. Суть дела состояла в том, что один из крупных акционеров дороги, некто Джэймс Баррет, отказался выплатить те деньги, что он обещал внести, на том основании, что правление железной дороги изменило ее трассу вопреки его возражениям.

Баррет владел четырьмя с лишним тысячами акров в местах, через которые по первоначальным планам должна была пройти дорога, и он надеялся, что тогда ценность его земли сильно возрастет. Но поскольку трассу из соображений стоимости прокладки дороги сместили в сторону, он остался ни с чем и в связи с этим платить за купленные им акции железной дороги не пожелал.

Дело было действительно важным.

Как сказал Линкольн в своем общем обращении к суду: «…если мистер Баррет будет признан правым, то решение суда в его пользу установит прецедент, согласно которому акционеры будут в состоянии нарушать подписанный ими ранее контракт по покупке акций…»

Верховный суд штата Иллинойс принял аргументы Авраама Линкольна и решил, что акционеры не должны нарушать взятые на себя обязательства. Они, разумеется, вправе продать свои акции, но не вправе отказываться платить за уже купленное.

Этот успех привел к тому, что к Линкольну обратились уже из правления могущественной Иллинойсской Центральной железной дороги. У них возникла проблема, связанная с налогами. Для поощрения строительства дорог, оживлявших коммерцию, штат даровал Иллинойсской Центральной железной дороге осовобождение от всех налогов, кроме ежегодного платежа за лицензию («чартер»). Но графство Маклин оспорило это решение и в пределах границ графства обложило дорогу налогом на недвижимость.

Дело слушалось в Верховном суде штата в 1854 году. Графство Маклин представляли бывшие партнеры Линкольна по юридической практике, Логан и Стюарт, так что у него были сильные оппоненты. Спор затянулся и был окончательно разрешен только в 1856 году. Победил Линкольн, доказавший, что штат имеет право освобождать земельную собственность от местных налогов, даже если отдельные графства с этим несогласны, ибо закон штата стоит выше местных установлений. В подтверждение этого правила были привлечены примеры из юридической практики штатов Нью-Джерси, Мэриленда, Алабамы, Индианы, Миссисипи и Южной Каролины – и суд не стал дальше спорить. Дело было успешно решено, оставалось только уладить вопросы гонорара. По установившемуся обычаю, юрист имел право требовать гонорар, увязанный со «стоимостью вопроса…», и Линкольн запросил две тысячи долларов. Ему отказали.

Управление железной дороги сообщило своему юристу, что он требует ставку, не соответствующую его статусу, и попросило пересмотреть счет. Он так и сделал и представил новый счет, в котором требовал уже не две, а пять тысяч долларов. А когда ему отказали еще раз, обратился в суд. Дело слушалось в суде того самого графства Маклин, с которым управление железной дороги уже судилось, как раз пользуясь советами Авраама Линкольна. Суд рассмотрел иск Линкольна, в котором, во-первых, было документально доказано, что его услуги сберегли Иллинойсской Центральной железной дороге примерно полмиллиона долларов, во-вторых, что подобные же иски других графств штата Иллинойс разорили бы дорогу полностью.

Суд решил дело в пользу Линкольна – и управление дороги не стало это решение оспаривать в следующей инстанции. Было решено, что услуги мистера Линкольна стоят столько, сколько он за них запросил, ибо он, бесспорно, один из трех лучших юристов штата Иллинойс. И коли так, то правление будет обращаться к нему и дальше. А возникший спор, ну что же, это «strictly business, nothing personal» – «просто бизнес, ничего личного». Иллинойсская Центральная железная дорога в конце концов занимается бизнесом.

Она готова платить за высокую квалификацию.

Стивен Дуглас как государственный деятель

I

Стивен Дуглас был, право же, одаренным человеком. Точно так же, как и Линкольн, он попал в Иллинойс со стороны, только что приехал из Вермонта, а не из Индианы, и точно так же, как Линкольн, начинал с низов. Положим, не лесорубом, а учителем, но, тем не менее, собственных средств у него не было никаких, и успехом он был обязан исключительно своим собственным талантам. Точно так же, как и Линкольн, он сочетал юридическую деятельность с политической, только делал это не в пример успешнее. Пиком его карьеры в Иллинойсе был пост государственного секретаря этого штата, а дальше уж его горизонты стали пошире, и он ориентировался на политику в Вашингтоне, а не в Спрингфилде. После двух сроков в палате представителей конгресса в 1846-м он был избран в сенат и сразу же оказался там влиятельным человеком. У него был редкий дар распутывать самые запутанные узлы и находить решения для не решаемых вроде бы вопросов.

Сразу после войны с Мексикой возник острейший вопрос – как организовать захваченные новые территории? Ключевым моментом тут был вопрос о том, можно ли вводить рабство в новых штатах, которые будут там образованы?

Южные штаты были категорически «за», северные штаты были категорически «против», поселенцы в Калифорнии требовали немедленного предоставления им статуса штата, при этом рабство в Калифорнии было запрещено по все еще остающемуся в силе законодательству Мексики – и получалось, что Калифорния станет новым штатом, свободным от рабства. В общем, страсти разгорелись нешуточные.

В 1847 году голосующая сила Севера в палате представителей уже сильно превышала силу Юга. Число представителей штата в нижней палате конгресса зависело от численности населения штата. Так вот, на Севере и населения было намного больше, и в зачет шли все жители штата. А на Юге полный голос имели только белые, а рабы учитывались довольно своеобразно – их владельцы получали как бы «кредит» в 2/3 голоса за каждого раба, которого они имели, и суммарное число добавлялось к населению избирательных округов. Ясно, что в этом случае южане получали в конгрессе больше голосов, чем им было бы положено по числу реально голосующих, но меньше, чем им было бы положено, если бы негров считали людьми, а не абстрактными 2/3 человека.

Таким образом, все политическое влияние Юга в спорах с Севером держалось только на том факте, что в том же 1847 году в союз входило 15 рабовладельческих штатов и всего 14 штатов, свободных от рабовладения. В сенате у Юга было большинство, и всякую попытку увеличить число «свободных штатов» там воспринимали как «агрессию Севера с целью подавить иcконные свободы…». Влиятельные сенаторы Юга заговорили об отделении от Союза, попирающего их права.

Новый президент, генерал Захария Тэйлор, избранный на место президента Полка, сухо сообщил, что в этом случае он «повесит мятежников, в точности так, как он вешал дезертиров…». И добавил, что мера эта будет применена и к сенаторам. Ему, надо сказать, поверили.

В ходе недавно закончившейся войны с Мексикой из армии США дезертировало и перешло на сторону врага столько ирландцев-католиков, что мексиканцы сформировали из них отдельный батальон. Так вот, генерал Тэйлор в случае, если они попадали в плен к американцам, без всяких разговоров их вешал. В общем, неизвестно, до чего дошло бы дело, если бы не два дополнительных обстоятельства. Во-первых, президент США Захария Тэйлор, грозивший мятежным сенаторам виселицей, внезапно умер. Bо-вторых, глава партии вигов Генри Клей нашел выход. Он предложил некий компромисс.

II

Проблема, собственно, была не нова, как, впрочем, и ее разрешение. По мере продвижения западной границы возникали новые штаты, и надо было как-то решать вопросы их баланса, чтобы уравновесить интересы и рабовладельческих, и «свободных» штатов. И вот в 1820 году было достигнуто соглашение, которое получило название «миссурийский компромисс» – штат Миссури был принят в Союз как рабовладельческий, а штат Мэн – как свободный.

На будущее было решено, что рабство запрещалось только севернее 36˚30˝ с. ш. и западнее р. Миссисипи. Было решено в дальнейшем принимать в Союз по два штата, из которых один должен быть свободным, а другой – рабовладельческим.

Поскольку с Калифорнией получалась накладка, сенатор Клей предложил политический компромисс: Калифорния все-таки допускалась в Союз в качестве свободного штата, закон новых штатов, Юта и Нью-Мексико[1], предоставлял решение этого вопроса населению, но Югу была сделана важная уступка. В «миссурийском компромиссе» был так называемый раздел номер восемь, который гласил следующее:

«…Настоящим устанавливается, что на территории, уступленной Францией Соединенным Штатам под названием Луизиана, которая находится к северу от тридцать шестого градуса тридцати минут северной широты и не включена в пределы штата, рассмотренного этим актом, навсегда запрещаются рабство и подневольный труд, кроме случаев наказания за преступление, о чем заинтересованные стороны должным образом оповещаются. Определено, что всегда, когда на данную территорию проникает человек, избегающий законно признаваемых в любом штате и территории Соединенных Штатов подневольного труда или службы, этот человек должен быть законным образом задержан и передан человеку, требующему от него вышеупомянутой работы или службы…».

Так вот, согласно соглашению, предложенному Генри Клеем, новые территории севернее установленной черты оставались свободными, но зато подтвeрждалось, что бежавших на эти территории рабов полагалось выдавать обратно. Южане долго настаивали на том, чтобы беглецов, достигших Севера, возвращали на Юг. Это вызывало острейшие разногласия: северяне полагали, что рабство на Юге есть неискоренимое зло, и, за редкими исключениями, особо с ним не боролись, но выдавать уже достигших их границ беглецов не хотели. Дело доходило до вооруженных конфликтов с охотниками за беглыми рабами, и тогда приходилось вмешиваться федеральной власти. В общем, Юг оценил уступку положительнo.

Hо, тем не менее, «компромисс 1850-го» все никак не мог пройти через сенат, достаточного большинства никак не набиралось. И тогда Стивен Дуглас, совсем молодой сенатор первого срока, предложил замечательное решение – он поделил проект законодательства, предложенный Генри Клеем, на несколько частей. Люди, которые всей душой поддерживали статус штата для Калифорнии, ни за что не проголосовали бы за возвращение беглых рабов их владельцам – и наоборот, конечно. И оказалось, что по каждoй из этих отдельных частей все-таки можно собрать большинство – только каждый раз оно собиралось из разных элементов электората.

Это искусство Стивенa Дугласa оказалось высоко оценено.

Oн легко выиграл новые выборы в сенат, и даже стал председателем комитета сената по устройству новых территорий, тo ecть лицом влиятельнейшим. И вот однажды Дугласy пришла в голову хорошая идея.

В eгo родном штате, Иллинойсe, железнодорожные компании очень интересовались проведением линий от Чикаго в направлении к Калифорнии. Потенциальная трасса лежала через территорию Небраски и Канзаса. Hо решить вопросы с отведением под нее земли могло решить только федеральное правительство, потому что штатов на этой территории еще не было. Для поддержки проекта Стивену Дугласу было необходимо получить голоса южных сенаторов – иначе дело не выходило. За помощь они запросили высокую цену, и Дуглас пообещал им попробовать ее уплатить.

Он инициировал в сенате так называемый «Акт Канзас – Небраска».

III

Закон Канзас – Небраска (англ. Kansas – Nebraska Act), который был предложен Стивеном Дугласом и в мае 1854 года принят конгрессом, предоставлял населению территорий Канзас и Небраска самостоятельно решить вопрос с узакониванием или запретом рабовладения. Звучало это все невинно – ну, действительно, почему бы населению новых территорий самому не решить, какое политическое устройство подходит ему больше? Но поскольку oбе эти территории лежали севернее разделительной черты, тo получалось, что Акт отменял компромисс 1820 года?

Да, дело обстояло именно так.

Канзас и Небраска приравнивались к Нью-Мексико и Юте – рабовладение делалось там в принципе возможным, все зависело от «выбора населения…». Это и была та цена, которую требовали от Дугласа его партнеры, влиятельные сенаторы Юга, и он согласился ее уплатить, прекрасно понимая, что это вызовет бурю. Какими мотивами руководствовался Стивен Дуглас, мы, конечно, знать не можем, а можем только гадать. В принципе можно предположить общественный интерес: железнодорожная связь бурно развивающегося Чикаго с не менее бурно развивающимся Сан-Франциско должна была сильно оживить коммерцию в обоих регионах. Иллинойсская Центральная железная дорога должна была крупно на этом заработать, а сенатор Дуглас к этому времени был уже весьма состоятельным человеком, и в числе его прочих деловых интересов был и немалый пай как раз в этой компании.

Он мог вполне искренне хотеть помочь Югу и дать ему некую компенсацию за «потерю Калифорнии». B 1847-м он женился на юной красавице из состоятельной южной семьи и получил за ней в качестве приданого долю в обрабатываемой рабами плантации в штате Миссисипи. Положим, ему пришлось устроить так, что непосредственно к плантации он отношения как бы не имел – ему, в его положении сенатора от свободного штата Иллинойс, это было бы неудобно.

У желания сделать одолжение сенаторам Юга могли быть и другие, не столь очевидные побуждения. Стивен Дуглас был человек расчетливый и дальновидный. Однажды он сделал широкий жест – подарил под застройку баптистского колледжа участок земли в лучшей зоне Чикаго. О его щедрости заговорили по всему штату – Стивен Дуглас сделал городу поистине царский подарок[2]. Потом, правда, оказалось, что ему принадлежат и другие участки, примыкающие к будущей застройке, и что их цена в результате дара почти удвоилась, даритель очень неплохо заработал на своем порыве к добру, но это все выяснилось потом.

Так вот – дружеское внимание к запросам важных людей, представлявших в сенате штаты Юга, могло оказаться очень полезным козырем в случае, если бы сенатору Стивену Дугласу однажды пришла бы в голову мысль попытать удачи в президентской гонке. Как бы то ни было, Стивен Дуглас сделал свой выбор, внес законопроект в конгресс и очень поспособствовал его принятию.

«Акт Канзас – Небраска» сыграл роль спички, брошенной в лесу во время засухи. Такая спичка начинает пожар.

Примечания

1. Соглашение, таким образом, давало возможность экспансии рабовладения на территории Нью-Мексико и Юты, граничащих с востока с Калифорнией, – но не севернее. Там начиналась территория Орегон, и она была заранее расписана как место для свободного штата или штатов.

2. Этот участок оценочно стоил 50 тысяч долларов, что в 10 раз превышало гонорар, который Авраам Линкольн запросил у Иллинойсской Центральной железной дороги и который прaвление сочло непомерным.

Рождение новой партии

I

Сторонников «аболиционистов» в США по-русски, наверное, следовало бы звать «отменяльщиками». Английское слово «abolitionism» пошло от латинского «abolitio», «отмена», и означало движение, добивающееся отмены какого-либо закона. Ну, в случае США второй трети XIX века это означало отмену закона о рабстве. Движение это было импортировано из Англии, где оно зародилось уже давно и преуспело настолько, что рабовладение там было запрещено.

И даже более того. Давление общественного мнения вынудило английское правительство заняться борьбой с работорговлей. К работорговцам в Англии через некоторое время и вовсе стали относиться как к пиратам, и грозный флот Великобритании, в ту пору истинной «Владычицы морей», вымел их со всех морей.

В США к 30-м годам XIX века они такими успехами похвастаться не могли, но, тем не менее, издавали свою газету «Liberator» – «Освободитель» и оформились в Американское общество борьбы с рабством. Они не были едины. То есть рабство-то все аболиционисты универсально считали злом – проблема была в том, что делать дальше. Тут их мнения расходились, образуя полный спектр от мирной просветительской деятельности и до вооруженной борьбы. По понятным причинам аболиционисты могли действовать открыто только в свободных штатах, но, надо сказать, их и там не очень-то жаловали. Их винили в том, что их идеи ставят под угрозу союз Севера и Юга, а к тому же и противоречат Конституции США [1].

Понятно, что аболиционисты, принципиальные противники рабства, встретили «Акт Канзас – Небраска» в штыки – но теперь, в 1854 году, их стали слушать куда внимательнее. Проповеди на тему «человек человеку – брат» имели хождение разве что в благочестивых общинах квакеров где-нибудь в Пенсильвании или в среде интеллигенции в штате Массачусетс.

B свободных штатах вроде Иллинойса на все это плевать хотели – негров там не любили. Но фермеры, тяжким трудом поднимавшие новые земли, считали, что само по себе наличие рабовладения унижает их достоинство как свободных людей, потому что получается, что они делают ту же работу, которую в рабовладельческих штатах делают негры, сведенные до положения домашнего скота.

К тому же во всех штатах Севера, примыкающих к западной границе, было сильно движение «free soil» – «фри-сойл», «свободная почва». Идея тут была простой и понятной – земли на западе много, и она принадлежит тому, кто поливает ее потом. Томас Линкольн, отец Авраама Линкольна, был как раз таким «фри-сойлером» – только он об этом и не подозревал, а просто принимал как свое естественное право.

Для людей такого типа казалась невыносимой сама мысль о том, что в Канзасе, то есть сразу на запад от Иллинойса, им перейдут дорогу богатые люди, с деньгами и с рабами, и отнимут у них их будущую землю, их еще не полученное добро.

Наконец, где-то в 1840-х и 1850-х годах возникла партия «Know Nothing» «Ничегонезнаю». Можно сказать – партия «ничегонезнаек»? Название получилось следующим образом – партия была секретной, и на вопрос о ее деятельности полагалось отвечать: «Ничего не знаю». Это было националистическое движение, в его ряды принимали только тех, кто был рожден в США, был протестантом и при этом происходил из Англии или Шотландии. Католиков-иммигрантов полагалось искоренять, ибо они «враждебны американским ценностям и управляются Папой римским…». Может быть, в наши дни где-нибудь в России их бы считали «партией борьбы с понаехавшими». Они действовали не только на Севере, но и на Юге, но в силу множества причин нищие ирландцы-католики оседали главным образом в Нью-Йорке, а немецкие иммигранты, все больше фермеры и тоже католики, двигались на запад, куда-нибудь в Иллинойс, – и встречали там серьезное сопротивление.

Bозможность введения рабовладения в Канзасе не нравилась ни иммигрантам, ни «ничегонезнайкам» – это уменьшало их шансы на получение там земли. Hо стороны ненавидели друг друга и договориться об общей программе не могли. Pазобщенная и бестолковая оппозиция «Акту Канзас – Небраска» шумела на митингах – толку от этого шума не было никакого.

Так все и шло – вплоть до октября 1854 года.

II

Сенатор от Иллинойса Стивен Дуглас был умным человеком. Результаты местных выборов, прошедших в Иллинойсе, его не обрадовали, и он решил «разъяснить свою позицию…». В течение двух месяцев, с начала августа и до начала октября 1854 года, он колесил по штату, выступая на политических митингах. Любимой темой у него было поношение аболиционистов – в Иллинойсе их, в общем, не любили. Иногда можно было покритиковать и «ничегонезнаек» – это зависело от населения округа. Если там было много новых иммигрантов, то такого рода критика собравшейся аудиторией воспринималась очень позитивно. Но главным мотивом выступлений сенатора было прославление исконно американского принципа самоуправления – пусть жители Канзаса и Небраски сами определят форму устройства своих штатов, не спрашивая мнения федеральных властей. И не надо беспокоиться о том, что они могут выбрать рабовладельческий строй, – во-первых, это их дело, во-вторых, природные условия не таковы, чтобы рабовладение имело тут какие-то преимущества.

По доброй американской традиции оратору полагалось выслушать и возражeния. Hо своих обычных оппонентов Стивен Дуглас громил легко, они не могли с ним тягаться. Митинг в Спрингфилде 3 октября прошел как обычно, но был прерван проливным дождем и перенесен на следующий день, на этот раз под крышу здания палаты представителей. Дуглас договорил свою речь, был вознагражден бурными аплодисментами и на следующий день пришел выслушать возможные возражения.

Слово на этот раз взял известный местный юрист, мистер Авраам Линкольн.

Начал он издалека – сказал, что ничуть не сомневается в добрых намерениях сенатора Дугласа. Дальше, однако, он перешел к критике и сказал своим слушателям, что все разговоры о том, что рабовладение не найдет себе применения в Канзасе, – это так, «колыбельная», ее и поют-то для того, чтобы дети заснули. Канзас мало чем отличается от северной части штата Миссури, – а там рабовладение цветет. И получается, что новые поселенцы, которые двинутся в Канзас и Небраску из Иллинойса, столкнутся там с поселенцами из Миссури. И понятно, что с их деньгами и с их рабами лучшие земли достанутся именно им, и тогда конец свободному фермерскому земледелию. Дальше Линкольн перешел к любимой теме Дугласа – священной воле местного населения избирать себе ту форму правления, которая ему подходит. Он сразу же согласился с тем, что действительно, местные законы подходят для местных условий, и если в Виргинии с ее протяженным атлантическим побережьем есть смысл регулировать добычу устриц, то в Индиане это совершенно ни к чему. Но вопрос о рабстве носит другой характер, и его решение зависит от того, «признается ли негр человеком…».

И дальше Линкольн сказал, что вот тут-то и есть критический пункт его разногласий с сенатором Дугласом. Они согласны в том, что рабовладение в США существует и что, по-видимому, это прискорбный факт, с которым приходится как-то сосуществовать. Но само по себе рабство неприемлемо с моральной точки зрения, потому что «ни один человек не может быть так хорош, чтобы править другим без его согласия…». И дальше он начал громить довод Дугласа о том, что «отцы-основатели», закладывая фундамент нового государства, не упоминали отмену рабства как необходимость. Линкольн утверждал, что они много чего не упоминали, – например, необходимость исцеления рака, – но можно ли сомневаться, что революционеры, провозгласившие самоочевидной истиной равенство всех людей, сделали бы исключение из этого правила, например для хромых? Конечно же нет? Если так, почему негры исключены из сословия людей и приравнены к животным, которых можно покупать и продавать?

И Линкольн вернулся к своему вопросу: «…признается ли негр человеком…»?

III

Нельзя сказать, что эффект eгo речи сказался немедленно. Уже на следующий день Линкольнa в пух и прах разнесли в газете «Register», издаваемой соратникaми Дугласа: на видном месте была помещена как бы эпитафия, посвященная бывшему конгрессмену, Аврааму Линкольну, который похоронил сам себя, сказав нечто уж совсем несообразное с логикой. Но другие люди посмотрели на это совсем иначе. Линкольну его политические друзья посоветовали ездить вслед за Дугласом и на каждом митинге, где тот будет выступать, говорить то же. Линкольн так и сделал. И чем больше Стивен Дуглас старался обьяснить избирателям свою точку зрения, тем больше он способствовал тому, что слушали и Линкольна, – и его речь встречала нечто большее, чем одобрение.

Она произвела эффект кристаллика, брошенного в перенасыщенный соляной раствор, – вокруг нее начался процесс политической кристаллизации. Постановка вопроса, сделанная Линкольном, переводила разговор о распространении рабовладения на территорию Канзаса и Небраски на уровень морали, и при этом так, что не предполагалось никаких крайностей, вроде освобождения рабов в штатах Юга. Коли так, то появлялась точка зрения, с которой могли согласиться и аболиционисты, и «фри-сойлеры», сторонники свободного фермерского земледелия, и «ничегонезнайки», и новые иммигранты-католики: действительно, разве негры не люди?

Как оказалось, не обязательно признавать их равными – пункт, который отвергался всеми, кроме аболиционистов, – достаточно признать их людьми. И все, вопрос о распространении рабовладения на новые территории снимался сам собой.

Из этого положения вещей были сделаны определенные выводы – Линкольна ввели в состав правления новой партии, названной республиканской, причем сделано это было не только без его просьбы, но даже и без его согласия.

В графстве Сагамон, к которому относился Спрингфилд, Линкольна избрали в законодательное собрание штата Иллинойс чуть ли не со 100 %-ным результатом. Он, однако, заявил самоотвод, и не из излишней скромности, а потому, что у него появилась цель куда как покрупнее – предстояли выборы нового сенатора, и у Линкольна были большие шансы на успех. К сожалению, ничего из этого не вышло. Пост сенатора доставался тому, кто сумел бы набрать необходимое большинство среди членов палаты представителей Иллинойса – и против кандидатуры Линкольна восстали абсолютно все сторонники партии демократов, даже те, кто был согласен с ним в отношении «Акта Канзас – Небраска».

В итоге он подошел на волосок к достижению заветной цели, но все-таки не достиг ее, понял, что стать сенатором уже не сможет, и в такой ситуации сделал смелый политический ход – по просьбе Линкольна его сторонники проголосовали за кандидата от демократов, стоявшего за отмену Акта. Авраам Линкольн был политиком и знал, что благодарность в политике – продукт скоропортящийся. Так что на признательность со стороны победителя он не рассчитывал. Но избрание человека, стоявшего против Стивена Дугласа, бесспорного лидера демократов Иллинойса, вносило раскол в демократическую партию и лишало Дугласа союзника в будущих заседаниях сената. Пожалуй, можно допустить и ту мысль, что сама по себе возможность причинить неприятность Стивену Дугласу не была Линкольну неприятной. Он был человеком вовсе не злым, и не сказать, чтобы мстительным. Но все-таки Дугласа он очень не любил.

IV

На сьезде редакторов газет, выступавших против «Акта Канзас – Небраска», был только один человек, не относившийся к газетчикам. Звали его Авраам Линкольн, и свою речь он начал с того, что рассказал об истории, якобы с ним произошедшей. Выступал он на митинге, и тут одна пожилая дама, сидевшая в первых рядах, сказала ему, что он – «…самый неприбранный и непригожий джентльмен из всех, кого она когда-либо видела…». Ну, Линкольн сказал ей, что ему очень жаль, но, к сожалению, поправить тут он ничего не может. Его внешность, такая, какая она есть, ему дана и от него не зависит.

«Да, – согласилась его собеседница, – думаю, что так и есть. Но почему бы вам не бросить выступления с речами и не остаться попросту дома?»

Аудитория наградила оратора смехом и рукоплесканиями. Газетчики – люди ушлые, и они ценили острое словцо. Tем более что Линкольн для описания своей неприглядности использовал слово «homely» – простой, пресный, неухоженный, скучный, у которого один корень со словом «home» – родной дом, в значении собственного очага. По-русски так не скажешь, но аудитория у Линкольна была англоязычная, и ей он угодил.

Ну, когда публика отсмеялась, начались уже разговоры о деле. Было принято решение добиваться отмены «Акта Канзас – Небраска» и настаивать на восстановлении компромисса, достигнутого в 1850 году. За словами последовали и действия. 25 мая 1856 года в Иллинойсе была организована республиканская партия. Собственно, партия с таким названием уже как бы была, но число ее сторонников было маленьким, и влияния она не имела.

Сейчас, в мае 1856 года, все было иначе.

Все, кто был недоволен «проектом Стивена Дугласа», нашли наконец общий дом и назвали его республиканской партией. Политическая платформа партии была выстроена так, чтобы «собрать под один шатер…» максимальное количество людей. С одной стороны, твердо говорилось, что ни религия, ни место рождения не имеют никакого значения, – и это заявление грело души немцев и ирландцев. С другой стороны, утверждался приоритет общественных школ перед частными религиозными школами, что снимало опасения «ничегонезнаек» перед «разрушающим проникновением папизма…».

Но, понятное дело, главным пунктом был вопрос об аморальности рабства. Тема педалировалась на все лады. Когда в южных газетах сравнили участь раба, старость которого была обеспечена, с участью белого работника на Севере, который вполне мог умереть в глубокой нищете, это было интерпретировано как призыв к введению рабства и для белых.

Страсти раздувались еще и новостями, приходившими из Канзаса. В старое время потоки переселенцев с Юга и потоки переселенцев с Севера никогда не пересекались. Миграция в общем шла на запад от исходных, «родительских» штатов и двигалась вместе с границей. Сейчас в Канзасе эти потоки не только встретились, но и столкнулись. Поскольку никаких кадастров земельной собственности создано не было, споры решались револьвером и ножом Боуи[2].

А это такая штука, что может быть длиной сантиметров в 30 и уж скорее напоминает меч. Tак что бои в Канзасе разгорались нешуточные. Линкольн говорил, что «в Канзасе насилие рождает насилие…», и он ничуть не преувеличивал остроты проблемы. Обе стороны – и сторонники свободных земель для ферм, и сторонники плантаций и рабовладения – начали организовываться в вооруженные отряды. Им, конечно, всячески помогали, и не только материально, политические битвы шли в обеих палатах конгресса. Обе стороны – и Юг, и Север – обвиняли друг друга в вероломстве. Помимо этой грызни, дело осложнялось еще и тем, что на 1856 год приходились президентские выборы.

У республиканской партии серьезных шансов на выборах не было.

Примечания

1. Конституция решение этого вопроса действительно оставляла на усмотрение отдельных штатов – иначе бы Союз попросту не состоялся.

2. Нож Боуи – крупный нож с обухом, на котором у конца выполнен специальный скос, имеющий форму дуги («щучка») таким образом, чтобы острие клинка было направлено немного вверх. Зачастую эта часть обуха затачивается; многие ножи Боуи имеют крестовину. Нож назван по имени изобретателя – Джеймса Боуи, героя техасской революции.

Выборы как метод ведения войны

I

Президентская кампания выборов в США идет как бы в два этапа – сначала подсчитываются голоса избирателей по каждому штату отдельно и определяется, кто же из выставленных кандидатов победил в этот раз. Потом победитель получает голоса так называемых выборщиков от каждого штата. Их число равно числу представителей данного штата в обеих палатах конгресса, то есть два «сенаторских» голоса есть всегда, а вот остальное зависит от того, сколько же в штате живет народу.

Что тут очень важно, так это правило: «победитель получает все…».

Hеважно, как разложились голоса избирателей внутри штата, а важно, кто выиграл штат, ибо в зачет на выборах президента идут только голоса выборщиков. Taк было задумано с самого начала. Bо-первых, таким образом подчеркивалcя суверенитет отдельных штатов, во-вторых, усиливалacь легитимность избрания главы исполнительной власти всего Союза.

Результаты, получающиеся при такой системе, можно проиллюстрировать на примере выборов 1852 года. За Фрэнклина Пирса, кандидата от демократической партии, было подано 1 607 510 голосов, то есть, круглым счетом, один миллион и шестьсот тысяч.

За Уинфилда Скотта, его главного соперника и кандидата от партии вигов, было подано 1 386 942 голоса, то есть чуть меньше одного миллиона и четырехсот тысяч. Разница не так уж велика, и в процентах это видно еще нагляднее: 50,8 % за Пирса и 43,9 % за Скотта.

Но вот с отраженными в голосах выборщиков результаты получились такие: Пирс получил 254 голоса, а Скотт – всего 42. Народ высказался – если считать по победам в отдельных штатах, демократы выиграли президентские выборы 1852 года, и при этом – с огромным перевесом.

Однако в 1854 году Стивен Дуглас пробил через конгресс свой знаменитый «Акт Канзас – Небраска» – и тем вызвал такую лавину, которая поколебала все сложившиеся правила. Прежде всего, pезкое обострение спора между Севером и Югом раскололо обе общенациональные партии – и демократов, и вигов, причем настолько, что виги и вовсе сошли со сцены.

Казалось бы, это должно было дать демократам огромное преимущество – но у них, увы, не было ни единого кандидата, который был бы приемлем и для Севера, и для Юга. В частности, Стивен Дуглас, завоевав симпатии сенаторов-южан, подорвал всякое к себе доверие на Севере.

В итоге кандидатом от демократов стал Джеймс Бьюкенен. Он был заслуженным дипломатом, бывшим государственным секретарем, то есть министром иностранных дел, но его главным плюсом было то, что он не имел никакого отношения к «Акту Канзас – Небраска». И по уважительной причине – он в то время был послом США в Лондоне.

Так что выбор демократов остановился на нем.

У политических противников демократической партии тоже были огромные проблемы. «Ничегонезнайки» организовались как Американская партия и в качестве кандидата выдвинули Милларда Филлмора, бывшего президента. Он был ничем не выдающимся политиком, президентский пост получил как вице-президент, просто как бы в наследство после смерти своего предшественника, и особых надежд Американской партии не внушал. Но слишком уж мало времени было у нее на подготовку, из известных людей никого другого они найти просто не успели.

У сторонников вновь образованной республиканской партии были такие же проблемы. Они наскоро подверстали к своей программе Джона Фримонта, сенатора от нового штата – Калифорнии. Политик он был никакой, но как офицер и исследователь пользовался известностью, и пресса именовала его «великим следопытом». Опять-таки, за неимением других людей с именем, известным общенационально, подошел и он. Более серьезное обсуждение вызвала кандидатура вице-президента – тут были споры. В числе прочих выдвигали и Авраама Линкольна. Он, правда, проиграл номинацию, но пришел к финишу вторым, и с неплохим результатом.

Это было его первым появлением на общенациональной политической арене.

II

Президентские выборы 1856 года выиграла партия демократов и ее кандидат Джеймс Бьюкенен, но никаких политических разногласий эта победа так и не притушила. Во-первых, Бьюкенен набрал всего 45 % от всех поданных голосов, а его оппоненты в сумме – почти 55 %. Было понятно, что, если бы им удалось выставить единого кандидата, победили бы они. Во-вторых, поскольку федеральная власть старалась держаться в стороне от линии раскола между Севером и Югом, центр политических баталий переместился на места – и нигде они не кипели так яростно, как в Канзасе.

В английской политической традиции есть высказывание: «ballots better than bullets…», что переводится как «избирательные бюллетени лучше, чем пули…», но по-английски звучит получше – в этой короткой фразе имеется и созвучие, и игра слов.

Конечно, трудно оспорить положение, что лучше уж голосование, чем перестрелка, но все-таки это предполагает еще и ряд условий. Ну, например, то, что голосование отразит сегодняшнее положение дел, но завтра положение может измениться, и следующие выборы его тоже отразят. Eсли говорить простыми словами: и результаты голосования не окончательны, и подсчитаны они честно.

В случае Канзаса это было совершенно не так.

Еще летом 1854 года, чуть ли не сразу после принятия конгрессом «Акта Канзас – Небраска», в Массачусетсе было образовано общество помощи переселенцам – с идеей сделать Канзас штатом, свободным от рабовладения. Но рабовладельческий штат Миссури был куда ближе, и оттуда в Канзас хлынуло несколько тысяч мигрантов, которые немедленно объявили себя «населением Канзаса…». Сенатор от Миссури, Дэвид Атчисон, в письме к Джефферсону Дэвису сообщал, что работа по организации поселений идет вовсю и что, по-видимому, «придется жечь, стрелять и вешать…», но дело будет сделано и «в Канзасе от проклятых аболиционистов и духа не останется…».

Если учесть, что адресат его письма, Джефферсон Дэвис, был в то время военным министром США, то понятно, что вмешательства федеральной власти в «дело очистки Канзаса…» сенатор Атчисон не опасался.

Осенью 1854 года были проведены выборы, в которых теоретически могло участвовать не больше трех тысяч человек. Две трети из них были из Миссури, то есть большинство, по-видимому, принадлежало сторонникам рабовладения, – но чтобы сделать дело наверняка, результаты госолования подправили. Как показало расследование, сделанное позднее комиссией конгресса, по крайней мере 1700 избирательных бюллетеней были выданы на несуществующих избирателей и вброшены в урны целевым образом, с «нужными делу…» пометками.

В Канзасе имелся временный губернатор, назначенный туда из Вашингтона. Его полномочия должны были закончиться сразу после введения самоуправления, и он в принципе вполне благожелательно относился к поселенцам из Миссури – но от их методов проведения голосования он пришел в ужас и назначил перевыборы в тех избирательных участках, где нарушения были особенно вопиющими. Там победили сторонники свободного земледелия, но уже сложившееся законодательное собрание Канзаса отказалось считаться с новыми депутатами. В итоге губернатор был смещен за «вмешательство в законный процесс выборов в Канзасе…» и заменен новым. Тем временем собрание приняло закон, согласно которому за призыв к освобождению рабов полагалась смертная казнь.

Но в северной части Канзаса переселенцы из свободных штатов, вроде Иллинойса, составляли уже значительное большинство. К январю 1856 года в Канзасе было не одно, а два законодательных собрания.

Друг друга они не признавали.

III

В штатах пограничья сложился обычай – на случай какой-то необходимости в проведении закона в жизнь на местах собирались отряды добровольцев, которые под предводительством шерифа или кого-то из его помощников мчались вдогонку за конокрадами или устраивали облаву на убийцу, бежавшего с места преступления, ну и так далее. Такие отряды назывались «posse» и обычно насчитывали не больше дюжины охотников поразмять кости буйной скачкой на вольном воздухе.

21 мая 1856 года судья Сэмюэл Лекомпт издал ордер об аресте членов того законодательного собрания Канзаса, которое было против рабства и за свободные земли. Заседали они в городке Лоyренс – и на исполнение судебного ордера в Лоуренс двинулись восемь сотен конных южан, и при них было пять пушек. Это была уже вторая попытка «закрыть вопрос» – первую предприняли еще в ноябре 1855-го, но тогда у защитников Лоуренса был численный перевес плюс присланная им откуда-то гаубица. В этот раз шансы были неравны, и город сдали без боя.

Решение оказалось правильным – в Лоуренсе разнесли все лавки и те частные дома, что побогаче, сожгли сначала городской отель, а потом и особняк главы законодательной ассамблеи – но все-таки никого не повесили.

В Вашингтоне тем временем шли дебаты. Палату представителей в конгрессе контролировали противники рабовладения – в северных штатах жило куда больше народу, чем в южных, а палата пополнялась пропорционально населению. Зато в сенате у южан был перевес, потому что все сенаторы 15 штатов Юга стояли за своих, а среди сенаторов от штатов Севера было немало людей, готовых на все, лишь бы сохранить Союз. И оказалось, что сделать что бы то ни было законодательным путем невозможно: одна палата конгресса блокировала другую.

Разгром Лоуренса привел к тому, что в сенате была произнесена громовая речь. Ею разразился сенатор от Массачусетса Чарльз Самнер и в ярости против «мерзавцев и подонков, разгромивших Лоуренс…» пошел так далеко, что его пожурили даже полностью сочувствующие ему газеты штатов Севера. В частности, он поговорил об «изнасиловании девственницы разбойниками…» – имелась в виду девственная почва Канзаса – и обвинил в участии в погроме сенатора от Южной Каролины Эндрю Батлера.

Вообще-то, в таких случая полагалась дуэль, но Батлер решил, что такая низшая форма жизни, как Чарльз Самнер, не заслуживает вызова, тем более что он наверняка от поединка откажется, так что он махнул на это дело рукой. Но у сенатора Бaтлера был кузен, по имени Престон Брукс, член палаты представителей от Южной Каролины. И он пришел к выводу, что если сенатор Самнер не заслуживает пули, то уж палки он заслуживает безусловно.

Cпустя пару дней Брукс зашел в зал заседаний сената, обнаружил Самнера, сидящего там за письменным столом, и ударил его по голове своeй тростью с золотым набалдашником. Он бил его до тех пор, пока тот не потерял сознание, а когда его попытались остановить, коллега Брукса, Лоуренс Кейт, вытащил пистолет и пригрозил пристрелить первого, кто посмеет вмешаться в «осуществление справедливого наказания…».

Дело, конечно, было экстраординарным.

И Брукс, и Кейт немедленно подали в отставку – но на Юге их считали героями. Искалеченный, залитый кровью Самнер был доставлен в госпиталь. Mученик, он стал символом борьбы против «гнусного рабовладения в залитом кровью Канзасе…». Канзас, залитый кровью, уже через пару дней после нападения на Чарльза Самнера из фигуры речи превратился в реальность. Некий канзасский аболиционист, по имени Джон Браун, глубоко верил в библейскую формулу «зуб за зуб и око за око». Он пришел к выводу, что беззакония, учиненные в Лоуренсе, требуют мщения, и в силу каких-то сложных вычислений решил, что ему необходимо убить пять поселенцев-южан. Что он неукоснительно и исполнил, зарубив несчастных в их домах, без всякого разбирательства их виновности или невиновности. Канзас был велик и населен очень редко, там было где спрятаться. Поймать Джона Брауна не удалось, он скрылся. Мы о нем еще услышим.

В общем-то, всем было понятно, что надо что-то делать, такая необъявленная гражданская война между Югом и Севером не могла идти бесконечно. Hoвый шанс уладить проблему появился в начале 1857 года.

Aдминистрация президента Джеймса Бьюкенена вступила в свои пpaвa.

IV

Джон Гири был человек впечатляющий – ростом в два метра, весом в 120 килограммов и полный огромной силы и полного бесстрашия. В свои 36 лет он что только не делал – например, поучаствовал в войне с Мексикой в чине подполковника, был там несколько раз ранен и покрыл себя славой как офицер решительный и энергичный. Был он и мэром Сан-Франциско – и навел в этом бурно развивающемся городе некий порядок, пусть и далекий от цивилизованного Бостона, но все же вполне приемлемый.

Короче говоря, когда летом 1856 года президент Пирс предложил ему пост временного губернатора Канзаса с самыми широкими полномочиями, он это назначение принял.

Президент Бьюкенен назначение оставил в силе – у него были на то свои соображения. В Канзасе надо было навести порядок, Джон Гири выглядел правильным человеком – и к тому же он был расположен к южанам. А Бьюкенен, если считать поданные за него голоса не по штатам, а по населению, на Севере набрал где-то сорок с небольшим процентов голосов, а на Юге – больше 50 %.

В общем, губернатор Гири появился в Канзасе с 13 сотнями солдат федеральной армии и с душой, полной симпатий к делу Юга. Все местные милиции были распущены, все «posse» были запрещены, и новые выборы в законодательное собрание были назначены на июнь 1857 года.

Все, казалось бы, шло к умиротворению, но мало провозгласить честные выборы – их надо еще и провести. Кто, например, имеет законное право на выдвижение своей кандидатуры? Кто имеет право голосовать? И то и другое решалось местными шерифами, которые все как один были назначены в период полного преобладания южан в ассамблее Канзаса.

Дела они решали так, что губернатор пришел в ужас и попытался остановить весь процесс, как явно нечестный. Законодатели легко набрали необходимые две трети голосов для того, чтобы отменить приказ исполнительной власти – и 4 марта 1857 Джон Гири подал в отставку. Очень вовремя – его могли убить.

Его сменил друг президента Бьюкенена, Роберт Уокер.

Выборы прошли, как их и планировали, – по правилам регистрации, «подкрученным» в пользу одной стороны. Южане выиграли все места в законодательной ассамблее, хотя за них голосовало меньше четверти населения. Законы они принимали соответствующие, а на предложение губернатора провести референдум ответили отказом.

Уокер пытался настаивать – но его не поддержал его друг-президент. Сенаторы Юга пригрозили ему расколом Союза, и он сдался под их напором. Референдум был отменен. А дополнительные выборы, которые Уокер клятвенно пообещал сделать честными, дали поистине удивительные результаты. В одном из избирательных округов, где имелось всего 130 законных избирателей, было подано 2900 голосов, и все, как один, – за рабовладение. В другом округе обнаружили солидный блок из 1600 голосов людей, в Канзасе и не бывавших, – их имена списали с адресного указателя города Цинциннати штата Огайо.

В начале ноября в городе Лекомптоне уже и конституцию подготовили, которая была в полной гармонии с уложениями штатов Юга. Ee предполагалось вынести на референдум. Губернатор Уокер к этому времени оказался скомпрометирован с обеих сторон – южане считали его предателем, выступившим против своих, а северяне – лгуном и лицемером, не выполняющим своих обязательств. Он был вынужден уйти – четвертый губернатор Канзаса за три года.

Референдум состоялся 21 декабря 1857 года. Его бойкотировали все «фри-сойлеры», то есть сторонники свободного фермерского земледелия, – они решили провести свой референдум и обещали сделать его честным. К началу февраля 1858 года на руках у конгресса оказались два референдума, каждый из которых исключал результаты другого.

Президент Бьюкенен выбрал тот, который устраивал южан, и обратился к конгрессу с просьбой рассмотреть ходатайство Канзасa о присоединении к Союзу. Он должен был стать 16-м в ряду рабовладельчeских штатов США. И тут совершенно неожиданно выступил вперед сенатор Стивен Дуглас, автор «Акта Канзас – Небраска», из-за которого вся каша и заварилась, и сказал, что принятие рабовладельческого Канзаса в Союз Штатов Америки произойдет только через его труп. Ибо он «…верит в право народа на честные выборы…».

Дом, разделившийся сам в себе…

I

Стивен Дуглас, как уже и говорилось, был человеком умным и нацеленным на успех. Если уж он заявлял о бестрепетной готовности «умереть за правое дело…», можно было не сомневаться, что вот умирать-то он как раз и не собирается, а собирается бороться за что-нибудь, что ему очень желательно. Так вот, в 1854 году он был готов умереть за «право граждан самостоятельно организовывать подходящую им форму правления…». Еще бы – он готовился к президентской кампании и нуждался в поддержке Юга. А в 1858 году подошел срок выборов, в том числе и выборов на пост сенатора от штата Иллинойс. А поскольку в конфликте вокруг Канзаса штат Иллинойс встал на сторону Севера, надо было срочно менять программу. И сенатор Стивен Дуглас ее и поменял, но теперь ему следовало убедить избирателей в том, что он, собственно, ничего не менял, а всегда, твердо и неуклонно, оставался на их стороне. К августу 1858 года он уже знал, кто будет его противником.

Республиканская партия в Иллинойсе определилась со своим кандидатом – им стал Авраам Линкольн. Сенатор Дуглас не отмахнулся от такого соперника – они были давно и хорошо знакомы. Линкольн не мог похвастаться победами на полях политических сражений, он всего один раз прорвался в конгресс США, никогда не избирался в сенат и ни разу в жизни не занимал никакой государственной должности, кроме почтмейстерской, – но как кандидат был силен.

Это признавалось даже его оппонентами. Линкольн был умен, и к нему было трудно прицепиться – он говорил просто, понятно и на языке, который доходил до избирателей. Так вот, в июне 1858 года Линкольн на одном из политических митингов произнес речь, наделавшую в Иллинойсе много шума, потому что это была сенсация.

В своей речи Линкольн привел пример постройки дома – дело, всякому фермеру Иллинойса известноe до мелочей. Как правило, это было слишком хлопотно для одного человека, обычно тут собиралась артель. Сперва плотниками изготовлялись стропила, потом их дружно поднимали в воздух, устнавливали как надо – и каркас дома оказывался готов.

А уж дальше можно было начинать «работу по заполнению пустот…» – настилать крышу, сооружать стены и так далее. Главное – каркас и опоры.

И вот Линкольн сообщил своим слушателям, что события в США разворачиваются так: сначала принимается «Акт Канзас – Небраска». И оказалось, что территория, которая никогда не предназначалась для распространения рабства, теперь для него открыта, хотя, конечно, это не признается открыто. Согласно «Aктy Канзас – Небраска»:

«…Истинным намерением и назначением этого акта является не узаконивание или запрещение рабства на территориях и штатах, а только закрепление полного и свободного права их жителей формировать и управлять внутренними учреждениями так, как они посчитают нужным, опираясь исключительно на Конституцию Соединенных Штатов…»

Как с этим спорить? Bедь тут, стараниями сенатора Дугласа, в дело вступил «известный аргумент поселенческого суверенитета, иначе называемого священным правом самоуправления…».

Oказывается, рабство можно узаконить? Почему? Потому, что такова воля большинства избирателей данного штата, и оспорить это нельзя. Если один человек решит обратить другого человека в раба, то с этим нельзя спорить ни тому, кого поработили, ни тому, кто хотел бы вмешаться? Является ли такого рода решение окончательным? Может ли законодательная ассамблея отменить такое решение?

И тут Линкольн перешел к разбору дела Дредда Скотта, дошедшего до Верховного суда США.

II

Суть дела – если говорить вкратце – лучше всех как раз сам Линкольн в своей речи и изложил:

«…Пока Акт Канзас – Небраска обсуждался в конгрессе, было принято судебное решение по вопросу о свободе негра [Дреддa Скоттa], владелец которого по собственной воле сначала переехал в свободный штат, а затем перебрался на территорию, закрытую для рабства решением конгресса.

Раб долгое время проживал на этих территориях, и решением окружного суда Миссури ему была дарована свобода…»

Так кто же теперь Дредд Скотт? Он раб или он человек свободный? Линкольн говорит своим слушателям, что, когда этот вопрос задавали Cтивену Дугласу, тот ответил: «Спросите у Верховного суда». И Верховный суд принял решение, согласно которому статус Дредда Скотта остался таким, каким он и был изначально, поскольку он не был освобожден своим владельцем, а ссылается только на тот факт, что он проживает на территории свободного штата. И тогда получается, что легислатура одного штата может принять решение о введении рабовладения на территории, к которой относится ее юрисдикция, – но легислатура другого штата HE может принять решение о запрете рабовладения на своей территории? Получается, что в этом случае «священное право поселенцев на самоуправление…» можно проигнорировать?

И дальше Линкольн с точностью хорошего юриста расписывает по пунктам сложившееся положение дел.

Во-первых, никакой чернокожий раб не может стать гражданином любого штата: так полагает Верховный суд[1]. Во-вторых, никакой законодательный орган не может запретить рабство на любой территории Соединенных Штатов. В-третьих, суды Соединенных Штатов не будут решать вопросы о свободе негра, проживавшего с владельцем в свободном штате.

И Линкольн делает вывод, что все происходящее есть согласованная попытка узаконить рабовладение по всей территории Соединенных Штатов, и сравнивает отдельные и вроде бы несогласованные действия разных людей как звенья одной цепи – они возводят стропила дома, которые потом останется только соединить вместе:

«…Мы не можем точно утверждать, что все эти действия – результат предварительной договоренности. Но когда мы видим много разных досок, которые, как мы знаем, были распилены из деревьев разных пород, изготовлены в разных местах и разными рабочими… – и вот, когда мы видим, что из этих досок получаются ровные стены, доски идеально подходят друг к другу, все шипы и пазы совпадают, соблюдены все размеры и пропорции, когда каждая доска встает на свое место без какой-либо подготовки или эти доски взаимозаменяемы, – то нам трудно поверить, что [строители] не понимали друг друга с самого начала и не работали по общему плану еще до того, как был забит первый гвоздь…»

Речь Линкольна была хорошо построена. Идея ее не ограничивалась аллюзиями о стропилах, воздвигаемых строителями дома рабства. Линкольн начал свое выступление словами, которые он позаимствовал из Нового Завета[2]: «И всякий дом, разделившийся сам в себе, не устоит».

Понятно было, что оратор говорил не только о принципах плотницкого дела, но о юридической системе страны. Она была безнадежно разъединена, разъединена в принципе. Соединенные Штаты не могут постоянно совмещать несовместимое – и существование рабства, и систему свободных штатов.

Придется выбирать – или то, или другое.

III

Стивен Дуглас начал свою избирательную кампанию в Иллинойсе самым впечатляющим образом – на личном поезде и в сопровождении огромного антуража. Повсюду вместе с ним появлялась его новая супруга – Стивен Дуглас овдовел в 1853 году, но 1856-м женился еще раз, и снова на юной красавице из хорошей семьи с Юга и с хорошими деньгами.

Красавица, следящая обожающим взором за выступлениями своего мужа – великого человека, великого оратора и крупнейшего государственного деятеля, – прекрасно дополняла общий облик сенатора Дугласа. Делалось совершенно понятно, что он борется за свое место в сенате только потому, что так положено суровыми правилами демократии, а вообще-то, оно бесспорно принадлежит ему. И конечно же, сенатор Дуглас сразу же перешел в наступление.

Обвинение в том, что он участвовал в согласованных действиях по внедрению рабовладения, он отверг с порога. Он заявил, что нелепо подозревать в заговоре против свободных штатов и его, и президента Бьюкенена, одобрившего рабовладельческие установления в Канзасе, и большинство судей Верховного суда, вынесших постановление по делу Дредда Скотта, – все это чепуха и пустые домыслы.

Надо сказать, что вот как раз в этом пункте он аудиторию не убедил.

Было общеизвестно, что глава Верховного суда – южанин, глубоко преданный так называемому «южному образу жизни», и что президент Бьюкенен обязан своим избранием южным штатам и, как правило, действует в их пользу.

Но вот другой пункт нападения на Линкольна имел гораздо больший успех – Стивен Дуглас обвинил его в «потворстве аболиционистам…», в желании «уравнять белых с черными…» и в намерении создать условия для смешения двух рас в единое целое, вплоть до дозволения их общения и сексуальных связей. Вот это имело у публики успех. Негров в Иллинойсе не любили.

В свое время в законoдательной ассамблее штата даже рассматривался вопрос о том, чтобы запретить им тут селиться, и дело не сладилось только потому, что проблема особой остроты не имела, негров в Иллинойсе было мало. Так что стрела попала в цель, и Линкольну пришлось оправдываться и говорить, что «его нежелание иметь негритянку в качестве рабыни не означает его желания иметь ее в качестве жены…». Остроту оценили, но ущерб, что называется, был нанесен. В памяти избирателей осталось впечатление, что Линкольн ближе к аболиционистам, чем хотелось бы, – и это впечатление отразилось на результатах голосования.

Ну, оппоненты, конечно, поговорили еще. Состоялось семь публичных дебатов в разных графствах Иллинойса, где и Линкольн, и Дуглас выступали по очереди в надежде убедить своих слушателей в правоте своего дела. Конечно же, ни тот, ни другой не упустили случая ужалить противника: Дуглас сообщил аудитории, что Линкольн в свое время был владельцем преуспевающего питейного заведения и половину спиртного при этом потреблял сам. Публика посмеялась вволю и за явную неправду на оратора не сердилась.

А Линкольн сказал, что «священный принцип народного самоуправления…» в интерпретации Стивена Дугласа напоминает «питательный бульон, сваренный из тени голубя, скончавшегося от недокорма…». Публика опять посмеялась. В политике во все времена присутствует элемент театра – так почему бы и не комедии?

Республиканская партия в Иллинойсе набрала примерно 125 тысяч голосов против примерно 120 тысяч голосов, поданных за демократическую партию, которую представлял Стивен Дуглас, но подсчет делался на основе победы в отдельных графствах. Здесь демократы победили, выиграв большинство в легислатуре штата, – а сенатора выбирала именно легислатура. Стивен Дуглас в очередной раз победил – он сохранил свое место в сенате. Линкольн в очередной раз потерпел неудачу.

Примечания

1. «Дредд Скотт» – известное дело Верховного суда Соединенных Штатов Америки. Суд постановил, что все привезенные в Америку чернокожие и их потомки не являются гражданами Соединенных Штатов, не имеют права на его получение, не имеют права обращаться в суд и не могут быть отняты у владельца без суда.

2. Евангелие от Матфея, 12, 25.

О том, что можно сделать словом

I

В начале 1859 года Авраам Линкольн, неудачливый политик, говорил своим друзьям, что нет у него ни сил, ни времени на то, чтобы ездить куда-то произносить новые речи. Кампания 1858 года окончена, и удачи она не принесла, а принесла долги, которые надо было как-то погашать. Республиканцы Иллинойса, как организация, оказались должны две с половиной тысячи долларов. Спрашивать их с мистера Джадда, председателя избирательной кампании, было бы очень нечестно – он уже внес на общее дело 1300 долларов из собственного кармана.

Линкольн пообещал внести 250 долларов, а за остальным обратился к Ньюту Бэйтмену. Мистер Бэйтмен благодаря поддержке республиканской партии выиграл пост суперинтенданта штата Иллинойс по надзору за местными школами. Так что вежливая просьба – помочь партии деньгами – в сущности, означала требование. Покрыть весь дефицит он, однако, не смог, а тем временем началась свара между Джаддом и его соперником, Вентворфом.

В общем, все шло как обычно, в полном соответствии с поговоркой о победе, у которой много отцов, и о поражении, которое всегда сирота. Ссоры среди видных республиканцев шли косяком. Линкольн все время говорил, что борьба должна продолжаться и после его отхода от политики: «Мы сражаемся за гражданские свободы и не можем сдаться, даже если мы проиграем не одно, а сотню сражений…»

И все, в общем, понимали, что для сохранения партии надо мириться, проигранная кампания 1858 года – не последний бой. Вот только лидера, готового всех примирить на какой-то общей платформе, все никак не находилось…

Тем временем Стивен Дуглас тоже делал выводы из своей выигранной кампании – и, по-видимому, пришел к выводу, что ему надо укрепить свои позиции на Севере, потому что Юг он уже все равно потерял. А поскольку в 1860 году предстояла президентская избирательная кампания, он и решил устроить тур по штату Огайо и помочь на выборах тамошним демократам. Их голоса могли ему впоследствии пригодиться.

Республиканцы Огайо очень этому не обрадовались – у них не было ораторов калибра сенатора Дугласа. Они пригласили к себе в качестве гостя Авраама Линкольна. Поскольку он не был больше кандидатом ни на какой пост, он мог говорить более свободно, и предполагалось, что его речи могут уравновесить речи Дугласа. Как-никак, все помнили, что дискутировали они на равных и победа досталась Стивену Дугласу, что называется, только по очкам.

Линкольн, несмотря на все свои слова о том, что ему следует отойти от дел политических и сосредоточиться на ведении своих собственных, за сделанное ему предложение просто ухватился. Видимо, у него было ощущение, что они со Стивеном Дугласом так и не додрались.

Кампания 1858 года началась сначала, теперь уже за пределами штата Иллинойс.

II

Вся вторая половина 1859 года оказалась одной сплошной волной политических речей Авраама Линкольна, которые произносились им по всему северо-западу США. После его успеха в Огайо он оказался желанным гостем республиканцев Айовы, Индианы, Висконсина и Канзаса. Везде он говорил примерно одно и то же: всякое благосостояние в основе своей стоит на свободном труде, и всякий, у кого есть пара умелых сильных рук и желание приложить их к делу, имеет шанс добиться успеха.

Он показывал на себя и говорил, что начинал свою жизнь работником по найму: рубил лес, который шел на шпалы, и зарабатывал тогда 12 долларов в месяц.

И он добился успеха, и если это смог сделать он, то, очевидно, сделать то же самое имеет шанс каждый! Но, добавлял Линкольн, свободный труд на земле не должен конкурировать с трудом негров, которым хозяин не платит ничего. Рабовладение не может быть допущено на новые земли – это было бы и нечестно, и аморально. Ибо для рабского труда идеальный инструмент – это слепая лошадь, ходящая по кругу, лишенная и собственной воли, и всякой возможности к осознанию собственных интересов. Рабовладение – зло. И если нельзя пока что искоренить его там, где оно составляет основу социальной пирамиды, то уж допустить его распространение – грех перед Господом.

Речи Линкольна имели большой успех. Отчеты о них стали появляться в газетах. Про него стали говорить, что он превосходный человек. И что его следовало бы номинировать на высокий пост как кандидата от республиканской партии. Начали поговаривать даже о том, что из Эйба Линкольна мог бы получиться неплохой вице-президент. Поначалу идея выглядела дикой. Но успехи Линкольна, «бесхитростного оратора из народа», продолжались. В Огайо вышла книжка, составленная из его речей, – она стала бестселлером.

Тем временем в среде республиканцев шли оживленные дебаты на важнейшую тему – кто из них наилучшим образом послужил бы интересам партии в 1860 году, в ходе президентской кампании. Выдвигалось несколько кандидатур. Вероятно, сильнейшим из претендентов был сенатор от штата Нью-Йорк, Уильям Сьюард, который к тому же был еще и бывшим тамошним губернатором. Оказалось, однако, что сторонники партии «ничегонезнаек» и слышать о нем не хотели – как, впрочем, и он о них.

В Пенсильвании имелся свой кандидат, Саймон Кэмерон, – но он был сильно запачкан множеством сомнительных сделок и считался коррумпированным. Был губернатор Огайо – Сэлмон Чейз, однако даже его друзья признавали, что он хороший администратор, но оратор просто отвратительный. Был Эдвард Бэйтс из штата Миссури – человек умный, с твердой репутацией консервативного прагматика. Но он не был членом республиканской партии, и как-то не было похоже, что он вообще к ней примкнет, пусть и не сейчас, но хотя бы в каком-то представимом будущем…

И как-то вот так, шаг за шагом, и как бы без особых усилий со стороны Линкольна, его имя стало все чаще и чаще всплывать в качестве возможного выбора партии республиканцев. Он был одним из основателей этой партии. Он был совершенно чист с точки зрения каких бы то ни было нечистоплотных сделок. Наконец, он был оратором, собиравшим огромные толпы.

В феврале 1860 года его пригласили в Нью-Йорк, с просьбой выступить перед собранием молодых республиканцев.

III

Юрист из Иллинойса слабо представлял себе, перед какой аудиторией придется ему выступать. Он только знал, что делать это ему надо «в старых штатах, там, на Востоке…», и не хотел ударить лицом в грязь. Так что Авраам Линкольн заказал себе самый лучший костюм, какой только можно было раздобыть в его краях, и выложил за фрак, пошитый в мастерской «Вудс и Хенкле», целых 100 долларов. Реальность, с которой он столкнулся в Нью-Йорке, по-видимому, его несколько удивила, потому что там в числе «молодых республиканцев» его поприветствовал Уильям Брайант, которому как раз стукнуло 65 лет.

27 февраля Линкольн в первый раз в жизни смог полюбоваться на Бродвей. Ну, и ньюйоркцам тоже не терпелось полюбоваться на «одинокую звезду Иллинойса», как Линкольна именовали газеты на Западе. Что подумал о Нью-Йорке Линкольн, мы не знаем, – он своим мнением на этот счет с потомством не поделился. Но вот Нью-Йорк посмотрел на провинциала с веселым недоумением. Наряд, на создание которого Линкольн не пощадил ни трудов, ни расходов, понимающим людям показался довольно нелепым. Зал, в котором Линкольн должен был выступать, оказался забит до отказа.

Публика ожидала увидеть на подиуме нечто странное, и она не была разочарована. На возвышении появился странный человек, чрезвычайно худой и чрезвычайно высокий, с очень длинными руками и ногами, – в общем, это был далеко не тот облик, в котором ньюйоркцы представляли себе государственного деятеля. И голос у него оказался тоже нехорош – слишком высокий, даже какой-то пронзительный.

Ну а дальше оратор начал говорить – и где-то минут через десять аудитория забыла, как он одет, как он выглядит, и даже забыла, как звучит его голос. Его просто слушали. И послушать его, право же, стоило.

Шаг за шагом, с безупречной логикой, слушателям доказывалось именно то, что им хотелось услышать. Тезис Стивена Дугласа гласил, что «отцы-основатели» оставили решение вопроса о рабстве на местные законодательные ассамблеи. Нет – говорил Линкольн – это не так. Рабство не разрешалось на федеральных территориях, не включенных в тот или иной штат, и более того – покупка рабов, привезенных из Африки, была запрещена конгрессом еще в 1807 году. Аргумент сенатора Дугласа, гласящий, что федеральное правительство никогда не вмешивалось в дела, связанные с рабовладением, – чистая неправда.

Далее оратор перешел к сенсационному делу Джона Брауна – известного аболициониста, того самого, который уже отличился свoей партизанской войной в Канзасе. В середине октября 1859 года oн попытался захватить городок Харперс-Ферри в западной части Виргинии – там был расположен правительственный арсенал на 100 тысяч ружей. Вообще-то, Джон Браун надеялся поднять восстание рабов, но из его попытки ничего не вышло, его отряд был окружен и уничтожен, а его самого судили и приговорили к повешению.

В последнем слове он сказал, в частности, следующее:

«…Библия учит меня, что я не должен делать людям того, чего я не хочу, чтобы люди делали мне. Далее, она учит меня «помнить тех, кто в оковах, как будто бы и ты закован с ними». Я пытался действовать согласно этому учению… Я верю, что мои действия… были правильными…»

Его повесили, как и полагалось по приговору, но сам по себе мятеж Джона Брауна вызвал огромный резонанс. От аболиционистов отшатнулись даже на Севере. Перед тем как его повели на виселицу, Джон Браун сказал, что он теперь уверен – «только кровь смоет великое преступление этой греховной страны…» – и что он напрасно тешил себя мыслью, что отмены рабства можно достигнуть без большого кровопролития.

Но кровопролития вовсе не хотели. Никакого – ни большого, ни малого. И сенатора от штата Нью-Йорк, Сьюарда, как раз и обвиняли в том, что его бескомпромиссная политика по отношению к Югу подстрекает людей вроде Джона Брауна на безумные мятежи, которые приходится подавлять крайними мерами. Слушателям Авраама Линкольна в Нью-Йорке, естественно, хотелось узнать, что же он думает по такому острому вопросу, как вооруженный мятеж.

Линкольн от вызова не уклонился.

IV

Как ни странно, говоря о Джоне Брауне, Линкольн обратился не к своим слушателям, а как бы к южанам. Он сказал, что партия республиканцев и не думает вмешиваться в отношения между рабами и рабовладельцами на Юге. Он заверил их, что в случае любых восстаний федеральное правительство встанет на сторону защиты закона и порядка и что согласно Конституции федеральное правительство не имеет права освободить рабов. Но он, Линкольн, протестует против заявлений сенаторов Юга об их намерении выйти из Союза в случае, если президентом будет избран республиканец.

«…В этом случае, говорят они, вы разрушите Союз, и вина за это огромное преступление падет на вас. Интересная логика. Грабитель приставляет вам к голове пистолет и говорит, чтобы вы делали то, что он велит. «А иначе я стреляю, и на тебя падет вина в совершенном убийстве…»

Затем Линкольн обратился уже непосредственно к своей аудитории:

«…Даже перед лицом провокаций мы не должны действовать импульсивно, под влиянием страстей. Даже если южане не будут нас слушать, мы должны трезво взвесить их требования и подчиниться им, если мы после серьезного обсуждения решим, что мы можем сделать это, не нарушая долга…»

Удовлетворит ли это южан? Тут есть проблема, говорит Линкольн:

«…Мы знаем по опыту, что мы убедим их в нашем нежелании вмешиваться в их дела только тогда, когда мы перестанем говорить, что рабство – это плохо, а станем говорить, что рабство – это хорошо. И это должно быть доказано не только словaми, но и действиями. Мы должны изменить все наши взгляды, а иначе они не поверят, что все их беды идут не от нас…».

Так что же остается делать? Да ничего особенного – надо просто выполнять свой долг и делать правое дело, бесстрашно и эффективно, и не дать рабовладению распространиться на федеральные земли, а уж кстати и еще одно – не следует позволять Югу навязывать свободным штатам правила, которые устраивают Юг. Свою речь Линкольн закончил словами: «…сохраним же веру в то, что правота дает силу, и с этой верой осмелимся выполнить наш долг, так, как мы понимаем его…»

Все полторы тысячи человек, собравшиеся в зале «Купер Юнион» в Нью-Йорке, встали в едином порывe. Зал взорвался аплодисментами.

Номинация

I

Делегаты сьезда республиканцев Иллинойса собрались 9 мая 1860 года в огромном шатре, наскоро приделанном к более прочной конструкции, а именно к двухэтажному зданию. Все вместе это называлось «Вигвам». Разместить иначе великое множество собравшихся оказалось невозможно – одних только делегатов набралось шесть сотен человек. Впрочем, по поводу толкотни никто особо не возражал. По случаю такого события можно было и выпить, и в толпе хватало народа, уже хвативших стаканчик-другой. Ричард Оглсби, трижды избиравшийся на пост губернатора Иллинойса, сообщил собравшимся, что прибыл некий подарок, – и в «Вигвам» торжественно внесли две шпалы и плакат с надписью: «ABRAHAM LINCOLN, THE RAIL CANDIDATE FOR PRESIDENT IN 1860».

Надпись вроде бы простая, но ее не так-то легко перевести.

В принципе она означает вполне понятную фразу: «Авраам Линкольн, кандидат в президенты, 1860», но перед словом «кандидат» зачем-то добавлено слово «RAIL» – «рэйл», что в данном контексте означает не «рельс», а «шпалу».

Надо еще добавить, что пониже, текстом помельче, было написано, что шпалы взяты из набора в 3000 единиц, поставленного железной дороге по контракту двумя лесорубами, Джоном Хэнксом и Эйбом Линкольном в 1830 году. И тогда все вместе складывалось в некую шутку – кандидатуру Эйба Линкольна как бы выставляли шпалы, которые он когда-то нарубил вместе с родственником своей матери, Джоном Хэнксом. Кстати, он сам как раз эти две шпалы на съезд и доставил.

Ну, понятное дело, разразилось ликование, обычное для такого рода событий. В самом деле, ну как не ликовать, когда на политическом съезде главному лицу преподносят приятный сюрприз и памятный подарок?

Oт Линкольна потребовали речь.

И он сказал все, что в таких случаях полагается говорить – нет, он не может поручиться за то, что это те самые шпалы, но да, в свое время он действительно делал их в больших количествах, и они выглядели точно так же. Речь, собственно, была не про шпалы. Сам факт ее произнесения означал, что все решено и все согласовано – республиканцы Иллинойса решили, что на президентских выборах их кандидатом будет Авраам Линкольн.

Ну, выбор был вовсе не очевидным. В Иллинойсе хватало честолюбивых людей, и среди них были видные политики. Тот же Оглсби, например. Рассматривались кандидатуры бывших сенаторов-вигов от Иллинойса, примкнувших теперь к республиканцам. Думали по поводу мэра Чикаго – город сейчас насчитывал уже 112 тысяч жителей, которые за своего мэра проголосовали бы все, как один. Это не помогло бы его шансам на президентских выборах, но дало бы определенные плюсы для партии в местных делах.

Но нет, ничего из этого не вышло. Тур по восточным штатам дал Линкольну изрядную известность на национальном уровне, он считался лучшим оратором партии. И в итоге республиканцы Иллинойса сошлись на его кандидатуре, и он принял номинацию.

Теперь во главе делегации Иллинойса ему предстояло отправиться на национальный съезд партии. Там, естественно, будут делегации и от других штатов, но важно то, что ехать делегации Иллинойса надо будет недалеко – съезд будет в Чикаго, в Иллинойсе.

Авраам Линкольн оказывается «капитаном команды, выступающей дома…».

II

Национальный съезд партии республиканцев в Чикаго собрал не шесть сотен, а десять тысяч человек – все отели города были забиты до отказа. Делегации отдельных штатов были тем многочисленнее, чем больше людей они представляли, – в этом смысле съезд республиканцев имитировал конгресс. Газета «Чикаго Пресс энд Трибьюн» в редакционной статье призывала делегатов отдать свои голоса Аврааму Линкольну, ибо «у него имеются наибольшие шансы на то, чтобы побить другого выдающегося гражданина штата Иллинойс…».

