Александр Елисеев

Русские в СССР. Потерпевшие или победители?

Введение

Не умолкают и долго еще не умолкнут споры о том, чем была Октябрьская революция для России и русского народа? Что это – заговор темных сил? Восстание нигилистов-разрушителей? Выступление мечтателей-утопистов? Попытка вывести Россию в число передовых держав? Красный проект давно уже потерпел крах, но он продолжает волновать и тревожить, побуждать к новым и новым дискуссиям. У него есть горячие сторонники и яростные хулители. Он никого не оставляет равнодушным, что свидетельствует о его актуальности. Можно предположить, что в какой-то форме этот великий проект станет частью русского будущего. И сегодня очень важно понять его смысл и его место в русской истории.

И здесь совершенно не пригодны какие-либо однозначные оценки. Ни советские, ни антисоветские штампы не помогут понять – что же с нами произошло и куда мы шли. Вокруг советского периода сложилась богатейшая мифология, которая только затуманивает реальную картину. Сегодня пришло время пробраться сквозь этот туман и увидеть то, что имело место быть в действительности.

Любая попытка свести определенный период национального развития к плюсу или минусу есть чудовищное упрощение, которое годится в плане пропаганды, но совершенно неприемлемо в области истории и философии. До перестройки нас пичкали благостными сказками о героях-комиссарах и «самом человечном человеке» – Ленине. Потом на смену им пришли триллеры, в которых комиссары стали бесами, а Ленин низведен до дьявола во плоти. Сегодня становится понятной вся ущербность и первого, и второго подходов. Мы начинаем лучше понимать и лучше чувствовать свое прошлое, которое раньше воспринималось нами как пространство, разделенное на тьму и свет. Вместо этого черно-белого разделения начинает складываться цветная, яркая картина. В этом исследовании сделана попытка добавить туда несколько новых мазков.

Глава 1

Творцы или жертвы?

Плакальщики на марше

Некоторые патриоты, стоящие на радикально-антисоветских позициях, предлагают считать русский народ «жертвой коммунизма». По сути, нам предлагают миф жертвы. Нас пытаются убедить в том, что Россия и русский народ утратили свою субъектность в 1917 году, после чего нельзя говорить о какой-либо их исторической ответственности. С 1917 года нет никакой русской государственности, но есть одно сплошное насилие коммунистического режима, помноженное на ложь его пропагандистского аппарата.

Для многих такое вот видение своей истории кажется привлекательным и даже выгодным. Русская нация предстает идеальной и безвинно пострадавшей. А раз так, то ей полагается преклонение или как минимум горячее сочувствие. Данный миф рассчитан на то, чтобы пробудить некую мощную энергетику национального освобождения от комплекса вины. Его носители рассчитывают на то, что русские почувствуют себе абсолютно свободными от всех кошмаров прошлого века и с такой вот свободой вступят на дорогу строительства национального государства.

Любопытно, что ранее в антисоветской среде был очень популярен иной миф, согласно которому Россия и русские, напротив, виновны в революции, ибо поддались ее соблазну и позволили коммунистическому режиму творить свои безбожные эксперименты. Поэтому они должны покаяться – в массовом порядке, изменить сознание и в этом очищенном состоянии вступить на дорогу строительства национального государства. В этом случае русские выступают и как жертва, и как виновник, что дает более сложную картину. Действительно, мы много чего напортачили, да и пострадали сильно. И миф вины подразумевает хоть какую-то субъектность, хоть какое-то признание участия в истории. Правда, картина все равно выходит сильно усеченной, ибо творчество подается больше со знаком минус, тогда как советский период имеет и свой плюс. Но все-таки, все-таки…

А вот миф жертвы выставляет русских как тотальный объект советской истории. И тем самым он подставляет их под мощный информационный удар. Ведь сразу же возникает вопрос – а как же это русские позволили кому-то взять да и лишить себя своей же политической субъектности, своего же государства? Разве Россия подверглась оккупации многомиллионной армии противника? Как будто бы нет. Речь ведь идет о нескольких десятках тысяч радикалов, пусть даже и имеющих какие-то там шуры-муры с иностранными разведками.

Причем большинство из этих радикалов были русскими же. Даже и в высшем руководстве, несмотря на все обилие инородцев, русских насчитывалось очень и очень много. Взять хотя бы главного идеолога партии Николая Ивановича Бухарина, который, кстати, был одним из главных же ее русофобов – взять хотя бы его «Злые заметки». В январе 1927 года, выступая на XXIV Ленинградской губпартконференции, сей деятель заявил: «Я больше всего должен сказать о великорусском шовинизме».

Ближайшим соратником Бухарина был руководитель ВСНХ Алексей Иванович Рыков, ставший после смерти В.И. Ленина председателем Совета народных комиссаров (СНК). Его пример как-то опровергает байки о нерусском большевизме. Можно также взять для примера «главного конника» Семена Михайловича Буденного с «первым красным офицером» Климентом Ефремовичем Ворошиловым. Да и куда деть потомственного русского дворянина – наркома иностранных дел Григория Валентиновича Чичерина?

Да посмотрим хотя бы на окружение Л.Д. Троцкого, который многими воспринимается как некое воплощение «инородческого большевизма». Между тем многие ближайшие соратники этого «демона революции» были самыми что ни на есть природными русаками. Возьмем для примера потомственного самарского рабочего Леонида Петровича Серебрякова, который одно время даже входил в Политбюро ЦК РКП(б). Не последним человеком в партии был сын православного священника Евгений Алексеевич Преображенский (секретарь ЦК и член Оргбюро), родивший теорию «первоначального социалистического накопления». Согласно ей, индустриализация в СССР должна была происходить целиком за счет крестьян. Еще один троцкист – Николай Иванович Муралов – какое-то время командовал Московским военным округом и в 1924 году предлагал Троцкому использовать вверенные ему части для отстранения И.В. Сталина от власти. В эту компанию русских отщепенцев надо занести и Ивана Никитича Смирнова, старого большевика и подпольщика, организовавшего нелегальную троцкистскую группу аж в 30-е годы.

То есть оккупация никак не выходит. Тогда что же? Русские пошли на поводу у некоей радикальной секты, которая все у них отняла? Но тогда возникают очень серьезные сомнения в дееспособности русских. И эти сомнения всегда будут возникать внутри и вовне России – в ответ на мученические стоны ретрансляторов мифа жертвы.

Они, наверное, даже не догадываются о том, в каком