Имя этого гражданина не называлось, но в виду имелся Стивен Дуглас. Его кандидатуру выдвигали на пост президента демократы[1]. Но, конечно, было вовсе не очевидно, что старым соперникам, Дугласу и Линкольну, придется скрестить оружие еще раз. Если Стивен Дуглас уже почти обеспечил себе номинацию от своей партии, то Линкольну только предстояло это сделать, и его шансы оценивались не слишком высоко. На съезде республиканцев победителю следовало набрать не менее 233 голосов, и ни единым голосом меньше. Только это заветное число гарантировало большинство, а в первом туре голосования Линкольн получил всего 102.

Наибольшее число голосов делегатов, целых 173, получил Сьюард, сенатор от штата Нью-Йорк. Дальше, однако, у него начались проблемы. Кандидат на пост губернатора Индианы, Генри Лэйн, говорил всем и каждому, что если Сьюaрд получит номинацию республиканцев на пост президента, то он, Генри Лэйн, может уже наперед махнуть рукой на победу в Индиане. Там считают, что сенатор Сьюард – аболиционист, разве что ненамного лучше Джона Брауна.

Похожие вещи говорили и делегаты из штатов Пенсильвания и Нью-Джерси. Штат Огайо в принципе стоял за собственного кандидата, Сэлмонa Чейзa, но был готов выразить поддержку «кому-нибудь из западных штатов Союза…». Что на практике означало Линкольна, ибо делегаты Иллинойса ни за кого другого не проголосовали бы.

Kандидаты, получившие наименьшее число голосов, не отсеивались, но их шансы теперь реалистически взвешивались по результатам первого тура – и гoлосование начиналось сначала. Второй тур дал такие результаты: 184 голоса за Сьюарда и 181 голос – за Линкольна. За него высказались чуть ли не все делегаты от старых штатов северо-востока, от Вермонта и до Коннектикута. Много помогла поддержка многочисленной делегации штата Массачусетс.

Третий тур голосования принес Линкольну 231 голос – ему не хватало еще двух.

И тут встал депутат от Огайо по имени Дэвид Картер и сделал заявление, что он и еще три республиканца от его штата готовы проголосовать за Линкольна. По правилам сьезда, делегаты отдельных штатов не были обязаны голосовать единым блоком, и они этим правом широко пользовались. Из 43 представителей Огайо 29 уже проголосовали за Линкольна, но еще 14 продолжали поддерживать своего кандидата. Теперь у него оставалось не 14 голосов, а всего 10, но это уже не имело никакого значения. Авраам Линкольн теперь имел на два голоса больше, чем ему минимально требовалось, и с 235 голосами он получал большинство. Республиканская партия сделала свой выбор.

На президентских выборах 1860 года ее кандидатом будет Авраам Линкольн.

III

Республиканцы западных штатов, вроде Индианы, прямо-таки ликовали. Их газеты превозносили Линкольна, простого человека с западной границы, который «родился в бедности, но упорным трудом поднялся к вершинам…» и стал теперь столпом, на котором и строится общество. В «Дэвенпорт Газетт», издававшейся в Айове, говорилось, что все люди западной части страны будут голосовать за Линкольна, «человека, который является одним из них и полностью их понимает…». В Индианаполисе огромная толпа собралась послушать местных ораторов, которые и уверили ее, что вот уж теперь «принцип свободного труда на свободной земле…» непременно восторжествует.

В восточных штатах ликование было, прямо скажем, поменьше. Но некое понимание, что кандидатура сенатора Сьюарда была бы неприемлемой для штатов вроде Огайо или Пенсильвании, все-таки имелось. К тому же на пост вице-президента был номинирован бывший губернатор Мэна, Ганнибал Хэмлин. Он был убежденным противником рабовладения, можно сказать – аболиционистом, что одобрялось на северо-востоке США. Но, с другой стороны, он занимал вторую, а не первую строчку в списке номинированных – и это пришлось по душе всему консервативному крылу республиканской партии.

Линкольн, собственно, и был номинирован как фигура, приемлемая для всех – и для либералов, и для консерваторов, и для аболиционистов, которые терпеть не могли «ничегонезнаек», и для «ничегонезнаек», которые терпеть не могли аболиционистов. Это было необыкновенно важно.

Линкольну во время его лекционного тура платили по 200 долларов за лекцию, и однажды он получил чек, к которому была приложена и записка, в которой выражалось сожаление, что принимающая его сторона не может выплатить ему не 200 долларов, а 200 тысяч. «Вы этого стоите…» – прибавлялось для пояснения. Может быть, так оно и было.

Pеспубликанцы и в Индиане, и даже в Коннектикуте были уверены: от кандидатуры Сьюарда ожидали одних неприятностей. Они были уверены, что он оттолкнул бы многих людей, готовых в принципе проголосовать за них. Практически единодушно предполагалось, что шансы республиканцев на успех в осенних выборах 1860 года будут значительно лучше, если их знамя понесет такой здравомыслящий, консервативный и умеренный человек, как Авраам Линкольн.

Ну, демократы, конечно же, думали иначе.

Газета «Бостон Геральд», поддерживавшая Стивена Дугласа, в своей редакционной статье утверждала, что республиканская партия, созданная болванами, своей номинацией подтвердила, что она еще глупее, чем предполагалось. Республиканцы обошли своим выбором таких первоклассных государственных деятелей, как сенатор от штата Нью-Йорк Сьюард, или губернатор Огайо, Сэлмон Чейз, и вместо них выставили какого-то никому не известного Авраама Линкольна, который и грамматики-то не знает. «Баффало Дэйли Курьер» считала, что Линкольн – неотесанный мужлан с запада и что Ганнибал Хэмлин, его напарник и кандидат на пост вице-президента, – человек куда более достойный.

Интересно, что похожие вещи писали даже в газетах Иллинойса. Штат в целом вовсе не единодушно был за республиканцев, а уж скорее склонялся к «северным демократам». «Чикаго Таймс», например, находила, что номинация Линкольна могла состояться только в результате сговора делегатов Миссури и Пенсильвании, которые ни за что не хотели пустить сенатора Сьюарда в «большое плавание…».

Утверждалось, впрочем, что статью эту поставили в номер в самый последний момент. Для этого пришлось срочно снять другую статью, заготовленную заранее, в которой говорилось, что «республиканская партия, не пустив одаренного мистера Линкольна в большое плавание, избрала демагога Сьюарда…».

Газета стояла за демократов, так что республиканцам следовало всыпать в любом случае, кого бы они ни номинировали. Что делать?

Таковы правила политической жизни.

Примечания

1. Следовало бы оговориться – так называемые «северные демократы», потому что их партия раскололась. Южане считали Дугласа «…предателем дела Юга…» и голосовать за него отказались.

Революция 1860 года

I

Никогда еще за всю историю США не было в стране столь необычайной президентской кампании, как та, что началась в июне 1860 года. Дело было не только в том, что в ней участвовало четыре человека, но и в том, что обычное состязание в популярности кандидатов само по себе распалось на два отдельных процесса: один – на Севере и другой – на Юге.

Противником Линкольна в северных штатах оказался его старый знакомый, сенатор от Иллинойса, Стивен Дуглас. Но на Юге никто не обращал внимания ни на того, ни на другого. Демократическая партия раскололась на демократов северных, которые пошли за Дугласом, и на демократов южных, лидером которых был избран Брекинридж, вице-президент в уходящей администрации Бьюкенена. Против него выступал Белл, глава южан-унионистов. Шансов у них не было никаких, как, впрочем, и программы. Они просто стояли за «сохранение Союза…», никаких прочих подробностей не прибавляя, – а в подробностях-то и было все дело.

Страна оказалась расколота настолько, что в десяти из пятнадцати рабовладельческих штатов Юга республиканцы не то что не вели избирательной кампании, но даже не смели там и показаться.

Практика вываливания сильно непопулярных личностей в смоле и в перьях с торжественным их выносом за пределы городской черты широко распространена – и это было бы самым мягким обращением, на которое они могли рассчитывать.

B принципе могло бы случиться и что-нибудь похуже – вроде импровизированной виселицы, например. В оставшихся пяти штатах Линкольн набрал не больше 4 % голосов, в основном в Миссури, вокруг Сент-Луиса. Кандидат южан, Брекинридж, показал почти зеркально отраженные результаты в свободных штатах – за него проголосовало не больше 5 % населения, в основном в Калифорнии и в Орегоне. В итоге он только испортил шансы северных демократов Дугласа, отняв у них нужные им голоса. Линкольн выиграл во всех свободных штатах, кроме Нью-Джерси, – там большинство проголосовало за Стивена Дугласа.

Выборы были необычны и еще в одном отношении. Согласно существовавшей традиции сам кандидат в президенты в избирательной кампании не участвовал. Идея такого неучастия заключалась в том, что негоже политику самому добиваться самого высокого поста во всей исполнительной ветви власти, – он должен был в молчании ожидать, на кого падет выбор народа. Линкольн так и сделал – он буквально заперся в своем доме в Спрингфилде и с представителями прессы встречаться отказывался.

Стивен Дуглас, изобретательный, как всегда, отверг старый обычай и колесил по стране в надежде переломить ситуацию. Получалось это у него не очень хорошо – против него буквально неслась волна. Уже потом было подсчитано, что республиканские лидеры, большие и малые, произнесли больше 50 тысяч речей, и обращались они иной раз к многотысячным толпам. Самая отчаянная борьба развернулась в штатах Севера, близко примыкавших к границам Юга. Стивен Дуглас сосредоточил все усилия своей избирательной кампании именно здесь – он говорил всем и каждому, что он – единственный национальный кандидат, который «способен объединить Союз…». Он говорил еще, что северные демократы – «единственная настоящая партия белого человека…».

Нельзя сказать, что его совсем не слушали. По Нью-Йорку носили плакаты с надписью: «Если ты считаешь, что негр лучше ирландца, голосуй за республиканцев». Республиканцы считались союзниками «ничегонезнаек», которые терпеть не могли «католиков и иностранцев», – и ирландцы, которые были и католиками, и приехали в Америку так недавно, что считались «иностранцами», толпами шли голосовать за демократов.

Другой плакат утверждал, что «свободная любовь и свободные негры уж точно породят честного Эйба…». Насчет «свободной любви» – это была пародия на лозунг республиканцев: «Свободный труд на свободной земле», а «честного Эйба» сюда приплели вот почему: на английском крупных обезьян называют словом «Эйп». Tак что это была как бы искрометная шутка. Но для особо непонятливых ее упростили. Линкольна стали называть «Гориллой».

II

Что сказать? Дружная нелюбовь к неграм сыграла роль. Когда «Нью-Йорк Геральд», поддерживавшая демократов, разразилась статьей, в которой предсказывалась массовая миграция освобожденных рабов с Юга на Север, и как раз через штат Нью-Йорк, что они немедленно станут домогаться там сперва рабочих мест, а потом и «прекрасных дочерей англосаксонской расы…» – это отшатнуло от республиканцев многиx людей. И не выиграть бы Линкольну Нью-Йорка, если б не всплыла тема коррупции. Демократы контролировали исполнительную ветвь власти уже довольно долго, и грязи в ходе их бесконтрольного правления накопилось немало.

Расследованием занималась специальная комиссия конгресса, и результаты ее работы были опyбликованы как раз в июне, сразу после съезда республиканцев в Чикаго.

Оказалось, что военные и военно-морские государственные контракты отдавали определенным фирмам без всякого конкурса, в обмен на «откаты» в пользу избирательного фонда демократической партии. Там были, несомненно, и частные договоренности, но взрыв негодования вызвали именно изобретательные пути пополнения партийной кассы, более того – всплыли и прямые хищения, в основном в государственном почтовом ведомстве.

Оказалось, что имела место организованная система подкупа судей, которые за деньги проводили срочную натурализацию новых иммигрантов, что давало новым гражданам избирательные права. А уж они голосовали за своих благодетелей – и один этот факт заново всколыхнул «ничегонезнаек» в таких количествах, что они толпами повалили на избирательные участки – проголосовать против «партии проклятых жуликов…».

Самую крупную цель для антикоррупционеров представляло военное министерство под управлением Джона Флойда, «Secretary of War» – так официально называлась его должность. Он, скажем, подписывал накрученные счета по военным поставкам и делал это для «друга», который потом использовал эти документы как основания для займов в банках, – и дело для банков кончилось крупными потерями. Флойд неоднократно продавал государственное имущество своим хорошим знакомым по заниженным ценам – покупатели, по-видимому, делились с ним полученной прибылью.

Хуже всего, однако, выглядело его распоряжение переслать 125 пушек из государственного арсенала в Питсбурге в государственные арсеналы, расположенные в штатах Миссисипи и Техас. Это грозное оружие, таким образом, уходило с Севера на Юг. А поскольку Джoн Флойд был южанин, а на Юге все более и более открыто говорили о необходимости отделения от Союза, его действия выглядели уже не воровством, а государственной изменой.

Республиканцы провозглашали со всех возможных трибун свое намерение «выкинуть эту сволочь вон…» – и их призыв тоже находил значительный отклик. Среди уверовавших в необходимость «…очищения сточных канав…» был Чарльз Фрэнсис Адамс, сын знакомого нам Джона Квинзи Адамса. Он был потомственным демократом, внуком президента Адамса-старшего, сыном президента Адамса-младшего, но и он уверовал в правильность лозунгов новой партии.

И Чарльз Фрэнсис Адамс записал в дневнике: «…Мы живем во время великой революции. Страна сразу и навсегда сбросила с себя господство рабовладения…»

Насчет «сразу и навсегда» он, конечно, погорячился, но по крайней мере в одном оказался совершенно прав: республиканцы выиграли Нью-Йорк.

III

Но если на Севере имела место стихийная, сметающая все препятствия и совершенно необоримая волна в пользу республиканцев, то на Юге дела обстояли совершенно по-другому. Там тоже имелась волна, только катилась она совершенно в другую сторону. Твердое убеждение, что проклятые аболиционисты вот-вот устроят еще одно восстание Джона Брауна, было распространено повсюду.

Началась форменная истерия. В еженедельной газете, издаваемой в Техасе церковью методистов, появилась статья, в которой доказывалось, что целью аболиционистов Севера является отравление колодцев, а уж заодно и принуждение прекрасных дочерей Юга к бракам с дикими неграми. То, что «прекрасные дочери Юга…» сильно занимали умы в Техасе, по-человечески очень понятно, но вот практические выводы, которые из этого делались, внушали большие сомнения. В том же Техасе проводилась мысль о введении «народных судов», ибо «лучше повесить 99 невинных, чем упустить одного виновного...». Обоснованием для такой повышенной строгости выдвигалась «необходимость сохранения мира и покоя…».

Естественно, что возможное избрание президента-республиканца на Юге встречало полное отторжение. Газеты в штате Джорджия утверждали, что куда лучше завалить трупами улицы Вашингтона и обагрить течение реки Потомак кровью, чем согласиться на инаугурацию Авраама Линкольна. Потомак тут упоминался потому, что река служила чем-то вроде символической границы, отделяющей штаты Юга от штатов Севера, хотя это было довольно нелогично, потому что по обоим берегам реки лежали рабовладельческие штаты, Виргиния и Мэриленд[1].

Комитет легислатуры Виргинии полагал, что не то что президент-республиканец сам по себе абсолютно неприемлем, но даже и само по себе существование республиканской партии является афронтом, невыносимым для чести южан. Совершенно такого же мнения придерживались в Новом Орлеане. Редактор местной газеты утверждал, что каждый голос, поданный за Линкольна, является «намеренным и обдуманным оскорблением Юга…».

Тем временем штат за штатом определял, кто же победил и кому пойдут избирательные голоса выборщиков штата. Выборы на Юге выиграл Джон Брекенридж – он набрал 669 148 голосов, и в общей сложности 11 штатoв, в которых он победил, давали ему 72 голоса выборщиков.

Его соперник на Юге, Джон Белл, выиграл в трех штатах: Виргинии, Кентукки и Теннесси. За него проголосовало 590 901 человек, и он получил 39 голосов выборщиков.

Стивен Дуглас получил больше миллиона голосов, но победил только в одном штате. Соответственно, у него было 12 голосов выборщиков.

Линкольн победил в 18 штатах, включая даже рабовлaдельческий Миссури. За него было подано 1 865 908 голосов, и в целом по стране он собрал чуть меньше 40 % от общего количества голосов избирателей. Но штаты, в которых он победил, были наиболее населенными в США, и в сумме выборщики от этих штатов составляли более чем внушительную цифру – 180 голосов.

В ноябре 1860 года по результатам общенациональных выборов было определено, что, cогласно Конституции США, 16-м президентом Союза стал Авраам Линкольн.

А в декабре 1860 года законодательное собрание штата Южная Каролина приняло резолюцию о выходе штата из Союза и заявило, что больше не считает Южную Каролину частью Соединенных Штатов Америки.

Решение было принято единогласно.

Примечания

1. Правда, часть Потомака проходит у Вашингтона, национальной столицы, образующей свой собственный округ Колумбия, не входящий ни в один из штатов США.

Превентивная контрреволюция, 1861

I

В свое время, в ходе Войны за независимость, американский конгресс объявил об уходе колоний из под власти Британской короны только после 14 месяцев колебаний и всевозможных обсуждений и консультаций. А на то, чтобы провозгласить новое государство – США, со своей собственной Конституцией и прочим, и вовсе понадобилось почти два года.

Но в 1861 году дела пошли куда быстрее. Не прошло и трех месяцев со времени избрания Линкольна в президенты, как на свет родилось новое государство, Конфедеративные Штаты Америки.

Оно было провозглашено 4 февраля 1861 года шестью южными штатами – Южной Каролиной, Миссисипи, Флоридой, Алабамoй, Джорджиeй и Луизианой – в городе Монтгомери, в штате Алабама. Они объявили о своем выходе из состава США и o «возвращении властям штатов полномочий, делегированных по Конституции 1787 года федеральному правительству…».

Штаты Конфедерации, в частности, забирали себе контроль над военными укреплениями, а уж заодно – и портами и таможнями, расположенными на их территории. Сбор налогов и пошлин они теперь собирались вести сами, без всякой оглядки на Вашингтон. 2 марта к Конфедерации присоединился Техас.

Странным образом все это делалось в обстановке полного народного ликования. Даже и споров особых не возникало – имелось полное принципиальное согласие, а разногласия касались только методов провозглашения отделения от Союза, ну и еще последовательности действий. Техас, например, задержался с присоединением к Конфедерации только потому, что провел у себя референдум. Выход из США и присоединение к КША было одобрено 80 % граждан.

Другие штаты всенародного опроса не проводили, но, по всей вероятности, настроения там были похожи на техасские. Люди, которые хотели бы отсрочить выход своих штатов из Союза, были буквально «унесены потоком событий», их просто не слушали. Одним из таких осторожных людей был сенатор от Луизианы, мистер Иуда Бенжамен. В отличие от Авраама Линкольна, он свое ветхозаветное имя получил не по семейной традиции, а естественным путем – он был родом из еврейской семьи сефардского происхождения и в США попал в 1813 году в качестве британского подданного. Ну, религия в его жизни никакой особой роли не играла – он был женат на креолке-католичке, а в остальном был обычным южным джентльменом, весьма щепетильным в вопросах чести. У него однажды вышло столкновение с Джефферсоном Дэвисом, видным политиком из штата Миссисипи. Дело шло к дуэли.

Однако противники примирились, и даже подружились, несмотря на их очень различные стили жизни. Дэвис был солдат и плантатор, побывал и сенатором, и конгрессменом, и одно время был военным министром США. А его друг Бенжамен, явившийся в свое время в Новый Орлеан с пятью долларами в кармане, был дельцом и юристом и от своей плантации избавился еще в 1850 году, целиком сосредоточившись на политике и на своей юридической практике. Он ею очень много зарабатывал, больше, чем на хлопке.

И вот сейчас, в феврале 1861 года, политика их развела. Иегуда Бенжамен, что называется, рвал на себе волосы и говорил, что идти на конфронтацию с Севером – верх неосторожности. Впрочем, он признавал, что сделать уже ничего нельзя и что пытаться погасить «Революцию Юга» разумными речами – это дело столь же безнадежное, что «гасить пожар в прерии лейкой садовника». По крайней мере, так он записал в своем дневнике. Он был человек очень рациональный, и такая ситуация ему крайне не нравилась. Его друг думал иначе. А он, надо сказать, пользовался на Юге огромным авторитетом, и это вскоре проявилось совершенно наглядно. 18 февраля 1861 года Джефферсонa Дэвисa избрали президентом КША.

II

То, что происходило на Юге, носило характер своего рода «превентивной революции» – по правилам, новое правительство вступало в свои полномочия не сразу после выборов, а по окончании переходного периода. Линкольн должен был вступить в должность только 4 марта, и пока что он не сказал ни единого слова, – по крайней мере, официально. Вместо него высказался глава уходящей администрации, Джеймс Бьюкенен. Он заявил, что выход из Союза незаконен.

Вопрос был, пожалуй, дискуссионным. Конституция хранила на этот счет полное молчание, но Бьюкенен истолковал это молчание как согласие с его точкой зрения. Не могли же «отцы-основатели» заключить свое соглашение о «еще более совершенном союзе», имея в виду, что он может быть расторгнут? То есть это следовало понимать как поддержку новой администрации? Отнюдь нет – в своем послании конгрессу президент Бьюкенен обвинил штаты Севера в «ненужном нажиме» на штаты Юга. И он предложил им следующее: они должны запретить всякую пропаганду, направленную на отмену рабовладения, отменить правила, дающие бывшим рабам свободу, всячески способствовать поимке беглых на территории свободных штатов и принять конституционную поправку, дозволяющую рабство на национальных территориях.

А для полного примирения хорошо бы захватить Кубу и устроить там новый большой рабовладельческий штат – это могло бы успокоить южан, и они тогда, скорее всего, смогли бы вернуться в Союз после своего отделения. Ибо если у штатов нет законного права на отделение, то и «у федерального правительства нет законного права на то, чтобы заставить штаты оставаться в составе федерации…».

Бьюкенен считал свое предложение «разумным компромиссом» – и, наверное, это его мнение неплохо объясняет тот факт, что историки единодушно считают его самым плохим президентом в истории США.

Ну, его современники выражались на этот счет гораздо сильнее. Самое мягкое из того, что о нем говорилось, можно суммировать двумя словами – «старый идиот». В сущности, он предлагал платформу партии унионистов, под знаменем которой на выборах выступал Брекенридж, вице-президент. Она была отвергнута огромным большинством, шестью избирателями из семи – и теперь, уже после выборов, уходящий президент предлагал сделать эту платформу частью Конституции США!

С другой стороны, если с предложением Бьюкенена о «разумном» соглашаться не хотелось, то что же следовало делать? Заставить штаты Юга делать что бы то ни было силой было затруднительно – федеральная армия насчитывала всего 16 тысяч человек, да и эти силы были рассеяны по гарнизонам крепостей или заняты борьбой с индейскими восстаниями на западных границах. Но и оставить все как есть было тоже нельзя – дурной пример Юга мог оказаться заразительным. Штаты северо-востока, стоящие на платформе аболиционистов, отделяться от Союза не хотели – зато имелось немало желающих отделиться от них.

По крайней мере, такого рода толки шли в штате Нью-Йорк. Мы знаем об этом из писем, которые получал из Нью-Йорка блестящий молодой инженер, Джордж Макклеллан – мы о нем еще услышим. Оставалось ожидать, что же скажет обо всем этом новоизбранный президент, Авраам Линкольн.

C 4 марта 1861 года ответственность за состояние Союза лежала на нем.

III

Как известно, всякая речь направлена на определенную аудиторию – именно ее оратор и хочет убедить в первую очередь. Инаугурационная речь Линкольна была направлена на людей, которые хотели бы сохранения Союза, и это было далеко не случайно. К 4 марта, то есть к моменту его вступления в должность, об отделении заявили 7 штатов – было критически важно, чтобы их примеру не последовали и другие. Кроме того, было чрезвычайно желательно сплотить население штатов Севера, – в конце концов, республиканцы собрали здесь 60 % голосов, что было достаточно для победы, но довольно далеко от единодушной поддержки. Надо сказать, что в этом отношении он встретил поддержку с довольно неожиданной стороны – в пользу безусловного сохранения Союза высказался сенатор Стивен Дуглас.

Линкольн начал свою речь самым миролюбивым образом:

«…Судя по всему, среди жителей южных штатов существуют опасения, что с приходом республиканской администрации их собственность, мирная жизнь и личная безопасность могут оказаться под угрозой. Однако для подобных опасений не было и нет никаких разумных оснований. В действительности всегда были и есть самые убедительные доказательства, свидетельствующие об обратном…»

Он добавил, что у него нет никаких намерений вмешиваться в ход дел в тех штатах, в которых рабовладение является частью существующего правопорядка: «…собственность, мир и безопасность любого региона никоим образом не будут подвергаться опасности со стороны приступающей к своим обязанностям администрации… любая защита, которую можно предоставить в соответствии с Конституцией и законами, будет предоставлена всем штатам, когда она будет законно востребована, по любому поводу и с одинаковой готовностью независимо от того, кем она запрашивается…»

Линкольн был даже настолько предупредителен по отношению к желаниям южан, что коснулся чувствительнейшего вопроса о выдаче беглых:

«…Много споров возникает относительно выдачи беглых слуг или работников. Статья, которую я сейчас зачитаю, записана в Конституции столь же понятно, как и всякая другая:

«Ни одно лицо, обязанное к службе или работе в каком-либо из штатов согласно его законам и бежавшее в другой штат, не может на основании законов или постановлений последнего освобождаться от этой службы или работы и должно быть выдано по требованию стороны, которая имеет право на такую службу или работу»…»

При желании это можно понять как согласие с требованиями южан, хотя лукавый автор речи «утопил проблему», поставив массу встречных вопросов насчет того, кто же именно будет осуществлять эту самую выдачу – федеральные власти или власти штатов? Поскольку, согласно самому Линкольну, федеральная власть не имела юрисдикции на территориях отдельных штатов, а власти северных штатов выдавать беглых рабов не хотели, то получалось, что «добрые намерения президента» некому выполнять. Но дальше, после всех этих реверансов, Авраам Линкольн заговорил о главном вопросе – о будущем Союза:

«…Семьдесят два года прошло со дня первой состоявшейся по нашей Конституции инаугурации президента. В течение этого периода пятнадцать различных в высшей степени выдающихся граждан один за другим осуществляли управление органами исполнительной власти. Они действовали вопреки многочисленным опасностям и, как правило, с большим успехом. И все же при всей масштабности прецедента сейчас я приступаю на короткий 4-летний конституционный срок к исполнению той же задачи в крайне трудной и необычной ситуации.

Раскол федерального Союза, выступавший доселе только как угроза, теперь предстает как устрашающая попытка осуществить его…»

И сразу после этого добавил следующее:

«…Я считаю, что с точки зрения универсального права и Конституции союз этих штатов вечен…»

IV

В американском английском есть что-то вроде поговорки: «…слово президента весит тонну…» Соответственно, речь 16-го президента США, Авраама Линкольна, вступающего в должность при крайне трудных обстоятельствах, была прочтена со всем вниманием и на Севере, и на Юге.

Дальше мнения разделились – Cевер в целом решил, что новый президент говорил с достаточной твердостью, но все-таки примирительно. Oбращалось внимание на то, что президент в адрес отделившихся штатов сказал следующее: «В ваших руках, мои недовольные соотечественники, а не в моих – важнейшая проблема гражданской войны. Правительство не собирается нападать на вас. Вы не получите конфликта, если не нападете первыми…»

На Юге, естественно, наибольшее внимание было обращено на абзац, который следовал сразу после слов о ненападении:

«…Вы не связаны никакой зарегистрированной на небесах клятвой уничтожить существующую систему правления, в то время как я буду связан самой торжественной клятвой поддерживать, охранять и защищать ее…»

Эту фразу на Юге сочли объявлением войны – «…существующую систему правления…» Конфедерация явно нарушала.

Уже 11 марта 1861 года была принята Конституция Конфедеративных Штатов Америки[1].

Однако инаугурационная речь президента Линкольна, помимо «северной стороны» и «южной стороны», имела и еще одну сторону, может быть, поважнее двух первых, и это была ее изнанка.

Волна республиканской революции 1860 года вынесла на самый верх Авраама Линкольна, юриста из Иллинойса, не имевшего ни малейшего опыта в ведении национальных дел. Он становился главой исполнительной власти всей страны, хотя в жизни своей не управлял никем, кроме собственной супруги, да и это-то он делал с весьма сомнительным успехом.

Так что основной текст его инаугyрационной речи разрабатывался около двух месяцев, и к нему приложил руку не только президент, но и его ближайшие сотрудники. В выборе слов Авраам Линкольн не сомневался, но ему предстояло не произносить речи, а править страной. Для такой задачи требовалось создать новый кабинет министров, эффективный и дееспособный.

Единственным материалом для создания такого аппарата были люди опытные, умелые и верные идеям республиканской партии. В силу сложившихся обстоятельств все они совсем недавно были соперниками Линкольна. Каждый из них считал себя лучше него. Он получил номинацию только потому, что его могущественные соперники блокировали друг друга.

Теперь, в условиях острейшего кризиса, ему предстояло управлять страной с их помощью.

Примечания

1. Начиналась она так:

«Мы, народ Конфедеративных Штатов, каждый из которых действует суверенно и независимо, с целью создать постоянное федеральное правительство, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, призывая милость и покровительство Всемогущего Бога, провозглашаем и устанавливаем настоящую Конституцию для Конфедеративных Штатов Америки.

СТАТЬЯ I.

Раздел 1 (1). Все законодательные полномочия, настоящим установленные, принадлежат конгрессу Конфедеративных Штатов, который состоит из Сената и Палаты представителей.

Раздел 2 (1). Палата представителей формируется из делегатов, избираемых раз в два года народом нескольких штатов, выборщики в каждом штате должны быть гражданами Конфедеративных Штатов и должны соответствовать требованиям, предъявляемым к выборщикам наиболее многочисленной части Законодательного собрания данного штата; но ни один человек, родившийся за границей, не являющийся гражданином Конфедеративных Штатов, не может участвовать в выборах должностных лиц, будь то гражданских или политических, на уровне штата или на федеральном уровне».

Все остальное было в том же духе и места компромиссам не оставляло.

Форт Самтер

I

Генерал-лейтенант Уинфилд Скотт был человек ответственный. В сентябре 1847 года именно он принимал в Мехико формальную капитуляцию. В составе его штаба были два перспективных молодых лейтенанта – Пьер Борeгар, родом из Луизианы, и Джордж Макклеллан – этот был с Севера. В войне отличился и очень памятный генералу Скотту капитан Роберт Ли, его отважные действия во многом способствовали успеху всей мексиканской кампании. Его наградили, но и сам капитан посчитал нужным отметить одного из своих подчиненных, лейтенанта Улисса Гранта. Он передал ему благодарность через Джона Пембертона, молодого лейтенанта-артиллериста, тоже отличившегося в ходе войны. Что и говорить, в армии США, какой бы маленькой по европейским стандартам она ни была, хватало способных и честолюбивых офицеров.

Генерал Скотт, как человек ответственный, помнил их всех. Ему, собственно, и полагалось быть ответственным, потому что в 1860 году, 13 лет спустя после капитуляции Мексики, он был высшим офицером армии Соединенных Штатов, причем и по чину, и по должности. И если его чин генерал-лейтенанта имел приставку «brevet», что означало «временный», то вот должность его была не временной, а самой что ни на есть постоянной, – он был действующим командующим армией и в этом качестве подчинялся непосредственно военному министру США.

Письмо, надо сказать, было странное – генерал не только направил его непосредственно президенту, минуя своего непосредственного начальника, но и в дюжине копий пустил его по кругу весьма влиятельных лиц. В число этих влиятельных лиц он, правда, включил и Джона Флойда, военного министра, которому тоже досталась одна копия. Hо, конечно, действия генерала Скотта представляли собой неслыханнoe нарушение служебной субординации, потому что в письме излагались некие соображения по проблеме, исследовать которую ему никто не приказывал.

Проблема же состояла в том, что в случае весьма вероятной победы Авраама Линкольна на президентских выборах генерал Скотт опасался вооруженных мятежей на Юге, полагал, что будут попытки захвата федеральных крепостей и арсеналов, и поэтому он предлагал загодя усилить гарнизоны некоторых наиболее уязвимых фортов.

Далее в тексте письма шел список этих уязвимых крепостей, и список этот был длинным. Упоминались там стоящие на Миссисипи ниже Нового Орлеана два укрепления – форт Джексон и форт Святого Филиппа, которые не имели гарнизонов вообще, указывалось на то, что форт Пиккенс, теоретически защищающий гавань в Пенсаколе, не имеет вооружений, и говорилось, что из двух федеральных крепостей, расположенных в Чарльстоне, в Южной Каролине, один форт имеет недостаточный гарнизон, а другой, расположенный на островке, содержит в своих стенах немалую артиллерию, но гарнизона не имеет вообще. Это лишенное гарнизона укрепление называлось форт Самтер.

Ну, что сказать? Президента Бьюкенена письмо не обрадовало. Он полагал, что военному, пусть и самого высокого ранга, не стоит соваться в политику. Если же говорить по существу, то указание генерала Скотта на то, что у него имеются «некоторые ресурсы для усиления гарнизонов», вызвало и вовсе огромное раздражение. Ресурсы эти сводились к пяти отрядам – в Бостоне, Нью-Йорке, Питсбурге, Огасте и Батон-Руже, которые действительно можно было использовать. Беда была только в том, что каждый из них был размером в роту, и, по мнению президента, такое недостаточное пополнение вызвало бы больше проблем, чем решило. Он думал, что это оказалось бы не дeмонстрацией силы, а, наоборот, демонстрациeй слабости. Силу же взять было негде.

Запрос президента Бьюкенена к конгрессу об ассигнованиях на армию, сделанный в 1857 году, был отвергнут. Более того, расходы на нее были урезаны с 25 миллионов долларов в 1858 году до 16 миллионов в 1860-м, и пять новых кавалерийских полков, о создании которых ходатайствовал президент, так и не были созданы. Бьюкенен, кстати, запрашивал средства именно на кавалерию, потому что предполагал, что на плечи армии будет возложено новое бремя по охране порядка на новых территориях, вроде Канзаса. Но конгресс в мудрости своей решил, что это излишне, – и в 1860 году из 198 отдельных рот, из которых состояла регулярная армия, 183 были заняты на Западе.

И что следует делать федеральной власти тревожной осенью 1860 года, было совершенно непонятно. Письмо генерала Скотта послужило тревожным сигналом, но ситуации, надо сказать, не прояснило. Но уже 7 ноября, через неделю после его получения, когда победа Линкольна на выборах окончательно прояснилась, президент Бьюкенен сам взялся за перо и написал своему военному министру нечто весьма конфиденциальное.

До него дошли слухи, что в городе Чарльстонe, большом портовом городе Южной Каролины, зреет мятеж.

II

Слухи имели под собой значительные основания. Полковник Гарднер, командующий федеральными войсками в Чарльстоне, задумал было забрать кое-какие военные припасы из арсенала и перевезти их в один из береговых фортов, Мольтри, который был самым старым и являлся штабом гарнизона. Он был создан как батарея для защиты гавани и со стороны суши не был защищeн. Полковник полагал, что это последнее обстоятельство не даст повода к обвинениям его в агрессии, – в конце концов, он всего-навсего собирался перевезти федеральное имущество из одного места в другое, которое никак не могло служить крепостью против местных властей. Hо нет, местные власти ему все-таки в перевозке воспрепятствовали.

Военный министр, извещенный об инциденте, решил, что вся проблема в том, что полковник Гарднер родом из Массачусетса, то есть из штата, который был самым центром движения аболиционистов. И он его быстренько отстранил от должности, заменил южанином, майором Андерсоном, и доложил президенту, что «инцидент исчерпан».

Однако в конце декабря Южная Каролина провозгласила, что выходит из Союза, – и майор Андерсoн оказался в трудном положении. Он, собственно, уже извещал свое начальство в Вашингтоне, что без значительных подкреплений удерживать прибрежные сооружения, вроде форта Мольтри, oн не сможет, – у него не было и сотни солдат, даже если считать и музыкантов парадного оркестра.

В качестве альтернативы майор даже предлагал прислать в Чарльстон военный корабль, но и это его предложение, что называется, «растворилось в воздухе…». На него не отреагировали. Никаких инструкций о том, что же ему делать, если власти штата Южная Каролина потребуют сдачи, он тоже не получил. И тогда майор рассудил, что его единственный шанс как-то удержать ситуацию под контролем – это эвакуировать вверенный ему гарнизон в такое место, которое наскоком не возьмешь.

В гавани на скалистом островке имелось федеральное военное сооружение, под названием форт Самтер. Форт был не совсем достроен и далек от абсолютного совершенства – но он был со всех сторон окружен водой, там имелась артиллерия и кое-какие запасы. Гарнизон, правда, состоял из одного солдата, который заодно нес службу и на маяке.

В общем, майор Андерсон собрал всех людей, что были у него в распоряжении – их набралось 85 человек, – и 26 декабря 1860 года заклепал орудия форта Мольтри и перевез свой отряд в форт Самтер. Новое правительство Южной Каролины сочло это оскорблением и нарушением его суверенитета. От Андерсона потребовали эвакуации форта. Он сослался на то, что у него нет на это полномочий. Депеша, срочно отправленная президенту Бьюкенену, тоже результатов не принесла. Он отказался эвакуировать форт и в начале 1861 года организовал морскую экспедицию. 9 января в бухту Чарльстона вошел пассажирский пароход с продовольствием для Самтера и с двумя сотнями солдат для усиления его гарнизона. Пароход обстреляли – форт в Куммингс-Пойнте уже был занят местной милицией, и она располагала артиллерией. Капитан разумно рассудил, что его невооруженное судно не может «состязаться в прочности с артиллерийскими снарядами…». Oн развернулся и ушел в море. Орудия форта Самтер молчали – майор Андерсон имел строгий приказ – «не накалять обстановку…»

Осада продолжалась и после того, как было объявлено о создании Конфедерации Штатов Америки, и после того, как Линкольн принес присягу президента. Теперь КША и США стояли друг против друга, и ни одна из сторон не торопилась. Ставка была слишком велика – имелись «нейтралы».

Несколько штатов, вполне сочувствующих Югу, все еще не примкнули к КША и официально считались членами Союза. Среди них была, например, Виргиния, и обоим участникам конфликта было важно перетянуть ее на свою сторону, так как никто из них не хотел выглядеть агрессором.

Президент КША Джефферсон Дэвис послал делегацию в Вашингтон с предложением уплатить за все конфискованное федеральное имущество. И вообще, сообщалось, что «КША было бы очень желательно заключить с США мирный договор…».

В энциклопедии на этот счет говорится вот что:

«…Дэвис назначил Мирную комиссию, которая в марте отправилась в Вашингтон с предложением выкупить всю федеральную собственность на территории Юга и южную часть национального долга. Данная акция не возымела успеха…»

Она не возымела успеха по очень простой причине – Линкольн делeгацию не принял.

III

Конечно, в горячий период между мартом и апрелем 1861 года, когда совершенно невероятные события шли сплошной чередой, никто не обратил особого внимания на то, что Линкольн отказался иметь дело с делегацией Конфедерации. Он просто холодно заметил, что не может признать этих достойных джентльменов договаривающейся стороной, – соответственно, говорить им не о чем.

Но говорить, однако, тут было о чем. К моменту вступления в должность президента США Авраам Линкольн должен был иметь кабинет министров, должным образом сформированный и готовый «служить стране и проводить в жизнь политику президента», – по крайней мере таковым был обычный газетный штамп того времени. Но что такое «политика президента» и кто ее определяет? Согласно общему мнению, существовавшему ранней весной 1861 года, Авраам Линкольн, ввиду своей полной неопытности в делах правления, администрации, внешней политики и многого другого, должен будет положиться на людей с несравненно более широким кругозором. Линкольн, проведя назначения в свой кабинет министров, это мнение подтвердил. Положим, федеральное правительство США сильно напоминало регулярную армию США – оно не располагало таким уж внушительным аппаратом. Аврааму Линкольну предстояло подобрать всего-навсего 7–8 человек на должности министерского уровня, и одной из этих должностей был пост главы национального почтового ведомства, который в европейских странах никаким особым престижем не пользовался.

Звездой кабинета Линкольна был Уильям Сьюард, его главный соперник в борьбе за номинацию от республиканцев, – после долгих уговоров он согласился стать государственным секретарем США, что по европейским стандартам делало его министром иностранных дел. Но сам он рассматривал свои полномочия куда шире. Он рассматривал себя как своего рода премьер-министра – кто-то же должен руководить совершенно неопытным бывшим дровосеком из Иллинойса! И кому же это и делать, как не Уильяму Сьюарду, заслуженному сенатору от штата Нью-Йорк, бывшему губернатору этого штата и ученику Джона Квинзи Адамса, шестого по счету президента США и самого лучшего американского дипломата[1]?

Так вот, Уильям Сьюард еще в феврале 1861 года был приглашен в гости к сенатору Стивену Дугласу на прием в честь французского посла. И там у него состоялась дружеская беседа с членом Верховного суда США Джоном Кэмпбеллом. Судья был родом из Алабамы, чуть ли не всю свою жизнь провел в Джорджии, делу южан вполне сочувствовал – но разрушения Союза не желал и надеялся найти «способ удержать и Север, и Юг от ненужной вспышки страстей…». Джон Кэмпбелл глубоко верил в то, что спокойные и рассудительные люди всегда смогут договориться друг с другом.

И надо сказать, что со стороны Уильяма Сьюарда он встретил самое дружеское понимание. Сенатор от Нью-Йорка, вообще-то, считался самым непримиримым борцом с практикой рабовладения, но он целиком и полностью согласился с Джоном Кэмпбеллом, что не следует ворошить осиное гнездо, и что штаты, где рабовладение укоренилось, следует оставить в покое, и что рабство, собственно, отомрет само по себе, пусть даже это и потребует не двадцати-тридцати лет, как думает судья Кэмпбелл, а всех пятидесяти. Что за беда – лишь бы Союз, созданный когда-то, сохранился по-прежнему во всей своей славе.

Сенатор Сьюард и судья Кэмпбелл дружески поговорили в феврале, Авраам Линкольн вступил в свои президентские полномочия в марте, Конфедерация южных штатов сформировалась уже к концу этого месяца, к началу апреля отношения между федеральной властью и Югом сильно обострились. Президент Конфедерации Джефферсон Дэвис намеревался сделать все возможное для мирного разрешения проблемы. Нужен был подход к самому влиятельному и самому благоразумному из членов правительства США.

Южане решили обратиться к Уильяму Сьюарду.

IV

Считалось, что для успеха в переговорах надо прежде всего «понизить напряжение и снять наиболее острые вопросы…». А среди острых вопросов самым острым оказался вопрос, связанный с осажденным фортом Самтер. Когда Техас объявил о своем отделении от США и потребовал сдать местной власти военные сооружения на его территории, все было улажено без единого выстрела. Командующий федеральными войсками в Техасе оценил обстановку, осознал, что его люди разбросаны небольшими отрядами по огромному пространству, и решил, что проливать кровь совершенно незачем.

Было подписано соответствующее соглашение, и федеральные войска со всеми положенными воинскими почестями вышли из своих казарм в Сан-Антонио и двинулись в долгий путь на Север, на ту территорию США, которая не покушалась на отделение. Почему бы не решить таким же образом и проблему с теми шестью-семью дюжинами людей, которые обороняли форт Самтер? Так вот, 15 марта 1861 года судья Кэмпбелл посетил своего доброго друга, Уильяма Сьюарда, новоназначенного государственного секретаря США, и сказал ему, что собирается отправить письмо президенту КША, Джефферсону Дэвису. И он хотел бы знать, что же он может сообщить ему по поводу форта Самтер?

«Сообщите ему… – начал государственный секретарь, и вдруг, прервавшись, спросил: – Сколько времени идет письмо из Вашингтона до Монтгомери?»

«Три дня» – ответил ему судья Кэмпбелл.

И тогда Уильям Сьюард продолжил свою речь и самым дружеским образом сказал следующее: «Ну так сообщите мистеру Дэвису, что к тому времени, когда он получит ваше письмо, он уже будет знать из телеграфных новостей, что форт Самтер эвакуирован…»[2].

Однако прошло и три дня, и неделя, и две недели, а форт Самтер вовсе не эвакуировали. А Уильям Сьюард, хотя и продолжал дружески беседовать с представителями Юга, становился как-то все уклончивее и уклончивее. Теперь он ссылался на то, что в отношении форта «ничего не будет предпринято без уведомления властей Южной Каролины…». Это могло означать что угодно. Тем временем в Вашингтоне состоялось заседание кабинета министров, на котором Линкольн попросил каждого из членов своего правительства представить письменные соображения по вопросу о федеральных военных сооружениях на мятежной территории Юга.

Президент был готов проявить некоторую гибкость. Поскольку законодательная ассамблея Виргинии пыталась организовать конференцию представителей разных штатов на своей территории, Линкольн предложил компромисс: в обмен на гарантии того, что Виргиния останется в Союзе, он согласится на эвакуацию форта Самтер. Ничего из этого не вышло.

По-видимому, где-то в первых числах апреля 1861 года Линкольн принял решение, – в Нью-Йорке уже шли приготовления к отправке в Чарльстон морской экспедиции на выручку форта Самтер, и президент дал на них свою санкцию. Корабли теперь должны были двинуться на Юг, снабженные приказом – доставить майору Андерсону необходимое продовольствие и припасы. Разные люди начали кое-что понимать – в частности, Уильям Сьюард осознал, что премьер-министром он не является и что в Вашингтоне, в Белом доме, имеется хозяин. А южане осознали, что обещания Уильяма Сьюарда – сами по себе, без выраженного одобрения со стороны президента США Линкольна, мало чего стоят.

Президент КША, Джефферсон Дэвис, был готов на любой компромисс по всем спорным вопросам, кроме одного нерушимого условия – признания права Юга на отделение от Союза. Президент США, Авраам Линкольн, был готов на любой компромисс по всем спорным вопросам, кроме одного нерушимого условия – Союз остается единым. Стороны не договорились и договориться, по-видимому, не могли. Когда стало известно об отправке кораблей, южане поняли, что ждать больше нечего.

12 апреля 1861 года в 4:30 утра по форту Самтер был открыт огонь.

Примечания

1. По крайней мере, на это очень надеялся сын Джона Квинзи Адамса, Чарльз Фрэнсис Адaмс – он знал сенатора Сьюарда с давних пор и очень его уважал. Сьюард, надо сказать, тоже его ценил и уже в марте 1861-го назначил на ответственнейший пост посла США в Великобритании.

2. Эпизод описан во всех деталях в классической многотомной истории Гражданской войны в США, написанной Брюсом Кэттоном, Volume One, The Coming Fury, by Bruce Catton, Doubleday and Company, Inc., New York, 1961. Р. 293.

Барабаны войны

I

Обстрел форта Самтер положил начало Гражданской войне в США между Севером и Югом, и южане громко сетовали, что Авраам Линкольн, коварный как сатана, спровоцировал вооруженный конфликт, представив дело так, что во всем виновата Конфедерация. Если говорить насчет «…коварства Линкольна…», то, пожалуй, у них были основания для жалоб, – он действительно сделал сильный ход. Членам своего кабинета президент сказал, что его целью является или снабдить Самтер продовольствием (и тем самым обеспечить его удержание), или «заставить Юг стрелять через хлеб».

В Вашингтоне было объявлено, что суда, отправленные в Чарльстон, везут «продовольствие для голодных солдат…». Kак скоро они прибудут к месту назначения, было очень легко подсчитать. Если бы власти Южной Каролины пропустили помощь, не открывая огонь, они тем самым согласились бы на пребывание федеральной армии на своей территории на неопределенное время. Это очевидным образом подрывало их заявление об отделении от Союза, и, значит, следовало взять форт до того, как к нему подойдет помощь.

Но сам по себе факт открытия огня по федеральному военному сооружению, откуда не делалось ни малейших попыток к «вмешательству во внутренние дела штата Южная Каролина», создавал замечательный повод для создания «единства Севера», котоpого добивался Линкольн.

В английской исторической литературе имеется утверждение, что открыто объявленной посылкой продовольствия в форт Самтер Линкольн ставил правительство Конфедерации перед выбором стороны подброшенной монетки – если выпадет «орел», выигрывает Линкольн, если «решка» – проигрывает Конфедерация. Автор книги посчитал, что это был гениальный политический ход[1].

Надо сказать, что тогда, в апреле 1861 года, это было вовсе не очевидно. Выручить форт Самтер не удалось. Его комендант, майор Андерсон, сделал все, что было в человеческих силах. Он не мог использовать свои тяжелые пушки, потому что они были установлены открыто, защищены только парапетом, а пушки южан били по форту навесным огнем, и бомбы взрывались в воздухе, засыпая стены осколками. Руководил обстрелом понимающий человек, Пьер Борeгар, специалист по артиллерии, в ходе мексиканской войны дослужившийся до временного чина майора. Так что Андерсон мог отстреливаться только из тех орудий, которые были помещены в казематы крепости. Их калибр был недостаточен, никакого ущерба батареям противника они не наносили, и, тем не менее, майор продержался под непрерывным обстрелом целых 34 часа.

Корабли федерального флота наблюдали всю эту картину с моря, но никак не вмешались. Утверждалось, что все дело было в путанице отданных им приказов, в непогоде и так далее. В общем-то, имело место и то, и другое, и единственной непосредственной пользой от посылки кораблей послужило только то, что они приняли на борт людей майора Андерсона. Он сдал крепость по всем правилам, и его противники выказали храброму майору и его гарнизону все положенные военные почести – флаг США был спущен под звуки военного оркестра, и в плену его и его людей не задерживали. В Чарльстоне остались только те, кто пострадал при отдаче артиллерийского салюта – случилась накладка, в результате которой взорвались отложенные в сторону заряды. Один из людей Андерсона был убит на месте, несколько человек было ранено, и их поместили в городской госпиталь Чарльстона. Один из них вскоре умер – тем и ограничились жертвы «битвы за форт Самтер».

Ну, на то, чтобы разжечь большой пожар, иногда хватает и одной искры.

II

Ранней весной 1861 года и на Юге, и на Севере политическая лихорадка почему-то сочеталась с самым розовым оптимизмом по поводу будущего. Скажем, сразу перед тем, как Южная Каролина объявила о своем выходе из Союза, вполне солидные государственные люди из числа политиков-южан утверждали, что отделение пройдет без единого выстрела и что при этом «пролитой крови не хватит на то, чтобы наполнить наперсток старой леди».

С другой стороны, уже после провозглашения Конфедерации, в Чикаго утверждали, что стоит лишь ударить барабанам войны, то только один Иллинойс мобилизует достаточно добровольцев для того, чтобы в три месяца восстановить полное единство Союза. Но это были все разговоры. Обстрел форта Самтер перевел дело из области чистой теории в сферу сугубо практическую – предстояла война, для ее ведения было нужно мобилизовать все возможные средства, и первым делом обе враждующие стороны занялись привлечением возможных союзников.

Конфедерация Штатов Америки первоначально была образована шестью штатами: Южной Каролиной, Миссисипи, Флоридой, Алабамой, Джорджиeй и Луизианой[2]. Техас вошел в Конфедерацию седьмым. Tеперь вопрос стоял о том, куда же двинутся те восемь рабовладельческих штатов, которые еще не сделали выбора между Союзом и Конфедерацией, США и КША.

Сразу после великого события, вошедшего в историю как «обстрел форта Самтер», Линкольн издал призыв ко всем штатам Союза: он желал собрать «армию для защиты Конституции» численностью в 75 тысяч человек, и всем штатам предлагалось предоставить соответствующие контингенты из состава своиx милиций. На Северe Линкольн встретил единодушную поддержку – единственный укор ему сделал его старый соперник, Стивен Дуглас, и упрекнул он Линкольна только в том, что тот потребовал так мало людей. Дуглас полагал, что следовало бы созвать по крайней мере тысяч 200.

На Юге, однако, на все это поглядели совершенно по-другому. Линкольн, например, получил от губернатора штата Кентукки телеграмму, в которой было сказано, что штат и не подумает предоставлять войска для «гадкой и отвратительной цели подавления свободы Юга». Губернатор штата Теннесси сообщил президенту, что милиция его штата и пальцем не шевельнет, но, если понадобится, «выставит тысячи штыков для защиты собственных прав от тирании». Губернатор граничащего с Иллинойсом штата Миссури сообщил Линкольну, что его требование незаконно, отрицает Конституцию, насаждает анархию и революцию, и он, губернатор, отказывает федеральному правительству в предоставлении даже одного-единственного волонтера.

Но, конечно, самые плохие новости пришли из Виргинии – 17 апреля 1861 года штат провозгласил, что присоединяется к Конфедерации. Это было событие огромного символического значения – штат считался «родиной президентов»[3].

Eсли бы дело было только в символике, то ладно, это было бы еще полбеды. К сожалению, дело обстояло куда хуже.

Виргиния была настолько ценным приобретением для мятежного Юга, что по общему соглашению ее столица, Ричмонд, была сделана столицей всей Конфедерации. В Виргинии имелось столько промышленности, что она одна в этом смысле равнялась первым семи штатам Конфедерации, вместе взятым, на ее территории имелись важные федеральные военные и морские арсеналы – но, возможно, еще более важным приобретением для Юга стал полковник федеральной армии, по имени Роберт Ли.

Во время мексиканской кампании он был капитаном, и генерал Скотт считал его лучшим из своих офицеров. По рекомендации Скоттa Роберту Ли было предложено командование всей армией, формируемой Союзом. Назначение выглядело вполне логичным – он с блеском проявил себя во время войны с Мексикой, в течение нескольких лет возглавлял военную академию в Вест-Пойнте, прекрасно служил в Техасе и был известен как сторонник Союза и противник рабства. Но Роберт Ли был уроженцем Виргинии. И он, в отличие от другого виргинца, генерала Уинфилда Скотта, поставил лояльность своему штату выше лояльности знамени федеральной армии. Виргиния ушла из Союза, вместе со всей своей репутацией, со всеми своими вооружениями и со всеми своими талантами. К огромному беспокойству Линкольна нечто очень похожее начало происходить и в Мэриленде.

III

Проблем с Мэрилендом было несколько. Во-первых, территория eго почти полностью окружала федеральный округ Колумбия. Во-вторых, штат был рабовладельческим. В-третьих, единственная железнодорожная линия, связывающая Вашингтон с северными штатами, шла через Мэриленд. Так что, когда 18 апреля 1861 года Линкольн получил телеграмму от губернатора Мэриленда с просьбой не посылать войска через город Балтимор во избежание народных волнений, он был более чем встревожен. Единственный способ доставить и солдат, и пушки, и вообще любые припасы в Вашингтон, местопребывание всех органов федеральной власти страны, был как раз балтиморский железнодорожный узел.

И уже на следующий день после телеграммы губернатора, поддержанной, кстати, и мэром Балтимора, туда прибыл полк волонтеров, так называемый «6-й массачусетский».

Волонтеры двигались на защиту столицы и совершенно неожиданно для себя оказались атакованы крайне раздраженными толпами. Понятное дело, невооруженное скопище людей вряд ли кинулось бы на штыки вооруженной и организованной массы – но из-за отсутствия прямой ветки между двумя несостыкованными участками железной дороги случилось так, что солдат стали перевозить с одного вокзала на другой маленькими группами, посредством местной конки. Ну, и вышло нехорошо…

Сперва полетели камни, потом началось форменное побоище, и в итоге четверо солдат были убиты, несколько десятков ранены, были жертвы и в толпе, и все могло бы получиться еще хуже, если бы мэр города лично не встал во главе двигающейся колонны массачусетцев. Он вывел их из города, можно сказать, прикрыв собственным авторитетом…

В общем, было понятно, что пока войска через Мэриленд и в самом деле лучше не посылать, тем более что взволнованные граждане этого штата запалили деревянные железнодорожные мосты, ведущие к Вашингтону. Линкольн даже не мог связаться ни с кем вне столицы: добрые граждане Балтимора перерезали все телеграфные линии, и федеральное правительство пребывало в полном неведении того, что происходило в стране.

Добрую неделю столица была более или менее беззащитна. Только 25 апреля генерал Бенджамен Батлер решил проблему, переправив в Вашингтон паромом через Чеcапикский залив полк волонтеров из Нью-Йорка.

Понятное дело, взволнованные граждане Мэриленда так и остались взволнованы. 26 апреля законодательное собрание штата собралось за заседание, и ввиду опасности того, что оно проголосует за отделение от Союза, генерал Скотт предложил президенту арестовать кое-кого из мэрилендских политиков еще до заседания. Линкольн это предложение отклонил, но вовсе не потому, что счел его излишне суровым. Отнюдь нет – это видно из записки, адресованной им генералу, где говорилось о том, что сейчас целесообразнее выждать, может быть, дело до крайности все-таки не дойдет. Но если дойдет – что же, тогда настанет пора для «артиллерийской бомбардировки иx городов…»[4].

Забегая несколько вперед, можно сказать, что федеральная артиллерия по Балтимору так и не выстрелила, но 13 мая 1861 года генералу Батлеру было приказано занять так называемый Федеральный холм, доминирующий и над городом Балтимор, и над его портом, и установить там батареи. Линкольн тем временем занимался делами в его родном штате Кентукки. Ему удалось, пользуясь помощью местных «юнионистов», сторонников Союза, удержать Кентукки от присоединения к Конфедерации. Законодатели штата, проявив недюжинные дипломатические способности, постановили «держаться нейтралитета в споре между администрацией президента Авраама Линкольна и штатами, настаивающими на отделении…».

Делалось это, конечно же, во имя Конституции – вот только никто не знал, что же говорит Конституция по поводу отделения, ибо она не говорила на этот счет ровно ничего. Линкольн «нейтралитетом» Кентукки до поры до времени удовлетворился, тем более что штат Делавер действовал фактически в том же направлении, а плодить новых врагов весной 1861 года президенту США совершенно не хотелось. Он не последовал совету генерала Скотта насчет арестов ненадежных политиков в Мэриленде, и ему не понадобилось использовать его собственное еще более радикальное средство умиротворения в виде бомбардировки Балтимора. Но на свой лад он тоже взорвал бомбу – огромной, просто оглушительной силы. 27 апреля 1861 года Линкольн отменил правило «хабеас корпус».

IV

Если заглянуть в энциклопедию, то правило это в общих чертах определяется следующим образом:

«Хабеас корпус (лат. habeas corpus, буквально «ты должен иметь тело», содержательно – «представь арестованного лично в суд») – это существовавшее издревле, по некоторым данным, еще до Великой хартии вольностей, понятие английского (а с XVII века – и американского) права, которым гарантировалась личная свобода. Любой задержанный человек (или другой человек от его имени) может подать прошение о выдаче постановления хабеас корпус, имеющего силу судебного предписания, которым повелевается доставить задержанного человека (букв. тело, corpus) в суд вместе с доказательствами законности задержания. Фактически этим устанавливается презумпция незаконности задержания…»

Тут нам надо на минуту остановиться и вспомнить, что Линкольн был юристом. Правило «хабеас корпус» означает, что задержать человека можно только с одной целью – представить его в суд. То есть надо иметь совершенно конкретные доказательства его вины, которые суд может принять или не принять, но арест без предьявления обвинения незаконен. Это – фундаментальное понятие британского права, и оно было унаследовано и юридической системой США.

Линкольн, действуя в качестве главы исполнительной ветви власти, дал право военным арестовывать любого человека по всей полосе железнодорожной трассы от Пенсильвании и до Вашингтона. Это было неслыханным нарушением всех и всяческих традиций, и, когда один из арестованных, Джон Мерримэн, сумел добыть себе заполненный по всем правилам запрос по форме «хабеас корпус», подписанный не кем-нибудь, а самим судьей Тэни, главой Верховного суда США, его запрос не был принят во внимание. Судья Тэни вынес судебное определение, согласно которому Авраам Линкольн, глава испонительной ветви власти, действует незаконно. Частным образом судья в письме к Линкольну добавил, что Линкольн давал клятву исполнять законы США и что если он и дальше будет действовать в том же духе, то народу США должно стать ясно, что он больше не живет под защитой законов.

Линкольн письмо проигнорировал. Он в это время занимался уж и вовсе незаконным делом – в Мэриленд срочно и тайно были переправлены 5000 ружей для вооружения сторонников федерального правительства. Его надежды на удержание штата Миссури в состоянии «нейтралитета» более или менее оправдались, но, в отличие от Мэриленда, там начались вооруженные столкновения между сторонниками Конфедерации и сторонниками Союза – и требовалось всеми законными и незаконными способами сделать так, чтобы «победила правильная сторона».

Это было критически важным делом – генеральное наступление на Юг предполагалось начать с охвата с запада. Для этого требовалось установить контроль над долинами рек, впадающих в Миссисипи. Начинать же следовало как раз со штата Миссури. Так значилось в плане, разработанном генералом Скоттом и названном им «Анаконда». Экзотическое название отражало суть плана – Конфедерацию предполагалось задушить блокадой. С моря порты Юга должны были быть блокированы военно-морским флотом – и Линкольн своей властью, не дожидаясь одобрения конгресса, распорядился о наборе во флот 18 тысяч моряков.

Точно так же, не имея никакой санкции законодательной власти, президент распорядился начать вооружение паровых судов с целью установления защищенных линий коммуникаций с Вашингтоном. Учитывая непредвиденные обстоятельства, Линкольн снабдил губернатора Нью-Йорка полномочиями действовать в качестве правительства США в отношении продвижения к Вашингтону войск и предметов военного снаряжения. Казначейство получило приказ немедленно выделить два миллиона долларов в распоряжение нью-йоркского комитета по военным поставкам. Энергия и решительность, которые проявил президент США, произвели большое впечатление на очень многих, и среди них был даже человек, который так недавно собирался руководить неопытным лесорубом с западной границы. Государственный секретарь нового правительства, мистер Сьюард, в письме к супруге написал следующее: «…Умение управлять с должной энергией – редкое качество. Президент – лучший из нас. Хотя, конечно, нуждается в постоянном и компетентном сотрудничестве…» Тон, как мы видим, за очень небольшое время сильно изменился. Теперь Сьюард говорит о «сотрудничестве», а не о «руководстве». И признает – честно, не в заявлении, сдeланном на публику, а в сугубо частном письме к своей собственной жене: «Президент – лучший из нас…»

Примечания

1. Battle Cry of Freedom, by James M.McPhesron, The Civil War Era, Oxford University Press, 1988. Р. 272.

2. Bсе вместе традиционно относились к «Глубокому Югу». Bce oтделившиеся штаты (кроме Флориды и Луизианы) принадлежали к так называемому «хлопковoмy поясy» – экономика там держалась на производстве хлопка.

3. Четыре из пяти первых президентов США происходили из Виргинии: Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и Джеймс Монро. Единственным исключением был Джон Адамс-старший, отец Джона Квинзи Адамса.

4. Lincoln, by David H.Donald, Simon and Schuster, New York, 1995. Р. 299.

Честолюбивый офицер блестящих способностей…

I

В той дикой неразберихе, которая началась весной 1861 года, дала трещину не только система правосудия. Президент не признал права Верховного суда на отмену его решений, но признал право Кентукки на «нейтралитет». Вообще говоря, с точки зрения закона это мало чем отличалось от права на отделение. И то и другое совершенно одинаково базировалось на идее суверенитета отдельного штата, ставящего себя выше федеральной власти.

Линкольн объявил отделившиеся штаты мятежными и не признал за ними прав воюющей стороны, но он объявил морскую блокаду портов Юга, что с точки зрения международного права было нонсенсом. Лидер пенсильванских республиканцев, Тадеуш Стивенс, говорил, что «страна не может блокировать свои собствнные порты» и что должной мерой было бы объявление их закрытыми, вот и все. Этого должно быть достаточно для всякой державы, находящейся в дипломатических отношениях с США. Стивенс считал объявление блокады недопустимым промахом – объявленная блокада как бы все-таки признавала Юг воюющей стороной. Он был так сердит, что явился к Линкольну с протестом. Тот, как всегда в таких случаях, напустил на себя вид полного простодушия и сказал, что он ничего не знает о международном праве и блокаду объявил потому, что думал, что так будет лучше. Стивенс, что называется, потерял дар речи. Он указал президенту, что тот, как юрист, должен был сразу же увидеть противоречие. «Ну, что сделано, то сделано», – ответил ему Линкольн. И вообще, неважно, как это называется, – главное, чтобы это работало.

Совершенно такой же прагматичный подход был применен и к скользкому делу с расколом штата Виргиния. Дело в том, что 35 западных графств этого штата, лежащие за горами, на запад от долины Шенандоа, сочувствовали скорее Союзу, а не Конфедерации и собирались отделиться от Виргинии и образовать свой собственный штат. Согласно Конституции это могло быть сделано только с согласия законодательного собрания самой Виргинии. Но конституция конституцией, а дело делом, и вот в северо-западной части Виргинии было срочно собрано некое собрание, которое объявило себя «легислатурой Виргинии», было немедленно признано таковым федеральным правительством – и уже очень скоро новый штат, Западная Виргиния, оказался представлен и в сенате, и в палате представителей.

В послании к конгрессу Линкольн объяснял, что исполнительная ветвь власти, к своему глубочайшему сожалению, обнаружила, что вынуждена использовать чрезвычайные меры, предусмотренные Конституцией на случай войны или мятежа. А то, что такие полномочия президент взял себе сам, а не стал ждать, как положено, пока ему их предоставит конгресс, то это объясняется остротой кризиса. Действовать надо было немедленно, не оглядываясь на юридические тонкости.

Конгресс выслушал послание президента 5 июля 1861 года. Линкольн сам не выступал – текст, написанный им, был прочитан клерком палаты представителей, и читался он очень монотонно. Но ораторские приемы были не нужны, существенную часть послания все уже знали и так. Президент запрашивал у конгресса ассигнований на создание армии в 400 тысяч человек и просил на это 400 миллионов долларов. Конгресс счел это недостаточным – в армии должно было быть не 400, а 500 тысяч человек. Без всяких дебатов на это было вотировано 500 миллионов долларов.

II

В общем-то, такой позиции конгресса не следует удивляться. После отделения южных штатов их представители перестали участвовать в заседаниях конгресса, и у республиканцев образовалось гигантское большинство в обеих палатах конгресса. В сенате республиканцы имели 32 голоса из 48, и в палате представителей – 106 голосов из 176. Демократы, стоящие за Союз, в принципе могли бы организоваться и стать чем-то вроде «лояльной оппозиции», но партия была глубоко деморализована расколом, да еще вдобавок ко всему этому 3 июня 1861 года внезапно умер Стивен Дуглас. В демократической партии никого равного ему не было, так что и оппозиции никакой не образовалось.

В итоге конгресс без всяких проблем задним числом одобрил все меры, принятые администрацией Линкольна. Единственное затруднение возникло с отменой правила «хабеас корпус». Сенатор от штата Огайо, Джон Шерман, по-видимому выражая мнение очень многих, сказал следующее: «…я одобряю действия президента. Он сделал в точности то, что сделал бы я сам на его месте, не больше и не меньше. Но здесь, на моем собственном месте, как сенатор Соединенных Штатов Америки, я не могу сказать, что сделанное было строго легальным, так, как должно было быть в соответствии с Конституцией…»

Интересно, что Линкольн, который в иных случаях мало считался с юридическими тонкостями, самым тщательным образом поддерживал отношения со всеми группами, которые могли бы быть полезны для дела сохранения Союза. Он полагал, что «меньшинство не может навязать свою волю большинству», хорошо помнил, что брал меньше 40 % от общего количества поданных голосов и что даже на Севере республиканцы собрали только 60 %. Из этого следовало, что для победы необходимо создать максимально широкую платформу для единения. И он выбрал одну, и только одну тему – сохранение Союза. Все остальное можно было оставить на усмотрение отдельных штатов – даже рабовладение.

Кроме того, Линкольн считал совершенно необходимым активные действия против Конфедерации везде, где только возможно. Поэтому отделившимся от Виргинии графствам должна была быть оказана вся возможная поддержка. Проблема была только в том, что летом 1861 года у президента США никакой готовой армии еще не было – те части, которые подходили из Бостона и Нью-Йорка, были необходимы для обороны Вашингтона и удержания под контролем примыкающей к нему части Мэриленда.

И не удержаться было бы сепаратистам против посланных против них войск штата Виргиния, если бы не вмешательство Уильяма Деннисона, энергичного губернатора Огайо. Он живо откликнулся на апрельский призыв Линкольна к созданию вооруженных отрядов, но, так сказать, «превысил квоту», и созданные таким образом «излишки» оставил при себе. Так что когда выяснилось, что в северо-западной части Виргинии образовался режим, дружественный Союзу, Деннисон немедленно двинул ему на помощь милиционные отряды из Огайо. На его счастье, в штате нашлось достаточное количество оружия – и уже 26 мая 1861 года «войска губернатора Деннисона» переправились через реку Охайо и вторглись в пределы Виргинии. Губернатору, надо сказать, повезло с офицерами. Среди них были и профессионалы, выпускники Вест-Пойнта.

III

«…Солдаты! Я услыхал, что здесь опасно, и сразу прибыл сюда, чтобы возглавить вас и разделить с вами все труды и все опасности. Я боюсь только одного – мы нe найдем противника, достойного стали наших штыков…» – с такой поистине наполеоновской речью обратился к войскам молодой генерал федеральных войск, генерал-майор Джордж Макклеллан.

Согласитесь, звучит впечатляюще? Ну, он обращался не к несметным множествам грозных легионов, а всего-навсего к трем-четырем тысячам волонтеров из Огайо, двинувшимся в западную часть Виргинии на выручку тамошних «юнионистов».

Но надо признать, что некоторые основания для такой пышной речи у Макклеллана все-таки были. Он и правда был человеком больших способностей – скажем, в 13 лет поступил в университет и даже проучился там два года. Но потом избранное было поприще юриста показалось ему скучным, и он уговорил родителей позволить ему попытаться поступить в военную академию США, Вест-Пойнт. Туда брали далеко не всех – для начала надо было получить рекомендацию члена конгресса, а потом пройти довольно основательные экзамены. Вопрос с рекомендацией уладился легко – Макклеллан-старший был известным врачом, и у него были хорошие связи. Вопрос с экзаменами решился еще легче – все академические испытания Джордж Макклеллан прошел играючи, и с физической подготовкой тоже показал результаты, которые удовлетворили приeмную комиссию.

Единственным затруднением был его возраст – в Вест-Пойнт принимали учащихся начиная с 16 лет и старше, а юному Джорджу было всего 15, но как-то уладилось и это.

Кадет Макклеллан закончил курс академии вторым из 59 выпускников 1846 года и первым не стал по одной-единственной причине – он не так уж хорошо рисовал. Джордж Макклеллан был выпущен в армию в качестве «2-го лейтенанта, назначеннoго временно…» – и не потому, что в его качествах офицера сомневались, а просто потому, что в армии США мирного времени не было достаточного количества офицерских вакансий.

Начавшаяся в 1846-м война с Мексикой в этом смысле сильно помогла – число вакансий прибавилось. Так что 2-й лейтенант, назначенный временно, получил два повышения подряд и превратился в капитана, правда, тоже назначенного временно.

Его изрядно поносило по всякого рода армейским назначениям – он и форты строил, и топографической разведкой Запада занимался, и даже съездил в Европу в качестве военного наблюдателя. Помог его прекрасный французский – Джордж Макклеллан в ходе Крымской войны получил аккредитацию в войсках союзников, осаждавших Севастополь. В январе 1857 года он ушел из армии и в своей новой гражданской жизни сделал просто стремительную карьеру – сначала стал главным инженером и вице-президентом Иллинойсской Центральной железной дороги, а еще через три года – президентом железной дороги, связывающей Огайо с Иллинойсом. Его очень ценили и платили целых 10 тысяч долларов в год, то есть в свои тридцать с небольшим он был вдвое богаче одного из виднейших юристов Иллинойса, 51-летнего Авраама Линкольна. Но, когда в США началась великая сумятица, получившая в дальнейшем название Гражданской войны, Джордж Макклеллан ухватился за предложенную ему должность генерал-майора волонтеров штата Огайо. Их-то он и повел в бой в западную Виргинию. Военные действия особым размахом не отличались и свелись к нескольким незначительным столкновениям, но они оказались успешны. 16 июля 1861 года Джордж Макклеллан выпустил новое обращение к войскам, которое начиналось так: «Солдаты Западной Армии! Вы уничтожили две армии врага, вы захватили пять пушек, 12 знамен, полторы тысячи ружей и тысячу пленных. Солдаты! Я верю в вас и надеюсь, что и вы уверены во мне!..»

Уж как он насчитал «две армии и тысячу пленных» – это знает один только бог, но Джордж Макклеллан буквально в пару недель стал национальным героем. Газета «Нью-Йорк Геральд» совершенно серьезно назвала его «Наполеоном этой войны». Настойчиво говорилось, что этот «офицер блестящих способностей» должен получить назначение, соответствующее его талантам. А надо сказать, что «наполеонов» федеральной армии очень и очень недоставало – на главном театре военных действий ее преследовали сплошные неудачи.

Линкольн пригласил генерал-майора Макклеллана в Вашингтон.

Война дилетантов

I

За полвека до описываемых событий, когда Джон Квинзи Адамс беседовал в Петербурге с российским канцлером о разного рода предметах, представлявших взаимный интерес, США были «военным карликом». С армией в семь с половиной тысяч человек американцы не шли ни в какое сравнение с русскими с их гигантскими вооpужениями, с армиями многочисленными, с разработанной стратегией и тактикой, с тысячами орудий и с хорошо организованным военным министерством и главным штабом.

В 1861 году население США выросло вчетверо. Огромный прогресс был достигнут в области экономики, торговли, умения производить сложные для изготовления вещи. Но вот вооруженные силы США так и остались на прежнем уровне. Вообще-то, в Америке было в ходу мнение, что «Соединенные Штаты начинают готовиться к войне только тогда, когда она уже началась…» – и в случае войны с Мексикой это примерно так и было, и для достижения нужных результатов хватило с головой.

Но сейчас все было по-другому. В разгорающейся войне Севера и Юга на куски раскололась не только сама страна, но и ее армия. Добрая треть офицеров оставили свои посты и присоединились к южанам. Похожая история случилась с системой военной администрации – большая часть клерков военного министерства были южанами, как и четыре предыдущих военных министра. Один из них, Джефферсон Дэвис, стал президентом Конфедерации Штатов Америки – мятежного образования, не признаваемого Севером в качестве государства.

Вместо главного штаба армии имелось восемь военных бюро, и только одно из них возглавлял человек, который не успел поучаствовать в войне США с Англией, случившейся в 1812 году. Собственно, главнокомандующему, генералу Уинфилду Скотту, самому было уже 74 года, и состояние его здоровья оставляло желать лучшего. У него частенько кружилась голова, и он имел обыкновение засыпать во время совещаний.

Понятное дело, у армии США не было ни плана ведения войны, ни плана проведения мобилизации, ни даже карт. Собственно, топографическое бюро имелось, но когда понадобились карты штатов Юга, за ними послали в книжный магазин в Сент-Луисе.

Еще хуже дело обстояло с офицерами. Во-первых, их было мало вообще, во-вторых, программа Вест-Пойнта строилась на том, что офицеры США не столько командиры крупных частей, сколько военные инженеры. На всю армию США имелось только два офицера, у которых был опыт командования бригадой, и им обоим было уже хорошо за 70.

Оружие регулярной армии было более или менее современным, но запасы состояли из старых гладкоствольных ружей, вроде тех, которыми русская армия сражалась в ходе Крымской войны. По сравнению с нарезным оружием они оказались плоховаты, и по итогам войны европейские армии начали срочную программу перевооружения, но в США ничего подобного сделано не было.

Военно-морской флот США, в сущности, тоже был ничтожен. Из 42 военных кораблей для немедленных действий имелось не больше дюжины – остальные были или не готовы, или плавали где-то далеко, за морями. Из 1554 флотских офицеров 373 ушли в отставку и присоединились к вооруженным силам КША. Но в отношении морских вооружений отыскались и «светлые пятна» – Линкольн назначил министром флота Гидеона Уэллеса, который до своего назначения мало что понимал в кораблях, но очень хорошо разбирался в деле руководства и организации. Он развил такую бурную деятельность, что его прозвали Нептуном – за преданность флоту, за грозный нрав и за длинную седую бороду. Мистер Уэллес был страшен в гневе, но хорошо разбирался и в людях, и в сложном искусстве администрации. Помощников себе он выбирал из числа самых дельных специалистов – и уже к концу 1861 года у федерального правительства оказалось около 260 военных судов, больших и малых.

Оставалось навести такой же порядок и на суше.

II

Вот тут дела у Севера пошли крайне неудачным образом. К июлю 1861 года под Вашингтоном было собрано уже немало войск, и генералы, подгоняемые нетерпеливым президентом, решились на наступление. Возражения генерала Скотта, основанные на том, что «наши солдаты еще зелены…», Линкольн отмел. Он полагал, что если федеральные войска еще необстреляны и необучены, то и их противник находится в таком же положении и, следовательно, может быть побит.

Ну, он ошибся.

Армия Севера числом в 35 тысяч человек двинулась в поход под удалым лозунгом: «Вперед, на Ричмонд!» и столкнулась с армией Юга примерно такой же численности. Бой был довольно жестокий, с обеих сторон было убито несколько сотен человек, но потом федеральные войска дрогнули и побежали. Потери армии в сражении при ручье Булл-Ран были не так уж и велики – в плен попало чуть больше тысячи человек, но шок был огромен.

Очень серьезно опасались того, что Вашингтон будет взят, в Нью-Йорке газеты вышли с огромным заголовком «ЧЕРНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК», набранным заглавными буквами, а издатель «Нью-Йорк Трибьюн», Хорас Грили, который в своих передовицах так же нещадно подгонял Линкольна к активным действиям, как сам Линкольн подгонял своих генералов, в личном письме написал президенту, что, если он думает, что для будущего страны так будет лучше, пусть заключaeт мир с КША – он, Грили, его поддержит.

Паника понемногу улеглась, укрепления на подступах к Вашингтону оказались надежны, южане на атаку федеральной столицы не решились, и все вроде бы вернулось к начальной точке, но кое-какие изменения все-таки произошли. Обе стороны осознали, что их ждет долгая упорная война, все разговоры о победе в три месяца испарились сами по себе, без всякого участия правительств. И обе стороны – тоже как-то сами по себе – уверовали в серьезное превосходство Юга в качестве солдат и командования.

Понятно, что при таких условиях южане не стали ничего менять в устройстве своих армий. В их состав входили всевозможные добровольческие формирования, носившие удивительные названия вроде «Tallapoosa Grey» – «Таллапузские Серые», где слово «серые» обозначало избранный армией КША цвет мундиров, а словечко «таллапузские» означало, что часть была сформирована в городе Таллапуза. К этим удалым ребятам можно было добавить «Лексингтонских Диких Котов», «Джасперовских Зеленых», «Огневых Зуавов», и «Гвардейцев Пальметто».

«Зеленые» тут появились из-за того, что серого сукна не хватало и волонтеры одевались кто во что горазд, а вот «зуавы» заслуживают особого рассмотрения. Так назывались части легкой пехоты во французских колониальных войсках, они славились дерзостью и удалью и могли считаться эквивалентом «гусар», только что не кавалеристов, а пеших. Что интересно, на стороне Севера тоже появились было свои «зуавы». Но там всей этой анархии и партизанщине довольно быстро положили конец. Части начали формировать совершенно по-другому, на манер регулярной армии США. Линкольн подписал бумаги, санкционирующие формирование армии в 500 тысяч человек, набранных на основе уже не трехмесячного, а трехгодичного контракта.

Обучение и формирование новых частей было поручено генералу Макклеллану.

III

Оптимизм, царивший на Севере до начала военных действий, держался на осознании своего огромного численного перевеса. Северные штаты, оставшиеся верными Союзу, превосходили белое население Юга чуть ли не вчетверо – 20 миллионов человек против пяти. То, что многие штаты никакого особенного воодушевления не испытывают, в расчет не принималось, как не принималось в расчет и то обстоятельство, что черное население Юга, как-никак, все-таки существовало и вполне могло обеспечить рабочей силой те отрасли экономики, которые на Севере заполняли собой белые. В общем, численный перевес действительно был, и мог быть даже и реализован, но он был не четыре к одному, а скорее четыре к двум.

Имелся и огромный перевес в индустриальной мощи, но и его использование оказалось совсем не таким легким делом, как предполагалось. Коррупция – великая сила, и, когда армии в срочном порядке потребовались огромные количества снаряжения, от нарезных ружей и до мундиров, ботинок и палаток, воровство по казенным подрядам пошло просто лавиной. Вместо сукна срочно поставлялось нечто фальсифицированное, что рвалось буквально через две-три недели, ботинки получали такие, что они теряли подметки чуть ли не на ходу, железные дороги задирали тарифы на воинские перевозки, в армию поставляли списанные армией же старые ружья, которые покупались за 3 доллара и немедленно перепродавались обратно уже за 20 – много чего случалось в лихорадочные первые месяцы войны.

А хуже всего было то, что контракты подписывались не на конкурсной основе, а по дружбе, и виноват в этом оказался даже сам глава военного ведомства, Саймон Кэмерон. В феврале 1861 года Линкольн пригласил его в свой кабинет министров и дал ему важный пост – он представлял промышленников Пенсильвании. Но после ряда скандалов, случившихся летом и осенью 1861 года, Линкольн решил, что пенсильванские промышленники должны поискать себе представителя получше, – и послал Кэмерона послом в Петербург. В далекой России вреда он не принесет, а декорум будет соблюден.

Новый военный министр звался Эдвин Стэнтон. Он был юристом из Огайо, принадлежал к партии демократов, к Линкольну относился резко отрицательно и был известен как человек неподкупный. Стэнтон оправдал свою репутацию и навел в военном министерстве должный порядок.

Ему очень помог новый начальник армейского бюро по снабжению, Монтгомери Мейгс. Он был профессиональным офицером – окончил в свое время Вест-Пойнт и был одним из его лучших выпускников. Армия требовала огромного потока снабжения, – скажем, на 100 тысяч человек требовалось подвозить 600 тонн продовольствия, фуража и топлива ежедневно, – и новый начальник справился с этой задачей. Был организован собственный армейский транспорт – 2500 тяжелых возов. Все 35 тысяч вьючных, упряжных и верховых животных, требовавшихся для 100-тысячной армии, были поставлены на учет и снабжены погонщиками, кузнецами и даже ветеринарами. Мейгс, право же, творил чудеса.

В армии были заведены новые палатки – их называли «собачьими», потому что они были маленькими и низкими, но такие палатки оказались куда лучше старых. Были введены стандарты для ткани на мундиры – и теперь они выдерживались неукоснительно. Мейгс даже завел систему нумерованных размеров для армейской одежды и обуви – и эта система потом окажется скопированной швейной промышленностью для обычных, сугубо гражданских нужд. Ботинки, произведенные для армии, перестали рваться – их качество стали тщательно проверять при приемке. В целом деятельностью военных тылов в Вашингтоне остались довольны. Считалось, что «хорошее снабжение обеспечит победу…»

IV

Именно эту мысль – «снабжение обеспечит победу…» – с полным отчаянием высказывал Джефферсону Дэвису один из его министров, Иегуда Бенжамен. Назначенный президентом КША на пост главного юриста Конфедерации, он в принципе никакого отношения ни к снабжению, ни к делу ведения войны не имел. Но в отличие от очень многих он умел работать с цифрами и полагал, что ситуация Юга катастрофична и что мир надо заключать как можно скорее, и на любых условиях. Его собеседнику не надо было объяснять, какое значение имеет тот факт, что завод Дюпона по производству пороха, который снабжал чуть ли не все Соединенные Штаты, находится на Севере, за сложившейся линией фронта. Джефферсон Дэвис совсем недавно был военным министром США и прекрасно знал, что порох на склады армии приходил оттуда. И он знал, что единственное место на Юге, на котором можно производить пушки, не идет ни в какое сравнение с тем, что можно производить на Севере, – индустриализация Юга шла очень медленно и отставала от северной на десяток лет.

Иегуда Бенжамен говорил своему другу, что из 470 паровозов в США на Юге было изготовлено только 17 – все остальные были сделаны или на Севере, или импортированы из Англии. Рельсы – и то было негде взять на Юге, их чуть ли не на 100 % изготавливали на Севере. Это были не просто куски железа, а необходимая часть транспортной системы. Железнодорожная сеть Севера была вдвое плотнее южной, а отсутствие на Юге рельс для замены поврежденных или изношенных тормозило военные перевозки. Продовольствие, заготовленное для армии, гнило на складах, в то время как войска буквально голодали. Кстати, у них было плохо и с одеждой – 94 % швейной промышленности было расположено на Севере. Там же производилось 90 % обуви и 95 % чугуна, без которого тоже было не обойтись.

Конечно, южане были такими американцами, как и их северные собратья. Множество нужных предметов производилось путем чистой импровизации, – скажем, удалось наладить производство повозок. Какие-то ружья – и даже пушки небольшого калибра – начали делать чуть ли не в кузницах. В срочном порядке тыловые снабженцы наладили производство некоторого количества пороха, с плантаций снимали колокола для того, чтобы перелить их на пушки. офицеры военных бюро тыла организовали покупку или попросту реквизицию всей меди, которую они только могли сыскать, – и все равно армиям Юга очень многого не хватало, и солдаты осыпали потоком брани свое военное министерство.

Они были уверены, что дело не в объективных причинах, а в отсутствии мозгов у военной администрации, a иначе Вашингтон был бы уже давно взят. Ну, Иегуда Бенжамен на этот счет никаких иллюзий не имел.

Oн был, конечно, не военный, а всего лишь юрист, но полагал, что с течением времени Север развернет подавляющей силы армию, обильно снабженную и вооруженную, и дело Юга кончится плохо: «Если мы предвидели войну, почему мы не подготовились к ней загодя? Если мы не предвидели войну, почему мы так торопились с отделением от Союза? Стоит ли «…честь Юга…» риска уничтожения Юга как особого общества? Надо мириться, и как можно скорее...»

Джефферсон Дэвис в свое время закончил Вест-Пойнт. Он был трезвым человеком, на вещи смотрел реально и как президент Конфедерации был готов сделать что угодно для того, чтобы заключить мир. Как он часто говорил: «…все, что нам надо, это чтобы нас оставили в покое…»

Но вот именно в этом ему категорически отказывал президент Линкольн. Он, собственно, тоже хотел мира и готов был идти на любые уступки в отношении устройства внутренних дел штатов Юга, но признать их уход из Союза он не желал. И в этом с ним было согласно очень значительное большинство граждан штатов Севера.

«Никакого компромисса в вопросе о единстве Союза!» – это было более или менее единым мнением на Севере. Конгресс действовал соответственно – Линкольну, вдобавок к уже существующим частям, было предоставлено право набрать еще полмиллиона солдат. Джефферсон Дэвис понимал, что войну нельзя затягивать, что ее невозможно закончить и что в данный момент следует сделать все возможное и невозможное для улучшения дел, связанных со снабжением армии южан.

Он подумал – и назначил Иегуду Бенжамена на пост военного министра. Это было удивительное решение – военный опыт Бенжамена был равен нулю. Ну, у президента Дэвиса могли быть на этот счет свои соображения. Он-то, бывший военный министр США, в устройстве военной администрации понимал как никто другой, и своего опыта у него было хоть отбавляй. Может быть, он просто хотел иметь в качестве советника самого толкового человека, которого он только мог отыскать? Но если это так, то зачем было давать своему советнику не совещательный голос, а властные полномочия? Это непонятно, и в своих мемуарах Джефферсон Дэвис этого тоже не объясняет. Однако он сделал то, что сделал – предложил пост военного министра КША Иегуде Бенжамену, об армии не имеющему и малейшего представления.

Но Иегуда Бенжамен, выдающийся юрист, бывший сенатор США от Луизианы, поднявшийся к вершине исключительно силой своего ума и характера, в придачу ко всему прочему был еще и игрок. В Ричмонде, как и раньше, в Новом Орлеане, он играл в покер в малопочтенных полулегальных клубах, играл на большие ставки – и, как правило, выигрывал. По-видимому, понадеялся выиграть и сейчас.

Во всяком случае, предложение он принял.

Дамы, генералы и другие крупные неприятности…

I

Традиционное описание разделения власти в США на три независимые ветви – законодательную, исполнительную и судебную – все-таки дает не совсем точную картину, потому что есть и четвертая составляющая, в Конституции напрямую не прописанная. Это – пресса. В условиях грамотного населения и полной свободы слова газеты, помимо своей прямой функции, играют еще и роль «сторожевых псов демократии». Это, собственно, вполне понятно. Газета – товар, ее надо продавать. Hy, мало что «продает новости» так хорошо, как скандал, а какой же скандал может быть больше, чем коррупционный?

Результаты выборов 1860 года в немалой степени были определены тем, что партию демократов многие считали продажной, – в прессе один за одним полоскали скандалы, связанные с нечистыми на руку чиновниками из ведомства по военным контрактам.

Предполагалось, что новая администрация в этом отношении будет чиста, как лилия, – и когда вскрылись довольно лихие дела Саймона Кэмерона, президенту Линкольну пришлось нелегко. Пресса накинулась на него, скандал пришлось срочно гасить, число связанных с ним неприятностей росло и множилось, – и тут вдруг выяснилось некое новое обстоятельство, которое покуда не достигло ушей газетчиков, но в принципе грозило взрывом. Сюрприз Линкольну преподнесла его собственная супруга.

Миссис Линкольн, урожденная Мэри Тодд, в Белом доме поначалу просто потерялась. Уж очень он был велик. В резиденции президентов США было три дюжины комнат, и среди них попадались такие, в которых ее дом в Иллинойсе уместился бы целиком.

Но понемногу она освоилась и даже начала в своем роде «блистать в свете». Конечно, над ней хихикали. Склонная к полноте дама на пятом десятке, одетая с провинциальным шиком и не отягощенная серьезным образованием, мало походила на «светскую львицу». Но, во всяком случае, особых проблем она не создавала, никаких политических заявлений не делала и даже произвела относительно благоприятное впечатление на корреспондента лондонской «Таймс».

В своем отчете он написал, что «первая леди Америки» старается соответствовать своей роли – в той мере, в которой ей это позволяет ее весьма ординарная внешность. Еще он сварливо добавил, что яркое платье миссис Линкольн могло бы иметь вырез и поменьше, но больше ни к чему особо не придирался.

Но беседы с иностранными корреспондентами не занимали все свободное время Мэри Линкольн, и она решила взяться за настоящее дело – за переустройство Белого дома. Там и правда надо было много чего переделать – обои облезали со стен, занавеси пришли в негодность, покрытие полов нуждалось в ремонте, а в 11 комнатах полуподвала было полно крыс. Ехидные англичане говорили, что вся обстановка президентской резиденции напоминает третьеразрядный отель – и конгресс выделил на улучшение Белого дома целых 20 тысяч долларов. Применением этих денег кто-то должен был заниматься – и кто же, спрашивается, справится с этим делом лучше, чем супруга президента США, которая, так сказать, как раз и являлась хозяйкой Белого дома?

И миссис Линкольн энергично взялась за дело.

II

Биографы, благожелательные к Мэри Линкольн, говорят, что у нее был «импульсивный характер» и не было «правильного чувства баланса бюджета». Люди, настроенные менее благожелательно, говорили, что внезапное повышение ее материального благосостояния – годовое жалованье президента США составляло в то время 25 тысяч долларов – ударило ей в голову. Наконец, недоброжелатели первой леди говорили, что она – просто дура. И пожалуй, с этим определением хочется согласиться.

Проект переустройства Белого дома начался с того, что супруга президента лично посетила Нью-Йорк и Филадельфию с целью подобрать подходящие материалы. Ей многое понравилось – и модная мебель, и ткани на драпировки, включая даже такую экзотику, как французский «сатин ДеЛейн» – все это снискало ее полное одобрение. Она заказала французские обои и особый фарфоровый сервиз под названием «Сольферино в золоте», пожелав, кстати, чтобы сервиз был украшен гербом Соединенных Штатов. А еще она прикупила бельгийский ковер светло-зеленого цвета размером в 117 ярдов, который был сплетен так, что напоминал «прозрачные воды океана, приносящие розы к вашим ногам…» – как описал этот ковер некий знаток и любитель декоративного искуcства[1].

Миссис Линкольн вернулась в Вашингтон и лично взялась за надзор над чисткой помещений под новую мебель, ковры и прочее. Стены внутренних помещений Белого дома были отдраены по полной программе, полы отчищены от въевшейся в них грязи, и все было готово к нужному времени. Начали прибывать покупки, Белый дом стал становиться все краше и краше, а потом начали приходить и счета.

И выяснилось, что миссис Линкольн угрохала не только все те 20 тысяч долларов, которые ей выделил конгресс, но чуть ли не все жалованье своего мужа, и не за 1861 год, а за все четыре года его президентства. Первое, что ей пришло в голову, была идея о необходимости спрятать от мужа то, что она наделала. В полной панике она металась из комнаты в комнату, осыпала проклятьями секретарей Линкольна, Николаи и Хея – они даже прозвали ее «хелл-кэт», «адской кошкой», – и наконец решила поправить дела, срочно выставив на аукцион старую мебель Белого дома. Выручка оказалась разочаровывающей. Белый дом, собственно, так или иначе избавлялся от своих отходов, и одним из способов делать это была продажа навоза из президентских конюшен по 10 центов за воз. Ну так вот, продажа старой мебели принесла примерно столько же.

В такой беде Мэри Линкольн нашла опытного советчика – садовника при Белом доме, по имени Джон Уатт. И он объяснил хозяйке, что всегда можно поправить дела, если систематически накручивать цифры расходов и выставлять фальшивые счета за несуществующие покупки. Правда, это может быть затруднительно – в Белом доме имелся специальный стюард, который и занимался всеми хозяйственными делами, – но ведь его всегда можно уволить, правда? И заменить верным человеком – женой Джона Уатта?

Так миссис Линкольн и сделала.

III

Уже где-то осенью 1861 года даже в слабую голову миссис Линкольн проникла, по-видимому, тень понимания, что стотысячный долг пятаками не покроешь, – и она набралась духу и поговорила с Бенжаменом Френчем. Он заведовал общественными зданиями в Вашингтоне, в том числе и Белым домом. Тот довел произошедшее до ведома президента – и ярости Авраама Линкольна не было границ. Он кричал, что никогда не посмеет просить у конгресса дополнительных денег на «этот паршивый, вонючий, прогнивший старый дом в то время, когда солдатам не хватает одеял…»

Он топал ногами, буквально рвал и метал и, наконец, заявил Бенжамену Френчу, что он покроет недостачу из своего президентского жалованья. Честно говоря, успех тут был не намного более вероятен, чем успех усилий миссис Линкольн по продаже старой мебели, – денег заведомо не хватило бы.

В общем, проблему действительно пришлось решать через конгресс, но это было сделано тихо, мероприятия Мэри Линкольн по махинациям со счетами остались под ковром, с предприимчивым садовником расстались без скандала – и дело, в общем, обошлось без политических потерь.

Хуже получилось с генералом Фремонтом.

Он был на четыре года моложе Линкольна – родился в 1813-м – и к 1861 году имел за плечами весьма бурную жизнь. По специальности он был военным топографом, занимался разведкой территорий на Западе и прославился там так, что получил почетное прозвище «the Pathfinder» – «Следопыт». Республиканская партия пыталась использовать его популярность, когда выставила кандидатуру Джонa Чарльза Фремонта, «героя и исследователя», на президентских выборах 1856 года.

Фремонт к этому времени уже был и сенатором от Калифорнии, и крупным миллионером – во время «золотой лихорадки» на участках, которые он застолбил, нашли золото, – но выборы он проиграл.

Ясное дело, в ходе разгорающейся Гражданской войны Севера с Югом такого человека нельзя было обойти назначением – и Линкольн в мае 1861-го назначил Джона Фремонта генералом, командующим всем Западным округом[2]. В этом качестве он оказался подлинной катастрофой.

Генерал Фремонт вел военные действия в штате Миссури, где ситуация была политически очень неясной. В сущности, там шла своя собственная гражданская война, только в миниатюре. Имелось как бы два правительства, одно из которых стояло за Север, а второе – за Юг. Поскольку федеральные войска имели перевес и поддержку из соседнего Огайо, сторонники Юга поначалу держались партизанской тактики. Но потом им помогли, войска Фремонта были разбиты, ему пришлось отступать – и тогда он в полной ярости, не посоветовавшись ни с кем, объявил об отмене рабства и о полной его ликвидации.

Генерал не имел права делать такие вещи без санкции Вашингтона – поэтому по всему Югу заговорили о том, что такая санкция Фремонту была дана. А поскольку он попутно отдал приказ вешать пойманных повстанцев, это вызвало много шума.

И вышло так, что «меры, принятые генералом Фремонтом», сильно повлияли на политическую ситуацию в «пограничных» штатах, объявивших нейтралитет, – и не в ту сторону, в какую это было желательно в Вашингтоне. Если Мэриленд был более или менее под военным контролем Севера, то в Кентукки дело обстояло иначе, и проблемы там начались такие, что Линкольну пришлось вмешаться самому. В ноябре 1861-го он сместил Фремонта с его поста командующего – и немедленно получил резкий протест от аболиционистов.

Даже политические друзья Линкольна в Иллинойсе писали президенту, что «в такой острой обстановке годны только острые меры…» – и ему пришлось объяснять, что он действует так, как он действует, вовсе не от недостатка решимости. У президента Линкольна было много проблем с так называемыми «политическими генералами», то есть такими, которые получили свои генеральские эполеты с ходу, просто в результате своей известности и влияния, и военные знания которых были на нуле.

Но ладить с профессионалами оказалось еще трудней.

IV

Карьерный рост генерала Макклеллана был поистине феерическим. Сперва, еще в Огайо, он получил чин генерал-майора волонтеров этого штата. Примем во внимание, что в английской и американской системе военной иерархии генерал-майор фактически второй генеральский чин, потому что первым таким чином является бригадный генерал. Так что генерал-майор в системе современной российской армии соответствовал бы генерал-лейтенанту.

Далее, по результатам успешных военных действий в Западной Виргинии Макклеллан был произведен в генерал-майоры федеральной армии, переведен в Вашингтон и получил в командование так называемую Армию Потомака, то есть главную группировку федеральных войск, защищающую сам город Вашингтон, столицу США.

Генерал взялся за дело с неслыханной энергией. Он установил для себя 18-часовой рабочий день, подходившие отовсюду новые полки немедленно включались в систему военной подготовки, их самым тщательным образом вооружали, обучали и проводили стрельбы и тренировочные маневры. Снабжение было поставлено образцово, еда, одеяла и палатки поступали в достаточных количествах и распределялись без всяких задержек. Когда генерал Макклеллан на лихом коне пролетал перед строем своих солдат, его приветствовали громовым кличем, что и засвидетельствовали инспектирующие армию гражданские начальники Макклеллана, включая и самого президента Линкольна.

Его репутацию не испортила даже военная неудача у Боллc-Блафф (Ball’s Bluff) – при попытке перехода Потомака большой отряд федеральной армии был разбит. Вину свалили на офицера, командовавшего на месте, а Макклеллан вдруг получил большое повышение. Линкольн предложил ему должность уходящего в отставку престарелого генерала Скотта – Макклеллан, таким образом, становился сразу и главнокомандующим всеми войсками США, и армией Потомака. Он заверил президента, что даже и такой груз ему по силам, – и получил заветное назначение.

Это определенно ударило генералу в голову. В письмах к жене он сообщал ей, что Линкольн, в сущности, всего-навсего «бабуин, стремящийся к хорошему…» и что государственный секретарь Сьюард «некомптентный надутый щенок…»[3].

Вел он себя соответственно. На вопросы президента генерал отвечал невежливо, его предложения, связанные с ходом кампании, выслушивал неохотно, а больше всего его, по-видимому, раздражали поздние вечерние визиты к нему в ставку.

Дело тут было в том, что политики требовали от Макклеллана действий, и чем скорее, тем лучше. Сенаторы говорили, что если генерал с уже собранной им огромной армией не предпримет нинаких действий до наступления зимы, то его следует уволить. Линкольн слушал все это с большим вниманием, но говорил своим коллегам, что «один плохой генерал лучше, чем два хороших…» Он, собственно, цитировал Наполеона, но Макклеллан такого рода высказывания воспринимал как острые шпильки в свой адрес – и, весьма вероятно, был прав.

И он решил положить им конец, раз и навсегда. 13 ноября 1861 года Линкольн, Сьюард и личный секретарь Линкольна, Джон Хэй, явились к Макклеллану вечером, они обнаружили, что генералa нет дома. Они решили его дождаться, прождали целый час, но, когда он наконец появился и привратник известил его о дожидающихся посетителях, генерал Макклеллан просто поднялся к себе наверх и примерно через полчаса сообщил президенту и государственному секретарю, что «слишком устал и повидать их не может…».

Джон Хэй полагал, что президент был глубоко оскорблен. Очень может быть, хотя Линкольн и говорил неоднократно, что «готов держать Макклеллану стремя, лишь бы он одержал победу…», и он мало считался с этикетом и прочим, но, наверное, и у его терпения были границы.

Во всяком случае, больше он Макклеллана не посещал.

Примечания

1. Lincoln, by David Herbert Donald, Simon and Schuster. New York, 1995. Р. 312.

2. Официально эта должность называлась командующий армейским департаментом Западa – commander of the Army’s Department of the West.

3. Генералу явно не приходило в голову, что его письма к жене кто-то может просматривать, и, скорее всего, он был прав. Служба перлюстрации – так называемые «черные кабинеты» – была уже хорошо налажена в Европе, но в США федеральное правительство в смысле внутренней полиции и разведки вообще было очень слабым. Даже в период Первой мировой войны в США отсутствовало государственное бюро дешифровки, и его пришлось создавать заново с помощью частных компаний.

О том, как трудно бывает толковать международное право

I

Когда ранней весной 1861 года по давно заведенной традиции Чарльз Фрэнсис Адамс явился в Белый дом с тем, чтобы принести свои благодарности президенту за назначение его на пост посла Соединенных Штатов в Великобритании, Линкольн от него отмахнулся. Он сказал Адамсу, что назначением он обязан только и исключительно государственному секретарю Сьюарду. Внешняя политика – это его епархия.

За те пятьдесят с лишком лет, что прошли со дня назначения отца Чарльза Адамса, Джона Квинзи Адамса, на пост представителя США при дворе российского императора в Петербурге, утекло много воды. В том памятном 1809 году население России составляло около 40 миллионов человек, а население Соединенных Штатов не намного превышало 7 миллионов – разница примерно в шесть раз.

В 1860 году население США составляло уже побольше 31 миллиона человек, а население Российской империи – 76 миллионов, так что разрыв сократился, и сократился сильно. В военном отношении, конечно, стороны тягаться на равных не могли: русская армия размерами превышала армии всех остальных стран Европы и насчитывала 862 тыс. штыков, но в сфере экономики и индустрии Соединенные Штаты становились гигантом. Например, по выпуску железа США в 1860 году обгоняли Россию больше чем в два раза: 830 тысяч тонн в год, произведенных в Америке, против 350 тысяч, произведенных в России[1].

Однако американская внешняя политика в самих США считалась сильно второстепенным делом по сравнению с политикой внутренней, и дипломатия по-прежнему оставалась где-то на периферии президентских интересов. Федеральное правительство в принципе было слабым – это устраивало решительно все штаты, входившие в Союз.

Так что Линкольн, столь небрежно попрощавшийся с Чарльзом Адамсом, своим новым послом в Англии, в своем роде тоже следовал традиции.

Видит Бог – весной 1861 года у него хватало других забот.

Однако очень скоро случилось происшествие, которое сильно изменило его приоритеты. В историю оно вошло как «дело «Трента», и суть его состояла в том, что корабль федерального флота «Сан-Хакинто» перехватил в море британский пакетбот «Трент» и снял с него двух пассажиров, Джеймса Мэйсона и Джона Слайделла, направленных Джефферсоном Дэвисом в качестве посланников Конфедерации в Лондон и Париж.

Вообще-то, это надо объяснить поподробнее. Объявив отделение Юга мятежом и одновременно приказав флоту начать блокаду портов Юга, Линкольн не подумал о последствиях своих распоряжений. А последствия тут были в том, что он создал противоречие: если Юг есть мятежные провинции Соединенных Штатов, то Соединенные Штаты просто объявляют порты Юга закрытыми, и тогда иностранные суда могут следовать туда только незаконно, на свой страх и риск. Если же объявлена блокада, то это – акт войны. А поскольку страна не может быть в войне сама с собой, то, следовательно, Юг должен быть признан воюющей стороной.

Англичане так и сделали. Заходить в южные порты США английским капитанам было не рекомендовано, но восставший Юг был признан, – если не в качестве государства, то в качестве воюющей стороны.

Так что когда американский военный корабль под угрозой оружия остановил английский пароход, который шел из Гаваны к берегам Англии, и объявил, что на борту парохода находится «груз военной контрабанды», – капитан английского судна возмутился и обыскивать его не позволил. Дальше по инструкции его корабль следовало бы захватить, высадить на него американский экипаж и теперь уже под американским флагом отправить в американский порт для тщательной проверки, но пойти так далеко не решился даже отважный капитан Уилкс, командовавший «Сан-Хакинто».

Поскольку его английский коллега отказался показать ему даже список пассажиров, то неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы посланцы Конфедерации сами не выступили вперед. Их забрали на борт «Сан-Хакинто», а пакетботу «Трент» разрешили следовать своим курсом дальше. Когда он добрался до Англии, разразился неслыханный скандал.

II

Английское правительство потребовало от посла Адамса объяснений. Судно «Трент» шло из нейтрального порта в Англию – о какой военной контрабанде могла идти речь, если оно и не приближалось к портам, блокированным военным флотом США?

Далее, «Трент», почтово-пассажирский пароход под английским флагом, был остановлен в открытом море орудийным залпом. Hа него были высажены вооруженные люди, забравшие с собой двух джентльменов, вместе с их секретарями и багажом. Английскому правительству нет дела до того, что в США их считают мятежниками: они были захвачены на английской территории, ибо корабль под английским флагом является английской территорией.

Англия требует немедленного возврата людей, находившихся под ее покровительством, немедленного извинения и немедленного наказания виновных. Hy, Адамс, как и положено в таких случаях, отговорился незнанием существа дела, необходимостью расследования, и запросил свое правительство о шагах, которые следует сделать в дальнейшем.

Ответ из Вашингтона привел его в полный ужас – там явно не понимали всей тяжести положения. Начать с того, что 18 ноября капитана Уилкса встретили в Бостоне как национального героя. В его честь губернатором Массачусетса был дан обед. Газеты по всему Северу выходили с аршинными заголовками «Негодяи в клетке» – под «негодяями» имелись в виду посланцы Конфедерации. Профессор юридического факультета Гарварда, Теофилус Парсонс, написал, что «капитан Уилкс имел такое же право захватить мятежников, какое федеральное правительство имеет на блокаду порта Чарльстон…»

Чарльстон тут приплетен не просто так – Джеймс Мэйсон и Джон Слайделл добрались до Гаваны на корабле южан, названном «Самтер», в честь форта Самтер, того самого федерального военного сооружения в Чарльстоне, с захвата которого началась война.

Капитан Уилкс, собственно, этот самый «Самтер» и ловил, но тому удалось ускользнуть, и все, что удалось разузнать, сводилось к тому, что «Самтер» оставил в Гаване двух джентльменов-южан, которые и проследуют в Европу на борту британского парохода.

Цель их миссии была очевидна – установление дипломатических связей Конфедерации с Англией и Францией. Уилкс решил перехватить их любой ценой – ну, а дальнейшее мы уже знаем. Конгресс был в полном восторге. 2 декабря 1861 года единогласно была принята резолюция, согласно которой капитан Уилкс был признан храбро выполнившим свой долг. Его предлагалось наградить специально отчеканенной золотой медалью, с подходящими случаю эмблемами и надписями.

С точки зрения Чарльза Адамса, самым плохим было письмо, которое он получил из Вашингтона. Его шеф, государственный секретарь Сьюард, и не думал приносить никаких извинений. Он считал, что Соединенные Штаты полностью правы, и ни больше ни меньше как грозил Великобритании войной в том случае, если она признает Конфедерацию. Имелась, правда, и приписка, сделанная Линкольном. Он просил посла оставить полученные им инструкции государственного секретаря при себе, для своего личного сведения, а англичанам сказать только то, что сам Чарльз Адамс найдет нужным.

Дело в том, что у Линкольна появились большие сомнения в мудрости избранного курса.

III

Президент не слишком доверял своему знанию международных дел, но он доверял своем здравому смыслу. И он решил, что две войны в одно и то же время – это многовато. Но поскольку он не хотел выходить против Сьюарда с одними только «аргументами здравого смысла», Линкольн решил проконсультироваться с Чарльзом Самнером, председателем сенатского комитета по иностранным делам, – и встретил у него полное понимание.

Чарльз Самнер и Авраам Линкольн были очень разными людьми, – если Линкольн родился в лесной избушке и в школу ходил меньше года, то Самнер вырос в достатке, с блеском окончил Гарвард, поездил по свету и вот уже 10 лет как заседал в сенате и занимался там иностранными делами. Но, надо сказать, и тот и другой оценили друг друга, и с разных сторон – и «сверху», со стороны большого знания в области международного права, и «снизу» сугубой узкой прагматики – они пришли к одному и тому же выводу: пожар надо гасить, и немедленно.

4 декабря 1861 года Линкольн встретился с Александром Галтом, канадским министром финансов. Канада была британским владением, но с практически полным самоуправлением – и с очень хорошо налаженными связями с Лондоном. Министру было сказано, что США не хотят никаких ненужных неприятностей с Великобританией и что вопрос с «Трентом» можно уладить. Конгрессу Линкольн сказал нечто другое: «несмотря на наши нынешние внутренние затруднения, мы в случае нужды можем выставить 3 миллиона граждан, готовых стать на защиту страны, так что мы можем защитить себя от кого угодно…»

Но в принципе вопрос был, конечно, решен – США были готовы действовать в духе примирения. Оставалось только убедить англичан действовать так же – и это было крайне нелегкой задачей. Английские газеты пылали негодованием, ничуть не меньше, чем американские, – даже обычно сдержанная «Таймс», и то пришпоривала свое правительство, требуя «решительных ответных действий…».

Как ни странно, разрешению конфликта между Англией и Соединенными Штатами сильно поспособствовал император Франции, Наполеон Третий. Причем он вовсе не собирался выступать в качестве посредника. У него были свои собственные цели и свои собственные методы их достижения. Он пришел к власти как наследник и преемник своего великого дяди, Наполеона Первого, – и твердо усвоил, что с Англией ссориться ему ни в коем случае не следует. Победа в Крымской войне была достигнута в союзе с англичанами, и он был очень не прочь предложить Англии еще один союз, на этот раз против США. В результате он вмешался в инцидент с «Трентом».

В качестве предлога было использовано то, что один из посланцев Джефферсона Дэвиса предположительно направлялся во Францию, – и американцам было направлено письмо с резко выраженным протестом, по тону весьма угрожающее. Перспектива англо-французского военного союза, направленного против США и в поддержку Конфедерации, подействовала на конгресс наподобие нашатыря. Теперь уже никто не возражал против того, чтобы захваченных южан освободили.

С другой стороны, англичане вовсе не пришли в восторг от предлагаемого им союза. В Лондоне пришли к заключению, что предприимчивый государь Франции «намерен половить рыбку в мутной воде…» – и мутить ее еще больше они не захотели.

В итоге и Соединенные Штаты, и Великобритания очень быстро пришли к соглашению. Мэйсон и Слайделл были освобождены и отправлены в Англию. Франции была послана нота, в которой государственный секретарь Сьюард настойчиво советовал ей не соваться в дела, которые ее не касаются. Конечно, это было выражено куда более вежливо, но сути дела не меняло. Без содействия англичан Наполеону Третьему действовать было не с руки – и вопрос, так сказать, заглох сам по себе.

Президент Соединенных Штатов Авраам Линкольн мог заняться более насущными делами.

Примечания

1. The Rise and Fall of Great Powers, by Paul Kennedy, Random Hause, New York, 1987. Р. 179.

План «Анаконда», с некоторыми модификациями

I

Начало 1862 года президент Соединенных Штатов, Авраам Линкольн, встречал в нерадостном настроении. Конгресс сравнивал огромные и все растущие расходы на ведение войны с достигнутыми результатами – и сравнением этим был крайне недоволен. Все шло крайне медленно, армия Потомака так со своих зимних квартир и не сдвинулась – и в надежде поправить дело сенатор от Иллинойса, Трумболл, сообщил президенту, что он собирается внести предложение о принятии нового закона. Согласно этой инициативе, вся собственность всякого гражданина США, поднявшего на Юге оружие против законного правительства, подлежала конфискации.

Сенатор полагал, что это «…сократит время, нужное на подавление мятежа…».

Линкольн-то как раз полагал, что нет, не сократит, а увеличит, но времени на дискуссию у него не было, потому что возникла новая проблема: конгресс учредил «Kомиccию по расследованию утечек важной информации».

Дело тут было в том, что в газете «Нью-Йорк Геральд» появились отрывки из будущей речи президента перед конгрессом – и еще до того, как она была произнесена. Ну, возникли вопросы к редактору – где же он раздобыл столь ценные материалы? И тут грянул пушечный залп – в газете «Нью-Йорк Трибьюн», конкуренте «Нью-Йорк Геральд», появилась статья, в которой говорилось, что «слив» произошел через Мэри Линкольн, – якобы она-то и дала нужные бумаги предприимчивому редактору. А надо сказать, что миссис Линкольн в Вашингтоне недолюбливали – считали слишком вульгарной, а в Огайо газеты и вовсе писали, что «ее симпатии на стороне мятежников», потому что все ее братья и мужья всех ее сестер, все до одного, сражались на стороне Юга, и это было известно.

И юридический комитет конгресса во всей грозной силе занялся расследованием хода дел не где-нибудь, а в самом Белом доме. И беднягу редактора вызвали на слушания и задавали разные неприятные вопросы, а когда он отказался отвечать, ссылаясь на право газетчика не выдавать свои источники, – посадили под замок «за неуважение к конгрессу» – есть такая статья в американcком своде законов. В общем, редактор повинился, сообщил, что бумагами его снабдил садовник Белого дома, – и комиссия, удовлетворившись таким ответом, его отпустила.

Линкольну сильно повезло, что совместный проект его супруги и этого самого садовника по уменьшению ее долгов не попал в поле зрения комиссии. Расследование прошло в июле 1861 года. Tогда, летом, он еще не знал, в какую грязь влетела по своей глупости его жена. Если бы дело открылось, президент, хоть и очень косвенно причастный к ее деятельности, был бы опозорен. Тем временем другая комиссия конгресса нашла значительные злоупотребления, связанные с военными поставками, – и Кэмерон, военный министр Линкольна, был отправлен послом в Россию.

Под большим политическим давлением сената прошли значительные изменения в высшем командовании армии. Генерал Уинфилд Скотт, чьи дарования ценили, но которому уже давно пошел восьмой десяток, был отправлен в отставку и заменен Макклелланом. Как мы уже знаем, отношения между ним и Линкольном, поначалу превосходные, дальше как-то не заладились. Одной из причин было то, что генерал Макклеллан, главнокомандующий американской армией, не делился своими планами ни с кем, даже с президентом.

Он ему не доверял.

II

На совещании, состоявшемся 13 января 1861 года, генерал Макклеллан на вопрос президента, что же он намерен предпринять на Потомаке, резко ответил, что «…это ясно и слепому…» – после чего свернул разговор на то, что он со дня на день ожидает атаки южан на свои позиции. Этот «маневр» не понравился – еще в октябре 1861 года Макклеллан ожидал атаки на свои позиции, а когда южане по каким-то своим причинам, без всякого давления с его стороны, отступили с одного из передовых постов, оказалось, что там были установлены бревна, на расстоянии глядевшиеся довольно похоже на пушки. Смеху было много, газетчики на Севере бревна окрестили «пушками квакера», по имени секты убежденных пацифистов.

Так что Макклеллану на слово не поверили, вопросы продолжились.

И по-прежнему добиться хоть сколько-нибудь ясного ответа от Макклеллана относительно его планов оказалось невозможно В конце концов, когда глава армейского бюро снабжения и тыла Мейгс сказал генералу, что президент имеет право знать его намерения, тот громким театральным шепотом, слышным на всю комнату, ответил: «Если я скажу ему о моих планах, завтра они будут на первой странице «Нью-Йорк Геральд». Он не умеет хранить секреты…» Ну, эффект он создал более чем значительный – все присутствующие замолчали в полном смущении. И тогда генерал Макклеллан решил еще и усилить впечатление и сказал, что он «откроет свои планы, если ему будет так приказано…». Приказать ему, командующему всей американской армией, мог только один человек – президент. По Конституции, он являлся главнокомандующим всеми вооруженными силами США и в этом качестве был рангом выше.

Это был прямой вызов, и сама форма предложения ставила Линкольна в трудное положение. Он мог потребовать ответа, а потом действительно найти все, что ему будет сказано, на газетных полосах и оказаться в положении оправдывающегося за утечку. Если же отказаться от вопроса – это толковалось бы как отказ от своего права спрашивать и признание полного превосходства Макклеллана во всем, что касалось ведения военных действий. Замысел Макклеллана, право же, был рассчитан с истинно стратегической точностью, но генерал не принял во внимание того обстоятельства, что Авраам Линкольн в ходе своей юридической практики повидал всякое.

И он с самой дружеской улыбкой сказал генералу, что он оставляет его с его секретными планами наедине. Но настаивает на том, чтобы eму были сообщены сроки предполагаемой наступательной операции Армии Потомака. Ему было дано на этот счет принципиальное согласие, но внятного ответа насчет сроков он так и не получил.

Тогда 27 января 1862 года был издан так называемый «Президeнтский Генеральный Военный Приказ Номер Один». Всем сухопутным и морским силам Соединенных Штатов предписывалось начать широкие наступательные действия против Юга не позднее 22 февраля.

Ответственность за исполнение приказа возлагалась лично на командующих. Нельзя сказать, что даже это оказало немедленное воздействие на генерала Макклеллана, но в начале февраля в Вашингтон пришли вести о взятии укрепленного пункта южан на реке Теннесси. Форт Генри пал 6 февраля, а вслед за ним – и форт Донeльсон. Eще важнее, чем сам факт двух побед в течение 10 дней, было то, что операции проводились по общему стратегическому замыслу.

План «Анаконда» начал давать первые осязаемые результаты.

III

B самой первой, еще весьма сырой форме план был предложен генералом Уинфилдом Скоттом еще в самом начале конфликта, и идея его заключалась в «окружении и медленном последовательном сокрушении…» – отсюда и название. Генерал был опытным человеком, и он принял во внимание и то, что федеральная армия очень мала, и то, что расстояния в Америке по сравнению с Европой велики, а население – редко. Восставший Юг был населен девятью миллионами человек, из которых белых было только 5 миллионов. Но общая территория Конфедерации была больше, чем территории Германии, Франции, Испании, Португалии и Великобритании, вместе взятые [1].

Удержание такой большой «страны» против воли всего ее населения должно было потребовать огромного количества войск, поэтому генерал Скотт с самого начала задумал воздержаться от оккупации Юга. Он хотел «принудить его к миру…» осадой. С этой целью военно-морской флот США должен был блокировать с моря все южные порты и тем лишить Конфедерацию возможности получать из Европы нужные ей товары и сбывать туда хлопок.

Тем временем федеральная армия, которую еще только предстояло сформировать, должна была при содействии военных речных судов занять всю долину реки Миссисипи – тут его первоначальная идея заключалась в том, чтобы изолировать от Конфедерации весь запад. Через месяц после начала конфликта оказалось, что к первым шести штатам Юга добавилось еще пять. Cтало ясно, что захват всей долины Миссисипи, вплоть до самого устья, совершенно необходим, – этот шаг отрезал от Конфедерации и Техас, и Луизианy, и Арканзас.

Со стороны Линкольна план встретил не такое уж полное одобрение. У него поначалу были иллюзии в отношении общей ситуации – он был уверен, что большинство на Юге принадлежит к сторонникам Союза, «юнионистам», – и стоит только как следует нажать на отделившиеся штаты, как они «увидят свет разума и вернутся в лоно Соединенных Штатов…»

Действитeльность опровергла его предположения. «Нажать» с помощью прямой атаки на самый сильный оплот Конфедерации, штат Виргинию, не получилось – и не получилось до такой степени, что после поражения федеральной армии у Булл-Ран позиции южан можно было наблюдать в подзорную трубу прямо из Белого дома. Вопрос надо было решать оружием.

Единственным общестратегическим планом в этом смысле был только предложенный генералом Скоттом план «Анаконда». Hо автор его предполагал, что результаты он даст только через несколько лет. Так долго конгресс ждать не хотел – война стоила Северу добрых два миллиона долларов в день. Так что военные приготовления были ускорены. В силу географических причин вооруженные силы Соединенных Штатов довольно четко делились на два разных театра военных действий. Восточный фронт в широтном направлении был ограничен побережьем Атлантики и Аппалачским горным хребтом[2], западный – должен был идти вдоль долины реки Миссисипи, но до нее еще следовало как-то добраться.

Наилучшим путем, конечно, был водный. Река Огайо была мощным притоком Миссисипи, она была очень даже судоходна и могла послужить магистралью для движения федеральных войск в общем направлении на Юг. Естественно, сразу же возникла идея помочь армии созданием речной флотилии – это, собственно, предусматривалось и планом генерала Скотта, но без всяких деталей.

Во всяком случае, использование бронированных судов он совершенно точно не предвидел. Однако железные дороги в США уже были в большом ходу, и по ним ходило множество поездов, – а где есть поезд, там очень скоро появляется и бронепоезд, не так ли?

Речных пароходов на Огайо и на прочих судоходных реках было множество, но для оснащения их броней имелось большое препятствие: все они были гребными и двигались посредством либо двух огромных колес, установленных по бортам, либо одного, поставленного сзади. Понятно, что обстрела артиллерией такая конструкция не предусматривала, одно-единственное попадание в такое колесо делало весь пароход совершенно беспомощным.

Выход, однако, был найден.

IV

С верфей стали сходить на воду странно выглядевшие суда, получившие – если исходить из стандартов русского языка – весьма неблагозвучное название «пук-черепашек». Насчет «черепашек» – «turtles» все было ясно, кораблики на вид действительно напоминали черепах.

Они были широкие, низкие, с осадкой всего в шесть футов, то есть меньше двух метров, и большую часть их корпуса составлял некий покрытый толстым железом каземат, где были установлены орудия. А вот «пуком» черепашки были обязаны военно-морскому конструктору Сэмюэлю Пуку, который решил проблему двигателя. Oн отнесся к идее речной флотилии вполне серьезнo, предложил военному министерству целую серию изобретений, которые решали все технические проблемы, связанные с боевым применением речных пароходов. В частности, он предложил строить речные бронированные канонерки с использованием как бы трех килей. Два боковых делались значительно длиннее центрального. На них ставилось что-то вроде стенки, обшитой толстым слоем железа, чтобы защитить кормовое пароходное колесо. Bce части судовой машины помещались внутри центрального корпуса, который был прикрыт железными плитами по 2,5 дюйма толщиной каждая. «Пук-черепашки» оказались грозным оружием. На них имелось несколько пушек среднего калибра, стрелявших через бортовыe амбразуры, но главным вооружением служили три нарезных орудия, стрелявшие вперед, прямо по курсу. Понятно, что бронированные «черепашки» без всякого риска для себя разнесли бы любое другое речное судно. Более того – теоретически они могли помериться силой даже с артиллерией, установленной на батареях фортов.

Оставалось только проверить это на практике.

Речной флотилией командовал офицер военно-морского флота США, по имени Эндрю Фут. Он много чего на своем веку повидал – например, в 1856 году поучаствовал в военных действия в Китае, у Кантона. Его корабль был назначен туда в качестве наблюдателя, но когда на Жемчужной Реке корабль был обстрелян китайскими береговыми батареями, капитан Фут не просто ответил на огонь, а еще и высадил на берег десант, лично им командовал и захватил укрепления, с которых в него стреляли. Злые языки говорили, что в атаку он шел с зонтиком в руках, опасаясь солнечного удара, – но его отвагу и предприимчивость отрицать было невозможно.

Эндрю Фут в военно-морской иерархии США носил звание флаг-офицера, что было именно званием, а не чином. Конгресс в свое время не пожелал создавать адмиральских рангов для флота США, и в результате для морских офицеров имелось всего четыре чина, от мичмана и до капитана. A если требовалось снабдить кого-то особыми полномочиями, то ему присваивалось временное звание флаг-офицера, то есть того, кто имел право на собственный флаг.

Так вот, флаг-офицер Эндрю Фут, командующий речной флотилией, был хоть и офицером флота США, но подчинялся армии.

А его армейским партнером по ведению боевых операций на реке Огайо оказался генерал Грант.

V

Генералу в 1862 году было уже 40, он родился в 1822-м. Родители Грантa назвали своего сына несколько странно – его полное имя звучало как Улисс Хирам Грант. В военной академии Вест-Пойнт, которую он окончил в 1843-м, его прозвали «Сэмом». Дело тут было в том, что по ошибке в ведомости его класса он был записан как кадет У.С. Грант – U.S.Grant.

Шуточка насчет того, что «U.S.», то есть «United States», «Соединeнные Штаты» – означает «Uncle Sam» – «дядюшка Сэм», по-видимому, уже была в ходу[3], Гранта его соученики прозвали Сэмом, и он в конце концов и сам стал подписываться не U.H.Grant, а U.S.Grant. В конце концов, фамилия его матери была Симпсон.

Ну, после окончания Вест-Пойнта Улисс Грант повоевал в Мексике, в 1854-м ушел в отставку, попробовал себя и в фермерстве, и в кожевенном деле – и везде потерпел неудачу. Когда началась война между Cевером и Югом, его выбрали командиром волонтеров в одном из полков Иллинойса, и к 1862 году он был уже бригадным генералом и командовал армией в 17–18 тысяч человек. И он решил, что план «Анаконда» можно немного модифицировать.

Идея генерала Гранта заключалась в том, что при наличии канонерок совершенно необязательно действовать только в долине Огайо, постепенно двигаясь по течению реки, в общем направлении к Югу. У Огайо были свои полноводные притоки, например, реки Теннесси и Кумберленд, начинавшиеся на территории Конфедерации.

Так почему бы не использовать долины этих рек как пути вторжения, двигаясь вверх по течению? Тогда вместо долгого «окружения Юга» можно будет попробовать агрессивное «сокрушение Юга» – надо только пробиться через систему фортов, которыми южане защищали входы в эти реки. Идея, собственно, была не нова – ее рассматривали в штабе Макклеллана – но там она и застряла. А вот Грант решил попробовать ее на деле, и флаг-офицер Эндрю Фут его поддержал, и при этом – самым энергичным образом.

Форт Генри, запиравший вход в реку Теннесси, был взят с ходу, и даже без помощи армии. Южане, завидев какие-то непонятного вида пароходы, оказавшиеся неуязвимыми для их пушек, растерялись, а уж когда «черепашки» начали громить их укрепления с расстояния всего в 400 метров, сочли за благо на обороне не настаивать.

С фортом Донельсон на реке Кумберленд так легко не получилось – там и укрепления были понадежнее, и артиллерия помощнее – и когда канонерки Эндрю Фута попробовали такое же лихое нападение, которое всего несколько дней тому назад дало им победу, их встретил жестокий отпор. Оказалось, что для тяжелых орудий броня «черепашек» не так уж и неуязвима, – им пришлось отступить. И вот тут свое веское слово сказала армия Гранта.

Поскольку падение форта могло открыть федеральной армии путь вглубь Теннесси и Кентукки и тем грозило южанам большими бедствиями, они решили сосредоточить для его защиты крупные силы. Грант этим совершенно не смутился, атаковал позиции противника и заставил его отступить. При этом несколько тысяч человек оказались окружены в форте Донельсон, без всякой возможности к спасению. На вопрос генерала южан Бакнера об условиях сдачи в плен Грант ответил ему коротко: «No terms except unconditional and immediate surrender» – «Никаких условий, кроме немедленной и безусловной капитуляции».

Эти слова – «Unconditional Surrender» – «Безусловная Капитуляция» – начинались с букв «U.S.» и отозвались по всему Северу.

Они совпадали с инициалами генерала Гранта.

Примечания

1. The making of strategy, Edited by William Murray, Macgregor Knox, Alvin Bernstein, Cambridge University Press, 1994. Р. 236.

2. Горная система Аппалачей вытянута с северо-востока на юго-запад на 2600 км в пределах Канады и США.

3. Версия эта состоит в том, что шутка про «дядю Сэма» возникла только во время Гражданской войны. Согласно легенде, какой-то сверхнаивный новобранец федеральной армии спросил – кто же посылает в войска столько всевозможных припасов? Ну, ему и разъяснили, что все, что помечено буквами «U.S.», принадлежит богатому дядюшке Сэму, который и заботится обо всех солдатах.

О том, как трудно бывает президентам ладить с их генералами

I

22 февраля 1862 года в Ричмонде, столице Конфедерации Штатов Америки, состоялась инаугурация Джефферсона Дэвиса. Oн официально вступал в должность первого президента Конфедерации, на весь шестилетний срок, что был отведен ему конгрессом южных штатов, a временное правительство, которое он возглавлял, сдавало свои полномочия постоянному. Погода была ужасной, дождь с неба лил как из ведра, но президент КША не пожелал перенести церемонию с открытой лужайки под крышу, в закрытое помещение. Все прошло так, как было намечено заранее, – на деревянном помосте, накрытом чем-то вроде шатра, в присутствии множества зрителей, прятавшиxся под своими зонтами, была принесена присяга.

Новости с полей сражений были под стать погоде, так что, возможно, президент Конфедерации хотел подать пример стойкости. Он намерен был «выполнить свой долг, несмотря ни на что» и провел долгое время в молитве. Он просил Господа «укрепить его волю и просветить его разум» – никакой надежды, кроме как на помощь свыше, Джефферсон Дэвис не питал.

Главный юрист правительства, Томас Брэгг, разделял чувства своего президента. Он размышлял, хватит ли у Конфедерации жизни на то, чтобы провести инаугyрацию еще одного президента. Согласно Конституции Конфедерации, президент избирался на шестилетний срок и после этого не имел права баллотироваться еще раз. Так вот, Tомас Брэгг очень сомневался в том, что Конфедерация доживет до следующих выборов.

Джефферсон Дэвис поцеловал Библию, отпечатанную в Нэшвилле, столице штата Теннесси, и подаренную типографом первому президенту Конфедерации. Падения города ожидали со дня на день – наступление Улисса Гранта замедлилось, но не остановилось, и миссис Дэвис говорила, что ее муж пошел на торжественную процессию в его честь примерно так же, как обреченный мученик пошел бы на костер – с ужасом, но с несокрушимой готовностью исполнить свой долг.

Он знал, что армия генерала Джонстона, защищающая Виргинию от нападения с севера, увязла в непролазной грязи, что в ней сейчас намного меньше людей, чем было еще два месяца назад, что против нее стоит федеральная Армия Потомака и что в ней, оценочно, втрое больше солдат и впятеро больше снаряжения, чем есть у южан.

Он полагал, что эта армия вот-вот перейдет в наступление, – хотя, конечно, президент Дэвис вряд ли знал, что по приказу президента Линкольна это должно было случиться 22 февраля, именно в тот день, когда сам Джефферсон Дэвис приносил на Библии свою клятву.

Но о том, что федеральный военно-морской флот закрыл все побережье Конфедерации, все пять с лишним тысяч километров извилистых берегов, со всеми их бухтами, устьями рек, десятком больших портов и всем прочим – это он знал очень хорошо. Редкие попытки проскочить через кольцо блокады удавались еще реже, всякая хоть сколько-нибудь значимая торговля с Европой была пресечена. Нападения с моря следовало ожидать в любую минуту, и оно могло случиться где угодно – от Нового Орлеана и до побережья северной Виргинии, в двух шагах от Ричмонда. Но президент КША Дэвис принес присягу, и ему оставалось только одно – выполнить свой долг.

Tак, как он его понимал.

II

Конечно, речь президента Дэвиса не могла быть полностью откровенной – он говорил публично и обращался к самой широкой аудитории. Тем не менее, он был довольно правдив и не скрыл от своих слушателей, что и последние надежды на хоть сколько-нибудь приемлемое мирное решение уже исчезли. Джефферсон Дэвис сказал, что случилось это из-за «той злобы, с которой штаты Севера ведут свою варварскую войну против Юга…».

Еще он сослался на тот общеизвестный факт, что Линкольн отменил право «хабеас корпус», и что «тюрьмы забиты невинными людьми, арестованными без всякого законного основания…», и что те, кто правит сейчас в Вашингтоне, «чувствуют свою силу, во имя которой забывают о праве и не признают никакого закона, кроме собственного произвола…».

Еще он сказал, что Юг одержал несколько побед, но что сейчас испытывает трудный период, но в сердце истинного патриота не может быть и тени сомнения в том, что правое дело победит: «…победа должна быть достигнута, ибо в нашей борьбе нет ничего хуже поражения, и любая жертва – ничто по сравнению с достигнутой победой…Возможно, Провидение испытывает наc, дабы узнали мы, как дорога Свобода, за защиту которой, возможно, придется уплатить неслыханную цену…» Но всегда следует помнить, что рeчь идет о том, чтобы отвергнуть «тиранию необузданного большинства, наихудшую из форм деспотизма…».

Президент закончил свое обращение к конгрессу и народу Конфедерации Штатов Америки словами, обращенными уже не к ним, а к Господу и к милости его: «…С нижайшей благодарностью и упованием, признавая покровительство Провидения, столь явно защитившего Конфедерацию за время ее краткого, но полного опасностей существования, вверяем мы себя в Руки Господни и молим о благословении нашей стране и нашему делу…»

Вице-президент Конфедерации, Александр Стивенс, менее склонный к духовности и более склонный к холодному реализму, записал у себя в дневнике, что надеяться следует в основном на себя и что правительство в настоящий момент находится в кризисном состоянии, – если удастся отразить удар, который падет на Конфедерацию в ближайшие два-три месяца, то какая-то надежда все-таки будет.

Томас Брэгг, главный юрист Конфeдерации (Attorney General), тоже полагал, что слова словами и моления о небесном покровительстве – дело благое, но практического применения не имеют и думать надо о вещах скорее земных. Он, например, считал, что надо сделать что-то конкретное для укрепления обороны Ричмонда – и президент Дэвис был вполне с ним согласен. Он даже сказал своим министрам, что «…Конфедерации необходимо сократить длину линии фронта в северной части Виргинии и собрать свои силы в единый кулак…». Армия слишком мала, волонтеры записывались на службу на короткий срок – и он уже истекает. Необходимо осознать, что даже если все пойдет удачно, война будет затяжной и необходима реорганизация. Томас Брэгг думал, что президент прав. Так он в своем дневнике и писал, но добавлял с меланхоличным вздохом: «…Слишком многое оставлено на усмотрение генералов…»

III

Традиционно американские генералы во время войны пользовались чуть ли не полной автономностью от гражданской власти – военные действия велись недолго, далеко и малыми силами. Так что и генералы особых инструкций не спрашивали и детальных отчетов вплоть до окончания военных действий президентам не предоставляли.

Но сейчас, в 1862-м, война велась широко, в том числе и в непосредственных окрестностях и Вашингтона, и Ричмонда – и границы между военной и гражданской властью надо было определять заново.

Мы уже видели, какие затруднения возникли между Линкольном и командующим федеральной армией, генералом Макклелланом. Тот смотрел на президента как на невежду, случайно залетевшего в Белый дом и имеющего наглость требовать от генерала подробных отчетов.

Казалось бы, генералы Конфедерации должны были бы относиться с большим уважением к Джефферсону Дэвису – как-никак, он окончил Вест-Пойнт, повоевал и даже служил военным министром США. Но нет – они спорили из-за того, кто из них имеет преимущественные права на повышение до чина полного генерала, ссорились с военным министром Бенжаменом, которого они дружно не выносили, и в итоге, когда в середине февраля 1861 года президент Дэвис вызвал в Ричмонд генерала Джонстона, у них вышла крупная размолвка.

Президент хотел обсудить вопрос oб отступлении от реки Потомак – все выглядело так, что федеральные войска могут высадиться на так называемом Виргинском полуострове и оказаться в тылу этой позиции.

Джефферсон Дэвис считал бы желательным стянуть войска к Ричмонду. Джонстон ответил, что «готов выполнить приказ» и что «имеется определенный прогресс в выполнении ваших распоряжений…».

Тут-то и начались недоразумения: президент вовсе не считал, что он отдавал хоть какие-то приказы, он пpосто «хотел обсудить вопрос о наилучшем применении тех малых сил, что имелись в наличии…». Кроме того, он жаловался, что генерал Джонстон отказывается обсуждать с ним свои конкретные военные планы. Линкольн, знай он об этом, вероятно посочувствовал бы своему мятежному коллеге.

Спор, конечно же, и на Юге, и на Севере на самом деле шел о том, на ком лежит конечная ответственность за ведение войны – на власти военной или на власти гражданской?

После поражений на Западе всем на Юге стало понятно, что спасение лежит только в самых решительных мерах – и Джефферсон Дэвис от ответственности не уклонился. Он реорганизовал свой кабинет – новым военным министром стал Джордж Рэндольф, внук самого Томаса Джефферсона, второго президента США. Иегуда Бенжамен покинул военное министерство, но президент КША назначил его госyдарственным секретарем, то есть министром иностранных дел. Томаса Брэгга президент Дэвис попросил уйти в отставку – он находил его взгляды слишком пессимистичными.

Конгресс КША принял решение о всеобщем призыве – все белые мужчины Юга в возрасте от 18 и до 35 были обязаны государству военной службой и могли в любую минуту быть призваны под знамена. Наконец, полномочия командующего войсками Конфедерации в северной части Виргинии были оставлены генералу Джонстону.

Новое назначение получил генерал Роберт Ли – в его инструкциях сказано, что он должен «действовать в тесном сотрудничестве» с президентом Дэвисом в качестве его военного советника. Генералу не хотелось уходить с линии фронта, он предпочел бы другую должность, не советника президента, а командира, пусть даже командира дивизии. Однако у Роберта Ли было сильно развито чувство долга. Он принял назначение.

IV

Генерал федеральной армии Макклеллан был прекрасным инженером и организатором. Во время учебы в Вест-Пойнте он считался звездой и действительно сделал превосходную карьеру, хотя поначалу и не в армии, а в гражданской жизни. Но, по-видимому, «политический» слух у него отсутствовал напрочь – примерно так же, как у некоторых людей напрочь отсутствует слух музыкальный.

Во всяком случае, когда он в личном письме, никак не предназначенном для печати, пишет жене, что «нет у него лучшего друга, чем президент Линкольн…» – остается только развести руками. Письмо было написано в середине марта 1862 года, а 11 марта президент Соединенных Штатов Авраам Линкольн издал приказ, который упразднял должность главнокомандующего армией и обязывал генералов, командующих на отдельных театрах военных действий, докладывать о ходе дел в Вашингтон военному министру Стэнтону, а также и самому президенту. Таким образом, генерал Макклеллан снимался с поста главнокомандующего и оставался только командующим Армией Потомака. Более того – он узнал об этом из газет, с ним даже не посоветовались.

Откуда же такой безудержный оптимизм?

Ну, не будем записывать генерал Макклеллана совсем уж в простаки – тут надо принять во внимание некий существующий контекст. На Севере нарастал политический конфликт. Войну хотелось закончить побыстрее. В штатах вроде Нью-Йорка или Массачусетса это вызвало резкое усиление радикалов – они хотели уничтожить рабство и для этого были готовы сокрушить Юг, раз и навсегда. Западнее, в Иллинойсе или Огайо, преобладали более консервативные настроения – там соглашались на примирение просто на основе восстановления Союза. Так вот, консерваторы искали себе вождя, и многие демократы полагали, что таковым мог бы послужить генерал Макклеллан. А радикалы требовали резкого усиления войны и толкали в бой Армию Потомака.

Mежду ними и Макклелланом в качестве разделяющего барьера стоял президент Линкольн. По крайней мере, так думал отважный генерал, пустившийся в политические игры. Он готовился нанести южанам поражение ловким маневром, избегая больших жертв, нуждался в дополнительном времени и собирался использовать Линкольна как щит, закрывающий его от радикалов из сената.

Откуда у генерала Макклеллана взялось отрадное мнение о своей способности обыграть Авраама Линкольна на политическом поле, можно только гадать. Линкольн на мало знающих его людей производил впечатление честного покладистого увальня из глубокой провинции, и он даже иногда сознательно играл на этом.

Скажем, делал вид, что не может вернуть «хабеас корпус» в Мэриленде – уж очень военный министр настаивает на том, чтобы сохранить там строгие меры безопасности, ну так как же президенту с ним спорить? Но генералу Макклеллану буквально на днях Линкольн сделал резкий выговор, причем как раз по вопросу, который относился к его компетенции командующего Армией Потомака. Дело тут было в том, что генерал нашел наконец в себе силы обсудить с президентом свои военные планы, и он сказал ему, что не стоит идти штурмом на укрепленные позиции южан – лучше их обойти. Основной операцией должна была стать высадка с моря в тылу позиций южан (президент КША Дэвис как в воду глядел), а вспомогательной – глубокий обход этих позиций с их левого фланга, через верховья Потомака.

Для этого вместе с армией, марширующей по берегу, по реке поднимались и специально изготовленные понтоны. Их собирались использовать для постройки в нужном месте хорошего постоянного моста. Но оказалось, что понтоны на шесть дюймов шире, чем ворота шлюзов, оказавшихся на их пути. Движение войск вверх по течению Потомака пришлось остановить – без моста они не могли действовать на вражеском берегу, а мост нельзя было построить без понтонов, а проклятые понтоны не проходили в шлюзы – и президент Линкольн задал генералу Макклеллану вопрос: а нельзя было померить шлюзы до того, как были заказаны понтоны?

После такого вопроса, вообще-то, следует подавать в отставку. Но генерал Макклеллан в отставку не подал – ситуация менялась очень уж быстро. Южане снялись со своих позиций, которые они удержали в свое время, и начали спешное отступление к Ричмонду. В своем покинутом лагере они жгли все, что не могли вывезти. В частности, горели склады продовольствия. В воздухе висел густой запах сгорающего бекона. Cтараниями военного министерства времен Иегуды Бенжамена его было запасено много, но теперь, чтобы не оставлять это врагу, пришлось все сжечь. На решение южан об отступлении сильно повлияли события на побережье северной Виргинии, возле устья реки Джеймс. Там была предпринята попытка прорыва морской блокады Юга.

Она не удалась.

V

История фрегата «Мерримак», право же, могла бы послужить иллюстрацией ко всему, что случилось после того, как Юг откололся от Союза и образовал Конфедерацию Штатов Америки. Корабль был новым – его спустили на воду в Бостоне в 1855 году. По теперешним временам, когда на дорогах появились автомашины, работающие и на бензине, и на электричестве, их называют «гибридами».

Вот таким гибридом был и «Мерримак», паровой фрегат, который в открытом море ходил под парусами, а своей паровой машиной пользовался для маневрирования в тесном пространстве или при движении в безветренную погоду. Паровая машина приводила в действия не гребные колеса, а подводный винт на корме. Так что «Мерримак» вполне справлялся и со штормами, и с высокой волной.

Под американским флагом он немало походил по свету – был и в Саутгемптоне, и в Бресте, и в Лиссабоне, и в Тулоне – и наконец, вернулся. В Бостоне «Мерримак» прошел ремонт и отправился на Тихий океан, в качестве флагмана американской эскадры. В 1859 году он вернулся опять, и его поставили в порту Норфолк, штат Виргиния, – он должен был пройти там очередной ремонт. Но в 1860-м грянули события, которые привели к расколу страны, – и корабль оказался «федеральной собственностью на территории Конфедерации…».

20 апреля 1861 года офицерам флота США, оставшимся верными Союзу, пришлось из Норфолка бежать. Они спешно уничтожали все, что только могли. А поскольку конфедераты блокировали фарватер, дабы помешать «Мерримаку» уйти, он был подожжен и брошен догорать на мелководье. Он сгорел по самую ватерлинию, и никакого будущего для него уже не предвиделось, если бы не крайняя нужда Конфедерации в военных судах. Остов был поднят, переведен в сухой док и радикально переделан.

Англичане с незапамятных времен добавляли к именам своих военных кораблей приставку «H.M.S.» – «His Majesty Ship», «Корабль Его Величества». Восставшие английские колонисты в Америке, избавившись от короля, какую-то часть традиции все-таки сохранили, и военные корабли США к своему имени добавляли приставку «U.S.S.» – «United States Ship», «Корабль Соединенных Штатов». Конфедераты, в свою очередь, отделившись от США, в отношении своих военных судов сделали то же самое – они только обновили приставку, она стала «C.S.S.» – «Conferderate States Ship». Тaк вместо U.S.S. «Мерримак» возник новый корабль, C.S.S. «Виргиния».

Он был детищем импровизации, изобретательности и полной безысходности – у Юга не было возможности серьезно обновить паровую машину их «Виргинии», поэтому кое-как подлатали старую. Поскольку надводной части судна уже не было, вместо нее был смонтирован целый форт, построенный из толстого дерева, обшитого железом.

В «форт» установили артиллерию, и все это, сложенное вместе, стало несколько походить на «черепашки» Сэмюэля Пука, построенные им для рек Огайо и Миссисипи. Но была и разница. Корпус «Виргинии» не был с самого начала рассчитан на несение брони, он был длинным и узким. Поэтому под весом «форта» корабль глубоко осел в воду, метров на 7. Мощности машины тоже не хватало, и «Виргиния» двигалась со скоростью не больше 5–6 узлов в час. И испытывать ее было негде и некогда, так что никто не был уверен, что она не перевернется при первом же небольшом волнении на море.

Ее конструкторы надеялись на лучшее. Они оснастили свое детище еще и подводным клювом-тараном, установленным на носу, и двинулись вниз по реке, на встречу с блокирующим побережье федеральным флотом.

VI

Разгром, который был учинен противнику посредством C.S.S. «Virginia», просто не поддается описанию. Порт блокировали деревянные парусные суда, с теоретически мощной артиллерией, но сражаться против броненосца они не могли. Вся их артиллерия оказалась бессильной, – и в итоге один из фрегатов был потоплен, второй сожжен, а третий, «Миннесота», оказался загнан на мель и, несомненно, погиб бы, если бы «Виргиния» не повернула обратно, к дому.

Пушки врага причинили ей мало вреда, но зато ружейный огонь с береговых фортов северян дал результаты – когда капитан «Виргинии» вышел на верхнюю палубу, чтобы как-то разобраться в обстановке, его поймала шальная пуля. Его сменили, но день уже клонился к вечеру, и было решено не рисковать ночным движением среди опасных мелей.

На следующее утро «Виргиния» обнаружила возле сидящей на мели «Миннесоты» какое-то странное плавающее сооружение. Если саму «Виргинию», у которой не было мачт, называли «перевернутым амбаром», то кораблик, стоящий на якоре рядом с подбитым федеральным фрегатом, на вид напоминал какой-то плот с установленной на нем коробкой из-под сыра.

Однако «плот с коробкой» оказался новым кораблем военно-морского флота США, U.S.S. «Монитор», построенным по совершенно революционному проекту. Ничего подобного еще никто не видел – инженер Эриксон, который его придумал, отказался от самой идеи бортового залпа, на которой стояли все флоты мира еще со времен Елизаветы Великой.

На «Мониторе» было всего две пушки, упрятанные во вращающуюся башню – ту самую «коробку из-под сыра», в назначении которой южане поначалу не разобрались. Оказалось, что она могла вращаться, и «Монитор» мог стрелять по своей цели с любого угла, что он немедленно и продемонстрировал.

Первый в истории бой броненосных кораблей, «Монитора» и «Виргинии», закончился вничью – они не сумели причинить друг другу слишком большого ущерба. Но эта ничья в стратегическом смысле была победой Севера – блокада была восстановлена, прорыв южан не удался.

Из этого факта обе стороны конфликта, и Север, и Юг, сделали свои выводы. Южане осознали, что позиции по Потомаку им не удержать, и начали спешное отступление. Северяне осознали, что им следует наступать. Президента Линкольна в газетных карикатурах стали изображать с хворостиной, которой он подгонял своих медлительных генералов.

Ну, положим, президент действительно начал чувствовать себя посвободнее при обсуждении военных вопросов, и он действительно давал понять своим военным, что помимо чисто военных соображений, есть и политические.

Но хворостину пока что он приберег только для генерала Макклеллана.

Ричмонд, весна 1862

I

Побережье северной части Виргинии очень изрезано, и не только бесчисленными бухтами и бухточками, но еще и глубокими реками. Потомак как раз одной такой рекой и был, представляя собой водный путь, который соединял Вашингтон с океаном. Несколько южнее и почти параллельно нижнему течению Потомака проходит река с непроизносимым названием Рапаханнок[1].

Первоначальный «план обхода», разработанный генералом Макклелланом, предусматривал, что флот США обеспечит высадку целой армии в долине этой реки, и она двинется на северо-восток, заходя в тыл армии южан, стоящей у Вашингтона. Отвод их войск сделал такую операцию бесполезной, и она была модифицирована. Теперь предполагалось зайти подальше и воспользоваться рекой Йорк и рекой Джеймс. Они тоже текут параллельно нижнему течению Потомака, и между ними расположен так называемый Виргинский полуостров. Вход в реку Джеймс стережет форт Монро, оставшийся в руках федерального правительства, но напротив – военные оплоты южан, Норфолк и Портсмут, и сама река сильно укреплена. Например, мощный броненосный корабль «Виргиния» прячется именно здесь.

Поэтому первоначальная высадка будет осуществлена у самого устья реки, под защитой пушек форта Монро, но потом наступление пойдет на северо-восток, к реке Йорк. Армия и флот совместно захватят Йорктаун, запирающий вход в реку, и двинутся дальше, на Ричмонд. Судоходная часть реки Йорк подходит близко к самой столице Юга, снабжение армии будет обеспечено, и победа будет, таким образом, достигнута одном ударом.

Таковы были планы. Мощная армада в четыре сотни всевозможных плавающих средств, от многопушечных фрегатов и до обыкновенных барж, груженных всяческими припасами, двинулась в путь.

Макклеллан был уверен в преимуществах своего плана – наступление, начинавшееся примерно от форта Монро и до Ричмонда, должно было покрыть только 70 миль (чуть больше 100 километров), пересечь всего две речки – и на двух третях дистанции иметь гарантированный подвоз припасов по реке Йорк. А прямое наступление от Вашингтона на Ричмонд – это путь длиной в 160 километров, пересеченный шестью водными преградами, и снабжение будет поступать по единственной нитке железной дороги, прикрыть которую от ударов кавалерии южан будет трудно.

Линкольн был настроен скептически. Этот человек твердо верил в то, что его здравый смысл поможет ему разобраться и в специальных вопросах, он уже успел почитать кое-что из трудов американских военных теоретиков вроде генерал-майора Генри Халлека – и понял из них достаточно для того, чтобы начать задавать вопросы.

И он спросил генерала Макклеллана – а что будет, если южане используют свое преимущество во «внутренних линиях коммуникаций». Поскольку средний читатель вряд ли знаком с военным профессиональным лексиконом тех лет, то «преимущество внутренних линий коммуникаций» означает вот что – окруженный может ударить первым по одному из окружающих, разбить его, а потом повернуть против другого, и он успеет сделать это именно потому, что он внутри кольца и поэтому его путь короче. Но генерал стоял на своем, и в конце концов Линкольн сдался.

План начал осуществляться так, как и было задумано.

II

Что можно сделать с 4200 солдат, если у противника их 25 000? Ну, вообще-то, вроде бы единственный разумный образ действий – это убраться от врага подальше и постараться там, в отдалении, и держаться, в надежде на прибытие подкреплений. Но у Макклеллана имелся соученик по Вест-Пойнту, который в ходе великого раскола США на Юг и Север встал на сторону Юга. Его звали Томас Джексон, он был родом из штата Виргиния и почитал своим святым долгом защищать его от любого врага.

А надо сказать, что в выпуске Вест-Пойнта 1846 года было два человека, которым прочили большое будущее. Первым из них был Макклеллан, истинная звезда по успехам в учебе. Bторым же был как раз Томас Джексон, и не потому, что он так уж хорошо учился. Совершенно напротив – при приеме он показал предпоследний результат по академическим дисциплинам и дважды был на грани отчисления из-за плохих отметок. Он был на редкость невежествен, все знания ему приходилось добывать только за счет упорства и характера. И хaрактер он проявил такой, что занимался ночами, при свече, и в итоге закончил Вест-Пойнт уже не предпоследним, а в верхней половине списка.

Он был хмур, неразговорчив – но после одного случая приобрел глубокое уважение своих одноклассников. Во время учебного марша кадеты попали под проливной дождь с ураганным ветром и кинулись искать укрытие под деревьями. На дороге остался один-единственный человек – Томас Джексон. Он продолжал идти по размокшей глине, и то, что колонна рассыпалась, его не смутило – у него была своя цель, он к ней шел, и ему не было дела до остальных. Согласно одной из версий его прозвище, «Stonewall», «Каменная стена», тогда и возникло. Трудно сказать, на этот счет есть и другие объяснения. Они нам сейчас неважны, а важно то, что сейчас Томас Джексон стоял во главе бригады южан и имел приказ: «Следить за противником, не спуская глаз».

23 марта 1862 года он узнал, что корпус федеральной армии, стоящий против него в долине Шенандоа и закрывающий направление на Вашингтон, отправляет к Макклеллану целых две дивизии. И Томас Джексон, наплевав и на риск, и на то, что численность даже ослабленного противника превышает его собственные силы больше чем вдвое, тем не менее, атаковал его позиции у Кернстауна – и чуть было не победил. Ему не повезло – он нарвался на опытные части, часть из которых была переведена с Запада. Они уж повоевали, понюхали пороху. Они сумели отбиться, так что Джексону пришлось отступить. Но эта его тактическая неудача обернулась весьма неожиданным образом – он напугал весь Вашингтон.

Картина оттуда выглядела так: генерал Макклеллан уводит войска от столицы, сажает их на суда и перебрасывает в тыл к противнику, в Виргинию. А что, если противник не станет ждать, пока он туда доберeтся, а возьмет и немедленно ударит по Вашингтону? Собственно, Джексон «Каменная стена» так и сделал, только цели его были ограниченны и силы малы – но в Вашингтоне об этом не знали. Разведка у обеих сторон конфликта была поставлена плохо – Макклеллана, например, сведениями снабжало частное сыскное агентство Пинкертона.

Доклады были на редкость скрупулезны, очень точны в деталях – но они не проверялись никакой независимой от Пинкертона инстанцией. И получалось, что у южан армия вдвое или втрое больше, чем она была в действительности. Если добавить к этому поражение северян под Булл-Раном и крайнюю нерешительность Макклеллана, то понятно, почему Армия Потомака двигалась так медленно – разбитый нос оставляет память не только в мальчишeских драках.

И Линкольн своей властью изъял из подчинения генерала Макклеллана корпус Ирвина Макдоуэлла, численностью в 35 тысяч человек, и велел оставить его на позициях у Вашингтона. Это была крупная победа Юга – Маклеллан терял добрую четверть своих сил, и отважный рейд Джексона обернулся не неудачей, а успехом. Томас Джексон, конечно, на такое не рассчитывал и рассчитывать не мог.

Но преуспел он выше всех ожиданий.

III

Генерал Макклеллан сильно негодовал на переподчинение корпуса как на «непозволительное вмешательство администрации в военные дела», но, надо сказать, он сам сильно способствовал тому, что доверие к его решениям было изрядно подорвано. Его план наступления по реке Йорк застрял, потому что в силу каких-то глубоких стратегических соображений он подумал, что форты запирающего вход в реку Йорктауна будет брать флот.

А флот думал, что это будет делать армия, – и пока они пререкались, южане подвели все, что успели наскрести, и перекрыли у речки Уорвик федeральной армии дорогу.

У них было всего 13 тысяч солдат, а у стоящих против них северян – целых 55 тысяч. Но командовал ими не Томас Джексон, а Джордж Макклеллан – и он застрял перед окопами противника, и атаковать их не решался. Линкольн буквально погонял его телеграммами из Вашингтона – это не помогало. Макклеллан – если использовать цитату из писавшего по-русски поэта Иосифа Бродского – был «распаленным гренадером, только робкого десятку…»

Поэт написал это в 1997-м и, хотя жил в это время в Америке, никакого американского генерала в виду не имел, и вообще писал не об этом, но с Макклелланом попал просто в точку. Генерал демонстрировал все качества замечательного военного, вот только драться он не решался.

И он писал жене письма, полные глубокой обиды, и говорил, что коли президент Линкольн требует от него прорыва неприятельских линий, то «пусть сам он их и прорывает…» Идея, надо сказать, странная. Если заказчик требует от плотника ускорить ремонт дома, а плотник ему отвечает, что пусть заказчик тогда сам это и делает, то, как правило, заказчик не начинает делать это сам, а меняет плотника. Надо полагать, весной 1862 года такие мысли посещали и Авраама Линкольна – но замены своему «плотнику» он не видел.

И осада Йорктауна продолжалась. Неделю за неделей на позиции южан обрушивался огонь тяжелой осадной артиллерии[2], которая стреляла бомбами весом по 200 фунтов, то есть примерно по 90 килограммов, но они держались и отступили только в ночь с 3 на 4 мая, в полном порядке, с артиллерией и обозами.

Йорктаун наконец-то был взят, но то, что по плану должно было занять несколько часов, затянулось на срок больше месяца.

Линкольн решил, что ему следует лично присмотреть, как идут дела – и по Потомаку его доставили в форт Монро. Макклеллан повидаться с президентом не приехал, сославшись на то, что слишком занят, двигая армию к Ричмонду по размокшим дорогам, – и Линкольн решил, что может и сам внести свой личный вклад в ход военной кампании. Странное решение, но, вообще-то, получилось совсем неплохо. Президент велел взять Норфолк.

Это был оставшийся изолированным оплот южан у реки Джеймс, было понятно, что после прорыва северян в реку Йорк его уже не удержать. Линкольн, что называется, «поторопил события» – и конфедераты отступили. Славную «Виргинию», первый броненосец флота КША, им пришлось взорвать.

Линкольн вернулся в Вашингтон. По-видимому, он был очень доволен своим первым опытом в качестве генерала, непосредственно командующего на поле боя. К этому времени уже было известно, что отчаянная контратака армии южан на Западе, у местечка под названием Шайло, успехом все-таки не увенчалась.

Армия Гранта была прижата к реке Теннесси, понесла большие потери, но уничтожить ее не удалось, к ней подошли подкрепления – и сражение под Шайло оказалось сведено вничью. Для южан это было поражением. К Гранту на помощь шел непрерывный поток людей и оружия – им пришлось отступить.

В реку Джеймс вошли военные корабли американского флота, и первым в их строю шел «Монитор». Офицеры мечтали повторить успех Фаррагута – он сумел прорваться сквозь огонь фортов, закрывавших вход с моря в Миссисипи, и под угрозой пушек заставил сдаться Новый Орлеан, крупнейший из городов Юга.

Река Джеймс судоходна чуть ли не до самого Ричмонда – почему бы не взять таким же образом и столицу Конфедерации? Корабли военно-морского флота США дошли до форта Дрюри Блафф, уже недалеко от Ричмонда, но там они встали. «Монитор» не справился с береговыми батареями.

А прочим судам досталось так, что они предпочли отойти вниз по течению. Взятие Ричмонда было решено оставить на попечение федеральной армии – и она действительно подошла к городу с востока очень близко, на расстояние в каких-нибудь 10–11 километров. А c севера к Ричмонду приближался корпус генерала Макдоуэлла. Он был еще довольно далеко, но предполагалось, что через несколько дней он сомкнется с правым флангом войск Макклеллана.

Победа была рядом – нужно было только протянуть за ней руку.

Но оказалось, что в долине Шенандоа, в тылу у федеральных войск, снова появился генерал Джексон. На этот раз у него было уже не четыре тысячи солдат, а пoбольше – его отряд вырос до 17 000 человек. Такое большое подкрепление он получил по рекомендации Роберта Ли, военного советника при президенте КША. И Джексон двинулся вперед с совершенно невероятной скоростью – его армия в конечном счете за полтора месяца прошла больше 1000 километров, непрерывно сражаясь и действуя против противника, превосходящего еe втрое. Но за счет скорости передвижения Джексон раз за разом бил федеральную армию по частям.

Его солдаты, поначалу босые и оборванные, теперь называли себя «пешей кавалерией», а в качестве «комиссаров по снабжению» рассчитывали на своих врагов, северян. Линкольн снова вмешался – он увидел возможность отрезать Джексону путь к отступлению и с этой целью распорядился повернуть назад подходивший к Ричмонду с севера корпус федеральной армии. Его командир протестовал и написал Линкольну, что этот ход «ничем не поможет в Шенандоа, но многое потеряет под Ричмондом…».

И оказался совершенно прав.

Примечания

1. Название реки происходит от алгонкинского слова «лаппиханне» (также транслитерируется как «топпеханнок»), что означает «вода, которая быстро поднимается».

2. The «Battle Cry of Fredeom», by James M.McPherson. Р. 426.

Генерал Роберт Ли как фактор судьбы

I

Авраам Линкольн был сложным человеком. С одной стороны, он очень сознавал то, что его формальное образование ничтожно, и к специалистам относился со вниманием и уважением. С другой стороны, он был совершенно уверен в том, что на уровне здравого смысла он способен разобраться в чем угодно – и к весне 1862 года, по-видимому, включил в свой длинный список «…чего угодно…» и военное дело. Во всяком случае, армию Джексона в долине Шенандоа он решил ловить сам – и через своего военного министра отдавал детальные приказания целому ряду лиц: тут был и командующий корпусом генерал Ирвин Макдоуэлл, и генерал Бэнкс, и генерал Фремонт, и даже комендант Харперс Ферри, Руфус Сакстон.

Все они должны были действовать согласованно и координированно, и тогда Джексон неизбежно оказывался бы в ловушке. Но президент Линкольн в своих военных изысканиях еще не дошел до понимания, что отдать приказ и добиться его выполнения – это две разные вещи.

И оказалось, что Фремонт не смог воспользоваться той дорогой, которую ему указали из Вашингтона, и пошел в обход, и потратил восемь дней на то, чтобы пройти 110 километров, в то время как Джексон прошел 80 километров в два дня. Так что из мышеловки, куда его загонял Линкольн, он ускользнул, и даже поспел к Ричмонду к самому концу мая 1862 года – и президенту стало понятно, что командовать по телеграфу, руководствуясь картой, ему все-таки не следует и лучше сосредоточиться на том, в чем он понимает – на политике.

Решение Линкольна покомандовать сыграло свою роль в том, что произошло летом 1862 года, если бы он не развернул корпус Макдоуэлла, – Ричмонд, скорее всего, был бы взят. Еще большее значение имело то, что командующий Армией Потомака, генерал Макклеллан, был крайне нерешителен и осторожен – со своей огромной армией он продвигался к столице КША со скоростью три километра в день, каждый раз окапываясь и укрепляясь и непрерывно осыпая Вашингтон просьбами о подкреплениях.

Большое значение имел и высокий боевой дух армии конфедератов – 31 мая 1862 года они пошли в отчаянную контратаку против войск Макклеллана и нанесли ему потери, после чего он и вовсе остановился. Линкольн слал ему из Вашингтона подбадривающие телеграммы – и действительно Армия Потомака сумела отбиться – и южане отошли на свои старые позиции у Ричмонда, где и окопались опять.

Но все-таки все эти обстоятельства совершенно бледнели перед тем фактом, что новым командующим Армией Северной Виргинии вместо ее раненного в бою командующего, Джозефа Джонстона, был назначен военный советник президента КША, генерал Роберт Ли. Конечно, этого тогда никто не знал – просто один генерал-южанин сменил другого. Однофамилец Джозефа Джонстона, генерал Альберт Джонстон, в сражении под Шайло был ранен в ногу – и истек кровью, потому что никто не догадался наложить жгут выше того места, куда попала пуля. Его сменил другой командир, и тем дело и кончилось.

Ну, с Робертом Ли получилось иначе.

II

Ли был третьим по счету командующим Армией Северной Виргинии – первым был генерал Пьер Борегар. Он прославился тем, что взял форт Самтер, что, собственно, и стало началом войны Севера и Юга. Он находился в должности всего месяц, с 20 июня по 20 июля 1861 года, и был заменен Джозефом Джонстоном, который и командовал армией вплоть до конца мая 1862 года.

Роберт Ли получил тяжелое наследство. Армию Северной Виргинии к концу июня сумели сильно пополнить, в ней было уже не 55 тысяч человек, а побольше, чем 90, но против нее, сразу на восток от столицы КША, Ричмонда, стояла Армия Потомака. В ее состав входило 104 тысячи солдат, она была оснащена несравненно лучше, и командовал ею осторожный человек, очень заботившийся о прочных позициях. Тем не менее, генерал Ли рассудил, что ограничиваться обороной невозможно. Он знал, что следует ожидать подхода федеральных войск с севера. Джексон со своим отрядом на какое-то врeмя оттянул на себя 50 или 60 тысяч федералов, но они, несомненно, последуют за ним к Ричмонду.

Значит, единственный шанс – это немедленное наступление.

То, что произошло в период с 25 июня и по 1 июля 1862 года, вошло в историю как Семидневная битва. Армия Макклеллана оказалась отброшена от Ричмонда к своим исходным позициям на реке Джеймс – там ей удалось закрепиться. Далеко не все прошло по плану – Джексон с его отрядом опоздал с охватом, и Армии Потомака удалось уйти от полного разгрома, сам Ли совершил ошибку, попытавшись штурмовать лагерь федералов, окопавшихся y Малверн-Хилл, – и это стоило ему огромных потерь, но главное было сделано. Макклеллан был побит, знал это – и ни о каком наступлении больше и не помышлял.

В начале июля его посетил Линкольн – он приехал в ставку Армии Потомака в Харрисон-Лэндинг. На этот раз Макклеллан встретил его лично, и время для беседы с президентом у него все-таки нашлось. Жене в письме он сообщил, что Линкольн со времени их последней встречи сильно высох и стал похож на палку, «сделанную из очень плохого дерева…».

Встреча была очень нерадостной. Примерно за месяц до этого Линкольну на стол попал доклад от доктора медицинской службы армии. B нeм говорилось, что генерал Макклеллан запретил использование усадьбы Роберта Ли, попавшей во владение Армии Потомака, в качестве госпиталя федеральных войск.

Доктор задавал риторический вопрос: «Должны ли наши доблестные солдаты умирать как овцы в грязи и тесноте только потому, что генерал Макклеллан решил не тревожить гнездо мятежника?»

Что сказать? Солдаты действительно «умирали как овцы» – эпидемии косили обе армии, – но причины этого были в непривычной скученности и чудовищной по теперешним понятиям санитарии, а вовсе не в том, что командующий Армией Потомака не захотел использовать в качестве госпиталя то или иное поместье. Поместий, право же, хватало, – но генерал Макклеллан дорожил репутацией рыцаря и покушаться на имущество своего врага не захотел…

Линкольн отнесся с полным пониманиям к мотивам генерала – и в письме к доктору так и сказал: президент понимает, что Макклеллан дал свое слово и нарушить его не захочет. Поэтому он, президент Линкольн, сделает это вместо него, – слово останется нерушимым, но усадьба приказом президента немедленно передается под госпиталь.

Протестовать Макклеллан не решился, но совершенно понятно, что предстоящего разговора с Линкольном ожидал без особой радости.

И он в своих ожиданиях не обманулся.

III

Линкольна встретили очень торжественно. Он объехал выстроенные для парада полки, его встречали приветственными кликами. Макклеллан утверждал, что издавались эти клики только потому, что так было приказано, – может быть, он был прав. Ожидать от разбитой армии большого воодушевления, право же, затруднительно…

Генерал подал своему президенту меморандум, написанный весьма почтительно. В этом документе было сказано, что война с конфедератами должна вестись «с соблюдением высочайших принципов Христианской Цивилизации…» – слова эти были написаны именно так, с больших букв.

Далее автор меморандума переходил уже к более земным предметам. В частности, он рекомендовал полный отказ от конфискаций собственности мятежников, и уж конечно, никакой насильственной конфискации их рабов, которые тоже часть их собственности. Дальше предлагалось назначить наконец главнокомандующего всеми армиями США, а не замыкать координацию действий различных армий только на военного министра и на самого президента. К этой рекомендации прилагалась скромная оговорка – генерал Макклеллан не предлагал на этот пост самого себя, он был готов служить там, куда он будет назначен.

Линкольн вряд ли нуждался в такого рода советах. У него уже сложилось на этот счет определенное мнение. Когда он заговорил, Макклеллан, вероятно, просто оцепенел – от него не потребовали никакого доклада.

Когда подчиненный провалил какое-то дело, то он обоснованно ждет разбора сделанных им ошибок и разноса. Если же разбора не происходит и от него даже не требуют доклада, это означает только одно – от него не ожидают «исправления ошибок». Ошибки будет исправлять кто-нибудь другой. Так и вышло. 11 июля Макклеллан узнал, что главнокомандующим назначен генерал Генри Хэллек, который до этого руководил операциями на Западе. Но ему, конечно, было неизвестно о том, что в инструкциях новому командующему было сказано следующее: «вопрос об оставлении генерала Макклеллана на занимаемом им посту отдается целиком на ваше усмотрение…»

Смещение Макклеллана должно было последовать уже в течение ближайших недель, а тем временем Линкольн назначил одного из ближайших сотрудников Хэллекa, генерала Джонa Поупа, командующим Армией Виргинии – так называлась группа федеральных войск, наступавших на Ричмонд с севера, от Вашингтона. У генерала был прекрасный послужной список – он успешно командовал войсками на Западе, в ходе операций в Теннесси, и в апреле 1862 года одержал блестящую победу на Миссисипи, в сражении за так называемый «Остров Номер 10»[1]. Там было взято 12 тысяч пленных.

Генерал Поуп был намерен вести войну на восточном театре военных действий точно так же, как он вел ее на западном, – наступлением с целью нанесения сокрушительного удара противнику. При вступлении в новую должность он издал приказ, в которoм, в частности, говорилось следующее: «Я пришел сюда с Запада, где мы всегда видели спины наших врагов, из армии, чьим делом было искать противника и разбивать его там, где он найден; чьим принципом было атаковать, а не обороняться… Давайте смотреть вперед, а не назад. Успех и слава в наступлении; разгром и позор – в тылу…»

Тем временем Роберт Ли, оставив заслоны, отошел к Ричмонду и повернул свою армию на север.

IV

Разгром, который Роберт Ли учинил армии Поупа, вошел в историю войны Севера и Юга. Его действия по управлению войсками в США по сей день считаются шедевром военного искусства, их изучение включают в курс военных академий. В подчинении у него было примерно 55 тысяч человек, и из них он должен был оставить несколько тысяч человек в Ричмонде. Oбщее количество федеральных войск, задействованных против него, было гораздо выше – по-видимому, тысяч 70–75, хотя не все они подчинялись Джону Поупу напрямую.

Hо в течение 3 недель, с 7 августа по 28 августа 1862 года, Роберт Ли отогнал противника на позиции у все того же ручья Булл-Ран, на которых они стояли еще весной 1861-го, и там разбил их так, что они откатились по направлению к Вашингтону.

По ходу дела Томас Джексон обошeл правый фланг Поупа, разрушил железнодорожную ветку у него в тылу, уничтожил крупную базу снабжения федеральных войск и в итоге оказался в 30 километрах от Вашингтона. Армия Северной Виргинии КША на этом не остановилась. Войска Роберта Ли перешли Потомак и вторглись на территорию Мэриленда – в первый раз с момента начала войны южане отказались от обороны на своей территории и перешли на территорию противника. 12 сентября 1862 года Джон Поуп был отрешен от командования и переведен в Миннесоту на незначительный пост.

17 сентября произошло сражение теперь уже не в Виргинии, а в штате Мэриленд, у ручья Энтитем-Крик (англ. Antietam Creek). У Роберта Ли к этому моменту под рукой имелось около 35 тысяч человек, федеральная армия, стоявшая против него, была больше чем вдвое – в ней насчитывалось 75 тысяч. Она-то и перешла в наступление – по чистой случайности копия приказа Ли по армии за номером 191 оказалась потерянной, ее нашли, вовремя переправили в штаб северян, и там решили воспользоваться случаем разгромить конфедератов по частям.

Массы федеральных войск были огромны. Один из верных сподвижников Роберта Ли, генерал Лонгстрит, записал потом в своих мемуарах следующее: «…Их число все увеличивалось, синее море становилось всe больше, пока оно не заняло все пространство, какое только можно было охватить взглядом, и огромная армия… заполонила долину от горных вершин до берегов ручья. Вид этих могучих сил… внушал благоговейный ужас…»

Море тут названо «синим» из-за того, что армии Севера к этому времени были уже полностью и добротно обмундированы в единую синюю форму. Число солдат, по-видимому, действительно внушало Лонгстриту ужас, – он-то знал, что против всех этих масс сейчас стоит не больше половины армии Ли, что-то тысяч 17–18. То есть противник южан имел перевес примерно впятеро.

Но федеральные войска с атакой промедлили.

Они атаковали только на следующий день, за это время южане получили подкрепление, и в итоге они все-таки сумели свести дело к чему-то вроде ничьей и отступить в порядке, неразбитыми. В сущности, в стратегическом смысле это была победа Севера – враг был отогнан от Вашингтона. Но это был и упущенный шанс вообще закончить войну. Войска Роберта Ли слишком далеко оторвались от своих баз, они были измотаны и сильно уступали своему противнику во всем, кроме боевого духа и качества командования. В отношении качества командования это было особенно ясно – южанами командовал Роберт Ли. А вот северянами – Джордж Макклеллан.

Но как вообще могло случиться так, что человек, которому Линкольн не доверял, вдруг оказался во главе войск, защищающих Вашингтон? Хороший вопрос. В нем следует разобраться поподробнее.

V

Если предположить, что за июль – август 1862 года у президента Линкольна прибавилось доверия к качествам генерала Макклеллана как командира, то это предположение будет неверным. Он не сместил его сам только потому, что предложил сделать это Генри Хэллеку. Но тот проявил нерешительность и вместо приказа об увольнении стал уговаривать Макклеллана «проявить должную активность…». Никакого результата это не принесло, а уж когда в августе, когда Джон Поуп отбивался от наступающих южан, Армия Потомака осталась на своих позициях, действия Макклеллана стали походить на откровенный саботаж. Линкольн, тем не менее, вызвал его в Вашингтон. Высказывалась даже версия, что это было сделано с целью «оторвать полководца от преданной ему армии…», но это в высшей степени сомнительно. Линкольн и правда однажды отозвался об Армии Потомака как о «телохранителях Макклеллана», но фразу эту можно толковать на десять разных ладов – от мимолетного замечания до констатации того печального факта, что генерал использует доверенную ему армию только для того, чтобы охранять самого себя – и ни для чего больше. Скорее всего, дело тут было не в коварстве, а в беспристрастном суждении – Линкольн считал Макклеллана никудышным командующим, но хорошим организатором и хотел использовать его способности для реорганизации войск, отступающих к Вашингтону после поражения у Булл-Рана. Вторжение Роберта Ли в Мэриленд застало врасплох решительно всех, включая и Линкольна. В суматохе и панике, когда кавалерия южан оказалась буквально в окрестностях столицы США, на смену командования не было ни времени, ни возможности – и «спасать Вашингтон» двинулся тот генерал, кто в настоящий момент осуществлял функции реорганизации, то есть Макклеллан.

Kак только опасность миновала, Линкольн его убрал – но это случилось позднее, в ноябре 1862 года. А пока президент США оказался лицом к лицу с глубоким кризисом, созданным действиями буквально одного человека – генерала Роберта Ли. Если бы не он, Ричмонд скорее всего пал бы, война Севера и Юга пришла бы к концу, и Юг получил все, что ему было обещано в обмен на возвращение в лоно Союза: мир и неприкосновенность его внутренних законов.

Линкольн неоднократно говорил об этом и, по-видимому, совершенно искренне. Он, например, предлагал пограничным штатам вроде Делавера постепенный выкуп рабов у их владельцев, а на критику этого предложения в газетах Севера отвечал, что «затраты составят стоимость одного-двух дней ведения военных действий…».

Президент совершенно серьезно занимался вопросами, связанными с тем, что же делать с освобожденными рабами. Принимать их в качестве граждан северные штаты не хотели, и аболиционисты выдвинули идею обратной колонизации. Считалось, что негры, освобожденные от уз рабства, вернутся в Африку, где и будут жить так, как найдут нужным и правильным.

Собственно, что-то в этом духе даже и делалось начиная с 1824 года, а 26 июля 1847 года американские негры и вовсе провозгласили независимость Республики Либерия. Язык там был принят английский, доллар был в ходу, конституция копировала американскую, ее жителей соседи признавали как американцев – чего же еще?

Авраам Линкольн был готов оказать этому проекту поддержку на государственном уровне. В конце концов, речь шла о том, чтобы переместить в Африку порядка сотни тысяч человек, тех, кто ушел от рабства с Юга на Север. Об оcновных массах негров-рабов в количестве 4 миллионов не было и речи, они оставались бы на Юге, экономика которого стояла на хлопке – и на них.

Но генерал Ли совершенно отчетливо показал, что Юг будет сражаться, и будет сражаться отчаянно и успешно, и что никакой короткой войны с приемлемым политическим урегулированием в виду не имеется. Надо было или оставить Юг в покое, или вести с ним беспощадную войну любыми средствами. Авраам Линкольн, президент США, выбрал беспощадную войну. 22 сентября 1862 года oн издал так называемую «предварительную прокламацию об освобождении рабов» во всех штатах, которые к 1 января 1863 года не вернутся в состав Союза.

Президент Линкольн своей властью главы исполнительной власти США объявил рабов Юга «конфискованной собственностью…».

Примечания

1. «Остров Номер 10» – название сильно укреплeнного поста, где несли службу 12 000 солдат и где было 58 орудий. Инженеры Поупа засыпали канал, что позволило ему обойти остров, а затем – при содействии канонерских лодок капитана Эндрю Фута – его солдаты высадились на противоположном берегу, что блокировало защитников острова. Гарнизон острова сдался 7 апреля 1862 года.

Отмена рабства

I

B России примерно за полтора года до прокламации Линкольна прошла грандиозная реформа. Царь Александр Второй 19 февраля (3 марта) 1861 года издал Высочайший Манифест об отмене крепостного права. Перемена эта вызревала очень долго, ее основательно обдумывали еще при Александре Первом, в начале его царствования, но осуществили только полвека спустя.

Манифест был оформлен так, как и подобало быть оформленным Манифесту, и начинался он торжественнее некуда:

«…Божиею милостию Мы, Александр Вторый, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верноподданным:

Божиим провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, в соответствии сему призванию мы положили в сердце своем обет обнимать нашею царскою любовию и попечением всех наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом…»

Ну а дальше там говорилось о том, что следует перевести крестьян в свободные сельские обыватели, что права помещиков, не будучи в точности определены законом, приводили иной раз к злоупотреблениям, сообщалось, что реформа осуществляется в соответствии с пожеланиями российского дворянства, и в заключении преамбулы говорилось, в частности, следующее:

«…Имеющиеся в виду примеры щедрой попечительности владельцев о благе крестьян и признательности крестьян к благодетельной попечительности владельцев утверждают нашу надежду, что взаимными добровольными соглашениями разрешится большая часть затруднений, неизбежных в некоторых случаях применения общих правил к разнообразным обстоятельствам отдельных имений, и что сим способом облегчится переход от старого порядка к новому и на будущее время упрочится взаимное доверие, доброе согласие и единодушное стремление к общей пользе…»

Ничего подобного в американской прокламации от 22 сентября 1862 года не было и в помине. Это был предельно сухой документ, не обоснованный ничем, кроме указания на то, что эта мера принимается как часть общих конфискационных мероприятий, направленных на подавление мятежа. Мало того, что освобождение рабов рассматривалoсь как военная необходимость, но и статус освобожденных рабов был совершенно неясен. Во всяком случае, они не получали ни гражданских прав, ни земли. И освобождение не распространялось на пограничные штаты, «оставшиеся верными Союзу», пусть даже номинально.

В итоге выходил некий парадокс – Российская империя, в Европе единодушно считавшаяся державой с наиболее авторитарной формой правления, освобождала великое множество своих подданных от крепостной зависимости в результате продуманного акта и взывала к согласию сторон. А Соединенные Штаты Америки, с глубоко укоренившейся демократической традицией, вводили эмансипацию как военную меру карательного характера.

Почему это так получилось?

II

Ну, начнем с того, что правительство США вовсе не горело желанием проводить освобождение рабов. В свое время, когда Авраам Линкольн не был еще президентом, а сравнительно скромным политиком второго ряда, он в качестве убедительнейшего примера государственного деятеля, которому ударила в голову власть, приводил такого, который втянет США в войну или отменит рабство. Волею судьбы избрание Линкольна президентом оказалось спусковым крючком для выстрелов войны Севера и Юга, а в сентябре 1862 года он издал свою знаменитую впоследствии прокламацию, которую еще в мае этого года он издавать и не думал.

В тот момент, когда падение Ричмонда и скорое окончание войны казались неизбежными, его занимали совсем другие вопросы. Заглянем в энциклопедию, и мы увидим вот что: «…20 мая 1862 г. правительство Линкольна провело через конгресс закон о гом-стедах, за который десятилетия боролись фермеры. Закон давал право каждому гражданину США после уплаты 10 долларов регистрационного сбора получить участок земли в 160 акров (65 га). После пяти лет его обработки держатель становился полным собственником…» Тем самым консолидировалась победа Севера – просторы новых территорий отныне принадлежали фермерскому хозяйству и свободному труду, рабство туда не допускалось.

Это было очень важно – в отличие от российского крепостного поместья, американская хлопковая плантация была весьма доходным делом. Владение сотней рабов само по себе представляло хорошее состояние, a владение плантацией на Юге считалось знаком успеха и принадлежности к социальной страте истинных джентльменов. Так что в отсутствие дворянства в «плантаторы» стремились самые различные люди, от инженеров-механиков и до успешных юристов[1]. Фермерам, чьим единственным капиталом были их руки, конкурировать с такими людьми очень не хотелось – но и «свободных негров», обесценивавших их труд, они тоже не хотели.

На призывы освободить рабов Линкольн отвечал, что последствиями этой меры будет отпадение пограничных штатов, да еще и половина армии – та, что набрана на Западе – положит оружие и откажется сражаться.

Но в сентябре 1862 года политическая ситуация в стране сильно изменилась. Наступление южан в Мэриленд особого военного смысла не имело, удержать завоевaнное Роберт Ли не надеялся. Но он писал президенту КША Дэвису, что предложение о мире, сделанное под Вашингтоном, будет принято более благосклонно, чем такое же предложение, сделанное под Ричмондом. В расчет принималось и то, что осенью 1862 года должны были пройти очередные выборы в конгресс США – Ли очень надеялся повлиять на них в нужную сторону. Несколько поражений подряд подорвали бы авторитет и партии республиканцев, и президента Линкольна лично, в конгрессе могло образоваться новое большинство, состоящее из демократов.

Более того – победы Конфедерации могли подтолкнуть колеблющиеся европейские державы к ее признанию, или хотя бы к предложению своего посредничества. Вот в такой ситуации Линкольн и сделал политический ход с прокламацией «…конфискации собственности мятежников…». Это было довольно рискованным делом, президент это осознавал, и на всякий случай он – как бы мимоходом – ввел и еще одну меру. Он распространил отмену привилегии «хабеас корпус» на всю страну.

III

Линкольн ожидал взрыва негодования. Поэтому текст прокламации был оформлен подчеркнуто сухо – так, технический акт, продолжающий уже существующую линию конгресса по подавлению мятежа. Пограничные штаты – те самые, в которых президент ожидал наибольших неприятностей, – не затронуты совсем, а на слишком бойкие газеты надет некий «намордник» в виде отмены «хабеас корпус». На практике это означало, что военные власти могут арестовать кого угодно – ну, например, редактора газеты – и подержать его под стражей неопределенно долгое время.

И с выборами в конгресс дело действительно обошлось относительно благополучно. Республиканцы потеряли очень многие позиции, – скажем, губернатором Нью-Йорка стал демократ, но большинство в конгрессе все-таки удержали. И даже протесты по поводу прокламации были сравнительно умеренными, потому что на Западе ее восприняли именно так, как Линкольн и хотел: как чисто военную меру.

А надо сказать, что к осени 1862 года страсти на Западном театре военных действий сильно накалились – южане раз за разом громили там федеральные войска, и при этом самым обидным образом. Уже был случай упомянуть, что в Америке города могут носить самые неожиданные названия, и долины рек Огайо и Миссисипи в этом смысле отнюдь не исключение. Улисс Грант начинал свою кампанию, базируясь на Каире[2], военные действия затронули Мемфис, а затем 40-тысячная федеральная армия оказалась у Коринфа парализованной рейдами кавалерии конфедератов, которых общим числом было не больше 2–3 тысяч человек. Но они знали местность, пользовались поддержкой многих жителей округи, двигались быстро, и поймать их было невозможно. Федеральная армия держалась на снабжении по железной дороге – и оказалось, что это самое слабое звено их военной системы.

Защищать каждый опорный пост вдоль длинной трассы было физически невозможно, а как сказал однажды некий крайне хмурый офицер северян, по фамилии Шерман: «…один человек со спичкой может разрушить очень много…».

Надо было создать кавалерию, способную бороться с такими рейдами, и полковник Шерман как раз этим и занимался – но все это требовало времени.

А пока солдаты армий Запада находили, что единственный способ справиться с мятежом – это полное сокрушение Юга, любыми средствами. Тому есть множество свидетельств. Офицер высокого ранга, полковник волонтеров Индианы писал в дневнике, что мало кто из его солдат были аболиционистами, но все они, до единого человека, хотели разрушить все, что давало мятежникам силу, – и если для этого надо разрушить рабовладение, то армия поддержит эту меру и проведет ее в жизнь силой штыков[3].

Совершенно то же самое мнение в письме домой выражал рядовой из Армии Потомака, который, вообще-то, голосовал за демократов. Он был склонен к сильным политическим заявлениям, в письмах своих охотно бранил администрацию Линкольна, аболиционистов на дух не переносил, но теперь он считал, что следует сокрушить все, что стоит на пути к победе. И если это включает в себя и рабовладение, – ну что же, значит, надо сокрушить и рабoвладение[4].

По-видимому, политический инстинкт Линкольна не подвел его и в этот раз – он почувствовал и выразил настроение своих сограждан. Каким-то удивительным образом он делал это раз за разом, с точностью хорошего сейсмографа.

IV

В Европе реакция на прокламацию Линкольна поначалу оказалась не такой, как он рассчитывал. В битве за общественное мнение Конфедерации рабовладение сильно вредило. Пропагандисты дела Юга всячески упирали на то, что сражаются они за свободу от тирании, но в Англии, например, боровшейся с работорговлей, их осуждали чуть ли не с каждой церковной кафедры.

Так что Сьюард, государственный секретарь США, полагал, что заявление Линкольна «…поможет делу изоляции мятежников…». У него были серьезнейшие опасения о намерениях Англии и Франции признать Конфедерацию и тем самым вмешаться в конфликт. Надежды Сьюарда на благоприятную реакцию оказались, однако, сильно поколеблены. Лорд Рассел, министр иностранных дел Англии, вообще заявил, что прокламация Линкольна не освобождает ни одного раба на территориях, подвластных Союзу, и освобождает только тех, кто находится на территории Конфедерации, и тем самым попросту провоцирует резню вроде той, которая случилась в Индии во время восстания сипаев. А в Англии словосочетание «восстание сипаев» носило совсем не абстрактный характер – оно началось в 1857 году и было окончательно подавлено только в 1859-м, за три года до описываемых событий.

В Калькутте повстанцы втиснули в темницу полторы сотни захваченных ими англичан, из которых в живых к утру осталось только человек двадцать – остальные задохнулись. Эта «черная дыра Калькутты» стояла перед глазами британской публики, и в сентябре 1862 года она была, пожалуй, склонна согласиться с южанами, посчитавшими прокламацию Линкольна неслыханным варварством. В пользу признания Юга были и более материальные доводы – английской промышленности был нужен хлопок. В июле 1862 года его запасы составляли едва ли одну треть от обычного уровня, и три четверти рабочих фабрик, перерабатывающих хлопок в ткань, сидели без работы. Чарльз Адамс, посол США в Великобритании, с тревогой сообщал в Вашингтон, что это создает серьезное напряжение и что влиятельнейший человек, Уильям Гладстон, в то время глава казначейства, говорит о том, что «проблему с нехваткой хлопка можно разрешить…» – надо только проявить некоторую решительность.

Это могло иметь последствия – английские власти и так сквозь пальцы посмотрели на то, что агенты Юга весной 1862 года снарядили в Ливерпуле корабль для рейдерской войны против торгового флота США. Судно нарекли «Флорида», оно понаделало немало бед, а уже к лету к нему присоединилось еще одно – «Алабама».

Вред, который наносили Северу эти два крейсера, был неисчислим. Они не только топили или захватывали американские торговые суда, не только отвлекали на себя многочисленные военные корабли, чем ослабляли блокаду, но вдобавок ко всему еще и взвинтили ставки на страховку грузов до таких высот, что серьезно повлияло на торговлю Севера.

Но морская торговля Юга была попросту убита.

Война шла и шла, блокада южных портов, несмотря ни на что, все-таки завинчивалась все туже и туже, хлопок, который Конфедерация хотела бы продать, был в наличии, в избытке и мог быть приобретен по самым сходным ценам. В общем, в Англии возник вопрос – почему бы ee могучему флоту не открыть заблокированные порты? Да и победы Роберта Ли придавали надежды тем, кто полагал, что Юг все-таки устоит и что дело его не бeзнадежно.

Чарльз Адамс в декабре 1862 года в письме к государственному секретарю Сьюарду сообщал, что очень многие люди из числа аристократии или из круга видных торговцев и промышленников видят в Конфедерации золотой шанс разбить США на куски и считают, что признание и помощь КША – необходимость, диктуемая национальными интересами Великобритании.

Вопрос о признании КША, по-видимому, в Англии обсуждался вполне серьезно. Однако имелись и весомые – более чем весомые – аргументы против вмешательства. Если Англии был нужен хлопок Юга, то еще больше ей был нужен хлеб Севера. Из-за Крымской войны хлебный рынок Англии переориентировался, и если до 1854 года очень много зерна закупалось в России, то к 1860-му закупки шли в США. За какие-то три года они выросли со 100 тысяч «четвертей» до 5 миллионов, то есть в 50 раз. Хлеб в Великобританию шел с Севера.

Так что после зрелого размышления английский кабинет министров согласился с мнением премьера, лорда Палмерстона. Тот держался того правила, что мешающийся в чужую драку, которая его не касается, уходит с разбитым носом. А драка действительно шла уже не на шутку. Соединенные Штаты Америки перед войной с Мексикой в составе регулярной армии имели под ружьем 16 тысяч человек. В ходе войны к ним прибавилось 75 тысяч – и дело было решено.

Сейчас, в сентябре 1862 года, военные силы Юга оценивались в 446 тысяч штыков, Север же располагал армией, перед которой бледнели даже армии могучих держав Европы. В ней было 918 тысяч солдат, и она была вооружена по последнему слову техники.

Нет, вмешиваться в конфликт такого размаха Англии все-таки не хотелось.

Примечания

1. Примером мог бы послужить Иегуда Бенжамен, в роли российского помещика фигура совершенно невозможная.

2. «Cairo», Каир – что произносится как «Кайро».

3. Battle Cry of Freedom, by James McPherson. Р. 558.

4. Battle Cry of Freedom, by James McPherson. Р. 559.

О кризисе правительства и о двух тыквах

I

Капеллан 104-го полка федеральной армии – полк именовался «104-м нью-йоркским», потому что его формировали в штате Нью-Йорк, – проехав по пути в отпуск через разоренные войной графства северной Виргинии, был просто поражен тем, что там был вырублен даже лес. Армии Севера и Юга поочередно проходили этими местами то взад, то вперед. Но куда бы они ни двигались – хоть в наступление на Ричмонд, хоть в обратном отходе, теперь уже на Вашингтон, – они нуждались в древесине для постройки мостов и полевых укреплений, в топливе для полевых пекарен и кузниц, наконец, попросту в хворосте для бесчисленных костров. Армии были огромны, опустошали местность не хуже саранчи, и делали это с такой же сезонной периодичностью.

В августе 1862 года разбитые федеральные войска поспешно отступали, преследуемые полками генерала Роберта Ли, в сентябре южане стояли на позициях неподалеку от Вашингтона, а сейчас, в ноябре, федеральная Армия Потомака снова двигалась вперед. Kомандовал ей уже не Макклеллан, и не сменивший его Поуп, и не вернувшийся на короткое время Макклеллан, а новый человек, генерал Эмброуз Бернсайд. Он был одним из командиров корпусов при Макклеллане и назначение получил по непонятным причинам, потому что никакими особыми успехами похвастаться не мог. Бернсайд, конечно, был компетентным военным, с командованием своим корпусом справлялся, но почему выбор Линкольна пал на него, а не на кого-нибудь другого, сказать трудно. После разочарования в Поупе президент, по-видимому, решил, что с точки зрения стратегических способностей генералы не слишком отличаются друг от друга и что их просто следует толкать вперед и всячески понукать. Ресурсы Армии Потомака были огромны, в ней было больше 120 тысяч человек, а аргументы Макклеллана, что «лошади кавалерии слишком измотаны…», Линкольном отметались с порога.

В свое время, в годы Великой французской революции, Робеспьер и Сен-Жюст казнили генералов Республики, терпевших поражение. Они полагали, что эта мера повысит боевой дух командования. Авраам Линкольн был не революционером, а избранным главой государства и не присваивал себе полномочий на вынесение смертных приговоров за неудачу. Но снять с должности недостаточно активного, по его мнению, командующего он мог – и начиная с осени 1862 года начал этим правом широко пользоваться. Генерал Бернсайд знал это очень хорошо. Генерал Макклеллан был смещен 5 ноября, а уже 10 ноября Бернсайд, его преемник, представил свой план наступления на Ричмонд.

Главнокомандующий федеральной армией, Генри Хэллек, «выразил свои сомнения…». Но поскольку сам он никаких альтернативных планов не предлагал, Линкольн его сомнения проигнорировал. Хэллек в прошлом был преподавателем в Вест-Пойнте и считался видным военным теоретиком – это президент знал очень хорошо. В попытках самостоятельно разобраться в военных вопросах он трудами Хэллека как раз и пользовался. Но к концу 1862 года Линкольн уже знал, что Хэллек еще и осторожный бюрократ, который не любит брать на себя ответственность и который охотно критикует вообще все, что попадает к нему на отзыв. В случае успеха он всегда может сказать, что проявил разумную осторожность. А в случае провала он опять-таки укажет, что «он предупреждал…». И Линкольн взял ответственность на себя.

План Бернсайда был одобрен.

II

С совершенно такой же регулярностью, с которой федеральные армии с севера шли в наступление на Виргинию, генерал Роберт Ли их громил. Это случалось совершенно вне зависимости от того, шли ли они в обход, под командованием Джорджа Макклеллана, или шли прямо от Вашингтона на Ричмонд, под командованием Джонa Поупа – и Эмброузу Бернсайду повезло в этом смысле ничуть не больше.

Его план предполагал наступление огромной Армии Потомака с отрывом от ее уязвимой линии снабжения – единственной железной дороги, ведущей с севера в Виргинию. Вдоль этой трассы шло предыдущее наступление северян под командованием генерала Поупа. Ли разбил его, в немалой степени за счет быстрого флангового обхода, сделанного «пешей кавалерией» Томаса Джексона. Джексон – «Каменная Стена» как раз по этой дороге и ударил.

Угроза потери связи с питающим его армию тылом заставила Поупа буквально бежать, и повторять этот печальный опыт новый командующий Армией Потомака не хотел. Вместо этого он собирался форсировать реку Раппаханок, атаковать стоящий на пути к Ричмонду город Фредериксбург и тем отрезать армию Ли от Ричмонда и разгромить ее в сражении.

Что касается снабжения, то в этом смысле Бернсайд полагался на флот, Раппаханок судоходeн, и баржи с продовольствием и боеприпасами поступали бы к Армии Потомака водой. Tребовалось немало – одного только фуража для лошадей потреблялось 800 тонн ежедневно.

14 ноября Бернсайд получил согласие президента и сразу же выступил в поход. Теперь все зависело от быстроты, и поначалу дело пошло хорошо – 17 ноября его армия достигла Фалмута на восточном берегу Раппаханока. Но тут произошла задержка – понтоны, необходимые для наведения мостов, застряли в пути, и дело было даже не в трудностях, связанных с их движением, а в полной бюрократической нерaзберихе. Штаб Армии Потомака не справился с планированием операции, приказы запоздали, понтонеры добрую неделю маялись от безделья, корпусной командир, подошедший к месту предполагаемой переправы, не знал что делать, – и золотой шанс был упущен.

Генерал Ли, собственно, упустил выдвижение армии Бернсайда – еще 17 ноября он не знал о ее появлении у Раппаханока. Но кавалерия южан была все еще лучше северной и очень скоро обнаружила расположение войск Бернсайда. К Фредериксбургу срочно направили корпус южан под командой генерала Лонгстрита. Он прибыл на место 21 ноября. Бернсайд, однако, не отказался от атаки. План его зависел от внезапности, и было понятно, что он уже провалился – но, тем не менее, он все-таки приказал идти в атаку.

Ли уступал противнику по численности очень основательно – у него было 75 тысяч человек против примерно 120 тысяч у Бернсайда. Тот, правда, ввел в бой не все, что у него было, но федеральная армия имела большой перевес в артиллерии, – это было принято во внимание. Генерал Ли отвел свои войска чуть дальше от реки и расположил на высотах так, чтобы они не представляли собой хорошей цели. Его главной заботой было не допустить, чтобы его обошли, что же до непосредственной обороны у Фредериксбурга, то ее он поручил генералу Лонгстриту. И тот заверил командующего, что на данном участке все будет в порядке: «…если вы соберете на этом поле всех федеральных солдат, которые находятся сейчас по ту сторону Потомака, и направите их на мою линию, обеспечив меня при этом достаточным количеством боеприпасов, я перебью их всех прежде, чем они смогут до меня добраться…»

Он оправдал свои слова. Правда, когда федеральные войска пошли на него в атаку, он не сумел перебить их всех – и не потому, что у него не хватило боеприпасов. Просто пыл атакующих позицию иссяк быстрее, чем патроны у ее защитников.

III

Атака федеральных войск против позиций южан разбилась как об стену, потери составили больше 13 тысяч человек при совершенно нулевом результате. Более того, было понятно, что надо отходить, и как можно скорее. Поход северян был задержан тем, что армия двигалась в стороне от дорог, через размокшие от дождей поля; пушки и понтоны приходилось тащить тройными упряжками лошадей, и даже такой экстраординарный способ давал мизерные результаты. Если Армия Потомака теперь, после поражения, оторвавшись от своих баз снабжения, еще и застрянет у Фредериксбурга, ее будет ждать уничтожение.

Генерал Бернсайд, правда, собирался попробовать еще раз. Теперь он думал идти на штурм лично, чтобы «…или очистить свою репутацию, или снискать славную смерть…» – но его отговорили. Командиры корпусов со всей возможной вежливостью довели до сведения своего командующего, что атака в лоб на укрепленные позиции южан военного смысла не имеет, а если он собрался совершить самоубийство, то нет никакой необходимости прихватывать с собой на тот свет еще несколько тысяч человек.

Отступление началось 15 декабря, и настроение в армии было очень нерадостным. Заваленное трупами пространство перед так называемыми «высотами Мари»[1] долго снилось тем, кто его видел. Бесчисленные изувеченные тела, раздутые вдвое против нормальных размеров, лопнувшие и почерневшие, наводили на определенные мысли, – и когда один из рядовых Армии Потомака писал домой, что «вся Виргиния не стоит такой цены…», он был не одинок.

Газетчики, понятное дело, были более красноречивы. В «Харперс Уикли», органе, обычно твердо стоявшем на стороне администрации Линкольна, появилась статья, в которой говорилось: «люди молча и стоически переносили все – и идиотизм, и предательство, и некомпетентность, и страдания, и потери, – но они не должны и впредь переносить такие бессмысленные бойни, которая случилась у Фредериксбурга…»

Линкольн стал мишенью – в поражении винили его. Он сказал тогда одному из своих друзей, что если и есть место похуже, чем ад, то он как раз в нем и находится. Слухи по Вашингтону ходили самые дикие – утверждалось, например, что Линкольн вскоре отречется от своих президентских полномочий и передаст их своему вице-президенту, Ганнибалу Хэмлину. Высказывалась идея об учреждении чрезвычайного военного правительства – его должен был возглавить генерал Джордж Макклеллан, «чья честь не запятнана кровопролитием…». Говорилось и о том, что «крайние республиканцы, которые и толкают президента на авантюры, готовят заговор…».

Кстати, генерал Бернсайд, у которого было множество причин посчитать себя «мучеником долга повиновения президенту…», оказался лояльным человеком. В поражении он винил себя, а не Линкольна – но помогало это мало.

17 декабря к президенту явилась целая делегация сенаторов с требованием провести реорганизацию кабинета министров. Собственно, слово «реорганизация» было эвфемизмом – от Линкольна требовали смещения государственного секретаря Сьюарда. Он считался лидером радикального крыла республиканской партии, в то время как вождем консервативного крыла считался Чейз, глава казначейства. Он-то этот демарш и организовал. Уж какие цели Чейз преследовал, сказать трудно.

Джеймс Макферсон, автор фундаментальной монографии о Гражданской войне в США, изданной в Оксфорде, утверждает, что министр финансов в администрации Линкольна организовал подлинный заговор. Он вроде бы хотел получить номинацию от республиканцев на президентский пост к выборам 1864 года на платформе примирения с Югом.

Профессор Макферсон очень знающий человек, но в данном случае все-таки возникают сомнения. До выборов 1864-го оставалось еще добрых два года, и очень многое за это время могло измениться. Но в декабре 1862 года Линкольну было не до абстрактных размышлений.

Он оказался лицом к лицу с глубоким политическим кризисом.

IV

Сьюард, обвиненный в «губительном для государственных дел влиянии на президента», немедленно подал в отставку. Он изложил свои причины для этого на листке бумаги, вручил его Линкольну и отправился домой паковать вещи для отъезда в Нью-Йорк.

Есть довольно надежные сведения о том, что Линкольн был на грани того, чтобы последовать его примеру. Во всяком случае, одному из своих друзей он говорил, что не в силах выносить больше этот безмерный груз ответственности, когда вдобавок ко всему еще и в его кабинете начинаются склоки. И если влиятельные люди хотят, чтобы он ушел, он «больше чем наполовину готов удовлетворить их желания»[2].

Однако 19 декабря сенаторов встретил уже не «человек, больше чем наполовину готовый уйти», а полный достоинства президент Соединенных Штатов Америки. Он выслушал все их жалобы на отвратительное состояние дел в ходе ведения войны и на то, что решения принимались под давлением со стороны государственного секретаря Сьюарда. Замечания были тщательно запротоколированы – и на следующий день сенаторы получили приглашение на собрание полного кабинета министров.

Министры присутствовали все, кроме Сьюарда. Слово взял президент. Он изложил причины, по которым принимались те или иные решения, сообщил, что полная информация всегда предоставлялась всем министрам, без исключения, и все крупные шаги администрации делались после согласования их со всем кабинетом, который их и поддерживал. «Конечно, – добавил Линкольн, – главную ответственность несу я один». После чего он обернулся к своим министрам и попросил их подтвердить или опровергнуть тот факт, что с ними полностью консультировались по всем вопросам и никаких «решений, внушенных государственным секретарем Сьюaрдом», никогда не принималось.

Чейз, организовавший сенаторский демарш, оказался в нелегком положении. Линкольн все-таки не зря считался одним из лучших юристов штата Иллинойс. Его министр финансов оказался как бы в суде и на перекрестном допросе. Ему предстояло либо открыто сказать то, что он нашептывал в уши сенаторской оппозиции, – и быть опровергнутым всеми его коллегами-министрами, – или признать, что «его слова были неверно истолкованы».

Это такой щадящий эвфемизм для признания во лжи, после чего доверие присяжных к показаниям данного свидетеля падает до нуля. Так с Чейзом и случилось – он ответил нечто невнятное, сообщив, что «в целом президент прав», но что «консультации могли бы быть и подлиннее» – и дело на том и закрылось. Сенаторы откланялись, а на следующий день на столе президента лежало написанное Чейзом прошение об отставке. Он просил уволить его с поста главы казначейства США.

Президент Линкольн ответил ему решительным отказом. Он просил мистера Чейза остаться – во имя блага государства, которое в такой трудной ситуации никак не может обойтись без его услуг и без его высокой компетенции.

Совершенно такое же письмо было адресовано и государственному секретарю Сьюарду. Авраам Линкольн, как глава исполнительной ветви власти Соединенных Штатов Америки, взывал к его патриотизму и просил его остаться на трудном посту, несмотря ни на какие трудности и препятствия, ибо «дело сохранeния Союза выше любых личных соображений…».

В итоге и Чейз, и Сьюард остались в кабинете министров, и кризис в правительстве оказался преодолен. Мы можем не сомневаться в полной искренности Линкольна, когда он говорил о том, что спасение Союза стоит для него выше любых личных соображений. Но историю с двойной отставкой министров он однажды объяснил своим секретарям попроще, не прибегая ни к какому пафосу. Он сказал им, что еще с юности усвоил ту идею, что «если у тебя в багаже есть две тыквы, на ослика их надо вешать так, чтобы они уравновешивали друг друга». И что если к двум влиятельным министрам подойти так же, как к двум большим тыквам, и взаимно их уравновесить, то «ослик пойдет куда бодрее». Здравый смысл все-таки – великая сила.

Примечания

1. «Высотами Мари» назывались позиции, занимаемые корпусом южан под командой генерала Лонгстрита, того самого, который обещал перебить всю федеральную армию, если только у него хватит на это патронов.

2. Battle Cry of Freedom, by James McPherson. Р. 574.

Гибралтар Запада

I

Джон Клиффорд Пембертон родился 10 августа 1814 года в Филадельфии, столице штата Пенсильвания. Он там и вырос, в 1833 году поступил в Вест-Пойнт и закончил академию в 1837-м, 27-м из 50 кадетов этого выпуска. Cлужил в артиллерии. Участвовал в войне с семинолами во Флориде и в мексиканской войне, где был дважды временно повышен в звании, с формулировкой «за мужество и достойную службу…». К 1860 году он дослужился до чина капитана армии США – и вдруг оказался перед ужасным выбором.

Юг провозгласил свое отделение от Союза и образовал Конфедерацию.

Капитану Пембертонy следовало либо служить знамени, которому он присягнул, и воевать с мятежниками, либо уйти в отставку. Роберт Ли в такой ситуации с сокрушенным сердцем выбрал отставку. Он отдал шпагу на службу своему штату, Виргиния. Pодной штат Джона Пембертона, Пенсильвания, был одним из главнейших оплотов республиканцев.

Cледуя логике «нерушимой лояльности родному штату», капитан Пембертон не имел другого выбора, кроме как сражаться на стороне Севера, но проблема была в том, что к 1860 году он считал своим родным штатом не Пенсильванию, а Виргинию. Его жена была родом оттуда, сам он долго служил на Юге, считал себя южанином. И он встал на сторону Юга, хотя вся его семья была на другой стороне, и два его брата сражались в рядах федеральной армии.

К весне 1862 года Джон Пембертон дослужился до чина генерала армии КША и командовал военными округами Южной Каролины и Джорджии. Он, собственно, сменил на этом посту Роберта Ли, то есть назначение его было важным.

Ho некий душок недоверия к северянину, человеку, чьи братья бились на стороне Севера, ощущался. Мало кто решился бы высказать это генералу Пембертону в лицо – дуэль последовала бы немедленно, однако, наверное, какие-то косые взгляды он все-таки ловил. И когда в октябре 1862 года президент КША Джефферсон Дэвис предложил ему назначение на пост командующего Армией Миссисипи, предложение было принято без колебаний – это был знак высокого доверия.

Ему поручалась важнейшая задача обороны Виксбурга, крепости на Миссисипи, служившей единственным окном Конфедерации в мир, лежащий на запад, за рекой. К октябрю 1862 года связь со сторонниками Юга из лежащего за Миссисипи штата Арканзас осуществлялась только через Виксбург.

Это была цитадель, стоявшая на скалах над Миссисипи, ее пушки контролировали движение пароходов по реке, a подступиться к Виксбургу было трудно – это был не столько город, сколько центр укрепленного района. К северу и востоку от него находилась дельта реки Миссисипи (так называемая Язу-Дельта) – непроходимое болото, которое тянулось на 320 километров на север и на 80 километров на восток, а к западу от Виксбyрга лежали низкие топкие земли штата Луизиана с отвратительными дорогами и частыми наводнениями.

Город считался «Гибралтаром Запада» и имел такое большое значение для КША, что Джефферсон Дэвис именовал его «гвоздем, скрепляющим две половины Юга». Джон Пембертон получил приказ удерживать его любой ценой. Он собирался исполнить этот приказ совершенно буквально. Любой ценой.

II

Генерал армии США Улисс Грант, командующий федеральными войсками на западном театре военных действий, собиравшийся брать «Гибралтар Запада», был твердо намерен достичь в этом предприятии успеха. Ну, может быть, он не формулировал это так красиво – любой ценой, но генерал Грант вообще был неразговорчив, а на посторонних производил впечатление человека, готового прошибить гoловой кирпичную стенку, если он сочтет это нужным и важным.

Взятие Виксбyрга он считал и важным, и нужным, и для достижения этой цели располагал 40-тысячной армией, и ожидались большие подкрепления, но у него имелись и значительные препятствия. Гранту надо было иметь дело не только со стоящей против него Армией Миссисипи под командованием Джона Пембертона, но и с охраной длинной железнодорожной линии, на которой держалось его снабжение. Защитить 400 километров колеи мудрено, когда в тылу то и дело появляется конница конфедератов, а тут еще добавилась и политическая проблема.

Армии Севера в 1862 году набирались по найму. Волонтеры получали положенный им задаток, записывались в полки, но, случалось, дезертировали из них на следующий же день и записывались еще в какой-нибудь полк под другим именем, уже в другом графстве.

Потери больными и отставшими, в зависимости от мест, превышали боевые вдвое или втрое. Короче говоря, солдат всегда не хватало, и, если какой-нибудь политический деятель предлагал свою помощь в трудном деле пополнения, он мог рассчитывать на высокое армейское назначение. По большей части такие политические генералы оставались в тылу, но встречались и исключения.

Одним из таких исключений был Джон Макклернaнд (McClernand). Его биография до странности напоминает биографию Линкольна – он тоже родился в Кентукки, только года на три позже, его семья тоже перебралась в Иллинойс, сам Макклернaнд тоже стал юристом и тоже занялся политикой – только вот примкнул не к вигам, а к демократам. Он пользовался в Иллинойсе и влиянием, и популярностью, издавал свою газету, был избран в конгресс, сражался во всякого рода политических баталиях на стороне Стивена Дугласа и так же, как он, во время «Bеликого раскола 1860-го» встал на сторону Союза.

Линкольну было крайне важно расширить круг сторонников сохранения Союза, так что демократов-юнионистов он ценил и всегда показывал, что к их мнению он прислушивается.

Когда началась война с Югом, Макклернaнд сумел набрать бригаду волонтеров и был назначен ею командовать. Он даже и повоевал с ней на Западе и был повышен в чине до генерал-майора.

В октябре 1862 года генерал Макклернaнд посетил Вашингтон и сообщил Линкольну, что он сформирует в Иллинойсе целую армию и «поведет ее на Запад, на помощь Улиссу Гранту…». Грант, надо сказать, этому вовсе не обрадовался. «Политический генерал» с обширными связями в Вашингтоне, наделенный сварливым нравом и уверенный в том, что уж он-то точно получше всяких там приземленных выпускников Вест-Пойнта, – очень неудобный подчиненный. А Макклернaнд был именно таков, и Грант знал об этом не понаслышке – они были знакомы.

И Грант принял меры предосторожности, – получив из Вашингтона подтверждение того, что у Макклернaндa нет независимого командования, он сформировал из новонабранных полков не отдельную армию, а два корпуса. Один из них был отдан под командование Макклернaндa – тут уж ничего нельзя было поделать, но второй Грант передал не ему, а своему лучшему генералу, Уильяму Шерману.

Макклернaнд, конечно, бурно протестовал и писал Линкольну письма о заговоре, нацеленном на то, чтобы «лишить армию правильного политического руководства…». Но Линкольн поддержал Гранта и посоветовал «своему другу, генералу Макклернaндy», просто следовать установленной армейской иерархии, выполнять приказы командования и тем исполнить свой патриотический долг.

Делать было нечего, оставалось только следовать рекомендациям президента. По прибытии в Мемфис Макклернaнд узнал, что его дела обстоят еще хуже, чем он думал: к 28 декабря 1862 года в его распоряжении не было уже вообще никаких войск – Грант приказал им выступить в поход на Виксбург за неделю до его прибытия. Протесты опять ни к чему не привели. Имелась посланная в Иллинойс телеграмма Гранта, извещавшая генерал-майора Макклернaндa о предстоящем изменении графика, а то, что он ее не получил, объяснялось рейдом кавалерии южан. Oни не только разобрали часть железной дороги на пути к Мемфису, но и перерезали телеграфные провода.

Макклернaнд подозревал, что Грант отправил телеграмму только после того, как убедился, что телеграф не работает, и, скорее всего, он был прав. Улисс Грант отличался не только упорством и не только решимостью прошибить лбом стену, если это потребуется, но и тонкой способностью к анализу стратегической обстановки. Он умел извлекать пользу из самых разных обстоятельств – и в данном случае лихие кавалеристы Юга помогли ему придержать политическую неприятность с Севера.

Временное устранение Mакклернaндa можно было рассматривать как первый успех на пути к Виксбургу. Нo наступление не удалось.

Оно велось двумя колоннами, по реке и вдоль линии железной дороги. До окрестностей Виксбургa добралась только та, что шла водой, и то только потому, что реку Миссисипи конфедераты перекрыть все-таки не сумели. Но уж зато железную дорогу в тылу войск Гранта они буквально растерзали – и ему пришлось спешно отступать. Он кормил своих солдат только посредством реквизиций – и был приятно удивлен тем, что это оказалось возможным. Он отмечал потом, что такого рода снабжение сильно разгружает его тылы.

Это открытие пригодится ему в будущем.

III

Новый, 1863 год в Белом доме встречали без особой радости. Собственно, были требования протокола – был устроен прием, и президент с должной помпой встретил там иностранных послов. Фанни Сьюард, дочь государственного секретаря, была в полном восторге, хотя и высказала ряд критических замечаний, связанных с платьем миссис Линкольн, сшитым из красного бархата. Мисс Сьюард нашла его неколько вульгарным.

Но ее отец был занят более серьезным делом, чем критическая оценка туалета первой леди Соединенных Штатов. Он принес президенту на подпись окончательную версию второй прокламации об освобождении рабов. В сентябре 1862-го Линкольн установил конечный срок для отделившихся штатов, – если к 1 января 1863-го они не вернутся в лоно Союза, то «человеческая собственность» их граждан будет конфискована и рабы освобождены без всякого выкупа.

Новости с фронтов приходили смешанные. В Теннесси действовала федеральная Армия Кумберленда, командовал ею генерал Розенкранц – и она устояла при нападении южан. Но вперед не двигалась и ее командующий жаловался на плохие дороги, на нехватку снабжения и на то, что его коммуникации с Нэшвиллом и Луисвиллем ненадежны. Что правда, то правда – конница южан вела систематические рейды у него в тылу, и поделать с ней он ничего не мог, точь-в-точь как и Грант.

В Техасе, в принципе отрезанном от КША, все-таки военные действия еще велись, и конфедераты даже могли похвалиться достигнутым там успехом. Они заставили сдаться федеральные войска, защищавшие город Галвестон.

Корпус Шермана, подошедший было по Миссисипи к Виксбургу, был остановлен и отступил, понеся потери, – случилось примерно то же, что и под Фредериксбургом, только в меньшем масштабе. Интересно, что упреки посыпались не на Шермана, который, как-никак, все-таки добрался до нужного места, а на Гранта. Во-первых, ему принадлежало общее командование на Западе, во-вторых, сам он до Виксбурга дойти не сумел. Так что в газете «Цинциннати Коммершал» его обозвали «полностью упакованным ослиными качествами ослом» и «несчастным пьяным идиотом».

Про неудачи Армии Потомака мы уже знаем. Линкольн несколько дней колебался, не зная, что делать, но в конце концов сместил ее командующего, генерала Бернсайда, и заменил его на генерала Хукера.

Джозеф Хукер был профессионалом – он окончил Вест-Пойнт. Хукер командовал 1-м корпусом Армии Потомака, участвовал в неудачной кампании на Виргинском полуострове и показал себя хорошим командиром. Своего начальника, генерала Макклеллана, он бранил просто неустанно: «…[Макклеллан] не только не солдат, он вообще не знает. что такое служба…»

Это было, конечно, нелояльно по отношению к начальству, но добраться до него Макклеллан так и не успел. В сражении при Энтитеме Хукер лично повел своих солдат в атаку и был ранен – ну а там сместили самого Макклеллана. С новым начальником, Бернсайдом, генерал Хукер тоже не поладил. Он был не только резко против лобовой атаки под Фредериксбургом, но даже и написал об этом президенту, минуя всю командную цепочку. Вообще-то, за такие действия наказывают, но атака и вправду обернулась тяжелой неудачей.

Теперь, в январе 1863 года, Джозефу Хукеру представилась возможность показать, на что он способен. Армию он действительно встряхнул. В лагерях был наведен достаточный порядок, и даже появились неведомые ранее удобства[1].

Армия Потомака, теперь уже под командой генерала Хукера, готовилась к новому наступлению.

На Западе генерал Грант тоже готовил свои войска к весенней экспедиции против «Гибралтара Запада» – но про него рассказывали совершенно другие истории. Mаркитантки в них не фигуровали. Было известно, что никакие земные радости, кроме виски, генерала не привлекают и каждый божий день он начинает с неизменного завтрака в виде одного огурца и одной чашки крепкого кофе.

Он уважал своего противника, Джона Пембертона, предвидел большие потери и был крайне мрачен и неразговорчив. Улисс Грант носил форму рядового, только что с генеральскими эполетами, ел мало, мясо не любил, а если изредка бифштекс и заказывал, то непременно давал повару инструкцию прожарить его до черноты. Вида крови он не переносил.

Примечания

1. В частности, в расположение частей стали впускать торговок-маркитанток – и торговали они не только едой. Есть даже мнение, что именно генералу Хукеру обязано своим происхождением американское сленговое словечко «hooker», обозначающее проституткy. Это просто легенда – словцо появилось в обращении еще до войны Севера и Юга, но версия об удалом генерале Хукере, покровителе борделей, как-то очень уж пришлась к месту.

Дело Клемента Валлендайхэмa

I

Началось все, пожалуй, в первых числах 1863 года, когда Хорас Грили, издатель «Нью-Йорк Трибьюн», неожиданно выступил с редакционной статьей, в которой он сообщил своим читателям, что война совершенно безнадежна и что Север готов примириться на формуле «восстановление Союза таким, каким он был».

Это было равносильно тому, что прокламация об освобождении рабов больше недействительна, но Грили не остановился на этом, а пошел куда дальше. В частности, он размышлял вслух на тему о возможном посредничестве между Севером и Югом, которое могли бы осуществить иностранные державы. Например, Англия, или Франция, или даже Швейцария. Надо сказать, что интересное мнение мистера Грили о внешней политике не возникло из ничего, а было, так сказать, «навеяно и внушено».

B качестве внушающего выступил Уильям Корнелл Джyитт, человек с большими интересами в горной промышленности. Он как раз вернулся из Франции с предложением императора Наполеона Третьего «…поспособствовать делу примирения…». Мистер Джуитт поговорил с мистером Грили, и тот, полный энтузиазма, помчался в Вашингтон.

Никакого энтузиазма он там не встретил – и тогда решил сам взять быка за рога. Как он сказал своему конкуренту, издателю «Нью-Йорк Таймс» – «я помогу закончить эту войну». На разумный вопрос: «А что же скажет президент?» — Грили ответил: «Вы увидите. Я его подтолкну…»

Ну, он и подтолкнул. Его статья наделала такого шума, что государственный секретарь Сьюард собирался его арестовать и судить по обвинению в нарушении так называемого «Акта Логана», согласно которому американским гражданам воспрещалось самостоятельное ведение переговоров с иностранными державами.

Отторжение попытки «подтолкнуть президента» было настолько всеобщим, что когда поступило официальное предложение Наполеона Третьего о посредничестве, в Вашингтоне его отвергли сразу и без обсуждения. Линкольн в шутку даже предлагал как-то поощрить Хораса Грили – уж очень он помог настроить публику в нужном направлении.

Но дело на этом не кончилось. Иностранное посредничество в тот момент действительно показалось чем-то неприемлемым, но 14 января 1863 года прoизнес громовую речь уходящий из конгресса представитель от штата Огайо, Клемент Валлендайхэм (Clement Vallandigham). Человек он был умный, красноречивый и пылал жаром самого искреннего негодования. И он сказал, что, по его мнению, попытка Линкольна восстановить Союз военными мерами оказалась истинной «кровавой катастрофой». Он добавил, что в погоне за успехом Линкольн ликвидировал исконные права американских граждан, например свободу от угрозы произвольного ареста:

«…Президент покусился на свободу слова, на тайну переписки, на неприкосновенность частного жилища, и превратил Соединенные Штаты в одно из самых деспотических государств, какие только существуют на свете…»

В заключение бывший конгрессмен от Огайо предложил обратиться к услугам какой-нибудь дружественной иностранной державы с целью установить некое «неформальное прагматическое признание Конфедерации…».

Ну, что сказать? Валлендайхэм проиграл на выборах 1862 года, но Конституция США недаром предусматривала выборы в палату представителей каждые два года – если депутат хотел оставаться в конгрессе, он был обязан отражать настроение в своем округе. Вот он его и отразил.

К началу 1863 года на Севере было уже довольно много недовольных.

II

Демократическая партия послужила естественным центром, вокруг которого группировались все оппозиционеры Севера. Бывший мэр Нью-Йорка, Фернандо Вуд, выступил на митинге «демократов, стоящих за мир» и призвал президента прекратить военные действия, созвать конференцию представителей всех штатов, включая и отделившиеся, и «восстановить Союз без дальнейшего кровопролития…».

Вообще-то, мистер Вуд был человек увлекающийся – в свое время, при отделении Юга от Союза, он предложил отделить город Нью-Йорк от штата Нью-Йорк, но были люди, готовые идти и еще дальше. Oни были готовы признать отделение Юга как существующий факт.

В среде республиканцев их именoвали «медянками» – «Copperheads». Так назывались опасные ядовитые змеи, таящиеся в траве, – считалось, что они кусают без предупреждения…

Сильнее всего недовольство было на Западе, в Иллинойсе и Огайо. Там твердо стояли за сохранение Союза, и федеральная армия на Западе как раз на добровольцев из этих штатов и опиралась. Но оба штата несли огромные убытки из-за прекращения движения торговых судов по Миссисипи. При всех успехах железных дорог к 1860 году северо-восток США не мог поглотить всей продукции, произведенной в Огайо, и очень большая часть ее сбывалась на Юг, по рекам.

Раньше они сбывали свою продукцию и на Юге, и даже на внешних рынках, пользуясь дешевым водным путем через Новый Орлеан. Теперь же невзятый Виксбург, «Гибралтар Запада», стоял у них костью в горле. A попытки отправлять произведенное через порты атлантического побережья США кончались крахом. Дело было в высокой стоимости железнодорожных перевозок в сравнeнии с дешевым речным транспортом.

В результате приток волонтеров в армию упал почти до нуля, а попытки ввести призыв были и вовсе встречены в штыки, чуть ли не в буквальном смысле слова. Так что услуги Макклернaндa по новому набору Линкольн встретил поистине с благодарностью. Однако тот же Макклернaнд предупреждал президента, что недовольство его политикой растет, а уж прокламация об освобождении рабов и вовсе накаляет обстановку чуть ли не до возникновения мятежа. С его точки зрения, прокламация меняла характер войны. Он говорил, что готов отдать жизнь за сохранение Союза, но вовсе не за освобождение рабов. То же самое говорили его однопартийцы-демократы:

«…Огайо и Иллинойс будут переполнены неграми, которые будут готовы работать за любые деньги, и уже в силу этого расценки на свободный труд упадут до нуля, и наши сограждане будут вынуждены работать и существовать на их уровне…»

В Иллинойсе, родном штате президента, у них было большинство в законодательном собрании, и это собрание считало необходимым отозвание прокламации об освобождении для того, чтобы «предотвратить расселение негров в Иллинойсе». Они требовали немедленно прекратить практику внесудебных арестов, провозгласить перемирие с Югом, и вообще, высказывалась идея созвать конференцию в Луисвилле с целью обсуждения условий для признания КША. Корреспондент лондонской «Таймс» вообще полагал, что прокламация Линкольна послужит детонатором для взрыва, который «расколет Север на Восток и Запад».

Корреспондент, надо сказать, совершенно точно отражал то, что видел. В США регион, сложившийся вокруг Массачусетса, называется Новой Англией. Так вот, в столице Новой Англии, Бостоне, где аболиционистские настроения были очень сильны, считали, что на Западе зреет заговор и что «измена поднимает свою голову повсюду, нагло, открыто и безнаказанно».

С этим надо было что-то делать.

III

Администрация Линкольна, надо сказать, двигалась в этом случае с похвальной быстротой. Уже в январе 1863 года было решено сформировать четыре новых полка, «…с таким личным составом, на который можно было бы положиться…», и разместить эти части не на фронте, а в штате Иллинойс, где забунтовало законодательное собрание. Губернатор-республиканец Иллинойса ввел там прямое правление, предусмотренное для чрезвычайных ситуаций, – и получил на расходы четверть миллиона долларов из бюджета военного министерства.

Однако наиболее решительно действовал глава так называемого Военного департамента штата Огайо – это был уже знакомый нам Эмброуз Бернсайд. Линкольн, по-видимому, при смещении его с поста командующего Армией Потомака испытывал что-то вроде угрызений совести – неудача неудачей, но генерал пробыл в своей должности совсем недолго, вину за поражение взял на себя, на президента ее не сваливал, – короче говоря, его не уволили, как Макклеллана, а дали утешительный приз в виде «командно-тыловой» должности.

И вот, находясь на этой должности, 13 апреля 1863 года Эмброуз Бернсайд издал так называемый «Общий Приказ номер 38», в котором, в частности, говорилось следующее: «…всякий, кто предпримет любые действия, помогающие врагам нашей страны, будет арестован и судим как шпион и предатель…»

А в число действий, опасных для страны, было включено и «выражение симпатий к врагу», что могло толковаться очень широко и, безусловно, нарушало обеспеченную Конституцией свободу слова.

И тогда Клемент Валлендайхэм произнес речь, по сравнению с которой его январское выступление было просто нежным шепотом. 1 мая 1863 года он сказал всем, кто хотел его послушать, что «Приказ 38» есть «гнусная узурпация тиранической власти». По поводу президента он тоже высказался бескомпромиссно, назвав его «королем Линкольном, который ведет войну за освобождение негров и за порабощение белых…».

А надо сказать, что всякое упоминание о «короле» в политической речи, отнесенной к политическому деятелю, у всякого американца немедленно вызывало ассоциацию с тем, что говорили о британском монархе «отцы-основатели» в Декларации независимости.

В частности, там было и такое:

«…Он поставил судей в исключительную зависимость от своей воли путем определения сроков их пребывания в должности, а также размера и выплат им жалованья. Он создавал множество новых должностей и присылал к нам сонмища чиновников, чтобы притеснять народ и лишать его средств к существованию…»

Или такое:

«…Он стремился превратить военную власть в независимую и более высокую по отношению к гражданской власти. Он объединялся с другими лицами, чтобы подчинить нас юрисдикции, чуждой нашей конституции и не признаваемой нашими законами, утверждал их акты, претендовавшие стать законодательством…»

В общем, неудивительно, что такого рода речи были сочтены подстрекательством к мятежу, и 5 мая по приказу Бернсайда Клемент Валлендайхэм был арестован, судим так называемой «военной комиссией» и признан виновным в следующем: «…в выражении нелояльных чувств и мнений, имеющих целью ослабить власть правительства Соединенных Штатов и подорвать его усилия по подавлению незаконного мятежа…»

Министр флота Уэллес, человек, безусловно лояльный и делу восстановления Союза, и лично президенту, просто охнул и кинулся к Линкольну. Он считал, что сделана ужасная ошибка. В конце концов, Валлендайхэмa можно было судить обычным судом – хотя, по всей видимости, найти в США такой суд, который приговорил бы кого бы то ни было к тюрьме за «выражение симпатий и мнений», было решительно невозможно.

Линкольн, собственно, тоже думал, что и военный суд, и даже просто арест столь видного человека были делом совершенно излишним. На его голову уже сыпались проклятья всех органов печати, которые стояли за демократов. «Нью-Йорк Атлас» поместил статью, в которой доказывалось, что «тирания военного деспотизма не случайное явление, а закономерный результат слабости, глупости, неэффективности и некомпетентности всей вашингтонской администрации Линкольна…».

В общем, президент какое-то время колебался между желанием поддержать лояльного военного губернатора и нежеланием создавать политический скандал, который был ему совершенно не с руки, – и в итоге выбрал благоразумную середину.

Делать было нечего – 19 мая президент отменил приговор военной комиссии и заменил тюремное заключение на «высылку виновного в пределы Конфедерации…». И «виновного» действительно выслали под флагом перемирия, кавалерийский разъезд северян передал южанам их «гостя», которого они, право же, не ожидали.

Во второй половине мая 1863 года Линкольнy было не до Валлендайхэмa. К этому времени Роберт Ли причинил Северу куда болee существенный ущерб, чем «выражение симпатий мятежникам».

Oн в очередной раз разбил федеральную армию.

IV

Если глянуть в хронологическую таблицу, связанную с ходом Гражданской войны в США, и посмотреть на то, что случилось в том памятном мае, то можно отыскать следующее:

«…Сражение при Чанселорсвилле (Battle of Chancellorsville) – крупное сражение американской Гражданской войны, произошло 30 апреля – 5 мая 1863 года возле селения Спотсильвейни Куртхаус (Виргиния) между Потомакской армией Джозефа Хукера и Армией Северной Виргинии Роберта Ли. Вошло в историю как самое успешное сражение генерала Ли, который в наступательном бою разбил вдвое превосходящие его войска…»

У генерала Ли было чуть больше 60 тысяч человек, у Джозефа Хукера – 133 868 – по крайней мере, согласно платежной списочной ведомости Армии Потомака. Но в сражении приняло участие не больше 75 000. Потери они понесли ужасающие – около 17 000 было убито, ранено и взято в плен – почти четверть. В сложной шахматной игре сражения Роберт Ли распорядился своими ресурсами материала, пространства и времени куда лучше Джозефа Хукера – три корпуса федеральных войск, 46 000 солдат, так в бой и не вступили.

Надо сказать, южане тоже понесли огромные потери. Победа стоила им больше 13 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. И может быть, еще хуже была потеря одного, всего лишь одного человека, которого оказалось трудно заменить. Генерал армии конфедератов, Томас Джексон, прозванный «Каменной стеной», погиб от случайной пули, выпущенной своими, – его обстреляли слишком бдительные часовые.

Конечно, все эти подробности выяснились гораздо позже. B мае 1863-го Линкольн знал только одно: федеральные войска снова потерпели жестокое поражение, и тяжкая ответственность снова легла на плечи президента. Eму начали объяснять, что план Хукера был хорош, и что охват позиций южан почти удался, и что все шло хорошо вплоть до того момента, когда пушечное ядро обрушило крышу в доме, где находилась ставка. Если бы ядро ударило в дом немного ниже, Хукер был бы убит. А так yпавшая балка всего лишь «вывела генерала из равновесия». Ho ему требовалась полная концентрация, она оказалась нарушена, и вот тут-то он и отдал ошибочный приказ. Линкольн выслушал офицера, говорившего все это, и задал встречный вопрос:

«Вы хотите сказать, что если бы ядро ударило немного ниже, мы сейчас праздновали бы победу?»

Поразительно – даже в такой беде президент сохранил чувство юмора.

Падение Виксбурга

I

Генерал Грант признал, что зимняя кампания 1862–1863 годов на Миссисипи оказалась проигранной, а Грант не любил проигрывать. И он принял, что называется, чисто волевое решение «перенести начало лета вперед» и начать новую, летнюю кампанию 1863 года не летом, а в середине апреля, когда до 1 июня оставалось еще полтора месяца.

Этот «сдвиг календаря» южанами совершенно не ожидался. Командующий Армией Миссисипи, генерал Пембертон, в письме от 11 апреля 1863 года к Джозефу Джонстону извещал его, что федеральные войска отведены вверх по реке, в Мемфис, и никакой немедленной, непосредственной опасности сейчас не представляют. Джонстон командовал всеми силами КША на Западе, и письмо было написано с целью объяснить, почему Пембертон отослал из Виксбурга 8000 кавалерии в Теннесси, на помощь генералу Брэггу.

Газеты в Виксбурге писали в весьма оптимистических тонах о тoм, что грозные канонерки северян оказались все подбиты и повреждены, а солдаты федеральных войск деморализованы. 16 апреля городскими властями был дан бал в честь отважных офицеров гарнизона крепости, надежного оплота Конфедерации – и как раз тогда, когда танцующие пары собрались перейти от вальсов к котильону, в ночи вдруг загремели пушечные залпы. Сигнальщики береговых батарей обнаружили цели – вниз по Миссисипи шли «черепашки», огрызаясь орудийным огнем.

Летняя кампания 1863 года началась, – как оказалось, канонерки северян к апрелю были уже в порядке.

В течение 1862 года атаки крепости с севера неизменно отбивались – железная дорога шла параллельно Миссисипи по восточному берегу, армия Гранта двигалась тоже по восточному берегу, потому что в смысле снабжения опиралась именно на железную дорогу, – и была остановлена южанами еще на дальних подходах к Виксбургу. У них имелись там хорошо укрепленные позиции, устроенные с большим искусством.

Попытки обойти крепость водным путем, что с севера, что с юга, из Нового Орлеана, тоже не удавались, – хотя была даже радикальная идея прорыть канал таким образом, чтобы срезать излучину реки, «полуостров Де Сото», и изолировать Виксбург от подходящих с востока подкреплений. Из этого тоже ничего не получилось.

В 1863 году Грант решил радикально поменять подход. Поскольку оказалось, что железнодорожное снабжение кавалерия южан рвет слишком легко, Грант решил довезти свою армию пароходами до северных окрестностей Виксбурга, высадить ее не на восточный, а на западный берег Миссисипи, обойти крепость сушей и переправить армию на восточный берег уже южнее, там, где береговые батареи уже не будут представлять угрозы. Но поскольку река южнее Виксбурга разливалась чуть ли не на два километра в ширину, переправу предполагалось производить с помощью флота.

Были, конечно, и возражения. Пароходам надо было все-таки прорываться вниз по реке под пушками, поход по западному берегу с последующей переправой на восточный берег ставил армию в зависимость от слишком уж сложного пути подвоза припасов – во всем этом был большой риск. Возражения выдвигали люди, чье мнение Грант уважал, – например, Уильям Шерман, лучший из подчиненных ему генералов.

Тем не менее, командующий поставил на своем. Генерал Грант считал, что гарантированной победы не бывает, a Шерману он написал следующее: «…страна уже глубоко разочарована отсутствием успехов. Если мы отступим от Мемфиса, все наши базы снабжения будут нам ни к чему. Если мы хотим выиграть войну, мы должны двигаться вперед с целью одержать решительную победу…»

Следовательно, рисковать было необходимо.

II

Первый раунд своей игры Грант выиграл относительно легко – береговые батареи выпустили по его флоту 525 снарядов и, как оказалось, добились 68 попаданий, но потопили они только один транспортный пароход. Восемь канонерок и два транспорта добрались до его стоянки ниже Виксбурга довольно благополучно. Через несколько дней «ночной прорыв» был повторен.

На этот раз по реке шли не бронированные канонерки, а обычные речные пароходы, команды которых были укомплектованы исключительно добровольцами – очень уж опасным было это предприятие. Но оно, сверх всех надежд, удалось, южане сумели потопить только один из шести пароходов. Теперь у Гранта, в его лагере в 30 километрах ниже Виксбурга по течению, было два армейских корпуса и свой флот [1].

Для организации переправы на восточный берег надо было отсечь всякую помощь, которую южане могли направить на выручку своего «Гибралтара». В надежде сделать это Грант позаимствовал «рецепт из острой южной кухни». Из Теннесси 17 апреля в рейд по тылам войск Конфедерации, вглубь штата Миссисипи, была отправлена кавалерийская бригада из двух полков, общей силой в 1700 человек.

Война, как известно, перемешивает социальные слои и, случается, выбрасывает наверх очень неожиданные персонажи. Командир бригады, генерал Бенджамен Гриерсон, был как раз из их числа – начинал свою жизнь учителем музыки в Иллинойсе и в армию пошел добровольцем. В пехоту, а не в кавалерию, потому что в детстве лошадь лягнула его в голову, и он с тех пор лошадей боялся. Однако превратности войны заставили его все-таки перевестись в кавалерию – и он проявил там такую удаль, что к концу 1862 года командовал бригадой. Он имел такую репутацию, что Грант ему-то и доверил проведение рейда – и Грант в своем выборе не ошибся.

За 17 дней, с 17 апреля и по 2 мая, бригада Гриерсона прошла больше 1000 километров, вывела из строя две железные дороги, идущие через штат Миссисипи на восток, разрушила несколько тыловых баз южан, захватила много пленных и в конце концов добралась до позиций северян на юге Луизианы, у Батон-Руж, недалеко от Нового Орлеана.

Пока кавалерия Пембертона тщетно пыталась поймать бригаду Гриерсона, Грант 30 апреля 1863 года провел свою опасную переправу на восточный берег Миссисипи. Не ожидая подкреплений, он немедленно двинулся вглубь территории противника и разбил ближайший к нему гарнизон южан. Пембертон среагировать не успел, и в любом случае сил для немедленной контратаки у него было мало. Он решил, что его главной задачей должна быть надежная оборона Виксбурга.

Тем временем генерал Джозеф Джонстон, командующий войсками КША на Западе, соберет все, что сможет в столице штата Миссисипи, Джексоне. Город был расположен не так уж далеко, примерно в 70 километрах восточнее реки, так что можно было ожидать, что выручкa подойдет к нему вовремя.

Грант, однако, удивил Пембертонa еще раз. Вместо того чтобы повернуть к Виксбургу и начать его осаду, он двинулся на восток, вглубь штата Миссисипи. Пембертон считал такой ход невозможным. Тем самым Грант отрывался от своих баз и от всей своей коммуникационной линии снабжения и шел вглубь враждебной территории, где, как он знал, сильно не хватало продовольствия.

Как в этом случае он надеялся прокормить своих солдат?

III

Наверное, самой наглядной иллюстрацией того, как же это удалось сделать, может быть разговор, случившийся в мае 1863 года. Совершенно разъяренный бессовестным грабежом, разорившим его имение, один из плантаторов-южан сел на мула и отправился на прием к командиру дивизии федеральной армии, двигающейся через штат Миссисипи.

Выслушав жалобу, генерал северян ответил, что грабители были не из его дивизии и сделать он ничего не может. На вопрос, откуда же он знает, что ограбившие плантацию солдаты были не из его дивизии, генерал дал совершенно исчерпывающий ответ: «Если бы это были мои, вы явились бы не на муле, а пешком».

Грант знал, конечно, что продовольствия в КША не хватает, что мешок муки в Ричмонде взлетел до 70 долларов, – правда, в бумажках казначейства Конфедерации, которые стоили разве что чуть побольше бумаги, на которой их печатали, – и что за Виксбург-то южане держатся так крепко, в частности, потому, что через него к ним поступает кое-какая еда из Арканзаса.

Но он рассудил, что дороговизна – не препятствие для армии, которая может не покупать, а реквизировать. И его солдаты в течение двух недель марша на Джексон просто купались в роскоши и вместо надоевшей солонины с бобами питались медом, свежими овощами, цыплятами и всей той ветчиной, до которой у них только доходили руки.

Военный совет, собравшийся в Ричмонде, срочно отрядил генерала Джозефа Джонстона в штат Миссисипи, но он не сумел продвинуться далеко – город Джексон был уже взят. Там стоял корпус генерала Шермана и занимался делом, в котором уже приобрел некоторый опыт – систематическим разрушением. То есть теоретически разрушать полагалось только то, что могло послужить делу Юга – мастерские, железнодорожные станции, фабрики, арсеналы, склады снабжения и прочее, но если среди этого попадались и сожженные частные дома, генерал Шерман не рассматривал это как трагедию.

У генералa южан, Джонстона, под рукой было не больше 6000 человек – и он послал к Пембертону, в Виксбург, распоряжение – оставить крепость и срочно уходить на восток, на соединение с Джонстоном. Таким путем можно было надеяться спасти хотя бы армию. Пембертон не соглашался. Он в свое время поклялся защищать Виксбург – любой ценой. Но покуда Джонстон и Пембертон спорили, вопрос оказался решен просто силой обстоятельств. 20-тысячная армия южан, выведенная было из Виксбурга, оказалась разбитой и отброшенной обратно в крепость.

17 мая изможденные, измученные полки южан были встречены гражданами Виксбурга с настроением, которое разительно отличалось от того, с которым всего месяц назад, 17 апреля, они приветствовали своих защитников на балу.

Северяне, напротив, были уверены в победе. Шерман сказал Гранту, что проведенная им операция – истинный шедевр военного искусства: «Достигнут огромный успех. Я никак не мог понять этого до конца, но теперь вижу совершенно ясно. Одержана победа, даже в том случае, если мы не возьмем город».

Грант, как уже неоднократно упоминалось, был человек неразговорчивый. Он выслушал Шермана, согласился с ним насчет достигнутого успеха, не согласился насчет того, что город можно и не брать, но спорить не стал.

Вместо этого 19 мая он приказал войскам идти на штурм Виксбурга.

IV

И ничего из этого не получилось. Генерал Пембертон, что называется, творил чудеса. Его части в какие-то 48 часов были приведены в такой порядок, что наступление северян они встретили не паникой, а организованным огнем. Штурм был отбит. Попытка повторить его, предпринятая 22 мая, тоже провалилась, и с еще большими потерями. Тут в значительной степени был виноват Макклернaнд – человек он был все-таки не военный, а политический и, когда солдаты его корпуса захватили пару траншей в передовых укреплениях южан, послал к Гранту весть о прорыве. Он, собственно, не имел в виду ничего особенного, кроме желания стяжать себе некоторой толики военной славы, но Грант, к сожалению, воспринял слова о прорыве совершенно серьезно, приказал направить помощь Макклернaндy и усилить атаки по всему периметру обороны Виксбурга.

Понятно, что из этого не получилось ничего, кроме лишних жертв.

Стало ясно, что Виксбург надо брать осадой, – и Грант начал ее немедленно, отвлекшись только на то, чтобы отослать Макклернaндa в тыл «в распоряжение главного командования». Из Мемфиса к нему потекли новые пополнения, армия северян под Виксбургом была доведена до 70 тысяч человек. Грант считал падение крепости неизбежным, для него это был просто вопрос времени. Eго противник, генерал Пембертон, думал то же самое. Он просил Военный совет КША о помощи и выручке – один из его гонцов сумел проскользнуть через линии осады и добраться до своих.

Tак что в Ричмонде знали об отчаянном положении, в котором оказались защитники Виксбурга. Генерала Джозефа Джонстона из Ричмонда всячески торопили, но ему было трудно что-то поделать. Армия генерала Брэгга, сражавшаяся в Теннесси, уже отдала ему две дивизии и при всем желании не могла бы наскрести больше. Роберт Ли не хотел отдавать ни одного солдата из своей Армии Северной Виргинии, потому что у него были свои планы – он готовил наступление. Причины для этого были самые веские – ему было нечем кормить своих солдат, и он надеялся захватить все необходимое в Пенсильвании, в тылу у северян.

Единственная попытка сделать что-то была сделана из Луизианы, генералом южан Ричардом Тэйлором. Он был сыном президента Тэйлора – того самого, ради избрания которого Линкольн чуть было не погубил свою политическую карьеру. Так вот, Ричард Тэйлор попытался помочь Виксбургу с запада. Он напал на тыловой пост северян на реке Миссисипи севернее Виксбурга, выше по течению реки, в надежде отвлечь на себя какие-то силы из числа осаждающих. Из этого ничего не вышло, у Гранта хватало войск и для осады, и для защиты коммуникаций, так что ему не надо было беспокоиться о защите тыла, – но солдаты генерала Тэйлора сделали удивительное открытие. Как оказалось, тыловой пост защищали новые части северян, набранные из негров.

Они были не больно-то хорошо обучены, вооружены не винтовками, а старыми мушкетами, но под командой своих белых офицеров сражались вполне исправно. Прокламация Линкольна об освобождении рабов нанесла ему большой политический урон на северо-западе, приток рекрутов в федеральную армию там сильно снизился, но, как оказалось, одновременно создал и новый источник пополнения.

На Юге новости о «черных солдатах Севера» вызвали ужас и отвращение – захваченных в плен негров закалывали на месте, но Виксбургу это не помогло. К концу июня 1863 года половина его гарнизона не могла стоять на ногах, солдаты получали только четверть положенного им пайка, лошадей давно съели, а рынок в центре города предлагал на продажу крыс.

Для удобства возможных покупателей с крыс была уже содрана шкурка.

V

Виксбург сдался 4 июля 1863 года, в День независимости США, самый большой национальный праздник. Накануне генерал Пембертон запросил Гранта об условиях, получил от него вполне ожидаемый ответ: «Никаких условий, кроме безоговорочной капитуляции», но выхода у осажденных все равно не было. Саперы федеральной армии подводили туннели под укрепления, закладывали в подкопы бочонки с порохом и уже дважды, 25 июня и 1 июля, взрывами проделывали огромные бреши в обороне. Дважды Пембертон умудрялся закрывать их своей пехотой, но сил уже не было, и 2 июля он получил неподписанную петицию, отправленную ему от имени «доблестных солдат гарнизона».

В бумаге говорилось, что коли их нечем кормить, то лучше сдать крепость, чем ожидать мятежа и неповиновения. От Джонстона пришла весть о том, что выручка крепости невозможна и что войскам Пембертона следует с боем прорываться на восток. Это был не очень дельный совет, потому что прорываться предстояло через хорошо укрепленные позиции осаждающих, а уж после этого надо было каким-то образом форсировать реку Миссисипи, которую контролировали канонерки федерального флота.

Пембертон проконсультировался со своими командирами дивизий. Все они рекомендовали сдачу в плен – их солдаты еле держались на ногах.

С сокрушенным сердцем генерал Пембертон последовал их рекомендации. Флаг КША был спущен, в город вошел полк северян, солдаты Конфедерации сложили оружие. К своему большому удивлению, они получили довольно щедрые условия – по большей части их попросту отпустили домой под честное слово – не сражаться больше против Союза.

Грант рассудил, что 30 тысяч пленных южан ему совершенно ни к чему, потому что их надо было бы или кормить на месте, или отправлять вверх по Миссисипи в какие-то сборные пункты. К тому же Грант надеялся, что потерпевшие поражение солдаты принесут домой и чувство безнадежности продолжения борьбы. Поэтому в августе все, кто дал слово не поднимать больше оружия против законных властей Соединенных Штатов, были под флагом перемирия переданы на территорию Конфедерации[2].

После Виксбурга последовала сдача и других пунктов по реке Миссисипи, где все еще держались южные гарнизоны. 16 июля 1863 года впервые с начала войны невооруженный пароход прошел весь водный путь от Сент-Луиса до Нового Орлеана под полное ликование всего Севера. Линкольн был в полном восторге. Огромный успех Грaнта на Западе совпал с успехом на Востоке.

Армия Потомака в битве при Геттисберге наконец-то показала, что и она может сделать нечто ощутимое.

Примечания

1. Подробности, связанные с проведением этой речной операции, можно найти в книге Джеймса Макферсона, Battle Cry of Freedom. Р. 627.

2. В ноябре 1863 года оказалось, что это большая ошибка – правительство КША не посчиталось с условиями сдачи и заново призвало в армию «военнопленных Виксбурга», но Грант, конечно, знать этого не мог. Он следовал давно сложившимся обычаям – в Наполеоновских войнах освобождение пленных под честное слово было делом весьма обычным.

Геттисберг

I

Газета «Чикаго Трибьюн», в принципе поддерживающая республиканскую партию, весной 1863 года в редакционной статье писала об администрации Линкольна весьма неласково:

«…Огромная ответственность лежит на плечах нашей партии. Если ей удастся довести войну до победного конца, народ оставит ее у власти. Если ей это не удастся, то все пропало – и Союз, и освобождение рабов, и свобода и сама республиканская партия. Только поэтому мы соглашаемся выносить Чейза [глава казначейства] с его схемой Национального Банка, Стентона [военный министр] с его импульсивностью, Уэллеса [министр флота] с его сенильностью, и Линкольна с его медлительностью…»

А далее читателям объяснялось, почему же все это надо пока что терпеть: «Сперва надо увести корабль от скал, а уж потом его офицеров можно отдать под трибунал, если они того заслуживают…»

Вообще говоря, многие республиканцы были готовы отдать своего президента под трибунал. Юрист из Массачусетса, навестивший Вашингтон в марте 1863 года, был просто поражен тем, как мало людей выражало хоть какую-то симпатию к Линкольну. Считалось, что в роли президента он показал себя еще хуже, чем его предшественник, Бьюкенен, «тот самый, из-за которого развалился Союз…».

Попытка Чейза свалить государственного секретаря Сьюарда как раз в такой обстановке и случилась – члены кабинета Линкольна передрались между собой, и ему пришлось принимать самые серьезные меры для того, чтобы уравновесить и Чейза, и Сьюарда, эти две «большие тыквы», которые он считал необходимым иметь в своем багаже.

И тем не менее, ему удалось провести через конгресс многие важные законы. Например, Национальный Банк был все-таки создан, и в первый раз в своей истории США получили единые бумажные деньги – до этого в ходу были кредитные билеты отдельных штатов. Это не было популярной мерой, потому что считалось, что из-за огромных военных расходов казначейство не сможет обеспечить твердого покрытия своих кредиток, но, тем не менее, дело было сделано, и Чейз получил в руки мощный инструмент «делания денег»

Может быть, еще более важно было найти способ «делания солдат». Конгресс принял закон о призыве на военную службу – добровольцев для пополнения армий уже не хватало, но эта мера встретила серьезнейшее сопротивление. И в результате – с огромными колебаниями – Линкольн согласился на предложение аболиционистов о формировании «черных» полков. Одним из самых яростных пропагандистов, сражавшихся за «право негров сражаться за свое освобождение…», был Фредерик Дуглас, бывший раб, сумевший бежать от своего хозяина. С 1847 года он издавал газету «North Star», «Северная Звезда», где он, в частности, доказывал, что право на военную службу даст неграм и право на голосование. Линкольн его в этом последнем утверждении не поддерживал, но и вслух своих сомнений не оглашал. Как всегда, ему требовалось найти некое практическое решение настоятельно стоящего вопроса – нехватки достаточных человеческих ресурсов для армии, и он решил попробовать даже такую необычную идею, как солдаты-негры. Некие результаты были достигнуты очень быстро – уже к лету 1863 года тыловые гарнизоны армии Улисса Гранта получили «черные» пополнения. Линкольн в письме к Эндрю Джексону, которого он назначил военным губернатором в завоеванную часть штата Теннесси, говорил, что «один только вид 50 тысяч черных солдат на берегах Миссисипи прикончит мятеж…».

Он очень на это надеялся.

II

Когда слишком большие надежды возлагаются на какую-то одну меру, они, как правило, не оправдываются. Черные солдаты действительно показались на берегах Миссисипи, но Конфедерация не рухнула. А вот поражение, которое Роберт Ли нанес федеральной армии в мае 1863 года, нанесло очень основательный удар по авторитету администрации Линкольна, да и по репутации самого президента. Газеты называли его «ослом в посудной лавке», – по-видимому, пресловутый «слон в посудной лавке» казался им слишком уж крупным животным, не подходящим для сравнения с неудачливым президентом США. Осел подходил гораздо лучше.

Линкольн, конечно же, знал о такой своей репутации, но у него не было времени ее защищать. Идеи его побитого генерала, Джозефа Хукера, его решительно не радовали. До Вашингтона дошли сведения о том, что Ли собирается в наступление – и Хукер не нашел ничего лучше, как предложить «зайти ему в тыл». Он так и выразился: «…пока Роберт Ли будет идти на Вашингтон, федеральной армии следует атаковать Ричмонд…»

Мысль оставить столицу США без защиты и наступать не на генерала Ли, а мимо него, не показалась Линкольну остроумной, особенно в свете совсем недавнего разгрома – и президент попробовал метод, который он уже несколько раз применял. Он сменил командующего.

Хукер был смещен, а на его место назначен другой человек, генерал Джордж Мид. Назначение было для него настолько полной неожиданностью, что когда к нему ночью в палатку явился гонец от Линкольна, он решил, что его отрешают от командования и, может быть, отдают под суд. По крайней мере, так он написал в письме к своей жене.

Вообще-то, Мид не был первым выбором президента – Линкольн не видел большой разницы между командирами корпусов Армии Потомака. Хукер в свое время был назначен в командующие как раз с этой должности, и следующим за ним по старшинству шел генерал Джон Рейнольдс. Но он сделанное ему предложение отверг. Tогда Линкольн назначил Мида – y него был хороший послужной список.

Он был профессиональным военным, в 1835 году окончил Вест-Пойнт. Впрочем, из армии он довольно быстро ушел, стал заниматься инженерной деятельностью и вернулся в ряды только к началу войны с Мексикой, в весьма невысоком чине 2-го лейтенанта. К началу 1861 года он служил в Пенсильвании и был из капитанов сразу произведен в бригадные генералы, правда, не регулярной армии, а пенсильванских добровольцев. Он получил бригаду и под командой Макклеллана храбро сражался – в ходе битвы на Виргинском полуострове был трижды ранен. Отличился во вторoм сражении при Булл-Ране, получил дивизию, а в сражении с южанами под Вашингтоном заменил Хукера в должности командира корпуса. В общем, он был дельным генералом, с хорошей репутацией.

Но никаких особых талантов за ним не подозревали. По давно заведенной традиции, солдаты присваивают своим командирам всевозможные прозвища, и то, которое приклеилось к Миду, никак не свидетельствовало о глубоком к нему уважении. Его звали «проклятой старой пучеглазой шаркающей черепахой». Однако сейчас, в самом конце июня 1863 года, ему предстояло каким-то образом защищать штат Пенсильвания.

Прославленная армия генерала Роберта Ли начала вторжение на Север.

III

Одной из причин этого наступления было дело Клементa Валлендайхэмa. С ним встречались самые важные люди Конфедерации, включая президента КША Джефферсона Дэвиса, и он уверял их всех, что число его единомышленников на Севере огромно. Его слова были восприняты очень серьезно – люди всегда верят в то, во что им верить хочется, и мысль о том, что тяжелую, безнадежно неравную войну можно все-таки закончить победой, то есть признанием Конфедерации северными штатами, просто кружила головы. В итоге было принято решение нанести «удар по Вашингтону» одновременно с двух сторон: Александр Стефенс, вице-президент КША, должен был под флагом перемирия пересечь линию блокады и отправиться поговорить с Линкольном – официально в целях обмена пленными, а неофициально – с дружеским предложением закончить войну практически на любых условиях, если только КША будет признана суверенным государством.

Ну, а для подкрепления дипломатии предполагалось, что генерал Ли в очередной раз покажет проклятым янки, что такое южная доблесть. Для этого ему в его Армию Северной Виргинии выделили все, что только было возможно наскрести из скудных ресурсов Юга. Глава тыловых ведомств Конфедерации уведомил Джефферсона Дэвиса, что производство винтовок на Севере в настоящий момент составляет 5000 единиц в день, в то время как на Юге удается делать всего лишь 100. Он добавлял, что в принципе мог бы довести выпуск винтовок до 300 единиц в день, если бы у него было побольше «людей, способных работать с металлом».

На Юге была объявлена всеобщая мобилизация, и исключений не делали даже для высококвалифицированных специалистов. Джефферсон Дэвис и сам знал, что специалистов лучше бы оставить в тылу – но вопрос пересмотра мобилизационных списков был оставлен на потом.

А пока Роберт Ли ставил себе задачу на только разбить северян, но и «подкормить армию». Слово «подкормить» надо понимать пошире, чем просто снабжение солдат едой – ему требовалось вообще все, что только удастся раздобыть на складах федеральной армии, включая, например, винтовки. Остро требовались револьверы, – как оказалось, короткоствольное огнестрельное оружие подходило для конницы куда лучше сабель. Южане пытались делать, что могли, – скажем, из винтовок делались обрезы. Но их надо было заряжать через дуло, а стреляли они один раз, то есть не шли ни в какое сравнение с многозарядными револьверами и карабинами северян. Были нужны все виды военной амуниции, начиная с пороха и кончая обувью и мундирами. Южные армии уже давно отказались от всяких попыток ввести единую форму – внешним видом они напоминали не организованное грозное войско, а дикую орду. Всяк одевался в то, что имел, и часто это был мундир федеральных войск, наскоро перекрашенный из синего цвета в какой-нибудь другой. Тона тут преобладали желтые или бурые, попадались и зеленые – зависело от красителя. В качестве и плаща, и шинели, и палатки использовалась овчина с дырой посередине, ее носили на плечах на манер пончо.

Из всех «материалов», из которых складывается армия, у южан в избытке было только двe вещи: боевой дух и вера в вождя.

IV

В списке необходимого для армии снабжения, которое Ли намеревался раздобыть в качестве трофеев, видное место занимали лошади. Они были нужны в качестве тягловой силы и для артиллерии, и для обозов, но больше всего, конечно, для кавалерии. В середине XIX века конница потеряла значение ударной силы, но была совершенно незаменима для разведки. Кавалерийские «завесы», с одной стороны, скрывали движение своей армии от противника, а с другой – сами за ним следили, и перевес в кавалерии означал перевес в информации. Долгое время это преимущество безоговорочно принадлежало южанам.

В армиях КША ходила шутка – «…в кавалерии северян хороши только лошади», и это было довольно похоже на действительность. Среди южан как лихой кавалерист особенно славился Джеб Стюарт [1]. Он был профессиональным военным, до 1861-го в составе реулярной армии США успел повоевать против индейцев-апачей и участвовал в подавлении мятежа Джона Брауна. Когда тот попытался поднять на восстание рабов в штате Виргиния, против него были посланы войска под командой подполковника Роберта Ли, а в числе его офицеров был и лейтенант Джеб Стюарт. Когда началась война Севера с Югом, Стюарт, не колеблясь, встал на сторону родного штата Виргиния и за пару месяцев дослужился до полковника.

Он служил «глазами» и Джексону – «Каменная стена», и Джозефу Джонстону, и Роберту Ли. В сентябре 1861 года он был уже генералом и после разгрома северян под Булл-Раном первым дошел до высот, с которых открывался уже вид на Вашингтон. Летом 1862 года Стюарт прославился и на Севере, и на Юге своим знаменитым рейдом по тылам Армии Потомака. Он совершил тогда нечто небывалое – его отряд, уже глубоко в тылу у Макклеллана, прорвался к пристани Гарлик и сжег там огромное количество припасов, а уж заодно – и два морских корабля.

Летом 1862 года Стюарт уже был легендой – во время очередного рейда его кавалерия захватила штаб-квартиру генерала Джона Поупа и взяла в плен половину его штабных офицеров. Самому командующему просто повезло, что он не подвернулся тогда Джебу Стюарту под руку. Северяне его форменным образом боялись – так что можно себе представить, как был поражен Джеб Стюарт, когда 9 июня 1863 года возле железнодорожной станции Бренди на него внезапно напал целый кавалерийский корпус федеральной армии под командованием Альфреда Плезантона.

Как оказалось, дозорные северян обнаружили скопление южной кавалерии, командование решило, что это подготовка к очередному «рейду Джеба Стюарта», и в надежде предотвратить беду ударило первым. Бой длился 10 часов, закончился вничью, но оказалось, что важный барьер северянами был сломан – Стюарта они больше не боялись. А еще важнее было то, что Юг потерял монополию на перевес в получении информации. У Армии Потомака появились свои «глаза», не хуже тех, что имелись у ее противника.

Это событие почему-то прошло мимо внимания генерала Ли.

V

Вообще-то, у него хватало забот – его Армия Северной Виргинии шла долиной Шенандоа, тем же путем, которым до нее двигалась бригада Джексона – «Каменной стены», но шла она не в лихой рейд, а в самое настоящее серьезное наступление на север. Обходя Вашингтон стороной, войска южан прошли насквозь небольшой отрезок территории Мэриленда и вторглись в Пенсильванию.

26 июня 1863 гoда их передовые части заняли не больно-то великий городок Геттисберг. Сопротивления не было – местное ополчение не имело ни сил, ни желания сражаться против целой армии. Кавалерия Стюарта была послана в окрестности Вашингтона, ей следовало навести панику в столице и отвлечь на себя внимание. Однако оказалось, что Армия Потомака следует параллельной дорогой с армией генерала Ли и ее кавалерийские завесы настолько эффективно прикрывают ее движение, что к Геттисбергу она вышла неожиданно.

Там в это время сменилось командование – Хукер вспылил, по незначительному поводу написал прошение об оставке – и оно оказалось принято просто моментально. Дела принял генерал Мид, о котором в Армии Потомака за пределами его собственного корпуса мало кто знал.

1 июля 1863-го две огромные армии – у генерала Ли было под командой 75 тысяч человек против 88 тысяч в составе Армии Потомака у генерала Мида – соприкоснулись в окрестностях Геттисберга.

Получилось так, что две бригады генерала южан Генри Хета отправились на поиски военной добычи. В мемуарах Хет потом написал, что «его солдаты шли искать обувь…». В 7:30 утра они нашли гораздо больше, чем искали, – армия противника загородила им дорогу. Кавалерии Джеба Стюарта под рукой у генерала Ли не было, и точного расположения Армии Потомака он не знал.

Столкновение уже через пару часов перешло в ожесточенное сражение. К позициям северян подоспел корпус генерал Рейнольдса, того самого, которому Линкольн предложил командование вcей Армией Потомака. Рейнольдс предложение отклонил, командование досталось Миду, – а сейчас, 1 июля, Рейнольдс сам, лично, повел свой корпус в бой и был убит на месте пулей в шею.

Бой был настолько ожесточенным, что отдельные части буквально истреблялись, но солдаты, тем не менее, не бежали. И на Севере, и на Юге был принят порядок, при котором старые полки, сражавшиеся еще с 1861 года, не доводились до полной численности, а пополнения просто формировались в новые части. В результате имелось много полков, в которых насчитывалось всего 3–4 сотни человек. Одним из них был «147-й Нью-Йоркский», сражавшийся в составе Армии Потомака. Перед сражением в нем было 308 человек. За 30 минут под огнем он потерял 207 человек, но его строй не дрогнул. Сражение гремело и разрасталось все больше и больше. Подтянулась артиллерия. Генерал южан Альфред Иверсон повел свою бригаду в атаку. Она была отбита, он потерял 800 людей из своих 1350, но бригада осталась в строю.

Нечто подобное происходило по всей линии сражения, но самая отчаянная борьба завязалась у Семетери-Хилл – холма, на котором было расположено кладбище Геттисберга. Муниципалитет прекрасно управлял городом, за порядком строго следили. Поскольку на похоронах нередко случались беспорядки, сопровожающееся стрельбой в воздух, въездные ворота кладбища были украшены объявлением: «Не стрелять! Провинившиеся будут оштрафованы на 5 долларов!»

VI

Во всей несметной литературе, посвященной войне Севера и Юга и имеющейся в США, мало какое событие описано столь же подробно, как сражение под Геттисбергом. Мир сейчас открыт, так что и какой-нибудь читатель этой книги, написанной на русском, может в один прекрасный день оказаться в южной Пенсильвании и посмотреть на поле битвы, и что ему только там не покажут! В длинном списке достопримечательностей тамошних экскурсоводов есть и «Тупик Иверсона» – место, куда отступила бригада южан после своей неудачной атаки, и «Персиковый сад», за который шла отчаянная борьба, и «Берлога дьявола», как назвали настоящий лабиринт из множества валунов на невысоком холмике – там прятались снайперы, которые, в частности, стреляли в полки, пересекавшие «Долину смерти».

Конечно же, вам покажут и «Кладбищенский холм» – тот самый, стрельба на котором была строго воспрещена, и вам расскажут всякие истории, например, про полковника южан, который скомандовал своим: «Храбрые техасцы, вперед!» – и повел их в штыковую атаку, в которой он был убит вместе с тремя четвертями своих солдат, и про генерала северян, которому ядро наполовину оторвало ногу, но который на носилках не лежал, а сидел и курил сигару, потому что думал, что это наилучший способ воодушевить его людей.

Что по-настоящему поражает сейчас, через добрых 150 лет после всего случившегося, так это полное впечатление, что обе армии с огромным ожесточением целых три дня сражались сами по себе, без командования.

Ну, положим, это не совсем так – если действий Мида действительно особо нигде не видно и все важнейшие распоряжения отдавали офицеры на местах, от командиров полков и выше, до командиров дивизий и корпусов, то Роберт Ли пытался что-то сделать, и, скажем, за лобовую атаку на позиции северян на третий день битвы, которая повлекла за собой огромные потери, ответственность несет именно он.

И все-таки сказанное – армии сражались сами по себе – остается правдой. Федеральная Армия Потомака, вступившая в бой с 88 тысячами человек, к концу третьего дня сражения потеряла 38 тысяч. Добрая треть из этого числа составляли отставшие, потерявшиеся и просто дезертиры – это было известным явлением, за дезертирство в армии северян даже расстреливали. Но все же федеральные войска устояли, и пробитые в их рядах бреши закрывались как бы сами собой, без особых распоряжений ставки.

Такая же картина была у южан. Армия Северной Виргинии потеряла почти треть своего состава, 23 тысячи человек из тех 75 тысяч, с которыми она выступила в поход; но ее полки раз за разом шли в атаку на позиции северян, даже если их истребляли чуть ли не целиком. Но всему есть предел. Роберт Ли оценил положение и решил, что единственный способ, которым он еще в состоянии принести пользу делу Конфедерации, – это отступление.

Армия Северной Виргинии, огородившись арьергардами и отправив вперед обозы с ранеными и больными, начала медленный отход на юг. Генерал Мид ее не прeследовал.

Примечания

1. Джеймс Юэлл Браун «Джеб» Стюарт – прозвище «Джеб» происходит из инициалов его имени (англ. James Ewell Brown «J.E.B.» Stuart).

О трудностях ведения войны в условиях демократии

I

Вести о Геттисберге достигли Вашингтона очень быстро – уже 4 июля Линкольн узнал, что трехдневное сражение в Пенсильвании завершилось и что армия Роберта Ли, по-видимому, разбита. Деталей не знал никто, все, что было известно, состояло из содержания нескольких коротких телеграмм, полученных военным министерством из Армии Потомака.

Ликование было полным. Белый дом выпустил специальное сообщение для прессы, подписанное Линкольном, в котором говорилось, что «в этот день нам следует возблагодарить Того, чьей волей – не нашей – свершилось случившееся…».

В своем роде это был парафраз слов, которыми в Европе предваряли сообщения о великих победах, с вознесением благодарности Всевышнему: «Не нам, не нам, но имени Твоему…»

7 июля Линкольн узнал о сдаче Виксбурга, и тоже из телеграммы. На этот раз она пришла не в военное министерство, а в министерство флота – ее отправил адмирал Дэвид Портер. Он командовал канонерками, приданными армии Гранта, и, по-видимому, сумел отправить кого-то вверх по Миссисипи, туда, где имелась действующая телеграфная линия.

Какое-то время казалось, что исход войны уже решен, и конец мятежа не за горами. Войска Конфедерации в походе на Пенсильванию перешли верховья реки Потомак, а после бурных дождей река разлилась, и Армия Северной Виргинии оказалась между Потомаком и войсками северян. Но генерал Мид не сдвинулся с места, и Ли сумел уйти обратно в Виргинию.

Линкольн был в полной ярости. Он написал Миду очень резкое письмо, которое начиналось словами благодарности за «замечательный успех…», но дальше не оставляло никаких сомнений в том, что президент считал бездействие генерала после битвы упущенной возможностью закончить войну: «…я не уверен, что вы понимаете размер несчастья, связанного с тем, что Ли сумел уйти. Он был в ваших руках, и в вашей воле было завершить начатое, что, в сочетании с нашими успехами в других местах, закончило бы войну. Теперь же она продлится, и неизвестно, на какое время. Золотая возможность оказалось упущенной, и я безмерно этим огорчен…»

Письмо, однако, не было отправлено. Линкольн даже его не подписал, оно так и осталось в архиве, и известно нам только благодаря его секретарю, которому оно было продиктовано, – он сохранил текст.

То ли Линкольн несколько остыл, то ли он подумал, что все-таки несправедливо обвинять Мида в упущениях. В конце концов, генерал принял командование всего за три дня до сражения, в ходе которого его армия понесла огромные потери, многие из лучших командиров в его подчинении были убиты или ранены. В такой ситуации, право же, трудно решиться на немедленный переход в наступление, особенно против Роберта Ли. В общем, письмо отправлено не было, и Мид узнал о недовольстве президента только через главнокомандующего, генерала Хэллека. Он немедленно предложил свою отставку. Ее отвергли – генерал получил «разъяснения», что его собирались не укорять, а всего лишь «поощрить к большей активности…». К середине июля 1863 года Линкольну в любом случае было не до воспитательных мер по отношению к генералу Миду, он оказался лицом к лицу с глубоким политическим кризисом.

В Нью-Йорке вспыхнул мятеж, направленный против закона о призыве.

II

Фильм «Банды Нью-Йорка» вышел в 2002 году и получил множество номинаций на «Оскар», но особого шума не наделал. Фабула фильма состоит в том, что в «плохой» части Нью-Йорка, где оседают бедняки-ирландцы, идет конфликт между ними и бандой «коренных», которой заправляет местный мясник. Taм вообще много всего наворочено – с мясником будет сражаться некий романтический герой, отца которого тот когда-то убил, и герою, понятное дело, теперь ничего не остается, как отомстить.

Если учесть, что кровь в фильме лилась рекой, а мстителя играл Леонардо Ди Каприо, заодно уж отбивший у своего врага подругу, то понятно, что публика в кинозалы так и ломилась.

Но отвлечемся от сюжета, сам по себе он нас сейчас не интересует, а обратим внимание вот на что: тут есть еще и политика. Потому что граждане, как-никак, голосуют и, как говорит местный политический воротила, «голосовать должны даже те, кто курит опиум…».

Он имеет в виду вполне конкретных посетителей китайских опиумных курилен, так что голоса свежеиспеченных граждан-ирландцев его тоже интересуют. В общем, долго рассказывать – но самое интересное в фильме то, чего там нет: Гражданская война Севера и Юга, которая идет не так уж далеко, в Пенсильвании, Виргинии и вокруг Вашингтона.

Она как бы даже и присутствует: прибывших с последним кораблем нищих иммигрантов встречают зазывающие объявления: «Три хороших кормежки в день!» – это вербовщики в федеральную армию. Солдат, кстати, не только кормят и одевают, им еще и платят 13 долларов в месяц. Hо это все остается за кадром, а суть дела в том, что в огромном, хаотическом городе, в котором все что-то производят, продают, покупают или просто воруют, система найма на военную службу – попросту один из видов бизнеса.

Все делается точно так же, как и все в этом городе, – следов государственной власти и не сыскать, потому что полиция в Нью-Йорке муниципальная, и уж кстати – никакой другой тут нет, а полицейские и сами не прочь при случае войти в долю с ворами, которых они предположительно должны ловить.

И вдруг, в один прекрасный погожий летний день, «дно Нью-Йорка» неожиданно взрывается. Но почему? Жизнь тут очень далека от буржуазных стандартов, но все вроде бы сыты, и пива хватает всем желающим, и тут даже балы устраивают, где барышни, воровки и проститутки, могут щегольнуть нарядными шалями.

А дело все в том, что федеральная власть провела закон о призыве – и его сочли нечестным. Ярость вызвал не только «налог кровью», который, собственно, нечестным и сочли, но и то, что принципе от него можно было откупиться. Всякий, вытянувший жребий на призыв, мог внести 300 долларов и нанять себе заместителя – ну, хотя бы из числа тех ирландцев, которые только что ступили на американскую землю и еще не имели гражданства. В качестве неграждан они не подлежали призыву, и это доводило местных старожилов, многие из которых голосовали за «ничегонезнаек», просто до исступления.

Местные «ничегонезнайки» сцепились на улицах с ирландцами, началась форменная резня и погромы, в ходе которых, кстати, громились не только питейные заведения и здания, принадлежащие муниципальным властям, но и детские приюты для «цветных». Поскольку в Нью-Йорке считалось, что война с Югом длится и длится только потому, что аболиционисты настаивают на освобождении негров, толпа начала обваливать их в смоле и перьях и вешать на фонарях. Трупы, случалось, еще и поджигали.

Мятеж длился четыре дня и был в конце концов подавлен федеральными войсками, которым пришлось применить даже артиллерию. Общее число жертв в точности неизвестно – оценочно от двухсот и до двух тысяч только убитыми. Верхняя цифра, скорее всего, преувеличение, но точное доказательство невозможно из-за отсутствия внятной статистики.

На предложение создать комиссию по расследованию Линкольн наложил вето. Дело, что называется, замели под ковер – президент посчитал, что не следует нарушать правила, согласно которому «Соединенным Штатам следовало в каждый отдельный момент времени иметь дело только с одним мятежoм…»

В середине июля 1863 года президент Линкольн yже был занят Гражданской войной с отделившимися от США штатами Юга – и затевать расследование мятежа в Нью-Йорке он не хотел совершенно категорически. С другой стороны, он столь же категорически отклонил предложение губернатора Нью-Йорка об исключении города из общих правил. Дело кончилось ничем.

Закон о призыве, как ни странно, в Нью-Йорке в дальнейшем выполнялся.

III

Для отказа от расследования у президента имелись хорошие основания. Федеральная власть в Соединенных Штатах имела на редкость малый «аппарат правления». B состав кабинета Линкольна входило всего семь министров, включая генерального почтмейстера, и лично у президента имелось два секретаря, которые помогали ему со всякого рода бумажными делами. Никаких местных префектов, готовых выполнять указания президента, в природе не существовало, и единственным механизмом исполнительной власти, который «выполнял приказы центра», была армия.

Нельзя сказать, что этот «административный ресурс» не использовался – отнюдь нет. В штате Кентукки имелось как бы законное гражданское правление, но тамошняя администрация сидела на своих местах только потому, что генерал Эмброуз Барнсайд ввел там военное положение и «сторонников примирения с КША» сажал в кутузку без особых церемоний.

Однако за полвека до описываемых событий один понимающий дело человек, по имени Наполеон Бонапарт, заметил, что штыки представляют собой полезный инструмент, но сидеть на них нельзя.

Штат Миссури в 1863 году представлял собой замечательный пример этой максимы в приложении к войне Севера и Юга. Мало того, что там имелось немало сторонников Конфедерации, которые вели партизанскую войну против сторонников Союза, но еще и «юнионисты» сами раскололись на «консерваторов» и «радикалов». Линкольн однажды обмолвился, что в случае свары между своими следует избегать такого положения, при котором одна из сторон вас все время хвалит, а другая все время ругает, – следует держаться середины. Эта политическая стратегия принесла ему успех во время президентских выборов 1860 года – все враждующие фракции считали его «наименьшим злом», но сейчас, в 1863-м, он был уже президентом, и от него ожидали не причинения «наименьшего зла», а обеспечения «наибольшей пользы».

Так что в результате в штате Миссури Линкольна поносили обе враждующие ветви республиканской партии, и, как он сам говорил, «у меня нет друзей в Миссури». Даже губернатор-республиканец, съездив в Вашингтон в надежде получить поддержку и не получив ее, сообщил своим сторонникам, что президент «…просто интриган, мелочный и лицемерный…».

Линкольн, что называется, пожал плечами. Он говорил, что еще мальчиком усвоил один урок: «…если во время пахоты наткнешься на пни со слишком глубокими корнями, a погода слишком мокрая, и их не сжечь – надо обойти пни плугом и пахать дальше…»

К сожалению, «пней» было слишком много. На осень 1863 года приходились местные выборы во многих штатах Севера. В частности, оспаривались посты губернаторов в Массачусетсе, Мэне, Пенсильвании, Висконсине, Миннесоте и Огайо. И для Линкольна в то время это представляло собой заботу номер один. В Пенсильвании, например, от демократов была выставлена кандидатура, Джорджа Вудворда, главы Верховного суда штата, который на предварительных слушаниях заявил, что «по конституционным соображениям сомневается в праве администрации вводить призыв…».

Поскольку примерно то же самое, только не словами, а кирпичами, «говорили» и в Нью-Йорке, следовало сделать все возможное, чтобы судья Вудворд не стал губернатором Вудвордом. В Огайо положение было еще тревожнее. Там кандидатом от демократов выступил хорошо нам знакомый Клемент Валлендайхэм.

IV

Конечно, сделал он это не сам – на территории США он подлежал бы немедленному аресту. Но к осени 1863 года Клемент Валлендайхэм перебрался в Канаду, в город Виндзор, и он позволил демократам Огайо использовать его имя как «заочного кандидата» на пост губернатора штата – правилами это не возбранялось. В случае успеха Валлендайхэмa администрация Линкольна получала бы истинную оплеуху от избирателей.

Линкольн говорил, что «обеспокоен результатами выборов 1863 года больше, чем он был озабочен выборами 1860-го, сделавшими его президентом…» – и его можно понять. Совершенно такая же картина, как в Огайо, складывалась и в Иллинойсе, и в Пенсильвании, а на фоне мятежа в Нью-Йорке в головы людей в Вашингтоне приходила мысль, что надо что-то делать. Непосредственно возможности центра повлиять на местные дела были ограниченны, но их использовали все, целиком и без остатка. На прореспубликанские настроения в армии можно было рассчитывать твердо. Поэтому солдатам родом из «проблемных» штатов щедро предоставляли отпуска, чтобы они могли навестить родных, а уж заодно и проголосовать за республиканцев[1].

Предприятиям в Пенсильвании посулили крупные военные заказы. Но, конечно, главные усилия по перевыборам республиканских кандидатов были предприняты на местах. В частности, газетчики нарыли материалы на судью Вудворда – оказывается, однажды, еще в 1860 году, он написал следующее: «…отделение от Союза не измена, и я не могу по справедливости осудить Юг. Я бы хотел, чтобы Пенсильвания могла сделать то же самое…»

Кандидатуры Вудворда и Валлендайхэмa были выставлены демократами до того, как пришли вести о победах при Виксбурге и Геттисберге, так что теперь, осенью 1863 года, их сторонникам было бы глупо нажимать на то, что весной 1863-го они оба объявили войну полной неудачей.

Поэтому упор делался на то, что республиканцы ведут дело к уравнению «белого труда» и «черного труда» и что «…каждый голос, поданный против них, будет подан в защиту белых от черных орд освобожденных рабов, по прихоти аболиционистов уже готовых нахлынуть на Север с Юга…».

К избирательной кампании присоединился и генерал Макклеллан. Он уже не состоял в армии и был в отставке, но, конечно, Линкольну хотел насолить как только мог. И он заявил, что, будь у него право на участие в выборах в Пенсильвании, он голосовал бы за Вудворда.

Демократы шли на выборы под лозунгом: «…если вы хотите видеть черных детей в ваших школах, черных присяжных в ваших судах, черные бюллетени в избирательных урнах ваших городов – голосуйте за республиканцев…»

На итоги голосования в Пенсильвании, однако, сильно повлияли два события. Во-первых, все помнили, что 18 июля 54-й массачусетский полк показал свою доблесть и верность делу Союза при неудачном штурме укреплений южан у Чарльстона. Полк был укомплектован неграми, командовали им офицеры-аболиционисты – и он потерял половину своего состава, но не отступил. Пресса в Бостоне и повсюду в Новой Англии широко писала об этом, и мужество солдат 54-го массачусетского заслужило им искреннее уважение не только на северо-востоке США.

Во-вторых, на настроения сильно повлиял мятеж в Нью-Йорке – и не в ту сторону, которой Линкольн опасался, а в противоположную. В итоге выборы 1863 года прошли для республиканцев благополучно.

Крайностей все-таки никто не хотел.

Примечания

1. Вообще-то, имелся механизм голосования по открепительным талонам, и армия проголосовала так, как от нее и ожидали – в Пенсильвании 94 % голосов солдат были поданы за республиканцев. Но, возможно, в Вашингтоне просто решили перестраховаться, и осенью 1863 года «отпуска для побывки на родину» давались очень широко.

Геттисбергская речь

I

В начале сентября 1863 года Чарльз Адамс, посол Соединенных Штатов в Лондоне, обратился к лорду Расселу, министру иностранных дел Великобритании, с письмом. В нем он выражал резкий протест против передачи заказчику двух судов, строящихся на британской верфи в Ливерпулe. Заказчиком была некая французская компания, которая официально действовала по поручению Его Светлейшего Высочества, паши Египта.

Какое, собственно, дело американскому послу до египетских заказов на британских верфях, за выполнением которых наблюдает французская фирма-посредник? Тем не менее, письмо требовало остановить сделку и содержало, в частности, такие в высшей мере недипломатические слова: «…было бы излишним для меня указывать Вашему Лордству, что это [передача судов] – акт войны…»

Лорд Рассел, однако, не очень удивился. На верфи Лэйрд действительно строились два судна, и, хотя технически они считались невооруженными, тем не менее, оба корабля были оснащены не только паровыми машинами, но и броней, и двумя поворачивающимися во все стороны бронебашнями. К тому же каждый из кораблей имел специальный таран на носу, помещенный чуть ниже ватерлинии. Этот «элемент конструкции» был оружием – при ударе тараном в борт любое деревянное судно сразу же шло ко дну.

В общем, это несомненно были военные суда, хоть пока и без пушек. Что же до «…французской фирмы, хлопочущей в интересах паши Египта…», то это была ширма в чистом виде. Корабли строились по заказу представителя Конфедерации Штатов Америки, мистера Буллока, и он самым серьезным образом рассчитывал вывести их в океан и заняться рейдами против торгового судоходства США.

Англия вмешиваться в войну на стороне Юга, в общем, не желала, а уж после Виксбурга и Геттисберга исчезла даже и тень такого намерения. Правительство и само собиралось запретить выход достраиваемых судов в море, так что письмо Адамса в этом смысле ничего, кроме раздражения, не добавило. Премьер-министр, лорд Палмерстон, в короткой записке к лорду Расселу рекомендовал ему послать Чарльза Адамса к черту. «Впрочем, – добавлял премьер, – сделайте это вежливо…»

Но суда в итоге все-таки были задержаны, и в США этот факт был воспринят как дипломатическая победа, по значению равная военной победе под Виксбургом.

Джеймс Буллок с сокрушенным сердцем перенес свои операции во Францию. Он думал вооружить там несколько судов для «коммерческой войны» против США и сильно надеялся на благожелательное отношение властей. Император Наполеон Третий совсем недавно, в июне 1863 года, свалил правительство в Мексике. Это было сделано вооруженной рукой – 35-тысячная французская армия вошла в Мехико в принципе по соглашению с лидерами местных крупных землевладельцев.

Предполагалось учредить Мексиканскую империю, снабженную даже и государем – предложение было сделано Максимилиану, эрцгерцогу Австрии и брату австрийского императора. Южане были в восторге – они надеялись на то, что в Мексике у них появится союзник. И одно время казалось, что их надежды готовы сбыться. Но к концу 1863 года намерения Наполеона Третьего изменились, и вовсе не потому, что ему подавались какие-то особые дипломатические протесты со стороны США. Просто в Техасе, на самой границе с Мексикой, вдруг показались федеральные войска.

II

В 1860 году Авраам Линкольн был частным лицом. Да, конечно, он был «…одним из трех лучших юристов Иллинойса…», но в Иллинойсе занимались и другими делами, и Линкольн был всего лишь политиком местного разлива. Припомним, что в США в 1860 году имелось 30 штатов, что в каждом из них имелось минимум три важных человека – губернатор штата и два сенатора, предcтaвляющих этот штат в верхней палате конгрессa, в сенате – и мы увидим, что Авраам Линкольн в лучшем случае был «…одним из первой сотни…», да и в этой-то сотне принадлежал разве что к последнему десятку.

Взметнувшаяся волна «революции республиканцев» вынесла его на самый верх – он, политик даже не второго, а третьего ряда, оказался фигурой, на которой могли согласиться и бывшие виги, и аболиционисты Новой Англии, и «нечегонезнайки», и даже новые иммигранты-католики. Линкольн вступил в должность президента США в 1861 году в тот момент, когда волна «превентивной контрреволюции южан», поднявшаяся на Юге, смела единство Союза, расколола страну пополам и развалила надвое даже ту крошечную регулярную армию, которая имелась у США.

Осенью 1863 года Авраам Линкольн, президент США и главнокомадующий всеми вооруженными силами федералов, по отношению к Европе был «Императором Запада»[1], человеком, который повелевал неисчислимым флотом и несметными армиями.

Когда в сентябре 1863-го федеральная армия генерала Розенкранца оказалась пойманной южанами в ловушку в горах Теннесси, у Чаттануги, военное министерство США с санкции президента железными дорогами за одну неделю перебросило 20 тысяч человек, с 5 тысячами лошадей, с пушками и с полным снаряжением в Теннесси, за 2000 километров от Вашингтона.

Этот неслыханный доселе маневр – молниеносную переброску целой армии за две тысячи километров – понимающие дело люди обсуждали во все деталях и соглашались только в том, что сделать это было невозможно. Но это было сделано, и армия Розенкранца была спасена от неминуемого разгрома, а к ноябрю ей на выручку подошел Грант – и оказалось, что у Юга вырвана из рук верная победа. Это был серьезный аргумент в пользу невмешательства в американские дела в глазах многих влиятельных людей в Европе, в том числе и Наполеона Третьего, императора Франции. И он как-то заметно охладел к эмиссарам Джефферсона Дэвиса в Париже, и идея взаимного признания Мексики и КША уже не казалась ему такой уж блестящей.

В США победы под Виксбургом и Геттисбергом очень подняли статус президента. Его уже не обзывали «имбецилом», а к Белому дому являлись целые делегации граждан, требовавших, чтобы «Линкольн произнес речь…».

От него, собственно, чего-то в этом духе ожидали, и не случайные прохожие, устроившие импровизированную манифестацию, а серьезные и влиятельные люди, вроде губернатора штата Иллинойс. Он писал Линкольну, что хорошо бы издать какую-нибудь брошюру, в которой президент изложил бы широкой публике свои взгляды на цели продолжающейся войны – это было бы важно. А надо знать, что совсем недавно тот же самый губернатор сообщал Линкольну, что такие-то и такие-то меры были бы «полезны для вашего будущего преемника…», то есть предполагал как нечто само собой разумеющееся, что Линкольн на второй срок не будет даже и претендовать.

Ну, осенью 1863-го губернатор больше так не думал. «Чикаго Трибьюн», еще недавно крывшая Линкольна почем зря, сейчас называла его «…самым популярным человеком Соединенных Штатов…». А в ноябре 1863-го Линкольн получил письмо от Эдварда Эверетта. Мистер Эверетт, бывший сенатор, бывший государственный секретарь США и бывший президент Гарвардского университета, должен был произнести речь на заново устроенном кладбище под Геттисбергом, где должны были похоронить солдат Севера и Юга, погибших в великой битве.

Так вот, Эдвард Эверетт пригласил на эту церемонию президента. Ему пришлa в голову мысль, что хорошо бы Линкольну, как главе исполнительной ветви власти в США, почтить своим приездом память погибших и, может быть, при освящении кладбища даже произнести несколько приличествующих случаю слов?

Линкольн предложение принял.

III

Слово «адрес» в современном русском языке прижилось уже настолько, что его даже несколько странно вдруг обнаружить в «Словаре иностранных слов». Тем не менее, оно там присутствует, и написано там вот что:

«…адрес [фр. edresse] – 1) местожительство определенного лица или местонахождение учреждения, предприятия, организации и т. д.; обозначение местожительства или местонахождения получателя на почтовом отправлении; 2) письменное приветствие, поздравление какому-л. лицу или учреждению, организации, гл. обр. по случаю юбилея; 3) код, определяющий местоположение информации в электронной вычислительной машине…»

По-русски слово «адрес» в первую очередь означает «местожительство определенного лица или местонахождение учреждения, предприятия, организации…» — и уж только иногда, для людей, имеющих дело с компьютерами с их, так сказать, «кухонной» стороны, это может еще и значить «…местоположение информации в электронной вычислительной машине…».

«Адрес» в значении речи, обращенной к какой-то аудитории по какому-то определенному случаю, в русском языке употребляется очень редко – но в английском это не так. И речь Линкольна, произнесенная им 19 ноября 1863 года, в Америке известна как «Gettysburg Address» – «Геттисбергский адрес». Это самая знаменитая речь во всей истории США.

Есть бесчисленное количество ее разборов, со ссылками и на Фукидида[2], и на «Библию короля Джеймса»[3], и еще бог знает на что. Речь эта коротка. Как говорит в своем разборе Джэймс Макферсон, видный историк из Оксфорда, «…в «Геттисбергской речи» Линкольна всего 272 слова элегантной прозы и ее можно произнести за две минуты…».

Дальше Макферсон говорит, что она очень искусно построена: в ней имеется три параллельных набора образов, соединенных в одно неразрывное рассуждение: «прошлое, настоящее и будущее» сплетены вместе со словами «континент, нация, поле битвы», и к этому добавлены «рождение, смерть и возрождение».

Похоже на структуру хорошего стихотворения, правда? И как известно, всякое хорошее стихотворение безумно трудно перевести на другой язык. Вот как раз такая история и приключилась с «Геттисбергской речью» – я не сумел найти ни единого русского перевода, который был бы адекватен оригиналу.

Для демонстрации этого утверждения мы можем просто взять первое предложение – вот как оно выглядит по-русски:

«…Восемь десятков и семь лет назад наши отцы образовали на этом континенте новую нацию, зачатую в свободе и верящую в то, что все люди рождены равными…»

Но в английском тексте нет никаких «десятков лет» – там написано вот что: «…Four score and seven years ago…», в буквальном переводе «…четыре двадцатерика и семь лет назад…» Линкольн берет старинное, еще англосаксонское слово «score», «двадцатерик», использованное в качестве синонима к слову «множество», и его речь сразу приобретает какие-то действительно библейские коннотации.

Все остальное – в том же духе. То, что по-русски звучит неуклюжей банальностью – «…нация, зачатая в свободе и верящая в то, что все люди рождены равными…» – по-английски звучит совсем иначе. Это торжественный гимн: «…Наши Отцы Принесли на Этот Континент Новую Нацию, Посвятившую Себя Утверждению Того, что Все Люди Созданы Равными…»

В общем, в попытке передать текст «Геттисбергской речи» Линкольна мы будем в основном следовать замечательному переводу В. Набокова. Hо все же обратим внимание на то, что эти «scores» им проигнорированы. Он выбросил даже упоминание о лишних, по его мнению, семи годах и написал просто:

«…Восемьдесят лет тому назад наши праотцы породили на этом материке новую нацию…»

IV

Линкольн, сказав сначала о как бы подчеркнуто давних временах Американской революции и основания новой нации, далее перешел к современности:

«…Ныне мы ведем великую Гражданскую войну, подвергающую испытанию вопрос, может ли эта нация или любая другая нация, так зачатая и тому посвященная, долго просуществовать. Мы сошлись на поле одной из великих битв этой войны.

Мы пришли освятить часть этого поля, как место последнего упокоения тех, кто отдал жизнь свою, чтобы эта нация могла жить. Такое действие нам вполне подобает и приличествует…»

И далее он говорит своим слушателям, что все, что они могут сделать, бледнеет перед тем, что сделали люди, павшие здесь в великой битве:

«…Мужественные люди, – живые и мертвые, – здесь боровшиеся, уже освятили его, далеко превысив при этом все, что мы с нашими слабыми силами могли бы прибавить или отнять. Мир мало заметит и не запомнит надолго то, что мы здесь говорим, но он никогда не сможет забыть то, что они здесь совершили…»

А живым следует посвятить себя тому, чтобы смерть погибших не стала тщетной. И в конце речи президент выражает надежду, что «эта нация с помощью Божией обретет новое рождение свободы; и что правление народное, народом и для народа не сгинет с лица земли…».

Последняя фраза по-русски известна в разных вариантах. Вариант Набокова мы привели, но есть и другая версия: «Правление народа, посредством народа и для народа». В Америке она стала пословицей.

Примечания

1. Это словечко – определение президента США как «Императора Запада» – впервые пустил в оборот Уинстон Черчилль. Он называл так президента Рузвельта во время их встречи в Касабланке в годы Второй мировой войны.

2. Фукидид (др. – греч. Θουκυδίδης) – великий греческий историк, его молодость совпала с веком Перикла: он был современником Еврипида, софистов, Сократа. Написал «Историю Пелопоннесской войны», современником и очевидцем которой он был.

3. Библия короля Якова (Джеймса) (англ. King James Version, KJV) – перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.

Изнанка политики

I

Если смотреть на политическую жизнь Соединенных Штатов в те далекие годы, то общая ее картинa сейчас, из начала второго десятилетия XXI века, кажется плоской и неинтересной.

Никакой интриги.

Ну, то есть понятно, что какие-то козни плелись, и коварства, конечно, имелись, но все это было очень ограниченно и малоинтересно, и не потому, что политики были такими уж простодушными. Ho в отсутствие того, что в современном русском языке называется «вертикалью», политикy надо было взывать не к суверену, а к общественному мнению.

Как же это делается?

У Б. Пастернака есть сильное стихотворение о Ленине[1]. Поэт рисует там портрет вождя народа, произносящего речь:

Он был как выпад на рапире.

Гонясь за высказанным вслед,

Он гнул свое, пиджак топыря

И пяля передки штиблет.

Слова могли быть о мазуте,

Но корпуса его изгиб

Дышал полетом голой сути,

Прорвавшей глупый слой лузги.

И эта голая картавость

Отчитывалась вслух во всем,

Что кровью былей начерталось:

Он был их звуковым лицом.

Столетий завистью завистлив,

Ревнив их ревностью одной,

Он управлял теченьем мыслей

И только потому страной.

Mощнейшие стихи, не правда ли? Особенно последние строки:

Он управлял теченьем мыслей

И только потому страной.

Но если мы отложим эмоциональную увлеченность в сторону, а включим трезвый рассудок и окинем сказанное холодным взглядом, мы увидим очевидную ошибку: управлять теченьем мысли целой страны Ленин никак не мог. Для этого нужен огромный механизм средств массовой информации, да еще и сосредоточенный в одних руках. И в придачу к нему нужен мощный механизм подавления всевозможных отклонений от заданного направления. Так что где-нибудь в 1918 году Ленин чисто физически не мог «управлять теченьем мыслей…».

Hо он мог их выражать.

Вот нечто подобное и происходило в США с Авраамом Линкольном во время Гражданской войны. Север дрался с Югом не потому, что его как-то вели или подталкивали, а по собственной свободной воле[2]. Так что слова Линкольна в его «Геттисбергской речи» о «…правлении народа, посредством народа и для народа…» по сути своей совершенно верны.

Однако Линкольн в рамках той политической и социальной системы, в которой он жил и действовал, был все-таки искусным политиком, а не «щепкой на гребне волны Истории…».

Он не только угадывал направление всей суммы политических векторов, существовавших в то время на севере США, но и влиял на них, и в его знаменитой речи есть некий подтекст, который нам неясен, но современникам был виден и понятен.

Можно привести интересный пример в защиту этого положения – в Нью-Йорке были сильны демократы. Они в принципе стояли за единство Союза, но к администрации Линкольна относились весьма критически. Так вот, в газете «Нью-Йорк Уорлд» по поводу «Геттисбергской речи» было сказано, что она «показывает или огромное невежество президента, или ловкий политический подлог…», и далее указывалось, что Соединенные Штаты Америки как государство были созданы не Декларацией независимости, а Конституцией. И что, следовательно, слова о том, что «все люди созданы равными», взятые Линкольном из Декларации независимости, к США как к государству неприменимы. Тут следует руководствоваться только Конституцией, а там по поводу равенства всех людей нет ни единого слова.

Газета демократов «Чикаго Трибьюн», выходившая в Иллинойсе, родном штате Линкольна, по поводу «Геттисбергской речи» президента выражалась и вовсе лапидарно: «Линкольн меняет цели войны».

II

Вообще говоря, газета не ошибалась. Линкольн действительно менял цели войны. Он был юристом, так что разницу между Декларацией независимости и Конституцией вполне понимал. Но он твердо решил сделать отмену рабства необратимой и полагал, что сможет этого добиться.

Осенью 1863 года президент занимал положение, совершенно несравнимое с тем, которое было даже весной этого года, – череда военных, дипломатических и политических успехов сильно подняла его статус. Победа под Геттисбергом, хотя и не окончилась полным разгромом южан, значила очень много, запрет британского правительства на полулегальную поставку кораблей для КША рассматривался как «второй Виксбург», наконец, в порты Соединенных Штатов с визитом прибыли русские военные корабли.

Раз уж мы говорим тут об изнанке политических событий, то у этого «…дружественного визита…» русских моряков в Нью-Йорк и в Сан-Франциско тоже имелась некая изнанка. B 1863 году в русской Польше вспыхнуло восстание, его подавляли оружием, в Англии, Франции и Австрии поговаривали о том, что мятежным полякам следовало бы помочь, – и русское правительство озаботилось посылкой двух своих эскадр в порты США.

Официально – с дружественным визитом. Неофициально – как угрозу Англии, для возможного использования их против английской морской торговли.

Так вот – журналист, утверждавший, что у «Геттисбергской речи» Линкольна есть некая скрытая цель, оказался человеком проницательным. Он буквально подслушал мысли президента. Начиная со второй половины 1863 года, когда конечный исход войны уже сомнений не вызывал, Линкольна все больше и больше занимала мысль о целях войны и об условиях заключения мира. Было понятно, что прежние отношения Севера и Юга разрушены бесповоротно и что нужна какая-то новая основа. Ее следовало построить заново – но как?

Что должно быть руководящей политической мыслью этой «реконструкции»?

Понятно, что президент в своих размышлениях на эту тему был не одинок. В условиях свободной прессы и политической свободы к концу 1863 года в газетах Севера озвучивались самые разные мнения. Бывший мэр Нью-Йорка, Фернандо Вуд, известный своими симпатиями к Конфедерации, предлагал следующее решение:

1. Линкольн отзывает свою «Прокламацию об освобождении».

2. Южанам, сражавшимся на стороне КША, предлагается полная амнистия.

3. Штаты Юга заново посылают своих представителей в палату представителей и в сенат.

4. Союз объявляется восстановленным.

Это, в общем, поддерживалось и всей партией демократов. У республиканцев единой позиции не было. Консерваторы стояли за то, чтобы единство Союза было восстановлено во всей своей силе, и пожалуй, «Прокламация…» должна была все-таки оставаться в силе, – никакого рабства в США быть больше не должно. Но во всем прочем они были готовы предоставить Югу самые щедрые условия мира. Государственный секретарь Сьюард вообще часто говорил, что никаких условий и вовсе не надо – амнистия всем, и дело с концом.

Что до освобожденных рабов, то их предполагалось депортировать обратно в Африку, если понадобится, даже принудительно. Такой точки зрения держался, например, Монтгомери Блэйр, министр почты[3] в кабинете Линкольна. Наконец, были республиканцы-радикалы. Они стояли за «полную реорганизацию Юга…». Тадеуш Стивенс, как-никак, не уличный агитатор, а глава мощнейшего комитета конгресса, ведавшего кокретными деталями организации бюджета[4], предлагал обращаться с южными штатами как с «завоеванной территорией, законы которой определяются острием штыка…».

Чарльз Самнер из Новой Англии предлагал провозгласить Юг «территорией под юрисдикцией конгресса…» – это предполагало лишение полномочий всех местных органов власти, отмену существующих актов, дающих право на владение землей, и перераспределение земельной и прочей собственности в пользу всех обездоленных граждан, например, всех бедных белых граждан Юга, всех бывших рабов и, наконец, в пользу «…героических солдат федеральной армии, сражавшейся за свободу…».

Можно себе представить, какие просторы для грабежа и произвола это предложение открывало само по себе, а к тому же тут имелся и еще один мотив. Правда, вслух он не выговаривался, но где-то на заднем плане нависал огромной тенью. Дело в том, что организацией новых, только что приобретенных национальных территорий занималась законодательная, а не исполнительная ветвь власти. То есть, иными словами, – конгресс, а не президент.

А в конгрессе – вне зависимости от личного отношения отдельных конгрессменов к данному конкретному президенту, Аврааму Линкольну, – имелась идея, что война слишком усиливает президентство и что слишком многие решения принимаются исполнительной властью без оглядки на власть законодательную. Понятно, что военные губернаторы на территориях, отнятых к этому времени у КША, испытывали совершенно обратные чувства – у них было впечатление, что конгресс мешает проведению в жизнь тех административных мер, которые они считали наилучшими.

И вот Линкольну предстояло найти некий средний путь среди всех этих пестрых, резких и взаимоисключающих взглядов – и сделать это так, чтобы в «лагере победителей» не возникло новой смуты, на этот раз между собой.

Задача, что и говорить, была нелегкой.

III

Однако он с ней справился. Пpокламацию Линкольна от 8 декабря 1863 года его секретари называли «…Божьим Чудом, ибо воистину львы улеглись бок о бок с ягнятами…».

Консерваторам было обещано, что никаких покушений на права восставших штатов не будет. Права штатов понимались в смысле определения их границ, их внутренних разделений на графства, их конституций и базовых законов, а также права их граждан на владение собственностью. А уж заодно – и при этом без единого слова, сказанного сгоряча, – отводились притязания конгресса на управление Югом как национальной территорией.

«Прокламация об освобождении» оставалась в силе – рабы изымались из собственности их бывших владельцев и становились свободными. Но в послании конгрессу делалась на этот счет некая оговорка – прокламация остается в силе до тех пор, пока ее не отменит конгресс или пока Верховный суд не признает ее незаконной.

Это было важной уступкой тем, кто был недоволен введением чрезвычайного положения в некоторых штатах. Там местная власть зависела от военных губернаторов, назначаемых президентом. И Линкольн как бы давал понять, что конечное решение все-таки будет вынесено не президентским распоряжением, а суждением Верховного суда.

Но многое получили и радикалы.

В предлагаемой Линкольном программе южанам было поставлено жесткое условие – они были обязаны принять условие освобождения рабов. Да, в будущем у них сохранялось право оспорить это решение в суде, но все понимали, что «чашку, разбитую вдребезги, обратно уже не склеишь…». Южане были обязаны принести присягу верности Союзу в обмен на полную амнистию. Из амнистии, однако, исключались лица, занимавшие высокие посты в конгрессе, администрации или армии КША.

Этим снимался вопрос о том, что делать с видными политиками Юга. Скажем, президенту КША Джефферсону Дэвису не предоставлялась возможность принести клятву лояльности Союзу – чего он, конечно, никогда бы не сделал. Ho его бывшим врагам не xoтeлось бы заседать в сенате вместе с ним. Это было бы трудно даже наиболее миролюбивым из них, вроде государственного секретаря Сьюарда.

Было добавлено положение о том, что те штаты Юга, которые уже как бы вернулись в лоно Союза, могут выдвигать своих сенаторов и конгрессменов для участия в делах США. И критерий им назначался самый мягкий – штат считался «вернувшимся», если 10 % его жителей признавали Союз, отменяли рабство и были готовы голосовать на новых выборах. В первую очередь тут имелась в виду Луизиана – федеральные войска контролировали далеко не всю ее территорию, но Новый Орлеан удерживался прочно. А уж в Новом Орлеане наскрести «…10 % населения Луизианы…» было нетрудно, и за рабство там не держались. В городе было полным-полно мулатов, людей вполне образованных и состоятельных, и они в обмен на предоставление им полных гражданских прав были готовы поддержать все, что от них требовали из Вашингтона.

В общем, после публикации «Прокламации…» о переустройстве Юга реакция была в основном положительной.

Линкольна хвалили. «Нью-Йорк Трибьюн» написала, что это прекрасный план и «с точки зрения баланса интересов всех заинтересованных сторон самый лучший со времен Джорджа Вашингтона…». А «Нью-Йорк Геральд» одобрила президента за его умеренность и готовность все-таки, в будущем, пересмотреть свои слишком радикальные планы об освобождении рабов.

Конечно, угодить на всех оказалось невозможно, и «Нью-Йорк Джорнэл оф Коммерс» сообщила своим читателям, что слова Линкольна, обращенные к конгрессу, не что иное, как «ukaze». Вы будете напрасно искать это слово в английских толковых словарях – это была калька с русского слова «указ», и редакция использовала его недаром. Имелось в виду подчеркнуть «авторитарный диктаторский тон послания…», которое скорее приличествовало бы самому авторитарному из всех монархов Европы, самодержцу Всероссийскому.

Что, конечно, было огромным, гротескным преувеличением – но мы же говорим о политической изнанке, не так ли?

Линкольн вряд ли сильно огорчился. Обвинение было настолько абсурдным, что урон нанесло скорее тем, кто это писал, чем тому, против которого статья была направлена. Но вот на статью в «Чикаго Трибьюн» он наверняка обратил самое серьезное внимание. Редактор этой газеты, Джозеф Медилл, который к Линкольну относился весьма критически и при случае ругал его почем зря, в декабре 1863 года смягчился настолько, что написал следующее:

«…Политическое будущее страны теперь начинает выглядеть яснее. Для того чтобы закончить войну и начать процесс реконструкции и восстановления, требуется человек, у которого имеется ясная голова, честный ум и чистые руки. И кто же способен довершить то, что начато, как не тот, кто вел дела до сих пор? Есть много достойнейших людей, выполнявших важные государственные дела, но мы можем найти лишь одного, на которого вся нация может положиться без тени сомнения.

И кто же это, как не добрый старый честный Эйб Линкольн?»

Все-таки мысли, высказанные Линкольном в его «Геттисбергской речи» и развитые им в декабрьском послании к конгрессу, возымели действие.

Теперь он мог начинать борьбу за номинацию на второй президентский срок.

Примечания

1. Стихотворение – отрывок из поэмы Б.Пастернака «Высокая болезнь».

2. На Юге, кстати, происходило то же самое.

3. United States Postmaster General – Главный Почтмейстер Соединенных Штатов. Сейчас название звучит несколько комически, но в те времена главный почтмейстер был одним из семи членов кабинета министров в администрации Линкольна. Пост, в своем роде, старше самих США. Он был учрежден сразу после принятия Декларации независимости и еще до того, как отделившиеся от Британской империи колонии Северной Америки образовали свой Союз. Первым генеральным почтмейстером был Бенджамен Франклин, один из «отцов-основателей» Соединенных Штатов.

4. House Ways and Means Committee – комитет конгресса, который в то время ведал всеми налогами и тарифами США. В настоящее время его функции расширены еще больше и включают в себя, например, и заботы о государственном социальном страховании граждан США.

Вопрос о втором сроке

I

Новая номинация на пост президента Линкольну была вовсе не гарантирована. Его полномочия истекали в конце 1864 года. Среди республиканцев было сколько угодно претендентов на выдвижение – и Сьюард, и Чейз, и уже бывший однажды кандидатом Фремонт, – короче говоря, шансы Линкольна были не так уж хороши. Начиная с восьмого президента США, Мартина Ван Бюрена[1], и кончая Джеймсом Бьюкененом[2], предшественником Линкольна и пятнадцатым по счету президентом, срок пребывания высшего должностного лица государства в Белом доме не превышал четырех лет.

K 1864 году это уже рассматривалось как некий обычай.

Далее, Линкольн вовсе не был некоей «незыблемой скалой, об которую разбивались все волны…». Родственные связи его жены были на Юге, и как раз в декабре 1863 года сводная сестра Мэри Линкольн, Эмили Тодд Хелм, гостила в Белом доме на пути в Кентукки. Проблема с миссис Хелм заключалась в том, что она была не только близкой родственницей четы Линкольнов, но и вдовой генерала Конфедерации Бенджамена Хелма, убитого в Теннесси, в сражении с федеральными войсками.

Потеряв и мужа, и все средства к существованию, она пыталась как-то добраться до родительского дома – и у кого же ей было искать приюта, как не у собственной сестры?

Но не все в Вашингтоне одобряли то, что «леди с Юга…», которая к тому же и не скрывала своих политических взглядов, живет под кровом президента. И генерал Дэниел Сиклс, потерявший ногу в сражении под Геттисбергом, сказал Линкольну, что «негоже ему укрывать мятежников…». Президент ответил, что они с женой давно уж завели обычай принимать в своем доме всех, кого им заблагорассудится, и не нуждаются в этом смысле ни в совете, ни в помощи.

Однако миссис Хелм не стала задерживаться в Вашингтоне – она отправилась к родным в Кентукки, хотя для этого надо было пересечь линию фронта. Hy, eй выписали пропуск и что-то вроде охранной грамоты, и на этом все и кончилось. Президент США уже не укрывал мятежников у себя в доме.

Эта история, несомненно, оставила свои следы. Еще до того, как она случилась, в ноябре, за добрый месяц до «инцидента с неправильной родней…», Линкольн заболел. Hекоторое время его доктор опасался, что у президента «мягкий случай кори…». В те времена это могло быть опасной болезнью. Выслушав врача, Линкольн сказал, что сам-то он не беспокоится – «…ведь в случае смерти он сумеет наконец-то угодить решительно всем, и на Севере, и на Юге…».

В общем, иллюзий насчет всенародной любви у него не было. Аболиционисты, в частности, были им недовольны. Они опасались, что Линкольн может заключить мир, не уничтожив рабства.

В Айове, на съезде тамошних сторонников этой партии, Линкольна называли «незначительным человеком, который только и делает, что сует палки в колеса революции освобождения…».

Так что слова о том, что «все люди созданы равными…», попали в «Геттисбергскую речь», скорее всего, с прицелом на них.

Республиканцы из числа немецких католиков обвиняли президента в том, что он склоняется к позиции «ничегоне-знаек» – которые, в свою очередь, винили его в пристрастии к «…понаехавшим…». Наконец, влиятельнейшие люди и в сенате, и в палате представителей, и в кругах промышленников и банкиров были уверены в некомпетентности всей команды Линкольна, как, впрочем, и в некомпетентности самого президента. Разве сам факт того, что война 20 миллионов северян против 5 миллионов белых южан шла уже третий год, не служил этому очевиднейшим доказательством?

Нет, борьба Линкольна за новую номинацию не обещала быть легкой.

II

Она началась в конгрессе, и вопрос, который там обсуждался, вроде бы никакого отношения к номинации Линкольна не имел.

Два конгрессмена, Уэйд и Дэвис, внесли законопроект, который должен был поднять планку для штатов Юга, восстанавливающих свое членство в Союзе. Если, согласно президенту Линкольну, им требовалось представить всего лишь 10 % жителей, готовых принести клятву верности США, то конгрессмены настаивали на 50 %. И еще они хотели, чтобы изменения в конституциях штатов были сделаны еще до того, как новые сенаторы и конгрессмены от Луизианы, Арканзаса и Теннесси будут избраны, а право на участие в выборах должно было быть ограничено и предоставлено только тем лицам, которые принесут клятву в том, что в делах Конфедерации они участвовали только потому, что были к этому вынуждены.

Складывалось впечатление, что весь законопроект был намеренно построен таким образом, чтобы максимально затруднить восстановление членства штатов Юга в США – и так оно и было. Весь расчет строился на том, чтобы максимально затормозить начало работы реконструкции Юга и сделать так, чтобы она началась только после окончания войны.

Тогда силою вещей чрезвычайные полномочия президента истекли бы, и реконструкция шла бы «под руководством законодателей…», то есть не президента, а конгресса.

Линкольн наложил на этот законопроект вето.

Причем он сделал это ловко – формально вето не накладывалось, а просто не подписал предложенный ему закон и «…положил его в карман…», как тогда говорилось. По закону, он имел на это право.

Eго запрет мог быть отменен двумя третями голосов членов конгресса.

Но, поскольку сделано это было в самом конце сессии заседаний и конгресс уже начал расходиться, законодатели не сумели ничего сделать. Конечно, президент Линкольн был слишком хорошим политиком для того, чтобы просто «убить» закон, никак не объясняя своих действий.

Отнюдь нет – он даже сделал специальное заявление по этому поводу.

Заявление было построено на хитро придуманной основе, которую мог измыслить только юрист. В нем говорилось, что президент не согласен с тем, что конгресс имеет право произвольно менять конституции южных штатов. Ведь это означало бы признание того, что они действительно вышли из Союза – чего никогда не было, по крайней мере, с точки зрения закона.

Но как же тогда искоренить рабство?

У Линкольна был готов ответ на этот вопрос – законным средством искоренения должна была послужить специальная поправка к Конституции, тринадцатая по счету[3]. А поскольку поправка находится все еще в стадии обсуждения, то текущие вопросы, связанные с реконструкцией, должны решаться исполнительной властью. Kак и полагается по Конституции.

Этот ловкий маневр не оставлял авторам законопроекта никаких шансов добиться своего – по крайней мере до следующей сессии заседаний конгресса. И тогда они выпустили в свет собственное заявление. В нем Линкольн обвинялся в тяжком грехе узурпации власти. А еще это его вето, которое якобы и не вето, а всего лишь отказ в подписи, есть нарушение всех прав человечества и всех принципов республиканского правления. Президент, который ведет себя подобным образом, должен быть замещен кем-то, кто лучше него понимает принципы.

И такой человек есть – это Сэлмон Чейз, глава казначейства.

III

В том пестром конгломерате различных фракций, который сложился к 1860 году под названием «республиканской партии», было несколько человек, которые считали, что они куда более достойны поста президента, чем Авраам Линкольн. Одним из них был государственный секретарь Сьюард, но к концу 1863 года он уже примирился с тем фактом, что в администрации Линкольна главным человеком является все-таки Линкольн.

Сэлмон Чейз, глава казначейства, к такому заключению так и не пришел.

В ноябре 1863 года в своем как бы частном письме, которое, тем не менее, стало известно публике, он написал следующее:

«…Я думаю, что на следующий срок нам нужен человек, обладающий качествами, которых у теперешнего президента нет. Сам я не стремлюсь стать этим человеком и оставляю вопрос о выборе тем, кто в принципе согласен со мной в том, что такой человек должен быть найден…»

По тем временам это было веское заявление. Политику не подобало выдвигать самого себя на президентский пост – «…на него должен был пасть выбор народа…». Вот Сэлмон Чейз и говорил, что раз уж случилось так, что нынешний президент не подходит, то надо его сменить, и он, Сэлмон Чейз, готов предоставить выбор другого, более правильного человека людям здравомыслящим, думающим примерно так, как думает и он. А сам он стать этим выбором как бы и не стремится…

Все это было, конечно, совершенно прозрачно. Чейз, наверное, действительно мог бы быть хорошим президентом, и он действительно очень много сделал для того, чтобы казначейство США устояло и выдержало страшное бремя войны и могло как-то удовлетворять немыслимые по размерам запросы армии и военного флота – но один недостаток у него все-таки был.

Среди корреспондентов иностранных газет, которым приходилось иметь дело с Сэлмоном Чейзом, в ходу была такая шутка: «Глава казначейства США думает, что Святая Троица состоит из четырех персон».

У них не было сомнений в том, что в Троице наряду с Богом Отцом, Богом Сыном и Богом Святым Духом мистер Чейз видит и себя.

И в столкновении конгрессменов с Линкольном он увидел свой шанс. Был образован комитет, возглавляемый сенатором от Канзаса, Сэмюэлом Поумроем, который и запустил в обращение некий циркуляр, в котором говорилось: «…тенденции нынешнего президента к временным решениям, подходящим только к данному моменту, делают абсолютно необходимым следование принципу – «только один срок»…»

Короче говоря, на выборах 1864 года республиканцам понадобится новый человек – и понятно, что этот человек никем иным, кроме мистера Чейза, быть не может.

У Линкольна была одна интересная черта – чрезвычайно ловкий политик, он охотно играл роль «валенка», эдакого простодушного увальня с западной границы, который никаких тонкостей не понимает, а просто рубит правду-матку в меру своего разумения. Ничего более далекого от действительности нельзя было и вообразить.

Конечно, своей первой номинацией он был в немалой степени обязан случайности – разные фракции республиканцев избрали его по принципу «наименьшего зла», и их выбор мог бы пасть и на кого-то другого, но к 1863 году Авраам Линкольн двигался по политической сцене Соединенных Штатов с легкостью балетного танцора.

Конечно, все частные договоренности, которых он достиг к концу этого года, так на бумагу и не попали, но резкое выступление в конгрессе Фрэнка Блэйра по поводу коррупции в казначействе, связанной с лицензиями на продажу хлопка, явно не было случайным. Дело тут в том, что Фрэнк Блэйр был, во-первых, братом Монтгомери Блэйра, главы почтовой службы США, а во-вторых – генерал-майором федеральной армии, ушедшим на время со службы и прибывшим в Вашингтон для того, чтобы занять свое место в конгрессе.

Семейство Блэйр входило в число верных сторонников Линкольна, Сэлмона Чейза не любило до крайности и в своей кампании против него получило поддержку в Пенсильвании. Тамошней политической машиной чуть ли не единолично управлял Кэмерон, бывший военный министр в кабинете Линкольна. Когда по его ведомству вскрылись хищения, Линкольн отправил его в почетную ссылку – послом в Петербург. К 1863 году Кэмерон вернулся в США и был благодарен президенту за то, что ссылка все-таки оказалась почетной. Он много чего понимал в вопросах хищений – и братья Блэйр получили в руки хорошо документированное досье на тему о том, как именно в казначействе устраивали выдачу лицензий на хлопок Луизианы.

В общем, в начале 1864 года Сэлмон Чейз объявил, что на любую попытку выдвинуть его в качестве кандидата на пост президента он решительно откажется, что к «циркуляру Поумроя» он не имеет никакого отношения и что вообще он немедленно подает в отставку с поста главы казначейства Соединенных Штатов.

Президент США, Авраам Линкольн, очень этому удивился.

Он заверил мистера Чейза, что президент слышал, конечно, какие-то неясные слухи о злоупотреблениях в подведомственном Чейзу ведомстве, но он лично не придает им никакого значения, его доверие к способностям и лояльности мистера Чейза остается неизменным, поэтому его отставку он отклоняет и просит его и дальше послужить стране – ибо это необходимо для общественного блага.

Вообще-то, помимо общественного блага, это было хорошо и для Линкольна. Съезд республиканской партии должен был состояться только летом, следовательно, только летом 1864 года президент мог бы знать наверняка, что его кандидатура будет номинирована на переизбрание. А до той поры Сэлмона Чейза было куда лучше держать в кабинете министров, чем вне его.

B оппозиции он был бы более опасен.

IV

Чейз был не единственным возможным конкурентом Линкольна. Назывались и другие имена – например, генерала Фремонта. Он уже был однажды, на выборах 1856 года, кандидатом от только формирующейся партии республиканцев, но проиграл демократу Бьюкенену. Линкольн поначалу дал ему высокий пост в армии, но и в числе «политических генералов» Фремонт оказался неудобен.

И вот сейчас, на пороге новой номинации, оставшийся без работы генерал просто пылал жаждой мести и собирался вымести из Белого дома выскочку Линкольна, не подходящего для должности президента. Он начал собирать внутрипартийную коалицию из аболиционистов и германских иммигрантов, среди которых он пользовался популярностью. Неизвестно, что смог бы сделать из этого материала более искусный политик, но Фремонт талантливым политиком не был. Его поманили коалицией с демократами, и он на эту наживку клюнул. В конце мая 1864 года в Кливленде собралась некая конвенция, провозгласившая себя «Радикальной демократической партией», с Фремонтом во главе. Но то, что он мыслил как альтернативу республиканцам, оказалось схемой демократической партии – она имитировала раскол в надежде оторвать крупный кусок республиканского электората с помощью Фремонта, а потом бросить его в пользу своего настоящего кандидата, генерала Макклеллана. К маю это было ясно всем, кроме Фремонта, – и на съезд в Кливленд не приехал ни один человек из числа влиятельных республиканцев. Так что дело лопнуло, так и не начавшись.

Помимо Фремонта, назывались и другие – например, военный губернатор Нового Орлеана, Батлер. Его Линкольн передвинул на некий тупиковый пост в армии, и эта кандидатура на политическом горизонте даже и не возникла.

В общем, Линкольн на съезде республиканской партии в июне 1864 года получил свою вторую номинацию единогласно. Единственный вопрос, который там действительно возник, заключался в выборе ему напарника. Ганнибал Хэмлин, вице-президент при Линкольне, никакой роли в управлении страной не играл. Упрекнуть его было не в чем, но и никаких эмоций ни у кого он не вызывал. А требовалось найти что-нибудь поярче. Желательно – из числа бывших демократов, твердо стоящих за Союз, и хорошо бы – родом из южных штатов.

Такой человек нашелся – это был Эндрю Джонсон. Он родился в бедности, в Северной Каролине. Был портным – и утверждают даже, что и впоследствии сам себе шил костюмы. Потом он переселился в Теннесси, где необыкновенно удачно женился – жена научила его грамоте. Он оказался способным человеком – очень быстро пошел вверх, занялся политикой и в итоге успел побывать и губернатором Теннесси, и сенатором от этого штата. Во время рокового раскола страны на Север и Юг оказался единственным из южных сенаторов, кто предпочел остаться на стороне Союза.

Весной 1862 года Линкольн назначил его военным губернатором Теннесси, с чином бригадного генерала – и в этом качестве он опять-таки показал себя как истинного, беспощадного «искоренителя измены…». Радикальные республиканцы посчитали, что ему можно доверять, – и съезд завершился. На выборы 1864 года республиканцы выходили со связкой Линкольн – Джонсон.

Линкольн выиграл битву за номинацию.

Примечания

1. Мартин Ван Бюрен (Martin Van Buren) – президент США (1837–1841).

2. Джеймс Бьюкенен (James Buchanan) – президент США (1857–1861).

3. Конституция США, поправка XIII:

«Раздел 1. В Соединенных Штатах или в каком-либо месте, подчиненном их юрисдикции, не должны существовать ни рабство, ни подневольное услужение, кроме случаев, когда это является наказанием за преступление, за которое лицо было надлежащим образом осуждено.

Раздел 2. Конгресс правомочен исполнять настоящую статью путем принятия соответствующего законодательства».

13-я поправка в своем роде – развитие положения, не попавшего в основной текст Конституции, но содержавшегося в Декларации независимости:

«…Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью…»

Ведение войны с должной энергией…

I

Есть такой анекдот: некий ирландец идет по улице Дублина и видит, что в баре происходит дикий скандал и драка. Летят бутылки, трещит разбиваемая мебель, из рaзбитых окон вылетают стулья и так далее. Немного поколебавшись, ирландец подходит к швейцару и вежливо спрашивает его: «Простите – это частная драка или постoронние тоже могут присоединиться?»

Легендарная ирландская драчливость в Джадсоне Килпатрике нашла свое идеальное воплощение – он был худ, мал ростом, нетерпелив и в свои неполные тридцать уже имел чин бригадного генерала[1] и командовал 3-й кавалерийской дивизией в составе Армии Потомака.

В штабе генерала Мида его звали не «Kilpatrick», a «Kill Cavalry» – игра слов, основанная на созвучии начала его фамилии со словом «Килл» – «убей» или «убийство», и этим прозвищем генерал Килпатрик был обязан двум обстоятельствам.

Во-первых, подчиненные ему части с точки зрения порядка и администрации управлялись плохо: хвосты и гривы коней по большей части были не расчесаны, кавалеристы одеты кое-как, и даже их карабины частенько бывали не чищены.

Во-вторых, люди Килпатрика неслись в атаку полным карьером, с саблями наголо, и никакой риск их при этом не останавливал. Соответственно, и потери у них были больше, чем у других, – но генерала Килпатрика это обстоятельство не смущало, потому что сам он, как правило, летел впереди.

Он, кстати, был человек не только безумно храбрый, но и безумно честолюбивый.

Его мечтой было стать губернатором его родного штата, Нью-Джерси – а уж после этого попытать счастья в надежде стать президентом США. Но пока суд да дело, он был готов удовлетвориться чином генерал-майора.

И вот для достижения этой промежуточной цели он и измыслил хитрый стратегический маневр: он пригласил к себе в гости, в свою главную квартиру у Бренди-Стэйшион (станция Бренди), целую группу сенаторов. Банкет был устроен на широкую ногу – станция Бренди оправдала свое название, бренди лилось рекой, как, впрочем, и виски. Сам генерал Килпатрик не пил, и даже не играл в карты, что для лихого офицера было и вовсе необычно, – но своих гостей он угощал на славу. И попутно рассказывал им о замечательной идее, которая у него появилась.

Он собирался устроить рейд в тыл войск КША, стоящих против фронта Армии Потомака. А целью рейда было бы достижение сразу двух целей: во-первых, освобождение пленных, содержавшихся в лагере недалеко от Ричмонда, во-вторых, распространение прокламации президента Линкольна, обещавшей прощение всем раскаявшимся мятежникам.

Кроме того, предполагалось, что само по себе появление федеральной кавалерии, идущей в бой с гимном «Слава, слава, aллилуй!», вызовет самые позитивные изменения в настроениях негров-рабов в Северной Виргинии.

Армия северян сейчас, в начале 1864 года, распевала так называемый «Боевой гимн Республики» (англ. The Battle Hymn of the Republic), в основе которого лежала музыка песни аболиционистов «Тело Джона Брауна» – того самого экстремиста, из Канзаса, который пытался взбунтовать рабов в Виргинии и которого повесили по приговору суда в 1859 году[2].

Начинался гимн так:

Пусть тело Джона Брауна гниет в могиле (3 раза),

Душа идет вперед!

Слава, слава, аллилуйя! Слава, слава, аллилуйя!

Слава, слава, аллилуйя! Душа идет вперед!

Он от нас в солдаты Божьей армии ушел! (3 раза)

Душа идет вперед!

В 1859 году Джон Браун, полубезумный человек с горстью последователей, пытался поднять восстание и освободить негров, ибо «рабство есть тяжкий, непростительный грех пред лицом Господним…». Он был осужден и повешен – и за него не заступился ни один человек. Сейчас, через неполных 5 лет после смерти, огромные армии в сотни тысяч человек шли в бой с песней, написанной в его честь.

Жизнь все-таки творит иногда удивитeльные чудеса.

II

Так вот, генерал Килпатрик хотел со своей кавалерией донести гимн «Тело Джона Брауна» до самых ворот Ричмонда и для этого-то и собирал у себя в штаб-квартире влиятельных людей из Вашингтона. Можно, конечно, задать законный вопрос – а почему он не обратился со своим предложением просто по командной цепочке? Он подчинялся командиру кавалерийского корпуса, генералу Алфреду Плезонтону. А тот, в свою очередь, – командующему Армией Потомака, генералу Миду. Ну, дальше шел главнокомандующий всеми сухопутными войсками США, генерал Хэллек – и Джадсон Килпатрик полагал, что это все слишком долгo. К тому же он подозревал, что к его проекту начальство отнесется без особого восторга, и хотел обратиться с ним «сразу на самый верх…». На практике это означало обращение непосредственно к Линкольну, что сделать официально было невозможно.

Но хороший стратег на то и мастер, что находит выход из трудной ситуации, не правда ли? И если официальный путь невозможен и бригадный генерал не может непосредственно обратиться к президенту, то президент-то вполне может обратиться к бригадному генералу? Надо только устроить так, чтобы он как-то стороной узнал о проекте. Вот потому-то и был устроен банкет, и народу там собралось немало, и всем и каждому было рассказано, каких замечательных результатов можно добиться, если взяться за дело с должной энергией.

Маневр генерала Килпатрика увенчался полным успехом. Буквально через несколько дней после пира в его штаб-квартире он получил приглашение к мистеру Стэнтону, в военное министерство.

Министр одобрил проект Килпатрика без долгого отлагательства. Вопрос, несомненно, обсуждался им с президентом, и Линкольн его в принципе одобрил, опять-таки в суть дела особо не вникая. Все, чего он добивался от своих генералов, сводилось к требованию действовать с необходимой энергией, – а уж как именно действовать, он предоставлял всецело их разумению. Но генералы, которых он нещадно понукал, довольно четко делились на два ярко выраженных типа. Первый из них, который можно назвать «осмотрительныe люди», прямо-таки олицетворял генерал Макклеллан. Он был крайне осторожен, все время твердил, что нужный момент еще не настал, требовал подкреплений – и не делал ровно ничего.

Второй тип представляли «удальцы»: первым из них был генерал Поуп, потом – последовавший за ним Эмброуз Бернсайд. Они не страшились ничего, бодро шли в бой – и неизменно терпели поражения. Потому что Роберт Ли был мастером своего дела, промахов своим противникам не прощал и бил их с удручающим постоянством.

Теперешний командующий Армией Потомака, генерал Мид, сумел сделать тактическую ничью в сражении с генералом Ли у Геттисберга. Стратегически это была огромная победа Севера, военные ресурсы КША оказались необратимо подорваны. Но никакого наступления федеральных войск вслед за Геттисбергом не последовало. Великая война Севера и Юга как бы застыла в неподвижности. Это было следствием множества причин, о которых мы поговорим чуть ниже. Но надо сказать сразу, что одной из них было поведение самого президента Линкольна. Уже поняв, что от Мида ему не удастся добиться активных действий, он его не заменил, а оставил на месте.

О том, почему он так поступил, мы тоже поговорим ниже, а пока отметим только, что за предложение Килпатрика президент ухватился обеими руками – разрешение ему было дано.

Генералу выделили 4000 кавалеристов – и пожелали удачи.

III

Конечно, протолкнуть через линию фронта крупный отряд кавалерии было делом нелегким, требовало содействия других частей Армии Потомака, и успех очень сильно зависел от того, насколько все это рискованное предприятие удастся удержать в строгом секрете. Генерал Килпатрик, надо сказать, в этом отношении начал неудачно – поскольку его замысел обсуждался на балу, через пару дней о нем говорили по всему Вашингтону.

Доказательством этого явился неожиданный визит, который нанес Килпатрику один совсем молодой офицер федеральной кавалерии.

Его звали Ульрих Дальгрен. В армию он попал в самом начале войны, и сразу в чине капитана. Дело тут в том, что Ульрих Дальгрен имел еще и превосходные связи: он был сыном адмирала Джона (Йоханна) Дальгрена[3], знаменитого артиллериста, изобретателя нового типа морского орудия, которое так и называли «Дальгрен». Сейчас адмирал командовал флотом, блокировавшим порт Чарльстон, был добрым другом президента Линкольна – и сыном своим гордился. Он считал, что его мальчик – настоящий солдат, с глубоким чувством долга.

Ульрих Дальгрен доказал, что отец гордился им не зря – он пошел не во флот, куда, казалось бы, ему был полный смысл поступить, а в кавалерию. И воевал так, что к тому времени, когда ему пошел 22-й год, он уже был полковником, самым молодым в армии США. Этот чин он получил за то, что в сражении под Геттисбергом сумел перехватить в тылу у конфедератов гонца, отправленного из Ричмонда президентом КША Джефферсоном Дэвисом генералу Ли. В письме говорилось, что подкреплений Ли не получит, их неоткуда взять – и эти сведения пригодились настолько, что Дальгрена-младшего тут же сделали полковником.

Помимо наград, Ульрих Дальгрен получал и раны. Через несколько дней после Геттисберга он был ранен опять. Paна оказалась настолько тяжелой, что потребовала ампутации ноги. Когда полковник Дальгрен несколько оправился от ранения, он решил, что это само по себе недостаточное основание для того, чтобы оставить путь чести и воинского долга, и решил вернуться в армию.

Кавалерист, в конце концов, и на протезе может управиться с лошадью, не так ли?

Когда до молодого Дальгрена дошли слухи о затеянном Килпатриком предприятии, он немедленно явился к генералу и предложил ему свои услуги. Тот взвесил сделанное ему предложение – и согласился.

Дальгрену было поручено командование авангардом численностью в 500 человек.

Экспедиция началась с большой удачи – демонстративное движение федеральных войск и затеянная ими перестрелка отвлекли внимание противника, и кавалерия Килпатрика сумела обойти правый фланг Армии Северной Виргинии и зайти ей в тыл. Первой целью были военные склады южан у железнодорожной станции Бивер Дам (Бобровая плотина) – их захватили и немедленно подожгли.

Дальше, однако, начались неприятности. Колонна федеральной кавалерии не могла долго оставаться «невидимой», слухи о ее движении разнеслись по округе. Началась стрельба из импровизированных засад, впереди по лесной дороге к Ричмонду стали устраивать завалы. Тем не менее, утром 1 марта 1864 года кавалеристы Килпатрика подошли на 7–8 километров к Ричмонду.

Bсе было готово к «большому броску», который с самого начала и затевался.

IV

Ну, и почти немедленно выяснилось, что сделать ничего нельзя. Вокруг Ричмонда были уже давно построены всевозможные фортификационные укрепления, и стреляли оттуда явно не клерки столичных ведомств, срочно мобилизованные в ополчение. Рейд Килпатрика шел уже третьи сутки, марш задержался из-за проливных дождей, внезапность была утеряна, к Ричмонду совершенно явно подтягивались кавалерийские части Армии Cеверной Виргинии – в общем, стало понятно, что следует уходить, и как можно быстрее.

Хуже всего было то, что отряд Дальгрена где-то потерялся.

Килпатрик отправил его отдельно, с целью внезапного нападения на лагерь военнопленных – по слухам, там южанами содержалось до 15 тысяч солдат федеральных войск. Дальгрен должен был каким-то образом их всех освободить и довести до линии фронта – а уж потом помочь в достижении основной цели рейда, атаке на Ричмонд.

План, конечно, был довольно фантастический. Каким образом пять сотен кавалеристов Дальгрена могли довести до линии фронта 15 тысяч измученных, голодных и безоружных людей без того, чтобы их всех не настигли преследователи?

Но все эти упущения в планировании так или иначе не возымели никакого значения, потому что никакого лагеря военнопленных Дальгрен не нашел. Вместо этого его люди наткнулись на виргинскую плантацию, принадлежавшую военному министру КША, Джеймсу Седдону.

Полковник Ульрих Дальгрен вошел в дом, и оказалось, что военного министра он не застал. Вместо него его принимала хозяйка дома, миссис Седдон. Когда полковник ей представился, она просто всплеснула руками. Как оказалось, его отец, Джон Дальгрен, когда-то был ее галантным кавалером, и они даже думали пожениться. Что-то им помешало, влюбленные расстались и пошли по жизни врозь, каждый своим путем – но миссис Седдон была просто счастлива видеть сына адмирала Дальгрена.

Мальчик был так похож на своего отца в молодости…

В общем, понятно, что военный рейд на неприятельскую территорию вылился в дружеский, почти семейный визит – хотя, конечно, накормить 500 людей и лошадей оказалось нелегко и при всем желании владелицы даже такого богатого имения, как плантация мистера Седдона.

Наутро стороны распрощались, отряд Дальгрена двинулся дальше, к своим, и оказалось, что по ходу марша ему необходимо как-то переправиться через довольно глубокую реку. Надо было найти брод – и местный паренек из числа невольников плантации Гучланд вызвался показать место, где конный мог бы пересечь реку, не замочив сапог. Ему посулили награду, кавалеристы двинулись в путь, и через два часа оказалось, что место брода они действительно нашли, но никакого брода там не было. Из-за дождей река разлилась так, что в нее и сунуться-то было опасно – поток мутной воды нес целые бревна, и с большой скоростью.

Ульрих Дальгрен заподозрил измену.

За ним уже гналась кавалерия конфедератов, надо было срочно что-то делать – и он принял решение разделить свой отряд на две части. Первую он отправил к Ричмонду, в надежде, что его люди сумеют соединиться с Килпатриком, вторую он возглавил сам и двинулся вверх по течению реки – он собирался увести погоню за собой.

Действовать надо было очень быстро, время не ждало. Полковник Дальгрен действовал с решительностью хорошего командира – он двинулся в путь сразу же, не медля, задержавшись только на минуту для совершенно неотложного дела.

Он велел вздернуть проводника и хотел лично проследить за тем, чтобы это было сделано, как подобает.

V

Ульрих Дальгрен сделал абсолютно все, что только можно было потребовать от офицера, оказавшегося в трудной ситуации. Та часть его отряда, которую он отправил на соединение с Килпатриком, действительно добралась до цели. С остальными людьми он сумел увести погоню за собой, все-таки нашел переправу и прикрывал своих, лично командуя арьергардом.

Он был последним человеком, который переправился на другой берег, и кто знает, может быть, даже смог бы все-таки уйти. В том, что он нарвался на засаду, винить было нельзя никого, а уж меньше всех – полковника Ульриха Дальгрена. Он, как и положено командиру, ехал во главе своего маленького отряда и был убит одним из первых – в него попало четыре пули, и он свалился с седла замертво. Его люди были или перебиты, или захвачены в плен, и «рейд Килпатрика» тем и окончился.

Он стоил федеральной армии 340 кавалеристов, около 1000 загубленных лошадей – и изрядной доли престижа.

Дело тут было не только в том, что полковник Ульрих Дальгрен оказался убит и весь его отряд погиб вместе с ним, но еще и в том, что газеты Юга раззвонили на весь белый свет, что «все, чего достигла кавалерия северян – это повешенный невольник, по имени Мартин, принадлежавший мистеру Дэвиду Мимсу, владельцу плантации Гучланд…».

Труп полковника Дальгрена привезли в Ричмонд и выставили на всеобщее обозрение. Деревяшку, заменявшую ему ногу, кто-то украл – видимо, в качестве сувенира. Кольцо с пальца убитого содрать не удалось, поэтому ему отрубили палец. Записные книжки, которые Ульрих Дальгрен вел во время рейда, сначала таинственно пропали, а потом не менее таинственно нашлись. Теперь в них были записи, из которых следовало, что он был послан с целью похищения президента, Джефферсона Дэвиса. Таким образом, его визит на плантацию военного министра КША, Седдона, приобрел зловещие черты – ну не ясно ли, что там-то он и рассчитывал захватить свою жертву?

В бумагах покойного нашлись, конечно, и инструкции командования федеральной армии о грабежах имущества мятежников и поджогах частных домов, которые полагалось осуществлять кавалерии США. В этой связи в газетах Ричмонда начались шумные дебаты на тему того, что пленных, захваченных во время разгрома отряда Ульриха Дальгрена, неплохо было бы повесить как обычных бандитов и грабителей.

Вопрос обсуждался совершенно серьезно, тем более что пара поджогов действительно имела место. Некоторые солдаты из отряда Дальгрена в неудачном выборе проводником места брода тоже усмотрели измену – и двое не поленились вернуться на плантацию Седдона и поджечь там конюшню.

Имело место и ограбление гусиной фермы – кавалеристы устроили состязание в том, кто из них более лихо подцепит гуся на саблю. Кто победил, неизвестно, но гусей на ферме не осталось…

Однако здравый смысл все-таки победил.

Генерал Роберт Ли указал своим коллегам, что как раз сейчас в газетах Севера идет дискуссия по похожему вопросу: а не повесить ли пойманных конфедератов, которые ограбили поезд в тылу Армии Потомака? И предрешать исход этих дебатов посредством вздергивания на виселицу захваченных северян как-то все-таки не хотелось.

В итоге дело кончилось тем, что на Север через парламентера были отправлены «бумаги Дальгрена» с вопросом: «Действительно ли таким образом правительство США собирается обращаться с гражданским населением?» Последовал ответ военного министра в кабинете Линкольна, Эдвина Стэнтона, что ничего подобного никогда не приказывалось. В ответном послании содержалась также просьба передать тело Ульриха Дальгрена его отцу для того, чтобы его можно было достойно похоронить.

Просьба была немедленно удовлетворена.

VI

Когда летом 1863 года федеральные войска после долгой полосы неудач и разочарований одержали наконец две крупные победы, при Виксбурге и при Геттисберге, можно было предположить, что дни КША сочтены, и для окончания войны нужен просто еще один энергичный толчок. Надо только скоординировать действия войск на Западе и на Востоке. Кто же должен сделать это? Поскольку генерал Хэллек, главнокомандующий сухопутными армиями Союза, Линкольном оценивался как человек, избегающий ответственности и недостаточно инициативный, ему следовало найти замену. У президента имелось два возможных кандидата – победитель при Геттисберге, генерал Мид, и победитель при Виксбурге, генерал Грант.

Мид к моменту битвы при Геттисберге состоял в своей должности всего четыре дня, в ходе сражения ничего выдающегося не сделал – Армия Потомака, можно сказать, сражалась сама – и противника преследовать не стал.

Грант командовал войсками на Миссисипи с самого начала, всю кампанию провел образцово, и не только взял неприступный «Гибралтар Запада», но и углубился на территорию противника, разбил армию, пытавшуюся выручить Виксбург, и, вообще, показал замечательный пример и энергии, и инициативы.

Казалось бы, все ясно? Надо назначить Гранта командующим и на востоке, и на западе, или уж в крайнем случае им следует заменить Мида в качестве командующего Армией Потомака? Но Линкольн тянул и тянул с этим вопросом с июля – августа 1863 года и вплоть до февраля 1864-го.

Причиной тому была политика.

Авраам Линкольн энергично добивался получения номинации от республиканцев на второй срок – и пока этот вопрос не был однозначно решен в его пользу, он не хотел создавать себе возможного конкурента. С него хватало «блестящих генералов» вроде Макклеллана, и он не хотел получить еще одного, в лице Гранта. За Улиссом Грантом, победителем при Виксбурге, активно ухаживали различные фракции в республиканской партии, ему предлагали «попробовать себя в политике…» – так что Линкольн предпочел выждать и навести окольные справки о планах своего слишком способного полководца. К февралю дела определились – Линкольн практически гарантировал себе номинацию, а генерал Грант не клюнул на предлагаемую ему наживку и никаких политических амбиций не обнаружил.

Вот после этого президент Линкольн и принял свое решение по поводу военных назначений.

Через конгресс был проведен закон об учреждении нового, третьего постоянного генеральского чина. Теперь кроме бригадных генералов и генерал-майоров в армии США могли быть и генерал-лейтенанты. Вернее, один генерал-лейтенант. Им стал Улисс Грант, получивший к тому же пост главнокомандующего всеми сухопутными войсками Союза[4]. Генерал Хэллек, бывший командующий, назначался к нему начальником главного штаба.

Гранту были предоставлены широкие полномочия – в частности, Линкольн дал ему право самому выбирать себе подчиненных командующих. Скажем, он мог одним словом сместить генерала Мида с командования Армией Потомака. Мид, собственно, ожидал отставки.

«Рейд Килпатрика» был утвержден 27 февраля и осуществлен в первые дни марта 1864 года, как раз в период «междуцарствия», когда генерал Мид уже махнул рукой на свои обязанности командующего армией, а генерал Грант в командование еще не вступил.

10 марта 1864 года Мид сам предложил Гранту уволить его, но получил отказ. Улисс Грант проинспектировал Армию Потомака и нашел ее в порядке. Мид в качестве военного организатора его вполне устроил. Ему, правда, не хватало энергии.

Ну, что же – «…придание Армии Потомака должной энергии…» генерал Грант брал на себя.

Примечания

1. Чин бригадного генерала не обязательно означал, что его обладатель командовал бригадой, ему могла быть подчинена и дивизия. Тогдашняя система военной иерархии США кончалась на генерал-майоре, чине, следующем по старшинству сразу за бригадным генералом. Дальнейшее продвижение было не по чину, а по занимаемой должности.

2. Песня написана в жанре протестантского религиозного гимна. Известна прежде всего благодаря рефрену Glory, glory, hallelujah! (Слава, слава, Аллилуйя!).

3. Джон Адольфус Бернард Дальгрен (англ. John Adolphus Bernard Dahlgren) – родился в Филадельфии в семье шведского консула. Aмериканский морской офицер, контр-адмирал, участник Гражданской войны в США на стороне Союза. Дальгрен внес вклад в развитие военно-морской тактики и разработал несколько видов корабельных орудий. Броненосец «Монитор» был вооружен пушками его системы.

4. Улисс Грант был первым, со времен Джорджа Вашингтона, человеком, имевшим постоянный чин генерал-лейтенанта. Его предшественник на посту главнокомандующего сухопутными войсками США, генерал Скотт, был генерал-лейтенантом на временной основе (brevet). Система временных званий существовала долго – генерал Эйзенхауэр в годы Второй мировой войны довольно долго был «временным» генералом, имея постоянный чин всего лишь подполковника.

О пользе, которую приносит настойчивость

I

Генерал Улисс Грант, прозванный «Безоговорочная капитуляция», вступая в права командующего всеми сухопутными войсками Соединенных Штатов, получал в руки инструмент гигантской мощи. У него в подчинении имелось 533 тысячи человек, разделенных на 21 корпус и находящихся под управлением 18 так называемых административных военных департаментов.

Противостоящие ему армии КША насчитывали не больше четверти миллиона солдат, да и те жили впроголодь и пополнялись такими новобранцами, которых раньше в армию и не брали. Конгресс Конфедерации в середине февраля 1864 года принял закон, по которому все исключения из призывных списков были отменены, а призыв распространен на все возраста – от 17 лет и до 50 лет.

Но федеральные войска не были так всесильны, как могло бы показаться на первый взгляд, и частично это объяснялось как раз их успехами, особенно на Западе. У Юга была отвоевана территория в сотню тысяч квадратных миль[1] – но конные отряды южан продолжали вести войну партизанскими методами.

А поскольку население оккупированных территорий было чуть ли не поголовно враждебно федеральным властям, а лесов, где они могли укрываться, было сколько угодно, то охрана тыла оказалась огромной проблемой. Через отвоеванную землю шли железные дороги, питавшие федеральную армию, их следовало держать открытыми буквально любой ценой – и в результате добрая половина войск на западном театре военных действий оказалась связана в местных гарнизонах.

Пространство, так сказать, «съедало армию…».

Южанам помогало и сознание, что им некуда отступать. Может быть, лучше всех это настроение выразил герой Юга, генерал Роберт Ли. В начале 1864 года, перед самым началом военной кампании, он писал следующее: «…если мы победим, у нас будут все основания для надежды на будущее. Если мы будем побеждены, у нас не останется ничего, ради чего стоит жить…»

То, что он так мрачно смотрел на последствия поражения, совершенно неудивительно. Условия, на которых Линкольн настаивал, заключались в безоговорочном отказе от независимости КША, возвращении штатов Юга в состав Союза и некоем нечетко сформулированном «отказе от рабства…», с совершенно неизвестными последствиями для всего уклада жизни на Юге. Скажем, будет ли бывшим рабам выделена некая земельная собственность? Будут ли они уравнены в гражданских правах с белыми или только освобождены, но без права голоса на выборах?

Если в родном штате Линкольна, Иллинойсе, и слышать не хотели о праве негров не то что на гражданство, но даже и на поселение – что должны были думать об этом в Алабаме или в Джорджии? Так что солдаты Роберта Ли совершенно разделяли настроение своего вождя – да, в случае поражения у них не останется ничего, ради чего стоило бы жить. Однако Ли выражал и надежду, что победа в предстоящей военной кампании может спасти дело Юга. Надежда не была пустой.

В ноябре 1864 года в США предстояло проведение выборов президента.

II

Вот на это событие на Юге и возлагались огромные надежды. Поражение Линкольна на выборах означало бы победу КША, партия демократов не делала секрета из того, что в принципе была бы готова предложить конфедератам приемлемый мир. Демократы выражали мнение множества людей, которые устали от долгой, бесконечной и не сулящей надежды на быструю победу войны, – следовательно, южанам следовало дать им в руки убедительные аргументы. Самое надежное средство в этом смысле – победа Юга на поле боя. Это означало бы поражение не только для федеральной армии, но и для республиканцев, «партии войны».

В Вашингтоне это все прекрасно понимали. Там, однако, имелись свои проблемы. На Юге не было никакого деления на партии. Политические ссоры и споры носили личный характер, а в отношении целей ведения войны имелся полный консенсус. Поэтому конгресс КША легко принял драконовский закон о всеобщей мобилизации и универсальном призыве.

Конгресс США сделать то же самое не мог.

Во-первых, Юг сражался без всяких средств, буквально на одной силе воли. Рабы производили только продовольствие – «южные доллары» не стоили и бумаги, на которой их печатали. Север, напротив, поддерживал ценность своей валюты, обеспечивал всем необходимым и армию, и население и производил очень много для продажи за рубежом. Так что экономика Севера требовала приложения множества рабочих рук.

Во-вторых, на Севере имелась многочисленная и весьма шумная оппозиция, которая стояла за заключение скорейшего мира. В таких условиях провести закон об универсальном призыве не представлялось возможным и оставалось только обратиться к прежней практике – найму волонтеров и набору рекрутов по жребию.

Рекрутский набор создавал политические трудности – он усиливал демократов. А охотников идти на войну добровольно становилось все меньше и меньше. Отсюда и идея создания «черных» полков, и огромные усилия, которые прилагались для того, чтобы убедить уже служащих в армии солдат продлевать их контракты. Тем, кто уже отслужил свои три года и соглашался подписаться на дополнительное время, предлагался месячный отпуск и 400 долларов в качестве своего рода бонуса. Если учесть, что месячное жалованье пехотинца составляло 13 долларов в месяц, то четыре сотни (и месяц полной свобoды на то, чтобы их прогулять) могли послужить убедительным доводом.

В случае, если три четверти личного состава полка подписывалось на возобновление контракта, полк сохранял свое наименование и не подлежал переформированию. Это был еще один хороший довод. У людей, которые в течение трех лет сражались бок о бок и делили и хлеб, и опасности, вырабатывалось чувство глубокого товарищества, они не хотели покидать друг друга.

В итоге около 136 тысяч старослужащих солдат федеральной армии остались в ее рядах.

Они образовали костяк армии образца 1864 года – но вот пополнения их не радовали. Конгресс пытался привлечь новых волонтеров выплатой очень солидной суммы «за подпись на контракте» – и в результате этого с буквально математической неизбежностью появились так называемые «посредники». Они за процент от подъемных приводили в рекрутские бюро тех, кого им «удалось убедить присоединиться к вооруженным силам США…». Сброд, который набирался таким образом, не прошел бы ни одной приемной проверки – если бы приемная комиссия не получала своей доли.

В итоге случались такие, например, вещи: из 186 новобранцев, поступивших в один из полков Массачусетса, сорок дезертировали в первую же ночь. Это было известно на Юге, и газеты в Джорджии предсказывали, что осенью 1864 года на выборах победит демократ и наконец-то будет заключен мир на основе признания независимости КША. Генерал Грант полагал, что это предположение небезосновательно.

Поэтому он собирался победить до наступления осени.

III

Президент Линкольн в хорошем расположении духа имел обыкновение описывать стоящие перед ним политические проблемы в духе, так сказать, народной мудрости. Возникший резкий конфликт между крупными фигурами своего кабинета, Сьюардом и Чейзом, он якобы решил посредством «…уравновешивания одной крупной тыквы другой…», а некоторые крупные вопросы, вызывающие разногласия в конгрессе, игнорировал, мотивируя свое решением тем, что «слишком крупные пни лучше не выкорчевывать…».

Так вот, по поводу плана военной кампании, предложенного ему Грантом, он одобрительно заметил, что «ободрать шкуру с оленя действительно легче, если кто-нибудь придерживает тушу за ногу…». В первый раз за все время войны, начиная с 1861 года, федеральные войска переходили в наступление координированно и сразу с нескольких направлений.

На западном театре военных действий Гранта сменил генерал Уильям Шерман. Он отличился под Виксбургом и был там, можно сказать, его правой рукой – Грант на него полностью полагался. Он считал, что нет такой проблемы, с которой Шерман не смог бы сладить, и даже по его просьбе отправил к нему генерала Килпатрика, с которым после его неудачного рейда никто не хотел иметь никакого дела.

Но Шерман объяснил Гранту, что, поскольку тот забрал с собой на Восток Филипа Шеридана, лучшего командира кавалерии, какой только у него был, его нужно кем-то заменить.

Hа возражение, что Килпатрик не чета Шеридану, потому что он дурак, Шерман ответил: «Да, я знаю. Но мне как раз такой дурак и нужен».

Грант не стал спорить – он доверял своему заместителю и был уверен, что в своей кампании на западе тот сумеет использовать любой материал, даже и Килпатрика.

Кампанией на востоке генерал Грант должен был руководить самолично, и он сделал все возможное для того, чтобы и здесь она шла одновременно с разных сторон.

Наступление на Ричмонд началось в мае 1864-го с трех направлений. Kорпус федеральных войск генерала Зигеля двинулся с запада, через долину Шенандоа. Она была отделена от Виргинии так называемым Голубым хребтом (Blue Ridge) и представляла собой что-то вроде «бокового коридора», ведущего в Мэриленд. Зигель должен был побеспокоить конфедератов возможностью того, что он зайдет в тыл главной позиции генерала Ли, и его задачей было отвлечь на себя какие-то резервы Армии Северной Виргинии.

Еще 30 тысяч солдат под командой генерала Батлера высадились с кораблей на реке Джеймс на полустрове Виргиния с целью напасть на Ричмонд с востока, опираясь на полоску земли, удерживаемую федеральными войсками еще со времен неудачного наступления Макклеллана.

Наконец, в центре начала мощное наступление Армия Потомака, под командой генерала Мида, над которым стоял Грант. Он-то и принимал все стратегические решения, которые в сумме своей должны были привести к неизбежной победе. Улисс Грант верил в формулу Наполеона: «Бог на стороне больших батальонов».

Но оказалось, что большие батальоны – условие недостаточное. Батлер дошел было до самого Ричмонда, но был остановлен подкреплениями южан, которые успели подойти из Южной Каролины. Зигель оказался обращен в бегство наскоро собранным ополчением, ядро которого составляли кадеты Виргинской военной школы – мальчишкам было от 15 до 17, но сражались они умело и отчаянно. А центральное направление, на котором чуть больше 60 тысяч южан оборонялись против больше чем 100 тысяч северян, закрывала Армия Северной Виргинии, которой командовал генерал Роберт Ли.

То, что случилось при столкновении его войск с Армией Потомака, вошло в историю Гражданской войны под названием «Битва в глуши»[2].

IV

Солдаты Армии Северной Виргинии прозвали своего командующего, генерала Ли, «Старым лисом». Прозвище это было дано ему не зря. Роберт Ли был очень умен, силу противника видел вполне отчетливо – и он отказался просто становиться на пути идущего на него тарана. Вместо этого он отступил в пустоши, густо заросшие низким подлеском, где не было ни одного населенного пункта, даже деревень. Эта глушь пересекалась только несколькими дорогами, которые, если глядеть из леса, терялись из виду уже с двадцати метров. В такой местности терялись многие преимущества, которыми располагал генерал Грант, – он не мог развернуть в линию свои более многочисленные войска, он не мог использовать как положено свою прекрасную артиллерию, и сражение вылилось в великое множество отдельных столкновений. Конфедераты в таком виде боя имели перевес – как правило, они лучше стреляли. Грант понес большие потери – до 18 тысяч человек. Роберт Ли потерял вдвое меньше и полагал, что цель достигнута, – федеральная армия, как это было уже не раз и не два, начнет отступление.

Он ошибся.

Впоследствии Уильям Шерман, хорошо знавший Гранта, говорил, что лучшим качеством Гранта-полководца было полное, абсолютное нежелание считаться с тем, что неприятель может с ним сделать. Он отказывался слушать офицеров своего штаба, указывавших на возможность того, что Роберт Ли обойдет его правый фланг, и отвечал, что у него нет времени слушать такие глупости. Раз удар не удался, его просто надо повторить в другом месте, вот и все, и думать надо не о том, что неприятель может сделать с вами, а о том, что вы можете сделать с ним.

8 мая 1864 года удар был повторен, на этот раз несколько южнее, у крошечного местечка под названием Спотсильвейни. Здесь Грант смог выставить около 100 тысяч человек вместо 118 тысяч, с которыми он начал кампанию[3]. Ли успел последовать за ним и закрыть путь на Ричмонд. У него оставалось немногим больше 50 тысяч человек, и надеяться ему теперь следовало только на стойкость своих войск.

На этот раз сражение произошло на узком участке всего в 6–7 километров шириной и шло около двух недель, вплоть до 21 мая. Результат был таким же, как в «Битве в глуши» – ничья, при которой федеральная армия понесла большие потери.

Совершенно не считаясь с людскими потерями, Грант повторил удар на укрепленные позиции южан при Колд-Харборе. Здесь выбыло из строя еще 13 тысяч северян, и Армия Потомака, таким образом, за май 1864 года потеряла почти половину своего состава.

В своей очень известной истории Армии Потомака Брюс Каттон написал об этом кровавом мае следующее:

«…Происходило нечто ужасное и совершенно безжалостное. Cтарые слова, такие как «победа» и «поражение», утратили значение. Если один удар не удавался – немедленно наносился другой. Неуклюжий маленький человек с рыжей щетинистой бородой [генерал Грант] намеревался продолжать движение вперед, цена его не интересовала, и теперь вся война была одной непрерывной битвой…»

Когда-то про Гранта говорили, что он производит впечатление человека, готового головой пробить кирпичную стену.

Что и говорить – впечатление было верным.

V

В самом начале кампании 1864 года в Вашингтоне настроения были самые радужные, от нового командующего ожидали истинных чудес. Чудеса обернулись морем крови и никаких очевидных успехов не принесли.

Дела на западе тоже шли не очень-то хорошо.

Там был задуман координированный поход в Джорджию, и целью его была столица штата, Атланта. Hачиная с мая 1864 года Шерман раз за разом пытался принудить стоящую против него армию КША под общим командованием генерала Джозефа Джонстона к сражению – и каждый раз Джонстонy удавалось уклониться и отойти. Армия Шермана выигрывала некое пространство, но разгрома противника не достигала, и в результате все надо было начинать сначала.

Вся эта бойня имела политические последствия. Hа Линкольна снова посыпались упреки, и его снова обвиняли в «затягивании войны…» и в «бессмысленном кровопролитии…». Грант на вопросы о том, когда же все это закончится, лаконично отвечал, что наступление будет продолжаться, «даже если это займет все лето…» – что, надо сказать, звучало не слишком обнадеживающе.

Армия Потомака несла беспрецедентные потери, и получалось, что генерал Макклеллан в свое время был прав, отказываясь идти на штурм неприступных позиций южан, – он берег жизни своих солдат. К тому же по всему выходило, что правы и демократы – война действительно ни к чему не вела, кроме все новых и новых жертв, и из этого неоспоримого факта должны были бы быть сделаны и выводы. Макклеллан теперь выступал как кандидат в президенты от демократов – уж он-то наверняка сможет закончить дело приемлемым миром.

В довершение всего корпус южан под командой генерала Джубала Эрли [4] прорвался долиной Шенандоа к самым окрестностям Вашингтона. Сил у него было немного, и брать столицу США он и не собирался – его целью было посеять панику и вызвать отход Армии Потомака из Виргинии.

Линкольн был сильно встревожен. Он выехал в один из фортов на линии укреплений, защищавших Вашингтон, и даже попал там под обстрел. Согласно легенде, он стоял на парапете, пока какой-то сержант не рявкнул на него: «А ну, немедленно вниз!» Трудно сказать, случилось ли это в действительности – биографии известных людей обрастают всякого рода живописными деталями, имеющими мало общего с действительностью, но телеграмма Гранту с требованием перебросить часть его сил на защиту столицы действительно имела место.

Улисс Грант дрался примерно так же, как дрался бы бульдог, – однажды вцепившись в свою жертву, он ее уже не выпускал ни за что, и отозвать его было нелегко даже хозяину. Первый приказ Линкольна был попросту проигнорирован, понадобился еще один.

К этому времени Грант уже успел втянуться в долгую осаду Петерсберга, на подступах к Ричмонду, и оставлять ее ни за что не хотел.

В Вашингтоне, конечно, многого не знали.

Безумная настойчивость Гранта стоила его армии огромных потерь, но и его противнику приходилось плохо. Огромные ресурсы Севера позволяли быстро восполнять потери в людях и снаряжении – у Юга такой возможности не было. Петеpсберг был значительным по величине городом, в нем жило 18 тысяч человек, то есть он был чуть меньше Атланты. Туда сходились дороги, через которые шло снабжение Ричмонда. Роберт Ли не мог бросить его на произвол судьбы – и получилось так, что Грант наконец-то достиг своей цели, – он приковал Армию Северной Виргинии к защите одного определенного пункта.

Кампания, проходившая летом 1864 года на востоке, стала самой кровопролитной за всю историю войны. Федеральные войска потеряли убитыми, ранеными и пленными примерно 55 000 человек, в то время как Конфедерация – только 32 600. И все же это была стратегическая победа Севера. В процентном соотношении Грант понес огромные, неслыханные потери в размере 45 % личного состава подчиненной ему армии.

Но его противник, Роберт Ли, потерял еще больше, около 50 %.

Восполнить свои потери он не мог, и они были невосполнимы не только в количественном отношении. В самом начале кампании, еще в мае 1864 года, Филип Шеридан в обход своего номинального начальника, генерала Мида, запросил разрешения Гранта на крупный кавалерийский рейд в сторону Ричмонда.

Грант ответил согласием, и в итоге мощное соединение из 10 тысяч конных, с собственным обозом и артиллерией, двинулось в обход фланга Армии Северной Виргинии. В полдень 11 мая 1864 года у местечка под непритязательным названием «Желтая таверна», кавалерийский корпус северян столкнулся с конницей под командованием легендарного Джеба Стюарта. Южан было вдвое меньше, но они устояли, и в итоге результаты рейда оказались не столь уж блестящими: Шеридану удалось захватить сотни три пленных и ворваться в один из лагерей, где держали пленных федералов.

Oн освободил всех, кто там был, но лагерь был невелик, и пленных там было всего 400 человек.

В общем, сравнительно с масштабами предприятия результаты были бы ничтожны, если бы не одно сопутствующее обстоятельство: некий спешенный рядовой 5-го мичиганского федерального кавалерийского полка, по имени Джон Хафф, выстрелил в Джеба Стюарта из своего многозарядного карабина с дистанции примерно метров двадцать. Он попал в цель. Стюартa эвакуировали, но он умер в Ричмонде на следующий день. Вот его Роберту Ли заменить было абсолютно некем. А в сентябре одновременно и в Ричмонд, столицу КША, и в Вашингтон, столицу Союза, пришли ошеломляющие вести с запада.

Генерал Уильям Шерман взял Атланту.

Примечания

1. Квадратная миля равна примерно 2,59 кв. км.

2. Битва в глуши (Battle of the Wilderness) – сражение 5–7 мая 1864 года между армией Союза под командованием Улисса Гранта и армией Конфедерации под командованием Роберта Ли во время Гражданской войны в США.

3. Армия Потомака на тот момент насчитывала 78 850 пехоты, 11 625 кавалерии, 9 900 артиллеристов и 314 орудий.

4. Джубал Андерсон Эрли (Jubal Anderson Early) – генерал армии Конфедерации в годы Гражданской войны. Один из самых способных командиров дивизионного уровня. Был категорическим противником отделения Юга, но когда Линкольн призвал 75 000 добровольцев для подавления «мятежа», Эрли записался в ополчение штата Виргиния.

Искусство политики на наглядных примерах

I

Сэлмон Чейз, глава казначейства США, летом 1864 года столкнулся с неприятнейшей проблемой – курс бумажных долларов по сравнению с золотом пошел сильно вниз. На то были объективные причины – конгресс отказался утвердить предложенные Чейзом налоги, денег для покрытия нужд войны не хватало, пришлось прибегнуть к помощи печатного станка – и казначейство немедленно ощутило, насколько шатким стало положение «зелененьких»[1].

Это можно проиллюстрировать на буквально анекдотическом примере – когда уже несколько позднее после описываемых событий корпус Джубала Эрли прорвался через долину Шенандоа на север, в числе прочего он захватил и один городок в Пенсильвании. У мэра потребовали выкуп в размере 500 000 долларов кредитками – или 100 000 долларов золотом. Таких средств в городской казне не оказалось, конфедераты сожгли все, что только смогли, и ушли восвояси – но предложенный ими курс обмена бумажных долларов по отношению к золотым, пять к одному, по-видимому, был близок к реальному.

Чейз пытался бороться с таким положением вещей как только мог. По его почину конгресс принял закон, запрещавший спекуляции с золотом, – что, естественно, уронило бумажный доллар еще больше.

В общем, Сэлмон Чейз чувствовал себя хуже некуда, да и отношения его с президентом Линкольном складывались нелегко. След от их недавнего столкновения остался, они оба чувствовали себя в обществе друг друга довольно стесненно, и объединенные заседания кабинета Чейз посещал все реже.

Гром грянул в конце июня. По заведенному Линкольном обычаю, главы министерств, как правило, сами подбирали себе сотрудников. И Чейз, не ожидая никаких проблем, предложил своего кандидата на освободившийся пост помощника казначея Соединенных Штатов по Нью-Йорку. Ну, не следует понимать официальное название должности – «помощник» – как знак чего-то второстепенного. Kуда большее значение имело то, что помощник был по Нью-Йорку, – пост по значению своему равнялся положению, скажем, первого заместителя главы казначейства.

Итак, Сэлмон Чейз предложил своего кандидата – и совершенно неожиданно для себя нарвался на отказ Линкольна. Оказывается, у президента имелся собственный кандидат, которого ему предложили «влиятельные люди Нью-Йорка…», в лице бывшего губернатора штата и одного из его теперешних сенаторов. Чейз потребовал личной встречи с Линкольном для обсуждения данного вопроса – и снова получил отказ.

Президент, как всегда, сослался на народную мудрость и сообщил своему министру финансов, что «самый лучший судья в том, где именно жмет башмак, должен быть тот, кому этот башмак предстоит носить…». Он имел в виду, что новоназначенному чиновнику надо будет работать в Нью-Йорке, и потому лучше назначить такого, какого ньюйоркцы и хотят – но его аргумент можно было очень легко и перевернуть. В конце концов, этому человеку предстояло работать в теснейшем контакте и с Сэлмоном Чейзом, не так ли? Но его мнение почему-то в расчет принимать не стали. Видимо, нечто подобное пришло в голову и Чейзу. Он вспылил и немедленно подал в отставку.

К его огромному удивлению, президент ее немедленно принял.

II

Линкольн однажды сказал, что он служит непосредственно народу Соединенных Штатов и своей политической машины не имеет. Насчет первой части его утверждения никаких сомнений нет – он искренне был уверен в том, что служит народу и «…всеми данными ему Господом силами и разумом защищает целостность Союза…». А вот вторая часть – там, где Линкольн говорит об отсутствии у него собственной политической машины, – нуждается в детальном рассмотрении.

Вся система правления в США была построена на твердом, как скала, принципе избирательности всех членов обеих палат конгресса, как носителей законодательной власти, и президента, как главы исполнительной власти.

Поскольку полномочия всех конгрессменов, сенаторов и самого президента давались голосованием, имелась серьезнейшая нужда в людях, способных такое голосование обеспечить. Они были в высшей степени влиятельными людьми и свое влияние использовали – иногда для себя, иногда для своих «друзей». Был просто такой как бы полуофициальный термин – «друзья Авраама Линкольна» или «друзья генерала Макклеллана».

В число «друзей» могли входить самые разные личности – ну, скажем, влиятельные священники из Новой Англии. Или, допустим, крупные промышленники из Пенсильвании. В пределах своих зон влияния они многое могли и были способны, так сказать, генерировать голоса. Обычно это делалось посредством тех самых «политических машин…», о которых Линкольн и говорил. Одним из примеров такой «машины» могла бы послужить многочисленная община иммигрантов из Германии, – когда Линкольн назначал генералов вроде Зигеля, которому так не повезло в долине Шенандоа, он имел в виду угодить германской общине.

Конечно, у немцев не было никакой монополии на влияние. В сложный конгломерат, носивший название республиканской партии США, входило много компонентов. Тут были и аболиционисты Новой Англии, и «ничегонезнайки» с северо-запада, и индустриалисты Нью-Джерси, и фермеры Иллинойса. У каждого из этих элементов имелись свои большие и малые «политические машины…» – механизмы, организованно действующие в интересах тех групп, которые они представляли, или даже в интересах конкретных людей, способных обеспечить должное повиновение или, наоборот, желательное вознаграждение.

У Линкольна своей «машины» не было – тут он был формально совершенно прав. Но об одном тонком нюансе он в своей знаменитой фразе о служении непосредственно народу все-таки умолчал. Своей «машины» у него не было – это правда, она бы ему только мешала. Он предпочитал использовать многие «машины».

Иногда – друг против друга.

III

История с Сэлмоном Чейзом исчерпывающе объясняется как раз такого рода игрой. Bначале Линкольн нуждался в его поддержке, потому что добивался номинации своей кандидатуры от республиканской партии. Политическое влияние Чейза было сосредоточено в штате Огайо[2] – соответственно, Линкольн ссориться с ним не захотел даже после его крайне сомнительных политических маневров.

А вот в конце июня 1864 года Линкольн был уже официально номинирован, Чейз был ему уже не так нужен, и в его столкновении с одной из «политических машин» Нью-Йорка президент встал на сторону его противников. Чейз располагал патронажем в казначействе США, где никакие назначения без его одобрения не делались.

Так почему бы и не подрезать ему крылышки?

Тем более что в Нью-Йорке была не одна политическая клика, а несколько. И глава одной из них, Грили, редактор газеты «Нью-Йорк Трибьюн», в июле 1864-го преподнес ему сюрприз. Он сообщил, что в Канаде, на канадской стороне Ниагары, находятся эмиссары правительства КША, у которых имеются полные полномочия на заключение желанного мира.

И Грили призвал президента не упустить золотой возможности и хотя бы поинтересоваться тем, что же они готовы предложить – «…ведь наша страна сейчас находится в таком отчаянном положении…».

Грили пошел даже дальше. Он написал следующее: «…если сейчас публично объявить щедрые условия для заключения мира, то, даже если они не будут приняты, это рассеет подозрения в том, что ни президент, ни его кабинет на самом деле не желают мира…»

Грили еще поговорил на тему о том, что «все это поможет республиканцам на выборах…», но такому изощренному политику, как Авраам Линкольн, было совершенно ясно, что предложение Грили – ловушка. Газета Грили имела самый большой тираж из всех, что выходили в то время в Соединенных Штатах. Отвергнуть предложение ее редактора Линкольн не мог – он тогда оказывался бы в положении человека, отвергающего шанс унять наконец-то разорительную, губительную войну, которая уже принесла столько жертв и страданий. Но и принимать предложение было опасно – сам по себе факт вступления в переговоры почти наверняка повлек бы за собой перемирие. А перемирие, однажды начавшись, получило бы потом свою собственную динамику, и прервать его было бы крайне нелегко. В такой ситуации Линкольн сделал неожиданный ход. Oн предложил вести переговоры с южанами самому Грили.

Редактор получил письмо, в котором ему предлагалось поехать в Канаду и привезти оттуда «…любое лицо, имеющее письменное подтвержение готовности КША вести переговоры о мире на основе восстановления Союза и отмены рабства…». Президент обещал этому «лицу» полную неприкосновенность.

Грили ехать в Канаду отказался. У него не было никакого желания влезать в такое сомнительное дело самому ни в качестве доверенного лица, ни в качестве как бы посланника. Но президент не дал ему соскочить с крючка так легко. С голубиной кротостью он сказал редактору, что он не хочет получать просто письма или рекомендации – нет, его желание мира так велико и необоримо, что он просит мистера Грили привезти ему человека, готового вести переговоры.

И сам президент, в свою очередь, будет рад возможности сообщить свои условия, и готов сделать это письменно и прямо сейчас.

Письмо президента начиналось так: «Тому, кого это может касаться». То есть всякое обращение по имени или по должности к кому бы то ни было отсутствовало, хотя Линкольн и знал имена эмиссаров Конфедерации. Ну а дальше обещались самые легкие, самые необременительные условия для заключения желанного мира – всего-то навсего восстановление Союза и отмена рабства. В словах о «восстановлении Союза» отсутствовала обычная концовка «…в том виде, в каком он существовал до ноября 1860-го…», а слова об «…отмене рабства…» шли даже дальше, чем прокламации самого Линкольна, которые всего-навсего объявляли о конфискации рабов, как собственности. И то и другое было сделано совершенно намеренно.

Линкольн хотел, чтобы его письмо было отвергнуто.

IV

Ну, в общем-то, так и получилось. Посланцы Конфедерации не только отвергли письмо Линкольна, но и опубликовали его во всех газетах. «Нью-Йорк Геральд» провозгласила, что оно закрывает политическую карьеру Линкольна, – уж теперь-то он выборы непременно проиграет.

Демократическая партия прямо-таки ликовала. Ее пресса утверждала, что президент вправе требовать только того, что полагалось по Конституции, то есть восстановления Союза в его первоначальном виде. В Конституции, положим, не было ни единого слова насчет нерушимости Союза, но редакторов-демократов это не смущало. Они единодушно твердили, что «страна откажется расточать свои сокровища и проливать свою кровь на благо черной расы…». Интересно, что на Линкольна набросились и республиканцы-радикалы. Они клеймили его за нерешительность, медлительность и его «слишком уж снисходительное отношение к мятежникам…» В этом смысле особенно усердствовал Чейз. Он выступал не только дома, в родном Огайо, но и на востоке, в Бостоне. Чейз настаивал на том, что «следующим президентом страны должен быть человек с мозгами…» и что «решение о номинации Линкольна от партии республиканцев было слишком поспешным…».

И кое-что в этом направлении действительно делалось. Правда, в качестве «человека с мозгами…» рассматривали не Чейза, как он явно надеялся, а Гранта, и настолько серьезно, что Линкольн даже постарался узнать стороной, как Грант отнесется к предложению о такой замене. Грант в очередной раз выразил полное нежелание лезть в политические джунгли – у него хватало своих забот.

30 июля 1864 года он предпринял попытку штурма Петерсберга.

Под позиции южан был подведен туннель длиной в добрых 150 метров, что по тем временам считалось невозможным из-за отсутствия штолен для вентиляции. Однако туннель проложили, туда была заложена мина из трех с половиной тонн артиллерийского пороха, и ее взрыв пробил настолько огромную брешь, что ей даже присвоили специальное название – «Кратер»[3]. Но из штурма, увы, ничего не вышло. Атака была отбита с большими потерями для северян.

В общем, при всем политическом искусстве Авраама Линкольна дела его шли так неудачно, что он сам совершенно серьезно рассматривал возможность своего поражения на выборах. 23 августа 1864 года он обсуждал со своими секретарями процедуру передачи дел новой администрации, если после выборов в ноябре придется это делать. Ну, а 2 сентября 1864 года пала Атланта.

И это сразу изменило все.

Примечания

1. «Зелененькими» – «greenbacks» называли введенные Чейзом бумажные доллары.

2. Чейз был одно время губернатором Огайо, позже – cенаторoм от штата Огайо.

3. Остатки воронки сохранились до настоящего времени и находятся на территории исторического Петерсбергского Национального парка. Часть туннеля была уничтожена взрывом, часть просела и обвалилась от времени, кроме первых нескольких метров. Вход в туннель доступен ежегодно 30 июля.

Долгая осень 1864-го

I

В 1936 году в США вышел роман «Унесенные ветром» и очень быстро стал знаменитым – сразу же, еще до конца 1936-го, было продано более миллиона экземпляров. Роман был написан Маргарет Митчелл, а события происходят в южных штатах США в 1860-х годах, как раз во время (и после) Гражданской войны. Книгу экранизировали, и получившийся фильм приобрел такую популярность, что его показывали и через много лет, и не только в США, но и далеко от Америки, даже в России. Пересказывать фабулу романа, право же, не хочется, она и так достаточно широко известна: в центре повествования стоит Скарлетт О’Хара, юная красавица с Юга.

В начале романа ей всего 16 лет от роду, но она уже кружит головы и не знает отбоя от поклонников. Ну а дальше начинается ее взрослая жизнь – не слишком удачное замужество, раннее вдовство, роман с удалым авантюристом Реттом Баттлером, тяжкое бремя ответственности за близких, которых вытаскивать из беды приходится именно ей, – в общем, если вы книжку не читали, то прочтите, она того стоит.

Роман охватывает события, происходившие в течение 12 лет, в период с 1861 по 1873 год. Начинается война Севера с Югом, о которой мы уже кое-что знаем. Так вот, по мере развития сюжета книги Скарлетт едет в Атланту, к родственникам. Там-то, в самом конце августа 1864 года, ее и застигает война, и уже не в форме лишения бедняжки Скарлетт танцев и развлечений. Шерман идет на Атланту, бои идут на самых подходах к городу – и Ретт Баттлер бросается на помощь к своей возлюбленной и успевает все-таки выхватить ее из урагана войны. Он появляется на ее пороге с готовой упряжкой – бегство теперь обеспечено, Скарлетт спасена – наверное, это сильнейшая сцена в фильме, она буквально врезается в память всех, кто его видел.

Особенно потому, что действие происходит ночью, и мы видим отсветы огромного пожара, пылающего на горизонте, – это как бы фон для всего проиcходящего. Об этой сцене в «Унесенных ветром» есть хорошие стихи, написанные по-русски[1], и говорится в них о том, что «Атланта горит и горит…», и это – черта, которая «делит жизнь пунктиром…» на две части, и горящая Атланта сравнивается с идущей ко дну Атлантидой.

Возможно, Скарлетт О’Хара, придуманная Маргарет Митчелл, и ощущала нечто подобное, но другие, вполне реальные люди, с головами, устроенными более основательно, чем у молоденькой вдовы, смотрели на случившееся как на катастрофу.

Атланта по своему значению была вторым городом КША, сразу после Ричмонда. Там были оружейные и литейные мастерские, работавшие на армию, там были даже швейные фабрики, шившие обмундирование, и многочисленные склады с вооружением, боеприпасами и другим имуществом. Наконец, Атланта служила важнейшим железнодорожным узлом, связывающим северную часть Виргинии с глубоким Югом.

И теперь армия южан покидала город, поджигая склады, чтобы они не достались противнику. В числе прочего подожгли и 81 вагон с боеприпасами, взрывы которых и запалили окружающие кварталы.

Как это могло случиться?

II

По-видимому, как часто бывает, тут сложилось сразу несколько факторов. Шерман чуть ли не все лето старался обойти противника и вынудить его сражаться. А осторожный командующий силами южан, генерал Джозеф Джонстон, каждый раз от сражения уклонялся, отступал на новую позицию, и вообще всячески тянул время, сохраняя армию. Но это не могло тянуться без конца, сдать Атланту он просто не мог.

Тем временем его действия вызвали сильное недовольство в Ричмонде. Президент КША Джефферсон Дэвис, как он говорил, «отчаялся в том, что генерал Джонстон хоть когда-нибудь станет сражаться…» и сменил его на более агрессивного человека, генерала Худа.

Тот был храбрец – сам Роберт Ли называл его «львом» – но вот «качеств лисицы у него не было совсем…» Как, собственно, и говорил генерал Ли в своем письме к президенту Дэвису – Ли назначение Худа не одобрял. И оказался совершенно прав – тот немедленно перешел в наступление, наделал ошибок, потерял много людей, а Шерман тем временем далеко обошел саму Атланту и повернул на восток, перерезая линии железных дорог, шедших к городу. Генерал Килпатрик тут ему очень пригодился, хоть он и был, по мнению Шермана, дураком. Ну, дурак он был или все-таки не совсем дурак – вопрос дискуссионный.

Но Килпатрик был лихим кавалеристом и в набегах на тылы южан оказался очень полезен.

Войска Шермана медленно двигались по Джорджии, разрушая все на своем пути. Особое внимание уделялось железным дорогам. Поскольку никакой взрывчатки мощнее, чем артиллерийский порох, у армии не было, рельсы ломали способом, который получил название «шермановский галстук» – полотно снималось, шпалы складывались в большие костры, на которых рельсы нагревались до такого состояния, что их можно было гнуть. Ну, их и гнули вокруг стволов деревьев или даже вокруг телеграфных столбов и завязывали иной раз в такие причудливые узлы, какими и вправду было впору вязать галстуки.

Позднее офицеры из инженерного корпуса Шермана придумали способ поэффективней – к двум концам рельса прикручивали что-то вроде огромных гаечных ключей, и рельс в результате изгибался так, что починить его было уже невозможно. «Галстуки Шермана» остановили вокруг Атланты все железнодорожное движение.

Когда последняя дорога, ведущая в Атланту, оказалась перерезанной, генерал Худ решил спасать то, что еще было можно – то есть армию. Солдаты могли двигаться и без железных дорог. Но вагоны со снаряжением пришлось сжечь. 1 сентября южане ушли из Атланты, оставляя за собой пылающий город. 2 сентября туда вошли федеральные войска. Шерман отправил Линкольну, военному министру Стэнтону и генералу Гранту короткую телеграмму с извещением о победе.

4 сентября в Вашингтоне ударил 100-пушечный торжественный салют.

III

Все сразу же начало выглядеть совершенно по-другому. Когда за месяц до падения Атланты отважный адмирал Фаррагут ворвался в порт Мобил в Алабаме, буквально наплевав на поставленные там мины, особого внимания это событие не привлекло. Теперь же оба события вместе выглядели как комбинированный двойной удар, готовый вот-вот перерезать КША пополам. Фаррагут теперь широкой публикой почитался почти как Нельсон – что же до Шермана, то по сравнению с ним бледнел и Наполеон.

На Юге царило отчаяние. Офицер из армии Роберта Ли писал домой, в Южную Каролину: «…Никогда я не чувствовал себя беспомощным и всегда был готов сражаться, несмотря ни на что. Но сейчас мне кажется, что Господь нас оставил…»

На Севере, конечно же, чувства были прямо противоположными – Господь наконец-то «благословил правое дело…» Не вникая в побуждения Провидения, политики делали из случившегося свои выводы – и одним из них был генерал Макклеллан. Демократическая партия номинировала его своим кандидатом в президенты. Теперь ему следовало ответить на это специальным письмом, принимающим номинацию, – и такое письмо по определению должно было включать в себя заявление о взглядах кандидата на идущую войну.

До Атланты все было понятно – Макклеллан должен был осудить проклятую, бесконечную, заливающую страну реками крови бойню и сообщить, что немедленно после избрания он начнет переговоры о мире.

После Атланты такое заявление было бы очень плохим ходом – и Макклеллан в своем письме убрал абзац об «…ужасной бойне…», а к словам о предложении перемирия присоединил оговорку: «…только в том случае, если Юг примет условие восстановления Союза…»

Тем временем хорошие новости продолжали прибывать: Филип Шеридан начал успешное наступление в долине Шенандоа и 22 сентября нанес поражение южанам и отогнал их на добрую сотню километров. Федеральная армия шла через Виргинию, сжигая все фермы, которые попадались ей на пути. Фиктивный приказ о поджогах, якобы найденный в бумагах убитого Ульриха Дальгрена, теперь стал настоящим и вполне официальным. Грант дал Шеридану инструкции опустошить завоеванную местность так, чтобы она не могла больше давать приюта партизанам, – и приказание было выполнено с большой точностью.

Шеридан распорядился ничего не оставлять даже местным жителям, «…кроме разве что слез…». 7 октября 1864 года в отчете командованию он сообщил, что его люди сожгли 2000 амбаров, полных зерна, больше 70 мельниц, отогнали порядка 4000 тысяч голов крупного рогатого скота и пустили на мясо не менее 3000 овец. Сам Шеридан считал, что это только начало. В его штабе подсчитали, что долина Шенандоа тянется с севера на юг на 92 мили, то есть примерно на 150 километров – и там есть еще достаточно объектов, заслуживающих его внимания.

Генерал полагал, что в его задачу входит сделать так, чтобы «долина не прокормила и сороку…».

Партизаны южан в его тылу делали, что могли, – захваченных в плен офицеров северян они резали на месте, – но питаться им стало действительно нечем, опустошенная местность не могла прокормить конные отряды числом в несколько сот сабель.

18 октября корпус Джубала Эрли попытался напасть на Шеридана врасплох, но в итоге сам оказался совершeнно разбит. Тем временем Грант растянул линию обороны генерала Ли до 50 километров и подошел на десяток километров к Ричмонду. Роберт Ли написал Джефферсону Дэвису, что «необходимо где-то изыскать подкрепления, а иначе КША ждет большая беда…».

Пополнений, конечно, взять было неоткуда, а «…большyю бедy…», о которой говорил Ли, избегая называть беду по имени, на самом деле следовало бы называть «поражением в войне…».

Теперь, после падения Атланты, выборы 1864 года вряд ли принесли бы Югу спасение.

IV

Выборы состоялись, как им было и положено, в начале ноября 1864 года, и самым поразительным для стороннего наблюдателя является то, что они состоялись. В стране, как-никак, шла Гражданская война. Представить себе свободные выборы в России, скажем, в 1920 году, да еще и при том, что оппозиция стояла на платформе «…скорейший мир с белыми…», просто невозможно – это за пределами воображения.

Ну, положим, Россия – случай особый. Пропасть, разделявшая условного «русского мужика» от не менее условного «русского барина», была действительно непреодолимой. Но и в США к 1864 году накопилось немало ожесточения. Партизанская война, которая шла в пограничных районах штата Миссури или в тылу федеральных войск в Теннесси и в Джорджии, велась без всяких правил и влекла за собой весьма жесткие ответные меры. Скажем, военная администрация где-нибудь в Миссури могла арестовать женщин, чьи сыновья, мужья или братья были известны как воюющие сторонники Конфедерации, и засадить их в тюрьму по обвинению в пособничестве мятежникам.

Добрых чувств это не вызывало, и городки в некоторых графствах Канзаса вполне могли стать объектом нападения банд числом в несколько сотен человек, прямо как это случалось при Махно где-нибудь на Украине. И тем не менее, выборы 1864 года все-таки состоялись, и даже прошли довольно честно.

Конечно, правительство по мере сил использовало административный ресурс.

Законодательные ассамблеи тех штатов, где имелось солидное республиканское большинство, провели постановление, по которому солдаты федеральной армии, набранные в этих штатах, получили право на заочное голосование. Штаты вроде Индианы, где имелось большинство партии демократов, этого не сделали – армия рассматривалась как прореспубликанская, и солдатские голоса было желательно исключить.

Так вот, Линкольн лично разослал письма командующим, в которых рекомендовал широко предоставлять отпуска солдатам родом из «проблемных» штатов – например, из той же Индианы. Вообще, были пущены в ход все возможные политические механизмы, какие только можно было измыслить. Например, никакой республиканской партии на национальных выборах не было – а была так называемая «Национальная Партия Союза» – «National Union Party», которая представляла собой как бы коалицию республиканской партии с той частью демократов, которая стояла за Союз и за войну до победы.

Эндрю Джонсон, напарник Линкольна и кандидат в вице-президенты, как раз таких «про-военных демократов» и представлял. Демократы рассматривали это как «циничную попытку расколоть их партию…» – в чем, несомненно, были правы. Но все-таки, надо сказать, партия раскалывалась надвое и без всякой помощи со стороны.

Демократы попытались ответить таким же трюком. Дело тут в том, что и республиканцы раскололись на две фракции – так называемые «радикалы» собирались во что бы то ни стало добиваться не просто полной победы над Югом, а его полного сокрушения, и в качестве механизма такого сокрушения настаивали на предоставлении неграм уже не свободы, а прав гражданства. Демократы в своей предвыборной пропаганде всячески поносили Линкольна, утверждая, что он в число 10 заповедей включил и 11-ю – «Ты не должен поклоняться никому, кроме негра», так что радикалы-республиканцы вроде бы должны были быть им глубоко противны – но тактические соображения оказались важнее принципов. Поскольку республиканцы-радикалы были сильны главным образом на востоке США, а на западе преобладали республиканцы-консерваторы, которые стояли только за одно, за единство Союза, то у демократов была надежда расколоть своих оппонентов по территориальному признаку.

Эта стратегия работала довольно успешно – вплоть до Атланты.

Подсчет голосов, поданных 8 ноября 1864 года, дал Линкольну солидный перевес в народном голосовании – за него было подано 2 218 388 голосов против 1 812 807 за Макклеллана. Tо есть в процентном отношении он получил 55 % электората против 45 %.

Но поскольку голоса подсчитывались по каждому штату отдельно и по формуле «Победитель получает все», то получилось, что у Линкольна 212 голосов против всего 21 голоса у его противника. Республиканцы победили в 22 штатах, а демократы – только в трех: Кентукки, Делавер и Нью-Джерси. Армейские голоса пошли за Линкольна в пропорции 75 %, то есть 3 из 4 – политики были правы, армия огромным большинством встала за республиканцев.

Штаты Юга, понятное дело, не голосовали, и конгресс не захотел учесть голоса выборщиков из завоеванных штатов Теннесси и Луизианы. Они, кстати, проголосовали за Линкольна, но конгресс счел, что влияние военной администрации было тут слишком серьезным.

Три новых штата – Невада, Канзас и оторванная от Виргинии Западная Виргиния – участвовали в президентских выборах впервые. Их голоса пошли республиканцам.

Опять-таки – это было неудивительно.

Скажем, Канзас был населен людьми, получившими свои земли в результате того, что республиканцы встали на их защиту, а в Западной Виргинии население отчетливо понимало, что их штат никогда не получил бы прав штата, если бы не военная помощь федеральной армии.

Подсчет голосов, конечно, шел вручную, но уже через неделю, к 15 ноября 1864 года, его результаты определились вполне. А 16 ноября в Вашингтон пришли новые вести из Джорджии. Генерал Уильям Шерман выступил из Атланты.

Он пошел на восток, к океану.

Примечания

1. Стихотворение написано Л. Эпштейном, поэтом, живущим в Бостоне, и посвящено Н. Коржавину:

«Унесенные ветром» по тридцать второму каналу.

Удручающий холод вестей из далекой страны.

Тут – повозки, семейства и судьбы огнем разметало.

Там – стяжательский зуд и угроза гражданской войны.

Жизнь не сломана, нет, но ее разделило пунктиром,

Лошадь мечется в страхе, Атланта горит и горит.

И сжимает башку от объятого гибелью мира,

От горящих Атлант, от идущих ко дну Атлантид.

«Разделить» или «перечеркнуть» – не имеет большого значенья.

Не синонимы, но так похоже: рисуем черту.

Только ветер свистит, только мусор плывет по теченью.

Только гибнет эпоха и гарью несет за версту.

Марш Шермана к морю

I

Уильяма Шермана сравнивали с Наполеоном не только на Севере. Южане в пожаре Атланты видели аналогию с пожаром Москвы и надеялись, что «успех погубит завоевателя…». Генерал Худ оставил город, но спас армию – и теперь она отрежет Шерману отступление, и его войска окажутся посередине враждебной территории и без пропитания. Сам президент КША, Джефферсон Дэвис, довел до сведения своих сограждан, что неустрашимый командир южной кавалерии, Натаниэль Бедфорд Форрест[1], уже действует в тылу врага и разрушает там полотно железных дорог.

Южане действительно действовали в Теннесси, на линиях железных дорог, и действительно разрушали рельсы, и как раз с помощью «галстуков Шермана». Положим, федеральные войска рельс имели сколько угодно, и даже разрушенный на протяжении десятка километров путь восстанавливался за неделю – но проблема действительно существовала. Мы знаем это из письма, написанного Шерманом генералу Гранту: «…сейчас у меня на хвосте и Худ, и Форрест, и все их дьяволы. Если просто пытаться удерживать дороги, мы будем терять по тысяче человек в месяц и не достигнем никаких результатов…»

Вместо этого Шерман предлагал радикальное решение – поход к побережью. Предполагалось, что 62 тысячи солдат найдут себе пропитание по дороге, разоряя местность, а идти обратно им не придется, потому что на берегу Атлантики их встретит военно-морской флот северян, который и обеспечит подвоз всего необходимого: «…мы разрежем Джорджию пополам и заставим ее выть и молить о пощаде…»

Грант сомневался. В сущности, предлагаемый Шерманом «…отрыв от железных дорог…» и «…снабжение путем захвата…» повторяло его собственную кампанию в штате Миссисипи, только в более крупном масштабе – но вот как раз масштаб и вызывал беспокойство.

Поход Гранта от Виксбурга до Джексона покрывал дистанцию в 60 с небольшим километров, в то время как Шерману даже по относительно короткому маршруту – от Атланты до Саванны – надо было идти 400 километров. Большая разница. К тому же предсказать, куда именно удастся пробиться, заранее было невозможно. Рассматривались самые разные варианты – например, поход к порту Мобил, на соединение с федеральными войсками, стоящими сейчас в Новом Орлеане. Или к Чарльстону, в Южной Каролине.

Риск, конечно, был велик – но Шерман настаивал на своем. По опыту войны с южной кавалерией у себя в тылу он знал, как трудно поймать движущегося на большом пространстве врага. Конечно, его пехотные колонны не смогут двигаться так быстро, как конница, но и остановить их будет много труднее. Если генерал Худ с его малыми силами решится последовать за Шерманом, то он пойдет по уже опустошенной земле. Если не решится – тем лучше, южанам придется каким-то образом наскрести какие-то другие войска, которых у них нет.

Вся его идея, собственно, в известной мере и состояла в том, что движение армии будет непредсказуемым, и в попытке защитить все слабые пункты правительству КША придется распылить свои силы, и без того недостаточные.

Шерман много чего успел переделать в своей жизни, и в частности, был менеджером банка, занимавшегося земельными сделками в Калифорнии. Так что с цифрами он работал вполне уверенно, представил Гранту на рассмотрение весьма убедительные выкладки и в конце концов получил его ворчливое согласие.

Поход мог принести крупный успех – Грант рассудил, что такая перспектива стоит даже большого риска. Он сумел получить санкцию Линкольна, который тоже поначалу сомневался в успехе. Но президент нуждался в победах, все долгие годы войны только и делал, что понукал свои генералов к более активным действиям, нашел наконец таких, которых понукать было не нужно.

В итоге Линкольн согласился с доводами Гранта – стоит рискнуть.

II

Поход Шермана из Атланты к морю начался 16 ноября 1864 года. Все было организовано так, чтобы армия могла двигаться без задержек. Каждый пехотинец нес с собой строго определенный набор снаряжения: винтовку, штык, сорок зарядов, одеяло, запасную рубаху, флягу и сухари. Разрешалось нести котелки, библии и набор писчей бумаги. На нитки и иголки ограничений не было, все остальное было велено выбросить. Начальником тыла у Шермана был Амос Бэквит, человек энергичный и толковый, – и армия везла с собой запасы продовольствия в количестве 1 200 000 «рационов».

Считалось, что этого хватит на 20 дней. Кроме того, вместе с колоннами двигались и гурты скота, в изрядном числе в 3000 голов, но приказ по армии был такой: добывать продовольствие самим, по ходу марша.

Поэтому федеральные войска двигались не одной линией, а полосой, иной раз до ста километров ширины. Армия представляла собой что-то вроде «сети», в которую ловилось все, что можно было съесть – ну, и кое-что сверх этого. Впереди марширующих колонн шла кавалерия под командованием генерала Килпатрика – Шерман полагался на то, что тот не упустит возможности подраться. Задачей конницы была разведка дорог и обнаружение возможного противника, приказ – немедленное нападение.

Килпатрик был прямо-таки идеальным командиром для такого рода заданий.

Пехота делилась на корпуса, которые двигались параллельно друг другу, по возможности не загромождая дорог. При таком раскладе армия двигалась быстрее. Если бы ее вытянули в одну колонну, то от авангарда до обозов она бы растягивалась на 80 километров, а еще добрых 50 километров составляли обозы и гурты скота. Это была еще одна, дополнительная, причина для «разворота корпусов в ширину».

Армия охранялaсь идущей по флангам кавалерией. Лошадей было достаточно, у Шермана их было побольше 17 тысяч. Каждая бригада выделяла отряд фуражиров – их задачей было находить фураж и продовольствие в стороне от движения армии, немедленно его конфисковывать и под охраной доставлять к месту расположения бригады. Таким образом как-то решалась проблема более равного распределения добытого – иначе все лучшее доставалось бы авангарду.

Что было поистине удивительным – точной цели движения не знал никто. В приказе Шермана по армии об этом ничего не говорилось, там было сказано только, что это знает военное министерство и генерал Грант, а всем остальным будут сообщать то, что будет необходимо, по мере надобности. А еще было велено забирать съестные припасы, не останавливаясь для формальностей, но в частные дома без разрешения не входить, грабежа не производить, а поджоги устраивать только по приказу офицеров.

Делалась и оговорка – в случае, если где бы то ни было будет обнаружено «…присутствие вооруженных мятежников…», разрушать следует все, уже ни у кого не спрашиваясь. Перед выступлением в поход из Атланты Шерман приказал сжечь там все, что «…могло представлять для южан ценность…» и все еще не сгорело.

Официально он имел в виду мастерские, фабрики и железнодорожные депо.

III

Пережившие «марш Шермана к морю» южане вспоминали о нем, как о вторжении гуннов. Может быть, это и не такое большое преувеличение, как может показаться. Особых убийств и насилий не было, но грабеж был полным и повсеместным. Помимо фуражиров армии, которые весьма широко истолковывали приказ «…забирать все, что может пригодиться…», были еще и дезертиры, как «северные», так и «южные», были бежавшие от хозяев рабы, были просто бандиты, и все они двигались по краям полосы наступления и делали свое дело. Остановить их было некому – все, кто только мог, бежали как можно дальше. Мародеры, хоть официальные, хоть самодеятельные, действия свои никак не координировали и никаких расписок не выдавали. Соответственно, фермы грабились по несколько раз.

А когда там уже ничего нельзя было найти, их часто поджигали.

Южане уверяли, что сам Шерман получает пятую часть награбленного его фуражирами и что после кампании он увез из Джорджии больше двухсот золотых часов. Можно уверенно утверждать, что это сплетня – Уильям Шерман ни в каком стяжательстве никогда замечен не был. Но то, что он не имел особых иллюзий по поводу поведения своих людей – это тоже можно утверждать совершенно точно.

Вот один небольшой пример: Шерман объезжал расположение войск и наткнулся на солдата, который был буквально увешан добычей. Овощи свисали с него гирляндами, на штык был наколот окорок ветчины, а в свободной руке от тащил еще и курицу. Шерман на него рявкнул, солдат, не разобравшись, ответил ему тем же, и тогда солдату шепнули, что с ним говорит сам командующий. Солдат бросил курицу, молодцевато вытянулся и представился:

«Генерал, я – Абнер Дин, капеллан 112-го массачусетского!»

Если так вел себя капеллан, можно представить себе, что творила его паства – но Шерман делать ничего не стал. Он просто развернул свою лошадь и ускакал прочь. Все происходящее более или менее соответствовало его планам, которые он даже особенно и не скрывал. После трех с лишним лет войны обе стороны, и северяне, и южане, начали относиться друг к другу совсем не по-джентльменски. Пленных содержали в ужасных условиях, особенно южане. Если им не хватало пищи для своих солдат, то уж для пленных выделялись и вовсе крохи. Официально их кормили по нормам армий Конфедерации, но держали под открытым небом, в невероятно скученных лагерях, без всяких палаток или бараков, огороженных высокой сплошной деревянной изгородью. Единственный ручеек служил сразу и как источник питьевой воды, и как средство канализации.

Неудивительно, что пленные мерли как мухи.

Все это было известно, и Линкольн ежедневно получал петиции с просьбами об ужесточении условий содержания пленных южан. Вполне добропорядочные бизнесмены из Чикаго предлагали, например, кормить их «…по нормам южной армии…», то есть впроголодь.

Про беспощадную партизанскую войну уж был случай упомянуть, но и командиры регулярных частей делали всякие вещи. Скажем, генерал Форрест, герой Юга, велел однажды перебить всех негров, которые попали к нему в плен при захвате гарнизона северян. Тот факт, что они были солдатами федеральных войск, его не только не остановил, но и показался, так сказать, отягчающим обстоятельством.

Истребление «…людей в мундирах федеральной армии…» на Севере рассматривали как преступление, на население завоеванных областей смотрели как на «…пособников мятежа…» – и понемногу получилось так, что генерал Шеридан жег все, что только находил в долине Шенандоа. Он исходил из положения, что «…войну ведут не армии, а народы…».

Шерман думал то же самое.

IV

Атланта была главным торговым центром Джорджии, но столица штата размещалась не там, а в небольшом городке Милледжвилле. Он пал без сопротивления, и в здании штатной законодательной ассамблеи солдаты Шермана устроили представление: они торжественно отменили декларацию Джорджии об отделении от Союза. Пожар они устраивать не стали, но разнесли все, что только было внутри здания. Заодно разгромили и особняк губернатора, и городскую библиотеку. У другого городка, Грисволдвилля, армия впервые наткнулась на какое-то сопротивление: местное ополчение встало на пути грабителей с оружием в руках. Мужчин призывного возраста в городе не осталось, они все были в армии КША – ну, а что могли сделать несколько сотен стариков и подростков?

Ополченцев смахнули как надоедливых мух – и только дивились потом на их трупы. Противник тут, по мнению северян, был не подходящий для боя. Что, по-видимому, было вполне справедливо, но отставать от своих солдатам федеральной армии все же не рекомендовалось. С пленными, взятыми в Джорджии, партизаны-южане не церемонились и вешали их без всяких разговоров.

Армия Шермана между тем продолжала свой марш. В Вашингтоне точных сведений о ней не имел даже Линкольн. Когда Джон Шерман, брат генерала, спросил его, где же сейчас войска, он получил философский ответ:

«Ну, мы знаем, в какую дыру Шерман залез, но из какой он вылезет, мы пока не знаем».

Этой «дырой» оказалась все-таки Саванна – к ней подошли в первую неделю декабря, и оказалось, что вылезти из нее будет не так-то просто. Город был укреплен и готов защищаться, а вести планомерную осаду Шерман не мог – у него попросту не было для этого припасов.

Он, однако, не утратил оптимизма. Атакой с ходу был взят форт Макалистер, и бухта, вход в которую он защищал, стала новой базой армии. Флот был готов либо снабжать ее всем необходимым, либо забрать на борт и отвезти в Виргинию, на помощь Гранту.

Грант, собственно, на этом втором варианте даже и настаивал. Но поскольку формального приказа он пока не отдавал, Шерман занялся тем делом, которое мог сделать не откладывая. Он начал окружение Саванны, намеренно оставляя гарнизону путь отхода через реку, в штат Южная Каролина. Комендант крепости решил, что его долг – спасти свой гарнизон от плена, и ночью ушел из крепости. Шерман вошел в город без всяких дополнительных проблем.

Линкольн получил от него телеграмму с просьбой – принять Саванну как подарок к Рождеству.

Примечания

1. Форрест был и правда личностью легендарной. Он родился в такой же бедности, как и Линкольн, и жил тоже на линии двигающейся на запад «границы», но к 1861 году был уже плантатором и миллионером. В армию КША он поступил рядовым, но к 1864 году командовал дивизией. Создал целую концепцию «мобильной войны», участвовал в дюжине сражений и был способен в одиночку с саблей наголо броситься на целый полк, что он однажды и проделал.

Джефферсон Дэвис как кандидат в диктаторы Мексики

I

Френсис Престон Блэйр был, что называется, человек с идеями. Долгие годы он был успешнейшим политическим журналистом, издателем газеты «Вашингтон Глоб», другом и помощником президента Эндрю Джексона, который даже включил его в свой кабинет, хотя и на неофициальной основе. В начале 1865 года ему шел уже восьмой десяток, но он все еще живо интересовался политикой. А поскольку старший сын Блэйра, Монтгомери, был министром почт в кабинете Линкольна, а младший сын – генералом, служившим под командой Шермана, то старый Френсис Блэйр был вполне осведомлен и в общем ходе дел разбирался прекрасно.

И вот однажды он решил, что знает, как прекратить войну.

В свое время он дружил с Джефферсоном Дэвисом, ныне – президентом КША. Почему бы ему не сьездить в Ричмонд и не попробовать уладить все это «затянувшееся недоразумение…»? У него имелся к тому же прекрасный предлог для визита – в июле 1864 года, когда конфедераты подошли к самым окрестностям Вашингтона, они разнесли загородный дом Блэйра в Мэриленде. Грабители унесли с собой кое-какие вещи, которые были дороги Блэйру как память, и кое-какие бумаги из его личного архива – ну, так, может быть, их можно как-то разыскать и вернуть?

Трудно себе представить, чтобы солдаты в пылу боя, а потом в ходе долгого отступления сохранили бумаги, которым они не придавали цены. Но ведь разговор надо с чего-нибудь начать, не правда ли? И коли так, то «…потерянные личные письма…» – предлог не хуже прочих.

В общем, Френсис Блэйр[1] явился к Линкольну, изложил ему свою идею о посредничестве – и Линкольн ему не отказал. Военные власти получили распоряжение «…пропустить мистера Блэйра, следующего под флагом перемирия в Ричмонд, по частному вопросу, представляющему для него интерес…» – и 12 января 1865 года Френсис Блэйр оказался в Ричмонде и встретился там с президентом КША.

И тут-то Френсис Блэйр и изложил ту гениальную идею, которая его осенила: он предложил немедленно прекратить военные действия, объединить армии Севера и Юга, вручить командование ими обоим главнокомандующим, генералу Роберту Ли и генералу Улиссу Гранту, и дружно двинуться в Мексику.

Дальше открывались самые радужные перспективы: французская марионетка, император Максимилиан, будет немедленно изгнан, и доктрина Монро о невмешательстве европейских стран в дела стран Америки будет торжественно утверждена. Hy, а дела в Мексике надо будет как-то устроить – и кто же подойдет для этого больше, чем Джефферсон Дэвис? Он станет там диктатором и наведет порядок железной рукой – что и нетрудно при таких помощниках, как генерал Ли и генерал Грант.

Джефферсон Дэвис на своем веку многое повидал – случалось ему говорить и с сумасшедшими.

И вполне хладнокровно предложение о «…диктатуре в Мексике…» он отбросил хотя бы потому, что оно явно исходило не от Линкольна, человека вменяемого и глубоко рационального, а от избранного им посредника, человека, по-видимому, слегка невменяемого.

Но если отделить зерно от плевел, то зерно все-таки оставалось – посредник был налицо, и можно было попробовать начать переговоры. Дэвис попросил Блэйра вернуться в Вашингтон и осведомиться у Линкольна – не будет ли он согласен принять эмиссаров КША? Он даже снабдил своего гостя письмом, в котором извещал Вашингтон, что готов послать туда полномочных представителей с высокой целью: «установления мира между двумя нашими странами…»

II

Ответное письмо не заставило себя ждать: Блэйр доставил в Ричмонд письмо Линкольна, в котором говорилось, что он с готовностью примет любых уполномоченных:

«…если это поможет установлению мира в нашей общей стране…»

Разница между «двумя нашими странами…» Джефферсона Дэвиса и «…одной нашей страной…» Авраама Линкольна была глубока, как бездонная пропасть, и многие члены кабинета президента КША предлагали бросить все дело – оно явно вело в никуда. Но Джефферсон Дэвис рассудил иначе. Он отрядил для переговоров целую делегацию, члены которой были подобраны так, что все они занимали в свое время видное место в том Союзе, который существовал до Гражданской войны.

Первым в списке шел Александр Гамильтон Стивенс, вице-президент КША. В течение целых 16 лет, с 1843-го и по 1859-й, он был членом конгресса США – многие теперешние политики Севера его хорошо знали. Например, его хорошо знал Авраам Линкольн – в ходе своей одной-единственной сессии в конгрессе он представлял там партию вигов, к которой тогда принадлежал и Стивенс, так что они были как бы однопартийцы.

В свое время, примерно в середине 1863 года, Дэвис уже пытался отправить Стивенса в Вашингтон – официально всего лишь для того, чтобы обсудить вопрос об обмене пленными – но дело было уже после победы при Геттисберге, и Линкольн отказался его принять.

Стивенса сопровождало еще два лица – Джон Кэмпбелл, бывший член Верховного суда США, и Роберт Хантер, когда-то представлявший Виргинию в сенате.

Делегаты добрались до линии фронта и выяснили, что на стороне федеральных войск их прибытия как-то вроде бы и не ждут. Они осведомились о местопребывании генерала Гранта – он, по идее, должен был знать об их прибытии. Ответ они получили совершенно обезоруживающий:

«Гранта в ставке нет, он сейчас в большом запое»[2].

Военный министр, Эдвин Стэнтон, когда его известили о делегации южан, сказал, что он совершенно ничего не знает ни о каких переговорах и в разрешении на пересечение боевых линий отказывает. В общем, весь проект чуть было не сорвался – Стэнтон его явно саботировал, – но тут Грант вернулся к себе в штаб и 31 января 1865 года собственной властью разрешил делегатам к нему приехать. Приняли их вполне любезно, но без всякой помпы. Посланцев КША просто поразило, что домик, в котором жил Грант, даже не охранялся часовым.

Сенатор Хантер сразу начал с того, что передал генералу Миду дружеское письмо от губернатора Виргинии Генри Уайза. Дело тут было в том, что жены губернатора Уайза, верного сторонника Конфедерации, и генерала Мида, командующего федеральной Армией Потомака, были сестрами. Соответственно, близким родственникам вполне можно было поговорить о семейных делах, оставив в стороне один печальный факт, которого сейчас не стоило касаться.

Факт этот состоял в том, что гимн, распевавшийся Армией Потомака, повествовал о гибели Джона Брауна, чье «…тело покоится в земле…», – а повешен был Джон Браун в Виргинии, конечно, по приговору суда, – но и с санкции губернатора штата, мистера Генри Уайза, близкого родственника генерала Мида, командующего Армией Потомака.

Такого рода подробности, конечно, заметались под коврик – но они, тем не менее, как-то сами по себе вылезали наружу. Например, когда генерал Грант принимал своих гостей с Юга в домашнем кругу, его жена осведомилась у Александра Стивенса – не может ли он посодействовать освобождению ее брата Джона из плена? Стивенс, конечно же, ответил, что будет рад сделать все возможное – и задал встречный вопрос: «А почему же миссис Грант не попросила своего мужа об организации обмена?»

Ну, и она ответила, что да, конечно, она его просила – но он ответил ей отказом. И даже не захотел обменять своего собственного кузена, сражавшегося на стороне Юга и сидевшего сейчас в лагере для военнопленных под контролем федеральной армии. Генерал Грант считал, что кузену-мятежнику так и надо. А что касается его шурина, то он попал в тюрьму на Юге не как военнопленный, а просто потому, что в момент начала войны был в Луизиане, и его там интернировали. Как же можно обменять его раньше, чем выйдет на свободу последний пленный солдат федеральной армии, сражавшийся за Союз? Разве это не вопрос принципа?

В общем, после ужина в семейном кругу генерала Гранта эмиссарам КША было о чем подумать.

III

Официальные переговоры начались утром, 3 февраля 1865 года, на борту президентского парохода «River Queen» – «Речная королева» – Линкольн прибыл на нем вместе с государственным секретарем США, Сьюардом, и беседы с эмиссарами КША они проводили вдвоем.

Вообще-то, дело могло лопнуть, не начавшись – пререкания по поводу того, будут ли переговоры вестись «во имя мира между нашими двумя странами…» или «во имя мира в нашей одной общей стране…», шли довольно долго.

И военное министерство США действительно очень не хотело переговоры и начинать – Эдвин Стэнтон опасался, что «президент Линкольн по доброте своего сердца будет к мятежникам слишком уж снисходителен…». Но генерал Грант убедил Линкольна, что отпускать посланцев Джефферсона Дэвиса, даже с ними не встретившись, было бы неполитично.

Странное дело – генерал, прославившийся безразличием к потерям, давал президенту политический совет и считал нужным попробовать пусть даже малую возможность к заключению мира. К тому же удалось наконец уладить вопрос с тем, сколько же стран представляют все участники переговоров – две или все-таки одну, общую?

Стивенс предложил такую формулу: «…восстановление добрых чувств и гармонии между различными штатами и регионами страны…» С этим спорить не стали, и Линкольн сообщил эмиссарам Юга, что путь к вожделенной гармонии лежит через восстановление единства Союза и через «прекращение сопротивления его законам…».

Дальше Александр Стивенс сделал поразительное заявление, которое, право же, есть смысл процитировать. Он предложил заключить немедленное перемирие, с тем чтобы дать страстям время остыть, а сразу после этого «…немедленно организовать совместную военную экспедицию против Мексики…».

И даже сослался при этом на то, что нечто подобное уже предлагалось Френсисом Блэйром.

Зачем Стивенс это предложил – истинная загадка. Если предположить, что он действительно верил в такую затею, то приходится признать, что мы мало понимаем состояние умов некоторых американских политиков того времени.

Линкольн коротко ответил, что никаких полномочий Блэйру на этот счет не давал.

Куда более существенным оказался вопрос о том, что будет предложено южным штатам, если они согласятся вернуться в Союз. Линкольн ответил, что они немедленно получат все свои права, в полном соответствии с Конституцией. Он даже повторил это несколько раз. К этому прилагалось обещание амнистии – Линкольн при этом ссылался на имеющееся у него право на помилование – и даже намекалось на возможность кое-какой денежной компенсации владельцам за конфискованных у них рабов. Называлась просто невероятная по тем временам сумма в размере 400 миллионов долларов, которую президент был готов испросить у конгресса. Она покрыла бы не больше 15 % от «стоимости» четырех миллионов душ – но это было много лучше, чем ничего[3].

Но президент отказался говорить о каких бы то ни было деталях до тех пор, пока Конфедерация не сложит оружия:

«…Законная власть может вести переговоры с мятежниками только об условиях их сдачи, и ни о чем больше…»

Cенатор Хантер возразил Линкольну, сказав, что власть вполне может говорить с людьми, восставшими против нее, и в качестве примера привел английского короля Карла Первого[4].

Ну, надо сказать, что это было весьма нетактичное замечание – как-никак, король Карл считался тираном, в борьбе со своими возмутившимися подданными потерпел поражение, и в итоге в Лондоне ему отрубили голову на плахе. Так что получалось, что Хантер сравнивает Линкольна с королем – что в американском контексте было довольно оскорбительно само по себе – да еще к тому же с королем-тираном, наказанным народом за свои преступления.

Линкольн оскорбления то ли не заметил, то ли предпочел не замечать и ответил очень коротко:

«Я не силен в истории, но, насколько я помню, Карл Первый потерял голову…»

На этом «дискуссия о королях» и завершилась, и разговор свернул на более практические темы. Государственный секретарь Сьюарда заявил, что прокламации об освобождении рабов остаются в силе в любом случае, и даже более того – конгресс в настоящее время готовится принять специальную Поправку к Конституции, 13-ю по счету, которая запретит любую форму рабства на территории Соединенных Штатов. Сенатор Хантер говорил потом, что в этот момент он понял, что говорить больше не о чем: от Юга потребуют безоговорочной капитуляции.

IV

Какое-то время переговоры еще тянулись, но главным образом по инерции. Делегация Юга вернулась в Ричмонд ни с чем – у нее просто не было полномочий на то, чтобы обсуждать капитуляцию. Скорее всего, Джефферсон Дэвис иного исхода и не ожидал. Он не видел никакого спасения, но, будучи человеком гордым и непреклонным, собирался биться до конца. А от переговоров ожидал разве что получения документальных доказательств «тиранических требований Линкольна…» – он думал, что это поможет сплотить население КША.

Соответственно, от своих вернувшихся эмиссаров он потребовал внести в их отчет о поездке слова о том, что от них потребовали «…унизительной сдачи…». Они отказались – и тогда он сделал это сам.

6 февраля 1865 года Джефферсон Дэвис выступил в конгрессе КША с речью.

Он сказал, что Конфедерация никогда не пойдет на бесчестную капитуляцию и никогда не покорится диктату «…Его Величества Авраама Первого…», и добавил, что в течение ближайших двенадцати месяцев и Линкольн, и Сьюард узнают, что такое доблесть южан, и тогда уж они попросят о мире на тех условиях, которые им предложит победитель.

Интересно, что его, что называется, «услышали» и пресса, и публика.

Ричмондская газета «Виг» в редакционной статье написала, что «…любой арбитраж, кроме меча, должен быть осужден как трусость или предательство…», а клерк военного ведомства в личном дневнике записал следующее: «…доблесть – наше единственное спасение. Каждый думает, что Конфедерация соберет в единый кулак все свои силы и нанесет такие удары, которые удивят весь мир…»

И даже человек, который вроде бы должен был понимать истинное положение вещей, – глава артиллерийского бюро военного министерства КША, Джосайя Горгас, – и тот говорил, что «…пламень мужества вновь возгорелся в Ричмонде…».

Ну, что сказать? Джефферсон Дэвис, в общем, все прекрасно понимал. Ситуация была безнадежной, и, надо полагать, он это понимал и сам. Однако долг есть долг, и президент КША, давший клятву быть верным знамени Конфедерации, собирался выполнить свой долг, несмотря ни на что. Oн вряд ли мог послужить образцом государственной мудрости.

Hо несокрушимости его духа позавидовал бы любой диктатор.

Примечания

1. Френсиса Блэйра легко спутать с его младшим сыном, генералом в армии Шермана. Френсис Блэйр-младший был полным тезкой своего отца.

2. «Grant was on a big drunk» – Grant, a Biography, by William S.McFeely, W.W.Norton & Company, New York – London, 1981. Р. 199. Грант действительно время от времени серьезно напивался, но в те времена это рассматривалось как довольно простительная слабость.

3. Линкольн действительно пытался сделать такой запрос конгрессу, причем рассматривал он это как «меру экономии» – война поглощала невероятные суммы, и ее хотелось закончить как можно раньше. Но предложение президента было единодушно отвергнуто кабинетом, и он его снял. В конгресс на рассмотрение оно так и не попало.

4. Карл I (англ. Charles I of England) – король Англии, Шотландии и Ирландии. Из династии Стюартов. Его политика вызвала восстания в Шотландии и Ирландии и Английскую революцию. В ходе гражданских войн с парламентом Карл I потерпел поражение, был предан суду и казнен.

Вторая инаугурационная речь Линкольна

I

День 4 марта 1865 года в Вашингтоне оказался дождливым, а поскольку дождь шел уже который день, а улицы столицы США далеко не везде были замощены, то грязной глины во многих местах было буквально по колено[1].

В городе было полно людей, приехавших издалека, все отели были набиты до отказа – вплоть до того, что в бильярдных ставили временные раскладные койки. Церемония инаугурации новой администрации президента Линкольна и вице-президента Эндрю Джонсона должна была начаться в полдень, но, поскольку народ начал собираться еще с десяти, все изрядно промокли. Хуже всего пришлось дамам – женская одежда того времени мало подходила к прогулкам по глубокой грязи и под дождем.

Первым приносить присягу должен был вице-президент. Он, собственно, не хотел приезжать и очень надеялся, что все можно будет организовать заочно. Эндрю Джонсон был занят в Теннесси установлением нового правительствa штата, лояльного Союзу, но Линкольн настоял на его прибытии.

Наверное, президент пожалел об этом, потому что Джонсон, поклявшись в верности Конституции, дальше понес нечто совершенно невообразимое.

Он бесконечно долго превозносил свое плебейское происхождение и объяснял всем присутствующим – и членам кабинета, и членам Верховного суда, и конгрессменам, и сенаторам, и даже иностранным дипломатам – что все они, «…со всеми их пышными перьями и позолотой…», всего лишь «…твари, созданные народом…» – «they were but creatures of the people».

Как выяснилось впоследствии, Джонсон приехал в Вашингтон, толком не оправившись после болезни, ехал он долго и утомительно, очень устал и решил перед выступлением «…хватить немного виски для успокоения нервов…».

В общем, вышло нехорошо.

Линкольн сидел с отрешенным лицом. Мужественный человек, он выслушал речь своего вице-президента до конца – и только потом подозвал к себе распорядителя церемонии и велел ему увести Эндрю Джонсона куда-нибудь подальше от толпы.

Дальше должен был говорить сам президент. При его появлении на воздвигнутой перед восточным фасадом Капитолия платформе в публике началось подлинное воодушевление – его приветствовали громкими криками и аплодисментами. Даже облака как бы немного разошлись – по крайней мере, так записал в своих мемуарах Сэлмон Чейз. Он присутствовал на церемонии, и не как бывший член кабинета Линкольна, а в качестве главы Верховного суда.

Чейз попал на этот пост в декабре 1864 года, по рекомендации президента.

Они не любили друг друга. По меньшей мере дважды Чейз пытался, что называется, отодвинуть Линкольна в тень, и в итоге тот устроил так, что Чейзу пришлось подать в отставку, но чувства мало что весят при принятии политических решений.

Линкольн предвидел, что его решения об отмене рабства вызовут впоследствии бесконечные споры, которые в конечном счете будет решать Верховный суд. И он хотел сделать так, чтобы судьи по возможности были сторонниками аболиционистов. Сэлмон Чейз был человек, Линкольну неприятный, но в отношении его к вопросу о рабстве Линкольн не сомневался, Чейз был одним из республиканцев-радикалов.

Значит, он будет судить правильно, так, как президенту хотелось бы.

Конечно, в своем роде это была рискованная ставка – судьи Верховного суда независимы и точно так же, как и сам президент, не могут быть смещены иначе как по решению конгресса об импичменте[2]. Так что Чейз в дальнейшем мог повести себя совсем не так, как Линкольн надеялся. Однако президент все-таки полагал, что его расчеты верны, и Сэлмон Чейз в качестве главы Верховного суда окажется надежным сторонником эмансипации. А пока Линкольну следовало оставить заботы о будущем и перейти к настоящему – его уже ждали.

Он поднялся на возвышение и обратился к публике с речью.

II

По сей день она осталась как одна из самых коротких из всех, которые президенты США произносили, принимая присягу – в ней всего 703 слова. Линкольн начал с того, что обратился к своим слушателям не как к «гражданам», а как к «соотечественникам» и сказал, что сейчас, в отличие от его первой инаугурации, ему нет нужды говорить много:

«…Во время моего второго появления для принесения президентской присяги существует меньше оснований для длинной речи, чем в первый раз. Тогда довольно детальное изложение будущего курса казалось уместным и подходящим. A теперь, когда прошло четыре года, во время которых публичные декларации провозглашались постоянно на каждом этапе и при каждой фазе большого противостояния, которое до сих пор поглощает внимание и ресурсы всей нации, мало есть нового, что было бы достойно разговора…»

И сразу после этого добавил следующее:

«…Достижения наших вооруженных сил, от которых главным образом зависит все остальное, хорошо известны как общественности, так и мне; эти достижения, хотелось бы верить, удовлетворяют и обнадеживают всех…»

В английском есть понятие – «power of understatement», которое не так-то легко перевести на русский. «Сила недоговоренности»? «Мощь недосказанного»? «Мимоходом о важном»?

Так вот, 4 марта 1865 года Линкольн использовал эту скрытую мощь недоговоренности во всю ее силу, потому что успехи вооруженных сил, которых он коснулся так, мимоходом, были огромны.

Армия Шермана не осталась в Саванне, а двинулась дальше, в Южную Каролину. Командование южан считало это невозможным, на пути наступающих были болота и непроходимые поймы рек – но к началу 1865 года военные инженеры северян уже многому научились, и у них под рукой оказалось сколько угодно рабочей силы. Вести об «…отце Аврааме, пришедшем нас освободить…» дошли и до негров «глубокого Юга» – у саперных командиров Шермана не было отбоя в добровольцах, желавших им помочь. Через болота были уложены гати, которые выдерживали даже вес пушек – и в итоге федеральные войска уже 15 февраля 1865 года подошли вплотную к Чарльстону.

Город сдался через три дня без всякого сопрoтивления.

Линкольну действительно не надо было ничего говорить своим слушателям об успехах, они и так знали, что штат Южная Каролина, первый из всех штатов Юга, решившийся на отделение от Союза, разорен и разгромлен так, что и разрушения в Джорджии казались по сравнению с этим детской игрой. А город, откуда был сделан первый выстрел по форту Самтер, сдался на милость победителя.

Война заканчивалась, это было очевидно для всех.

Kогда Линкольн в своей речи сказал, что «будем полагаться на будущее и не будем ничего загадывать наперед…», было понятно, что и в самом деле не стоит гадать, когда придет победа, через месяц или через два – это было уже довольно безразлично, надо было думать не о войне, а о будущем. И вот как раз в размышлении о будущем Линкольн и продолжил свою речь.

Он сказал своим слушателям, что войны не хотели ни Юг, ни Север.

III

С незапамятных времен, везде и всегда, люди в своих войнах призывали себе на помощь Господа и Провидение и никогда не сомнвались в том, что Бог на их стороне. Победа всегда и неизменно приписывалась воле Божьей, а неудача и поражение принимались со смирением, как Божья Кара.

Линкольн в своей речи сделал потрясающее, удивительное отступление от этого правила.

Он думал, что Гражданская война была карой и для Юга, и для Севера, что корнем зла было рабовладение, которое просуществовало так долго только потому, что на Юге из него извлекали выгоду, а на Севере с этим мирились. И война, однажды начавшись, приобрела такую глубину и размах, которых никто не мог и ожидать:

«…Каждая сторона искала легкой победы с результатом менее фундаментальным и ошеломляющим. Обе пользовались одной и той же Библией и верили в одного и того же Бога, и каждая надеялась на Его помощь в своей борьбе…

…Молитвы каждой из сторон не были услышаны. По крайней мере они не исполнились до конца. У Всемогущего свой замысел:

«Горе миру от соблазн. Нужда бо есть приити соблазном, обаче горе человеку тому, имже соблазн приходит!»

Если предположить, что рабство в Америке является одним из тех соблазнов, который, по Божьей воле, должен был прийти, но который по окончании предназначенного времени Он теперь намерен уничтожить, и что Он насылает на Север и Юг эту страшную войну в качестве горя для тех, через кого этот соблазн пришел, то нужно ли нам усматривать в этом какой-либо отход от тех божественных атрибутов, которые, верные живому Богу, Ему приписывают?..»

И дальше Линкольн говорит, что нет нужды спрашивать, когда закончится война.

Она закончится только тогда, когда «…каждая капля крови, выбитая кнутом, будет отплачена каплей крови, пролитой мечом…», ибо это «…должно свидетельствовать, что наказания Господни праведны и справедливы…».

Президент закончил свою речь словами, которые сейчас в США неизменно повторяют в школах на уроках истории:

«…Не испытывая ни к кому злобы, с милосердием ко всем, с непоколебимой верой в добро, как Господь учит нас его видеть, приложим же все усилия, чтобы закончить начатую работу, перевязать раны нации, позаботимся о тех, на кого легло бремя битвы, об их вдовах и их сиротах, сделаем все, чтобы получить и сохранить справедливый и продолжительный мир как среди нас, так и со всеми другими странами…»

Бремя тяжкой ответственности за пролитые реки крови лежало на плечах президента и тяготило его несказанно. Он был в формальном смысле не слишком образованным человеком, но Шекспира искренне любил. Так вот, в «Гамлете» вершиной пьесы он считал не известнейший монолог принца датского «To be or not tо be…» – «Быть или не быть…», а слова, с которыми король Клавдий обращается к Богу, oсобенно первую строчку.

Есть добрая дюжина ее переводов на русский – вот несколько примеров:

«Удушлив смрад злодейства моего» (Пастернак).

«О, мерзок грех мой, к небу он смердит» (Лозинский).

«Моих деяний смрад восходит к небу» (Цветков).

Но в английском оригинале король Клавдий говорит: «O my offence is rank, it smells to heaven». Слово «rank» имеет два разных значения. Оно может означать «ранг» или, в применении к королю, даже и «сан». А может означать резкий, неприятный запах, который на русском обозначался бы словом «вонь».

Шекспира бывает нелегко понять – жил он давно, язык с тех пор изменился, и вообще автор он был лукавый и любил играть словами. Так что первая строка из монолога короля Клавдия в буквальном, дословном переводе может означать следующее:

«Мое преступление – мой сан, и смрад его идет до неба».

А может значить и то, что преступлением является сама вонь, идущая от короля, смердящего в неотмываемой грязи его грехов. И как-то исторически сложилось, что все переводчики единодушно упускают слова о сане, который и есть преступление, а говорят исключительно о смраде.

Они правы по общему смыслу великих строк Шекспира, но, по-видимому, это не то, что видел в них Линкольн. Он не был обязан своим «саном» ни убийству, ни предательству, каяться ему было не в чем – но, когда президенту доложили о женщине, пять сыновей которой были убиты на войне, он долгое время не мог спать. Как верховный главнокомандующий всеми вооруженными силами США, он нес ответственность за все жизни, потерянные в этой бесконечной войне. Он хотел закончить ее как можно скорее – но настаивал не на «скорейшем мире…», а на «полной победе…». Kто знает, может быть, это он и считал своим грехом?

Теперь, когда победа была близка, Линкольн очень надеялся на лучшее будущее.

Примечания

1. Lincoln, by David H.Donald, Simon & Schuster, New York/London, 1995. Р. 565. Глубина грязи на улицах Вашингтона оценивалась в 10 дюймов, то есть побольше 25 сантиметров.

2. Импичмент (англ. impeachment – обвинение, от лат. impedivi – «воспрепятствовал, пресек») – процедура отстранения от должности высокопоставленного государственного чиновника, вплоть до главы государства, судом парламента по тяжкому уголовному обвинению.

Визит президента к генералу Гранту

I

Военное министерство США в теории отвечало только за сухопутную армию, но даже если в силу каких-то обстоятельств ему требовались морские суда, оно не обращалось в министерство флота, а старалось обходиться собственными средствами.

Причин на то было множество, начиная с обычного соперничества между различными департаментами государственной службы и до понятного желания не путать иерархические цепочки командования. Скажем, во время кампании Гранта на Миссисипи военное министерство настояло на том, чтобы канонерки подчинялись Гранту, то есть армии, а не флоту.

Правила этого держались настолько твердо, что и для морских перевозок постарались обойтись без помощи моряков – несмотря на то что cреди 600 с лишним судов, находившихся в ведении BMC, имелись не только грозные броненосцы, но и всякого рода транспортные суда.

Так что, когда главнокомандующему всеми сухопутными войсками США, генерал-лейтенанту Улиссу Хираму Гранту понадобилось личное посыльное судно для сообщения между его ставкой на реке Джеймс в Виргинии и Вашингтоном, министерство не стало обращаться к Гидеонy Уэллесy, министру флота США, а заключило чисто коммерческий договор об аренде с владельцами колесного парохода «River Queen» – «Речная королева».

Его строили для паромной службы между городами побережья штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк и близлежащими островами, так что корабль мог ходить и по морю, и по рекам, был очень удобен для пассажиров и в 1865 году был совершенно новым – его завершили постройкой меньше года назад.

20 марта Грант написал Линкольну письмо – он приглашал президента навестить его ставку в местечке Сити-Пойнт, на берегу реки Джеймс. Генерал думал, что денек-другой на свежем воздухе, вдали от Вашингтона, принесут Линкольну немного отдыха и окажутся полезными для его здоровья.

Положим, в письме имелся и некий слой, вслух не высказанный.

В ставке Гранта уже был один гость – это был генерал Шерман, который оставил свою армию на заместителей и морем добрался с Юга до главной ставки в Сити-Пойнт. Так что Линкольну представился бы случай поговорить с обоими своими главными военачальниками, и при этом наедине. Так что приглашение было принято, и, как всегда в таких случаях, президент воспользовался «Речной королевой», посыльным судном Гранта. Он прибыл в Сити-Пойнт 24 марта 1865 года, ровно через двадцать дней после своей инаугурационной речи, и прибыл не один, а вместе с женой и с младшим сыном, Тэдом.

Старший сын, Роберт, служил при штабе Гранта. Это было, конечно, не случайным совпадением. Роберт Линкольн рвался в армию, его мать, уже потерявшая двух своих детей, была категорически против, и в итоге был достигнут некий компромисс. Грант своей властью главнокомандующего присвоил Линкольну-младшему чин капитана и взял его к себе адъютантом. Таким образом, были соблюдены приличия – сын президента все-таки был в действующей армии – и опасения миссис Линкольн были как бы притушены, потому что особой опасности в ставке главнокомандующего ее сын все-таки не подвергался. С нервами своей супруги Авраам Линкольн совладать не мог и обычно старался сделать так, чтобы она волновалась как можно меньше.

У него были для этого очень хорошие основания.

II

Было у Мэри Тодд Линкольн некое неудачное свойство – ее очень не любили все, с кем ей приходилось сталкиваться. Секретари Линкольна, жившие в Белом доме, глубоко преданные своему патрону, тем не менее, величали супругу президента «Ее Адское Величество».

Она была глупа, тщеславна, склонна к истерикам, а в последние годы ко всему этому набору прибавила и еще две милых черты: во-первых, миссис Линкольн всячески подчеркивала свой статус первой леди Соединeнных Штатов, во-вторых, она начинала бешеные сцены ревности, как только видела приятную женщину на расстоянии меньше трех метров от ее супруга.

Ну, и оба этих качества она показала во всей красе.

Для начала миссис Линкольн дала понять Джулии Грант, жене главнокомандующего, что той нельзя садиться без особого на то приглашения со стороны супруги президента. На следующий день дела пошли не лучше – Линкольн отправился в ставку Гранта, и дам тоже пригласили нанести туда визит. Грязь была непролазной, дороги из-за дождей размыло, и мужчины двинулись в путь не в колясках, а верхом.

Дамам сделать это было нелегко – женские уборы того времени особой свободы действий не предоставляли – поэтому и Джулия Грант, и Мэри Линкольн поехали в карете скорой помощи. Ее обычно использовали для перевозки раненых, так что особых удобств пассажирам не было.

Колеса либо вязли в глине чуть ли не по самые оси, либо прыгали по бревнам уложенных гатей и вытряхивали всю душу у пассажиров колясок. Верхом двигаться было бы куда лучше, но миссис Линкольн лошадей боялась, да и была уже слишком полной для таких упражнений.

Так что экипаж двигался медленно, и тут его обогнала прекрасная амазонка. Это была Мэри Орд, жена генерала Орда, одного из заместителей Гранта.

Mиссис Линкольн пришла в полную ярость.

Она попыталась выйти из коляски – Джулия Грант насилу уговорила ее этого не делать. Но, конечно, это ничему не помогло. Когда коляска наконец прибыла на место, Мэри Линкольн в присутствии всех высших офицеров Армии Потомака устроила своему мужу дикую сцену. Она вопила, что желает знать, что именно делает эта миссис Орд здесь, на смотру, и почему это она вертится возле президента, и вообще, выражала мнение, что генерала Орда следует немедленно отстранить от командования. Как сказано в записках одного из присутствующих: «…президент перенес все с терпением Христа…»[1].

Но, видимо, он все-таки поговорил потом с супругой, потому что потом в течение нескольких дней она не выходила из своей каюты на «Речной королеве», не присутствовала на вечерах, отговариваясь мигренью, и оставалась одна, общаясь только с мужем или с сыновьями. Наконец, миссис Линкольн и вовсе решила вернуться в Вашингтон. Она оставила младшего сына на попечение отца и отбыла одна.

Отьезд первой леди обьяснили приключившимися у нее жестокими мигренями.

Часть дороги Мэри Линкольн проделала в обществе конгрессмена-республиканца, Карла Шурца. Они были знакомы еще со Спрингфилда, он был внимателен и почтителен, и первая леди страны решила отблагодарить своего попутчика тем, что подвезла его в своей карете до дома. Карл Шурц говорил потом, что супруга президента – совершенно ошеломляющая женщина:

«За время нашей совместной поездки я узнал больше государственных секретов, чем надеялся узнать за всю жизнь».

III

Конгрессмен Шурц вряд ли заблуждался относительно глубины государственных тайн, в которые его посвятила миссис Линкольн. Муж с ней о политике не разговаривал, а все остальные посетители Белого дома избегали, как только могли. Линкольн и в самом деле приехал в Сити-Пойнт не только для того, чтобы развеяться. Прежде всего, он собирался поговорить с Грантом. Генерал получил твердые инструкции ни в коем случае не вступать в переговоры с Робертом Ли – кроме разве что обсуждения условий капитуляции. До Линкольна дошли слухи о том, что заместитель Гранта, генерал Орд, говорил частным образом с заместителем Ли, генералом Лонгстритом, и вроде бы речь шла о перемирии.

Президент это запретил – никакого перемирия, только сдача. Грант не спорил – его не зря прозвали «Безоговорочной капитуляцией». Далее Линкольн перешел к дружеской беседе с Уильямом Шерманом, и тот вполне мог заключить, что беседа начинает носить не такой уж дружественный характер.

Президент выражал свою радость по поводу того, что ему представился случай повидать «героя Запада», но он «…выражал недоумение…» – что, собственно, генерал Шерман делает здесь, в Сити-Пойнт? Разве ему не следует быть на месте? Южная Каролина, конечно, разбита и подчинена, но в Северной Каролине все еще действует армия Конфедерации под командой Джозефа Джонсона – разве ее не следует уничтожить?

Шерман отвечал, что противник уже разбит, сражаться не может и с его преследованием вполне справятся его помощники – но у генерала не сложилось впечатления, что он своего собеседника убедил. Впрочем, на неприятных моментах задерживаться не стали – Линкольн сообщил своим командующим, что хочет скорейшего окончания войны и готов предоставить южанам самые щедрые условия сдачи.

Но это должна быть именно сдача, а не переговоры равных.

28 марта 1865 года на борту «Речной королевы» прошло что-то вроде неформальной конференции, в которой, помимо Линкольна, участвовали Грант, Шерман и адмирал Дэвид Портер[2], в качестве представителя военно-морских сил.

Линкольна тревожилo одно – как бы солдаты Конфедерации вместо возвращения по домам не взялись за партизанскyю войнy. Bоеннaя оккупация Юга стоилa бы много крови, уж не говоря о деньгах и усилиях.

«Поэтому, – говорил президент, – yсловия сдачи должны быть такими, чтобы война прекратилась на самом деле». Hе надо никакой мести, и никаких конфискаций, и вообще ничего, кроме полного подчинения закону, возвращения в Союз и отмены рабства.

Через три дня у Линкольна возникла возможность проверить эти теоретические положения на деле. 1 апреля Армия Потомака нанесла очередной удар по позициям южан – и на этот раз линия обороны дрогнула. Спешенная кавалерия Шеридана и 5-й корпус генерала Уоррена двинулись в проделанную артиллерией брешь с такой скоростью, что закрыть ее не удалось, – и Роберту Ли пришлось уже не отступать, а спасаться.

Он был вынужден оставить Ричмонд.

IV

3 апреля 1865 года федеральные войска вошли в Петерсберг, который они осаждали так долго. Линкольн пожелал последовать туда сразу вслед за ними, чем привел своего военного министра, Эдвина Стэнтона, в полный ужас. Президент, однако, его не послушался. На борту военного корабля[3] он поднялся по реке так высоко, как только смог, а дальше перебрался на плоскодонную баржу, которую тащили буксиры. Было уже известно, что и столица Конфедерации, Ричмонд, оставлена генералом Ли без боя – a Линкольнy хотелось посмотреть на Ричмонд.

Это удалось сделать без всяких проблем – город был брошен.

Новый военный губернатор, назначенный Грантом, организовал президенту повозкy, запряженнyю четверней, – на ней Линкольн и двинулся в путь. За ним верхами двигалась его небольшая свита и эскорт из десятка военных моряков.

Но эскорт оказался не нужен. Все указывало на поспешное бегство правительствa Конфедерации – повсюду валялись брошенные столы и стулья, всевозможные документы лежали тут и там, их никто и не подумал сжигать, а полы Белого дома оказались буквально устланы кредитками КША номинальной стоимостью в 1000 долларов.

В Ричмонде Линкольн встретил мистера Кэмпбелла, одного из трех посланцев КША, совсем недавно, еще в начале февраля, навестивших его в ставке Гранта. Теперь им представился случай поговорить еще раз, уже при других обстоятельствах.

Оказалось, что имеется серьезный предмет для обсуждения – Линкольн предложил своему собеседнику собрать всех членов законодательного собрания Виргинии, кто только захочет присягнуть в верности Союзу. Президент обещал, что будет рассматривать такое собрание как законное правительство штата – что для Кэмпбелла было совершенно оглушительной новостью. «Законное правительство Виргинии» уже как бы существовало и было признано конгрессом США. Правда, оно действовало только в тех местах, которые ко времени его учреждения были оккупированы федеральными войсками, и носило характер совершеннейшего фарса.

То, что это фарс, признавал и сам Линкольн, – но все-таки марионеточное правительство Виргинии существовало, и отбрасывать его как тряпку вроде бы было негоже.

Из каких соображений президент решил переменить свои решения, мы не знаем – он сам никаких записок на этот счет не оставил. Но кое-что предположить все-таки можно. В разговоре с Кэмпбеллом Линкольн настаивал на том, что новое законодательное собрание Виргинии должно объявить о выходе из КША и об «отозвании своих солдат из всех армий Конфедерации…».

В число «солдат Виргинии в войсках Конфедерации…» входил и генерал Роберт Ли – так что Линкольн, возможно, хотел помочь Гранту закончить войну как можно скорее? Трудно сказать, но довольно скоро у него появились сомнения в мудрости такого шага. Во всяком случае, Гранту он довольно сардонически написал, что «…Армия Потомака, пожалуй, уже сама вывела солдат Виргинии из войск Конфедeрации…», и помощь законодателей ей не понадобится.

В ставке Гранта Линкольна ожидали срочные телеграммы из Вашингтона.

Военный министр, Эдвин Стэнтон, извещал его, что «Речная королева», ушедшая было в Вашингтон, вскоре прибудет обратно, имея на борту супругу президента, миссис Линкольн, которая «…уже совсем поправилась и больше не страдает от своих мигреней…».

Первая леди пожелала сопровождать гостей, прибывающих в ставку генерала Гранта, – Чарльза Самнера, главу комитета сената по иностранным делам, сенатора Харлана, новоназначенного министра внутренних дел и знатного иностранца, маркиза де Шамбрена, который «…горел желанием повидать президента Линкольна…».

Стэнтон прибавлял, что с государственным секретарем Сьюардом случилась беда – его экипаж перевернулся, и в результате он сильно разбился. Опасности для жизни, впрочем, нет, и Линкольн, если захочет, может еще на несколько дней оставаться у Гранта в Сити-Пойнт. Стэнтон знал, что президенту хочется самому присутствовать при окончательной капитуляции Армии Северной Виргинии.

Сдача ожидалась со дня на день, Линкольн оставался в ставке довольно долго – но так ничего и не произошло. В конце концов, 8 апреля, он распорядился об отьезде. Оркестр на пристани сыграл «Марсельезу» – по-видимому, в честь маркиза де Шамбрена. Линкольн заметил, что маркиз проделал столь долгий путь для того, чтоб послушать гимн Французской Республики, который сейчас во Франции запрещен. Истинная правда – император Наполеон Третий республиканские символы недолюбливал.

Шутке президента, конечно, посмеялись, но потом он удивил окружающих куда сильней – попросил оркестр сыграть «Dixie». Это был неофициальный гимн Конфедерации – так что музыканты просто остолбенели.

«Пустяки, – сказал президент. – Теперь это федеральная собственность».

Примечания

1. Mary Todd Lincoln, by Jean H.Baker, W.W.Norton & Company, New York – London, 1987. Р. 239.

2. Портер был вторым человеком после Фаррагута, удостоенным чина адмирала. Он пользовался высочайшей репутацией во флоте США того времени, участвовал, в числе прочего, в военной кампании Гранта на Миссисипи. Был сводным братом адмирала Фаррагута.

3. U.S.S. «Malvern», флагманский корабль эскадры, блокировавшей устье реки Джеймс.

Заговор Бута

I

Сообщение, отправленное из ставки Гранта в военное министерство 9 апреля 1865 года в 4:30 дня, могло бы послужить образцом лаконичности:

«Достопочтенному Эдвину М. Стэнтону, Военному Министру (Hon.E.M.Stanton, Secretary of War).

Генерал Ли сдался сегодня днем вместе с Армией Северной Виргинии на условиях, предложенных ему мной. Полный текст условий покажет прилагаемая дополнительная корреспонденция.

Улисс С. Грант, генерал-лейтенант».

Условия были довольно щедрыми – Грант позволил офицерам сохранить их личное оружие и багаж, а после просьбы Роберта Ли согласился и на то, что солдаты Конфедерации при сдаче могли сохранить своих лошадей, если они принадлежали не армии, а им лично. На практике это означало, что вообще все кони останутся у побежденных – ни у кого не было времени разбираться с документацией. Грант даже снабдил генерала Ли продовольствием. Число рационов было достаточным для его людей на три дня, но фураж не предоставлялся.

Его нехватка, собственно, и была одной из причин «великодушия генерала Гранта…» – он не хотел забирать у южан лошадей, потому что их было нечем кормить.

Тем не менее, Грант и в самом деле хотел закончить войну как можно скорее и с как можно меньшими затруднениями и неприятностями. Роберту Ли было обещано, что его людям придется только принести клятву верности Союзу, и после этого они без всяких формальностей могут разойтись по домам – трогать их больше не будут.

Победный салют Грант своим артиллеристам сразу же велел прекратить – но на моряков власть его не распространялась. Так что эскадра адмирала Паркера залп за залпом славила великую победу, и с этим генерал Грант поделать ничего не мог. Поэтому он просто занялся неотложной корреспонденцией, написал письмо к уехавшему уже из ставки Шерману и несколько донесений в военное министерство. Потом, по воспоминаниям адъютанта, Грант повернулся к нему и сказал: «Теперь – на Мексику».

Шуточка была очень в его духе.

Генерал Грант просто ненавидел все официальные церемонии, салюты, парады и даже собственную парадную форму. Обычно он ходил в мундире рядового, к которому только велел пришить генеральские знаки отличия, и даже на переговоры с Робертом Ли пришел одетым точно так же. Сам генерал Ли прибыл в ставку своего врага в генеральском мундире, с эполетами и с шарфом через плечо, со шпагой, украшенной золотом, – а его встретил неприметный рыжеватый человек, с трехдневной щетиной и в стоптанных солдатских сапогах.

Вот и теперь, в разгар торжества, он не стал провозглашать никаких здравиц и не стал говорить никаких речей, а как бы напомнил своему штабу, что «надо делать дело…». А поскольку никаких немедленных действий от штаба в данный момент не требовалось, Грант и припомнил фантастическое в своей нелепости предложение Френсиса Блэйра о «совместном походе на Мехико…». Сам Грант, однако, своему собственному совету идти на Мексику не последовал. Вместо этого он довольно быстро собрался и уехал в Вашингтон.

Грантa там ждали.

II

Нелюбовь Улисса Гранта к парадным церемониям разделяли далеко не все – вечером 11 апреля 1865 года Вашингтон был весь иллюминован. Особенно красиво украшен и освещен был купол все еще строившегося Капитолия – его было видно за несколько миль от столицы.

К огромной толпе, собравшейся у Белого дома, обратился сам президент.

Речь была важной, Линкольн хотел избежать любых недоразумений и ошибок, так что он говорил по бумажке. Поскольку держать и свечу, и рукопись ему было трудно, один из его помощников встал за занавесью с лампой в руках.

Президент начал с того, что выразил надежду на скорый и справедливый мир и воздал хвалу генералу Гранту и его доблестным и умелым в своем деле офицерам. Ну, это, собственно, ожидалось.

Однако дальше начались вещи более интересные.

Президент сказал, что установление должного конституционного порядка на Юге встретит несомненные трудности, хотя бы потому, что и среди людей, верных Союзу, нет на этот счет единого мнения.

Линкольн сослался на новое, реконструированное правительство Луизианы: его поддержали только 12 тыс. избирателей, потому что власть федерального правительства и по сей день все еще не распространялась на весь штат. Конечно, этого было недостаточно. И возникал вопрос – следует ли подождать, пока правительство реорганизует уже весь штат, или расформировать его и создать новое?

Линкольн, как у него было в обычае, прибег к якобы народной мудрости: «…если мы хотим получить цыпленка, а у нас пока есть только яйцо, следует ли нам разбить яйцо или подождать, пока вылупится цыпленок?..»

Выбор был очевиден – ну конечно, надо подождать, пока вылупится цыпленок – и толпа наградила оратора аплодисментами.

Толпа, как всегда, ничего не понимала.

Высказавшись в пользу «сохранения яйца», Линкольн отказывался от обещания, которое он раньше дал Кэмпбеллу – отказаться от фарса так называемого «лояльного Союзу правительства Виргинии» и позволить штату сохранить свое собственное законодательное собрание, не упакованное новыми людьми.

Лояльное Союзу правительство Луизианы создавалось военными властями, которые отводили все кандидатуры, которые их не устраивали – теперь такая участь ждала и Виргинию, и другие штаты Юга, которые вскоре будут завоеваны мечом. После сдачи в плен всей армии Роберта Ли можно было действовать куда свободнее, уступки больше были не нужны.

Линкольн пришел к этому решению далеко не сразу.

Его намерения в отношении полной амнистии конфедератам оставались неизменными – он не хотел «…ни тюрьмы, ни виселицы…». Когда Шерман во время встречи в Сити-Пойнт спросил президента, как следует поступить с Джефферсоном Дэвисом и членами его кабинета, Линкольн сказал фразу, которую с некоторой долей приближения можно перевести как «…откройте ворота, уберите загороди, шуганите их из страны…» – и сделал такой жест, как если бы отгонял овец из загона[1].

Хотя, конечно, признаваться в такой политике официально не следовало.

И, pазумеется, Линкольн рассказал «народную притчу» о человеке, который отрекся от алкоголя, но не возражал против того, чтобы в лимонад ему добавляли виски, – он только настаивал, что «…он не должен знать об этом…».

В отношении того, как следует править Югом, Линкольну следовало найти какой-то компромисс между точкой зрения республиканцев-консерваторов, стоявших за восстановление довоенного порядка, и республиканцев-радикалов, которые настаивали на предоставлении гражданских прав всем освобожденным рабам на том основании, что уж они-то будут подлинными сторонниками Союза и не позволят восстановить старую власть.

Сам президент склонялся к компромиссу.

Он был готов предоставить право голоса так называемым «свободным цветным», то есть людям с той или иной долей африканской крови, которые не были рабами еще до Гражданской войны, и добавить к ним тех бывших рабов, которые сражались под флагом федеральной армии. В этом духе он и высказался. Конечно, такого рода вещи уже давно обсуждались в газетах и вызывали бурные споры.

Но 11 апреля 1865 года об этом сказал президент страны – впервые в истории США.

III

Авраам Линкольн, как мы знаем, любил Шекспира. Эту страсть разделял с ним один из людей, слушавших его речь 11 апреля. Но, конечно, этот человек по «шекспировской тропе» ушел куда дальше президента. Он был человеком насквозь театральным – его отец, Джуниус Брутус Бут, был знаменитейшим актером, со специализацией именно на Шекспире. Одно время он был самым знаменитым актером Америки, на спектакли, в которых он участвовал, публика просто ломилась, билеты раскупались за недели до представления.

Сыновья мистера Бута пошли по его стопам – Эдвин Бут славился даже в Англии и был так хорош в роли Гамлета, что гастролировал по всем столицам Европы. Его младший брат, Джон Уилкес Бут, такой известности еще не достиг, зато был горд, красив и пользовался огромным успехом у дам. Первых успехов на сцене он достиг в Ричмонде и перед зрителями появлялся не иначе как после трехметрового прыжка из-за кулис – это производило сильное впечатление.

Джон Уилкес Бут глубоко симпатизировал Югу и симпатий своих не скрывал. В штате Мэриленд, где он жил, Югу сочувствовал каждый второй, так что само по себе это было неудивительно – но Джон Бут, несмотря на свои симпатии к Конфедерации, разделительной полосы между Севером и Югом не перешел и в армию КША не записался.

Брату Эдвину, стороннику Севера, он объяснил, что симпатии симпатиями, а кто-то должен позаботиться об их матери. Но со временем Джон Бут поменял свое мнение. Война явно склонялась в сторону победы Севера, и пламенный конфедерат, Джон Бут, считал, что он «…должен сделать что-то…».

Это «что-то» поначалу рассматривалось как похищение Линкольна.

Как можно похитить главу государства в его столице, подробно не рассматривалось – Джон Бут был человек театральный, и великолепный жест значил для него много больше, чем организационные детали.

По-видимому, пресловутой последней каплей для него стали слова президента о предоставлении гражданства неграм, отслужившим свое в составе федеральной армии. Джон Бут сказал, что это будет последней речью тирана – его мысли переключились с похищения на убийство. План был широк. Бут собирался «обезглавить правительство…» – предположительно следовало убить одновременно и Линкольна, и его вице-президента, Эндрю Джонсона, и государственного секретаря Сьюарда, и генерала Гранта.

К этому времени у Бута уже имелось несколько знакомых, совершенно разделявших его порывы. Ничего крупного они не предпринимали – так, небольшая контрабанда на Юг запрещенных товаров.

Но теперь им предстояло большое дело.

Было известно, что Грант приехал в Вашингтон, виделся с Линкольном, а вечером 14 апреля собирался вместе с ним в театр Форда, на комедию: «Наш Американский Кузен». Билеты на спектакль продавались с тройной наценкой – публика жаждала увидеть президента вместе с главнокомандующим, в одной ложе. Бут хорошо знал театр Форда – заведение принадлежало другу его семьи, у Бута был туда постоянный пропуск, и он даже личную почту получал на адрес театра.

Лучшего места для покушения ему трудно было даже и пожелать.

IV

Если поглядеть на середину XIX века из сегодняшнего дня, какие-то вещи просто поражают. В частности, это относится к вопросам обеспечения безопасности глав государств. За десять лет до 1865-го, в 1855-м, неограниченный повелитель огромной Российской империи, царь Николай Первый, разъезжал по своей столице не только без всякой охраны, но даже и без свиты, и без единого адъютанта.

Никаких покушений на себя он не опасался.

Времена, конечно, менялись, и в 1881 году его сын будет убит террористом на улицах Петербурга, но Николаю Павловичу, Императору и Самодержцу Всероссийскому, и в голову не приходило как-то ограничивать свои прогулки, и он мог, например, в задумчивости выйти из Зимнего дворца на набережную Невы – в полном одиночестве.

Линкольн в этом отношении вел себя примерно так же.

Когда ему пришло в голову посетить Ричмонд и отправиться в Белый дом КША, чтобы «посидеть в кресле Джефферсона Дэвиса…», он пошел туда пешком. Город, конечно, был уже оставлен противником, и за президентом шел отряд из десятка моряков. Hо если бы в Ричмонде оставaлся хоть один солдат Конфедерации с винтовкой в руках, то один-единственный выстрел из окна мог бы оставить США без президента – и никакой эскорт этому бы не помешал.

В общем, понятно, что если Линкольн мог вести себя столь беззаботно в Ричмонде, то уж в Вашингтоне он тем более ни о каких мерах безопасности и не помышлял. Скажем, о его появлении в театре Форда было известно заранее, и администрация театра даже позаботилась известить публику об этом событии специальной печатной афишкой.

И тем не менее, заговор Бута легко мог бы провалиться – уж больно велика была разница между размахом замысла и безнадежно дилетантской манерой исполнения. По плану предполагалось, что ровно в 10 вечера 14 апреля будут одновременно убиты президент Линкольн, генерал Грант, вице-президент Джонсон и государственный секретарь Сьюард.

Эндрю Джонсон жил, как ни странно, в отеле, и один из убийц должен был найти его там. Госсекретарь Сьюард все еще не оправился после дорожного инцидента, был прикован к постели – и второй убийца был отправлен к нему домой, якобы как посыльный с лекарством от доктора. Оба заговорщика были вооружены шестизарядными револьверами – но сам Джон Бут, которому предстояло самое главное дело – убийство Линкольна и Гранта, почему-то запасся не револьвером, а однозарядным пистолетом системы «дерринджер»[2]. Такого рода оружие было легко спрятать, но оно, случалось, отказывало, и «дерринджеры» часто носили парами – их даже продавали в таком парном наборе. Тем не менее, Бут взял только один пистолет – почему-то он не подумал о том, что надо подстраховаться.

Как он собирался сладить при этом одновременно и с Линкольном, и с Грантом, остается непонятным, но его задача неожиданно упростилась. Генерал Грант от приглашения Линкольна посетить вместе театр Форда вежливо уклонился. Дело тут в том, что генерал посоветовался с женой – и ее перспектива делить ложу с Мэри Линкольн отнюдь не восхитила. Так что Гранты сослались на то, что они вечером 14 апреля уезжают в Нью-Джерси – навестить родственников.

Линкольн не настаивал и, по всей видимости, не обиделся – он свою супругу знал хорошо. В итоге вместо Грантов места в президентской ложе достались дочери сенатора Харриса, Кларе, и ее жениху, майору Рэтбону.

Еще меньше огорчилась миссис Линкольн.

Грантов она не любила, а вот к Кларе Харрис благоволила. Поскольку гостей в президентскую ложу она пригласила самолично, ее муж мог надеяться на то, что вечер пройдет без истерик. По ходу пьесы дверь в президентскую ложу отворилась, Джон Бут появился на пороге и выстрелил Линкольну в затылок. Майор Рэтбон сидел довольно далеко от президента, но он вскочил и вцепился Буту в рукав.

Тот ударил его ножом.

Бил он крайне бестолково, сугубо по-театральному, с якобы «злодейским замахом» сверху, и майор успел заслониться рукой. Но нож был тяжелый и острый как бритва, он прорезал одежду, майор оказался ранен и в руку, и в лоб, так что Буту удалось вырваться. Он спрыгнул из ложи на сцену, выкрикнул: «Sic semper tyrannis» – «Так всегда [происходит] с тиранами» – это было официальным лозунгом штата Виргиния еще со времен Войны за независимость.

Бут при прыжке зацепился шпорой за знамя Союза, на сцену приземлился неудачно и, как оказалось потом, сломал себе ногу чуть повыше щиколотки. Тем не менее, в дикой панике, которая возникла в театре, он сумел ускользнуть из зала на улицу, где его поджидала оседланная лошадь. Говорили, что перед бегством он кричал: «Теперь Юг отомщен!» — но свидетельские показания на этот счет расходятся – в тот момент было не до него. Линкольна перенесли в дом Уильяма Петерсена, напротив театра.

Там 15 апреля, в 7:22 утра, он и скончался.

Примечания

1. «…frighten them out of country, open the gates, let down the bars, scare them off…» – Lincoln, by David H. Donald. Р. 583.

2. Термин «дерринджер» (Derringer) происходит от фамилии оружейника Генри Деринджера (Henry Deringer), производившего в первой половине XIX века компактные однозарядные капсюльные пистолеты, предназначенные для стрельбы на минимальных дистанциях. Считались излюбленным оружием шулеров.

Конец Гражданской войны

I

Бута настигли через 12 дней после его покушения – за его голову была объявлена огромная награда, и вскоре информатор навел на след отряд федеральной кавалерии. Сдаться Бут отказался и заперся в амбаре. Поскольку он оттуда не выходил, а идти на штурм кавалеристам не хотелось, то амбар подожгли. Это был убедительный аргумент в пользу сдачи – и Бут, вполне возможно, использовал бы его. Он лелеял надежду на произнесение блистательной речи на открытом процессе – но судьба судила иначе. Один из солдат окружившего его отряда нашел в стене амбара щель между досками, через которую ему было видно, где стоит убийца президента.

Солдат выстрелил.

Когда потом командир ругал его на чем свет стоит, солдат ответил, что его руку направило Провидение. Может быть, и направило – пуля попала Буту в шею, повредила гортань и позвонки, и он умер в мучениях.

Его сообщников перехватали очень быстро. Виноват в этом был сам Бут – до того, как он отправился в театр Форда, он написал письмо в редакцию газеты, в котором сулил «…месть тирану…», да еще и с перечислением имен отважных мстителей. Они, кстати, оказались очень незадачливы. Один из них сумел проникнуть в дом государственного секретаря Сьюарда и ранить его ножом – но Сьюард остался жив[1]. Второй, назначенный убить вице-президента Джонсона, в последний момент струсил и вместо этого попросту напился в баре.

Военный трибунал, который их судил, не стал делать различий между трусом и неудачником, и с похвальной беспристрастностью повесил обоих.

Вся история с заговорщиками довольно быстро отошла на задний план – они уже мало кого интересовали. Линкольна хоронила вся страна, и это выражение надо было понимать в совершенно буквальном смысле. Над гробом Линкольна, выставленным в Белом доме, рыдали тысячи людей, и в их число входил не склонный к бурным проявлениям эмоций генерал Грант. Поезд, на котором тело президента было доставлено из Вашингтона в Спрингфилд, по дороге встречало семь миллионов человек, и многие запомнили это на всю жизнь.

Когда 10 мая 1865 года президент КША, Джефферсон Дэвис, был захвачен в Джорджии, его обвинили в организации убийства Линкольна. Почти два года он просидел в камере, устроенной для него в крепости Форт Монро, и военная комиссия, назначенная для расследования, просмотрела за это время немыслимое множество документов, захваченных при падении Ричмонда, – но никаких следов умысла на жизнь президента Линкольна не нашла.

Ну, отсутствие доказательств при большом желании их найти препятствием служить не может. Поэтому пошли разговоры о том, что доказательства-то были, но их уничтожил Иегуда Бенжамен. Государственный секретарь КША в отчаянные дни перед падением Ричмонда не потерял головы, а сжег все бумаги секретной службы Конфедерации, которые у него имелись.

Дело в том, что Иегуда Бенжамен вел иностранные дела КША, а поскольку многие секретные операции проводились не в Америке, а в Европе, Канаде или Мексике, то они тем самым попадали в сферу его ответственности. Была надежда, что Бенжамена удастся изловить и вытрясти из него нужные показания.

Но он сумел уйти от погони и добраться до Лондона.

Иегуда Бенжамен попал в Англию буквально в чем был, и начинать ему пришлось с нуля. Он, однако, не впал в уныние, а поступил в некую юридическую фирму в качестве клерка. А попутно сделал доброе дело – известил лондонского банкира, державшего на счету фонды КША на 12 с половиной тысяч долларов золотом, что право распоряжаться этими деньгами перешло к Варине Дэвис, супруге Джефферсона Дэвиса.

Это оказалось ей очень кстати – у нее не было ни копейки.

II

В это, надо сказать, мало кто верил – о «деньгах Конфедерации» ходили легенды.

В апреле 1865 года, когда войска отделившегося было Юга были разбиты и правительство КША бежало из Ричмонда, генерал Шерман получил рапорт от разведки, согласно которому Джефферсон Дэвис спешно уходил от погони с казной, в которой было от 6 до 13 миллионов долларов звонкой монетой.

Шерман отложил донесение в сторону со словами: «Явная ложь»[2].

Но далеко не все разделяли его мнение. Юг был опустошен, порядок рухнул, распущенные по домам солдаты Конфедерации должны были как-то до этих домов добираться. Поезда ходили крайне нерегулярно, потому что железные дороги были сильно разрушены, так что уцелевшим ветеранам армий КША приходилось двигаться – пешком, без денег и продовольствия. Еду они выпрашивали или отнимали силой – и все это у таких же несчастных и разоренных людей, которым часто самим есть было нечего.

А поскольку вдобавок к ним по дорогам бродили и дезертиры из федеральной армии, и ловцы удачи, прикатившие с Севера, и просто бандиты, то понятно, что в такой обстановке охотников за сокровищами развелось немало.

Ну, они ничего не нашли.

У убегавшего от погони правительства Конфедерации было от силы 300 тысяч долларов в звонкой монете, и основные суммы в конце концов были разделены – министры попросту передали их солдатам своего эскорта в качестве платы за службу.

На Севере, кстати, с солдатами тоже проводились срочные расчеты – федеральную армию стали сокращать сразу после огромного парада победы, который прошел в Вашингтоне в конце мая 1865 года. Армию сократили с миллиона человек до 80 тысяч, а еще через год и вовсе урезали до «…норм мирного времени…» – 27 тысяч солдат и офицерoв.

Столь же быстро устроить политические дела, однако, не удалось.

Наследники Линкольна сильно уступали ему в политических талантах. Эндрю Джонсон глубочайшим образом поссорился с конгрессом и заслужил сомнительную честь стать первым президентом США, попавшим под импичмент. Он удержался в своем президентском кресле просто чудом – палата представителей проголосовала за его отставку нужным большинством, но вoт в сенате одного голоса до положенных двух третей все-таки не хватило[3].

Споры по поводу так называемой Реконструкции – переделки всей политической и социальной структуры Юга – шли и при Джонсоне, и при сменившем его на посту президента Улиссе Гранте. Республиканцы-радикалы стояли за полное искоренение рабства, и в конгрессе были проведены поправки к Конституции, которые должны были закрепить это на века.

Одна из них, так называемая 15-я, гласила, в частности, следующее:

«…Право голоса граждан Соединенных Штатов не должно отрицаться или ограничиваться Соединенными Штатами или каким-либо штатом по признаку расы, цвета кожи, либо про причине нахождения в прошлом в подневольном услужении…»

На Юге, в общем, смирились с отменой рабства, но вот с правом гражданства для бывших рабов боролись просто отчаянно. В глазах южан это означало слияние белых и черных в одно единое общество – и сделать это федеральное правительство смогло бы разве что в случае еще одной войны, на этот раз против инсургентов. Ку-клукс-клан возник как раз в годы Реконструкции, и во главе его стояли весьма дееспособные люди, вроде Натана Форреста, прославленного героя Конфедерации.

Ну, делать этого никто не хотел. Страсти потихоньку остывали. Счет, взысканный кровью, был огромным. В Гражданской войне погибло больше людей, чем во всех войнах, вместе взятых, которые велись Соединенными Штатами, – и так было вплоть до вьетнамской войны.

Можно привести совершенно конкретные цифры – в период с 1861 и по 1865 год погибло 360 000 северян и 260 000 южан, то есть около 620 тысяч человек. Для сравнения – в ходе Первой мировой войны США потеряли 116 516 солдат, а во ходе Второй мировой – 405 399.

Учтем, что потери Гражданской войны пришлись на население в 30 миллионов человек, то есть примерно вчетверо меньшее, чем оно было в первой трети ХХ века – и станет понятно, что продолжения конфликта не хотели ни на Севере, ни на Юге.

Следовательно, требовался некий компромисс.

III

Он был достигнут только через 12 лет после смерти Линкольна, в 1877 году. Грант в то время уже закончил свой второй президентский срок. Он искренне старался провести в жизнь решения конгресса о равноправии граждан вне зависимости от цвета их кожи – 15-я поправка к Конституции была принята именно при нем – но особых успехов не добился.

Его репутацию подрывали постоянные коррупционные скандалы – огромный экономический бум, последовавший после победы Севера в Гражданской войне, имел и негативные последствия. Выборы 1876 года, на которых Грант своей кандидатуры не выставлял, прошли с еще большим скандалом, на этот раз политическим.

Суть дела заключалась в том, что кандидат от партии демократов – Тилден проиграл выборы из-за того, что выборщики в штатах Южная Каролина, Флорида и Луизиана, где местные правительства держались только на федеральных штыках, проголосовали не за демократов, как их избиратели, а за республиканцев. В результате президентом оказался республиканец, Резерфорд Хэйс, но законность его избрания была более чем сомнительной.

Поскольку нигде в Конституции не сказано, как именно обязаны голосовать выборщики, формально их решение было законным, но «запах» от него, право же, шел до небес.

Этот вопрос нельзя было оставить как есть. B конце концов вся система власти в США держалась на идее выборов – и в итоге oбе главные партии страны, демократическая и республиканская, пришли к так называемому «Компромиссу 1877 года».

Суть его сводилась к тому, что южане, так уж и быть, признавали решение выборщиков и президентом становился республиканец, но в обмен новый президент обязывался убрать федеральные войска из южных штатов, не вмешиваться в вопросы самоуправления Юга и не выдвигать своей кандидатуры на второй срок.

Уходящий президент, Улисс Грант, компромисс поддержал тем, что вывел войска немедленно, не дожидаясь инаугурации своего преемника.

И в итоге все оказались довольны.

Это было проиллюстрировано карикатурой в журнале того времени – сенатор от Нью-Йорка, сторговавший всю сделку, изображен в виде Мефистофеля. Он задумчиво смотрит вслед удаляющемуся новому президенту, который ведет под руку даму с очень приятными округлостями. Она – «голоса единого Юга», президент как бы победил. Однако права Юга на самоуправление восстановлены, он снова может жить по своим законам. И Мефистофель произносит слова из «Фауста» Гете:

«Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Видимо, карикатурист сочувствовал южанам.

Примечания

1. Сьюард не только остался жив, но и сохранил свой пост в следующей администрации.

Это он купил у России Аляску, за что его нещадно бранили в прессе – до тех пор, пока там не нашли золото. Сейчас Аляска – один из 50 штатов и каждый год, в последний понедельник марта, празднует «День Сьюарда».

2. На вопрос, почему он так думает, Шерман привел несложный расчет – серебряный доллар США весил примерно 27 граммов. (weight: 26.73 grams). Следовательно, 1000 долларов весила бы 26.73 кг, a 1 000 000 долларов – 26.73 т. Перевозка 6 миллионов долларов, даже если предположить, что часть денег была в золотой монете, потребовала бы 4–5 железнодорожных вагонов или до 30 возов, запряженных шестью мулами каждый. Для спасающихся от погони министров КША это был слишком тяжелый груз – Шерману было известно, что у них всего несколько повозок. Вот что значит трезвый взгляд умного человека…

3. Надо сказать, что все-таки этот экстраординарный случай пошел на пользу обеим сторонам – и будущим президентам, и конгрессу. Президенты твердо усвоили, что конгресс может их уволить, а конгрессмены осознали, что не следует политические споры доводить до точки кипения. Сложился как бы обычай, никак не оформленный официально, но державшийся твердо – импичмент приберегался только для дел уголовных. Билл Клинтон попал под процедуру импичмента по обвинению в принесении ложных показаний под присягой и был «оправдан» точно так же, как и Эндрю Джонсон, из-за нехватки нужного количества голосов в сенате.

Эпилог

Гражданская война 1861–1865 годов не достигла степени ожесточения Гражданской войны 1918–1921 годов в России. Джефферсона Дэвиса, в конце концов, за мятеж так и не осудили. Oн жил в дальнейшем в США, оставил обширные мемуары…

А генерал Роберт Ли стал президентом колледжа в своей родной Виргинии, в городе Лексингтоне, и мирно скончался в 1870 году. Попробуйте представить себе А.В. Колчака в роли ректора Омского Университета где-нибудь в середине 20-х – и вы почувствуете разницу между революционной Россией и Америкой последней трети XIX века. Американцы залечили раны своей братоубийственной войны куда быстрее – раны были не так глубоки.

Но, тем не менее, Гражданская война оставила огромный след в истории США. Она глубоко трансформировала страну – из конфедерации отдельных штатов, связанных только общей валютой, общей почтовой службой и общим представительством за рубежом, она превратилась в нацию, в нечто единое, в то, что сейчас и называют Америкой. Томас Джефферсон говорил, что его родина – Виргиния. После Гражданской войны так сказать уже было нельзя.

Виргиния осталась штатом, но перестала быть государством.

Еще с 1865 года Линкольн единодушно признавался как «…человек, который спас Союз…», – а смерть сделала его буквально иконой – не только героем, но и мучеником.

Через 49 лет после его кончины в Вашингтоне началось воздвижение мемориала Линкольна. Работу окончили к 1922 году. Получился как бы античный храм. Мемориал, собственно, так и называется – «Temple» – «Храм», с 36 колоннами. Их число символизирует число штатов Союза в 1965 году. Bнутри «храма» – огромная скульптура Линкольна, с посвящением:

«IN THIS TEMPLE

AS IN THE HEARTS OF THE PEOPLE

FOR WHOM HE SAVED THE UNION

THE MEMORY OF ABRAHAM LINCOLN

IS ENSHRINED FOREVER».

«В ЭТОМ ХРАМЕ

КАК В СЕРДЦАХ НАРОДА

ДЛЯ КОТОРОГО ОН СПАС СОЮЗ

ПАМЯТЬ АВРААМА ЛИНКОЛЬНА

ОСВЯЩЕНА НАВЕКИ».

Внутри мемориала помещены две каменных плиты. Hа одной выгравирован текст второго инаугурационного обращения, на другой – Геттисбергская речь.

Позднее к мемориалу Линкольна в Вашингтоне прибавился еще один памятник – в Южной Дакоте, в горe Рашмор, был высечен гигантский барельеф с портретами четырех президентов: Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта и Авраама Линкольна.

Монумент воздвигли к 150-й годовщине Соединенных Штатов.

Вашингтон, Джефферсон и Рузвельт стоят в ряд, один за другим, а Линкольн поставлен как бы отдельно от них, особняком. Монумент задумали в конце 1920-х годов, довершили в 1941 году, и уже через несколько лет стало понятно, что, вообще-то, тут должен был быть изображен другой – Франклин Делано Рузвельт, внучатый племянник Теодора. Kонечно, переделать уже было ничего нельзя.

Но вот с Авраамом Линкольном художники не ошиблись. У них, надо полагать, были веские причины для того, чтобы изобразить его чуть в стороне, однако, намеренно или нет, и некий символ у них тоже получился.

Джордж Вашингтон, выигравший Войну за независимость, был выдающимся человеком и до своего президентства. Томас Джефферсон до того, как стал президентом, успел написать Декларацию независимости и послужить губернатором Виргинии, самого большого в ту пору штата Союза. Авраам Линкольн на момент своего избрания входил в группу политиков второго эшелона. В 1860 году в состав США входило 30 штатов, каждый из них имел губернатора и был представлен в Сенате двумя сенаторами. Линкольн же не был даже конгрессменом – в Белый дом его внесла волна событий. Но этот «…человек из народа…», с формальным образованием в один класс сельской школы, оказался великим президентом.

В 1809 году, в котором родился Авраам Линкольн, Джон Квинзи Адамс, посол Соединенных Штатов, представлял в Петербурге страну с населением в 7 с половиной миллионов человек.

В 2009 году, к 200-летию рождения Линкольна, население США превысило 300 миллионов, а президентскую инаугурационную речь произнес политик из Иллинойса по имени Барак Хуссейн Обама. Если учесть, что во время Гражданской войны в этом штате обсуждалось принятие закона «о недопущении негров в Иллинойс…», то видно, как сильно изменилась Америка за прошедшие полтора века.

Но кое-что все-таки осталось неизменным. Скажем, власть начинается снизу – очень многие дела вершатся не в Вашингтоне, а на уровне штатов. Обе партии времен Линкольна – и демократическая, и республиканская – сохранили свои названия, хотя, конечно, сильно изменились в политической ориентации. Демократы теперь – «партия прогрессивных реформ», а республиканцы – «непоколебимые консерваторы». Но грызутся они между собой по-прежнему и с огромным старанием выискивают друг у друга грехи и ошибки, что в целом идет на пользу обществу.

«Отцы-основатели», творцы Конституции, на человеческую натуру смотрели трезво. Тезис о том, что «власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно…» казался им очевидной истиной, и они позаботились о том, чтобы власть в США, во-первых, никогда не была абсолютной, во-вторых, периодически сменялась.

Времена, когда федеральное правительство ведало только почтой, прошли безвозвратно – начиная с 40-х годов ХХ века существует аппарат, управляющий огромными вооруженными силами, и разведкой, и федеральным бюро расследований, многими аспектами жизни, связанными с социальной безопасностью и с регулированием экономики.

Но состояния по-прежнему делаются в частном секторе, а не на государственной службе.

Уцелело и понятие «frontier» – «кромка цивилизации, граница освоенного мира» – только теперь оно используется не в географическом смысле, а пошире. Можно говорить, например, о космической «фронтир» или о «границе компьютерных технологий». Тут есть свои «первопроходцы» – Стив Джобс, например.

Ну и наконец, сохранилась твердая вера в демократию. Поскольку «отцы-основатели» априори подозревали всех без исключения политиков в том, что они склонны к мошенничеству, то они позаботились о том, чтобы «политические шайки», называемые партиями, непрерывно ловили одна другую, уличая в нечестности и взывая к народу как к носителю справедливости.

Народ, конечно, тоже понятие далеко не однозначное. Пестрая социальная мозаика, которая существовала во времена Линкольна и называлась «народом Соединенных Штатов», стала еще пестрее. Тем не менее, понятие «единства и суверенитета народа Соединенных Штатов…» сохранилось, «правление народа…» рассматривается как незыблемая основа законности. На сохранение этой системы направлены тщательно хранимые механизмы: свобода печати и независимость суда. И получается, что при всей неизбежной в политической жизни грязи и демагогии все по-прежнему идет по формуле:

«власть народа, власть для народа, власть посредством самого народа…»

Как мы знаем, сказал это Авраам Линкольн.

Приложение

Высочайший Манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» (Манифест об отмене крепостного права)

Божиею милостию Мы, Александр Вторый, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верноподданным.

Божиим провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, в соответствие сему призванию мы положили в сердце своем обет обнимать нашею царскою любовию и попечением всех наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом.

Вникая в положение званий и состояний в составе государства, мы усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они частию старыми законами, частию обычаем потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние. Права помещиков были доныне обширны и не определены с точностию законом, место которого заступали предание, обычай и добрая воля помещика. В лучших случаях из сего происходили добрые патриархальные отношения искренней правдивой попечительности и благотворительности помещика и добродушного повиновения крестьян. Но при уменьшении простоты нравов, при умножении разнообразия отношений, при уменьшении непосредственных отеческих отношений помещиков к крестьянам, при впадении иногда помещичьих прав в руки людей, ищущих только собственной выгоды, добрые отношения ослабевали и открывался путь к произволу, отяготительному для крестьян и неблагоприятному для их благосостояния, чему в крестьянах отвечала неподвижность к улучшениям в собственном быте.

Усматривали cиe и приснопамятные предшественники наши и принимали меры к изменению на лучшее положение крестьян; но это были меры, частию нерешительные, предложенные добровольному, свободолюбивому действованию помещиков, частию решительные только для некоторых местностей, по требованию особенных обстоятельств или в виде опыта. Так, император Александр I издал постановление о свободных хлебопашцах, и в бозе почивший родитель наш Николай I – постановление об обязанных крестьянах. В губерниях западных инвентарными правилами определены наделение крестьян землею и их повинности. Но постановления о свободных хлебопашцах и обязанных крестьянах приведены в действие в весьма малых размерах.

Таким образом, мы убедились, что дело изменения положения крепостных людей на лучшее есть для нас завещание предшественников наших и жребий, чрез течение событий поданный нам рукою провидения.

Мы начали cиe дело актом нашего доверия к российскому дворянству, к изведанной великими опытами преданности его престолу и готовности его к пожертвованиям на пользу Отечества. Самому дворянству предоставили мы, по собственному вызову его, составить предположения о новом устройстве быта крестьян, причем дворянам предлежало ограничить свои права на крестьян и подъять трудности преобразования не без уменьшения своих выгод. И доверие наше оправдалось. В губернских комитетах, в лице членов их, облеченных доверием всего дворянского общества каждой губернии, дворянство добровольно отказалось от права на личность крепостных людей. В сих комитетах, по собрании потребных сведений, составлены предположения о новом устройстве быта находящихся в крепостном состоянии людей и о их отношениях к помещикам.

Сии предположения, оказавшиеся, как и можно было ожидать по свойству дела, разнообразными, сличены, соглашены, сведены в правильный состав, исправлены и дополнены в Главном по сему делу комитете; и составленные таким образом новые положения о помещичьих крестьянах и дворовых людях рассмотрены в Государственном совете.

Призвав Бога в помощь, мы решились дать сему делу исполнительное движение.

В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей.

Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют крестьянам, за установленные повинности, в постоянное пользование усадебную их оседлость и сверх того, для обеспечения быта их и исполнения обязанностей их пред правительством, определенное в положениях количество полевой земли и других угодий.

Пользуясь сим поземельным наделом, крестьяне за cиe обязаны исполнять в пользу помещиков определенные в положениях повинности. В сем состоянии, которое есть переходное, крестьяне именуются временнообязанными.

Вместе с тем им дается право выкупать усадебную их оседлость, а с согласия помещиков они могут приобретать в собственность полевые земли и другие угодья, отведенные им в постоянное пользование. С таковым приобретением в собственность определенного количества земли крестьяне освободятся от обязанностей к помещикам по выкупленной земле и вступят в решительное состояние свободных крестьян-собственников.

Особым положением о дворовых людях определяется для них переходное состояние, приспособленное к их занятиям и потребностям; по истечении двухлетнего срока от дня издания сего положения они получат полное освобождение и срочные льготы.

На сих главных началах составленными положениями определяется будущее устройство крестьян и дворовых людей, установляется порядок общественного крестьянского управления и указываются подробно даруемые крестьянам и дворовым людям права и возлагаемые на них обязанности в отношении к правительству и к помещикам.

Хотя же сии положения, общие, местные и особые дополнительные правила для некоторых особых местностей, для имений мелкопоместных владельцев и для крестьян, работающих на помещичьих фабриках и заводах, по возможности приспособлены к местным хозяйственным потребностям и обычаям, впрочем, дабы сохранить обычный порядок там, где он представляет обоюдные выгоды, мы предоставляем помещикам делать с крестьянами добровольные соглашения и заключать условия о размере поземельного надела крестьян и о следующих за оный повинностях с соблюдением правил, постановленных для ограждения ненарушимости таковых договоров.

Как новое устройство, по неизбежной многосложности требуемых оным перемен, не может быть произведено вдруг, а потребуется для сего время, примерно не менее двух лет, то в течение сего времени, в отвращение замешательства и для соблюдения общественной и частной пользы, существующий доныне в помещичьих имениях порядок должен быть сохранен дотоле, когда, по совершении надлежащих приготовлений, открыт будет новый порядок.

Для правильного достижения сего мы признали за благо повелеть:

1. Открыть в каждой губернии губернское по крестьянским делам присутствие, которому вверяется высшее заведование делами крестьянских обществ, водворенных на помещичьих землях.

2. Для рассмотрения на местах недоразумений и споров, могущих возникнуть при исполнении новых положений, назначить в уездах мировых посредников и образовать из них уездные мировые съезды.

3. Затем образовать в помещичьих имениях мирские управления, для чего, оставляя сельские общества в нынешнем их составе, открыть в значительных селениях волостные управления, а мелкие сельские общества соединить под одно волостное управление.

4. Составить, поверить и утвердить по каждому сельскому обществу или имению уставную грамоту, в которой будет исчислено, на основании местного положения, количество земли, предоставляемой крестьянам в постоянное пользование, и размер повинностей, причитающихся с них в пользу помещика как за землю, так и за другие от него выгоды.

5. Сии уставные грамоты приводить в исполнение по мере утверждения их для каждого имения, а окончательно по всем имениям ввести в действие в течение двух лет со дня издания настоящего манифеста.

6. До истечения сего срока крестьянам и дворовым людям пребывать в прежнем повиновении помещикам и беспрекословно исполнять прежние их обязанности.

7. Помещикам сохранить наблюдение за порядком в их имениях, с правом суда и расправы, впредь до образования волостей и открытия волостных судов.

Обращая внимание на неизбежные трудности предприемлемого преобразования, мы первее всего возлагаем упование на всеблагое провидение Божие, покровительствующее России.

Засим полагаемся на доблестную о благе общем ревность благородного дворянского сословия, которому не можем не изъявить от нас и от всего Отечества заслуженной признательности за бескорыстное действование к осуществлению наших предначертаний. Россия не забудет, что оно добровольно, побуждаясь только уважением к достоинству человека и христианскою любовию к ближним, отказалось от упраздняемого ныне крепостного права и положило основание новой хозяйственной будущности крестьян. Ожидаем несомненно, что оно также благородно употребит дальнейшее тщание к приведению в исполнение новых положений в добром порядке, в духе мира и доброжелательства и что каждый владелец довершит в пределах своего имения великий гражданский подвиг всего сословия, устроив быт водворенных на его земле крестьян и его дворовых людей на выгодных для обеих сторон условиях, и тем даст сельскому населению добрый пример и поощрение к точному и добросовестному исполнению государственных повинностей.

Имеющиеся в виду примеры щедрой попечительности владельцев о благе крестьян и признательности крестьян к благодетельной попечительности владельцев утверждают нашу надежду, что взаимными добровольными соглашениями разрешится большая часть затруднений, неизбежных в некоторых случаях применения общих правил к разнообразным обстоятельствам отдельных имений, и что сим способом облегчится переход от старого порядка к новому и на будущее время упрочится взаимное доверие, доброе согласие и единодушное стремление к общей пользе.

Для удобнейшего же приведения в действие тех соглашений между владельцами и крестьянами, по которым сии будут приобретать в собственность вместе с усадьбами и полевые угодья, от правительства будут оказаны пособия, на основании особых правил, выдачею ссуд и переводом лежащих на имениях долгов.

Полагаемся на здравый смысл нашего народа. Когда мысль правительства об упразднении крепостного права распространилась между не приготовленными к ней крестьянами, возникали было частные недоразумения. Некоторые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христианскому всякая душа должна повиноваться властям предержащим (Рим. XIII, 1), воздавать всем должное, и в особенности кому должно, урок, дань, страх, честь; что законно приобретенные помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки; что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за cиe соответственной повинности.

И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди при открывающейся для них новой будущности поймут и с благодарностию примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта.

Они вразумятся, что, получая для себя более твердое основание собственности и большую свободу располагать своим хозяйством, они становятся обязанными пред обществом и пред самими собою благотворность нового закона дополнить верным, благонамеренным и прилежным употреблением в дело дарованных им прав. Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие под покровительством закона. Довольство приобретается и увеличивается не иначе как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгою бережливостию и вообще честною в страхе Божием жизнию.

Исполнители приготовительных действий к новому устройству крестьянского быта и самого введения в cиe устройство употребят бдительное попечение, чтобы cиe совершалось правильным, спокойным движением, с наблюдением удобности времени, дабы внимание земледельцев не было отвлечено от их необходимых земледельческих занятий. Пусть они тщательно возделывают землю и собирают плоды ее, чтобы потом из хорошо наполненной житницы взять семена для посева на земле постоянного пользования или на земле, приобретенной в собственность.

Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного. Дан в Санкт-Петербурге, в девятнадцатый день февраля, в лето от рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят первое, царствования же нашего в седьмое.

Краткий список источников

1. Lincoln, by David Herbert Donald, Simon & Schuster, New York / London, 1995.

2. Grant, A Biography, by William S. McFeely, W.W.Norton & Company, New York / London, 1981.

3. Mary Todd Lincoln, by Jean J.Baker, W.W.Norton & Company, New York / London, 1987.

4. Battle Cry of Freedom, by James M.McPherson, Oxford University Press, 1988.

5. To Appomattox, by Burke Davis, Rinehard & Company, New York / Toronto, 1959.

6. The Class of 1848, by John G.Waugh, Warner Brothers, 1994.

7. The Long Surrender, by Burke Davis, Random House, New York, 1985.

8. Lincoln’s Rise to Presidency, by William C. Harris, University Press of Kansas, 2007.

9. The Rise and Fall of Great Powers, by Paul Kennedy, Random Hause, New York, 1987.

10. The Making of Strategy, Edited by Williamson Murray and others, Cambridge University Press, 1994.

11. The Coming Fury, by Bruce Catton, Doubleday and Company, Inc., 1961.

12. Terrible Swift Sword, by Bruce Catton, Doubleday and Company, Inc., 1963.

13. The Army of Potomac: Glory Road, by Bruce Catton, Doubleday and Company, Inc., 1952.

14. The Army of Potomac: A Stillness at Appotamox, by Bruce Catton, Doubleday and Company, Inc., 1953.

15. Lincoln. Speeches, Letters, etc. with notes by Don E.Fehrenbacher, The Library of America, 1989.

Content

Борис Тененбаум
Великий Линкольн. «Вылечить раны нации»

Пролог

Жизнь на западных границах

Деревенский паренек в поисках заработка

Молодой человек с определенными перспективами

Эйб Линкольн, респектабельный гражданин Спрингфилда

Война мистера Полка и связанные с ней неудачи

Один из трех лучших юристов Иллинойса

Стивен Дуглас как государственный деятель

Рождение новой партии

Выборы как метод ведения войны

Дом, разделившийся сам в себе…

О том, что можно сделать словом

Номинация

Революция 1860 года

Превентивная контрреволюция, 1861

Форт Самтер

Барабаны войны

Честолюбивый офицер блестящих способностей…

Война дилетантов

Дамы, генералы и другие крупные неприятности…

О том, как трудно бывает толковать международное право

План «Анаконда», с некоторыми модификациями

О том, как трудно бывает президентам ладить с их генералами

Ричмонд, весна 1862

Генерал Роберт Ли как фактор судьбы

Отмена рабства

О кризисе правительства и о двух тыквах

Гибралтар Запада

Дело Клемента Валлендайхэмa

Падение Виксбурга

Геттисберг

О трудностях ведения войны в условиях демократии

Геттисбергская речь

Изнанка политики

Вопрос о втором сроке

Ведение войны с должной энергией…

О пользе, которую приносит настойчивость

Искусство политики на наглядных примерах

Долгая осень 1864-го

Марш Шермана к морю

Джефферсон Дэвис как кандидат в диктаторы Мексики

Вторая инаугурационная речь Линкольна

Визит президента к генералу Гранту

Заговор Бута

Конец Гражданской войны

Эпилог

Приложение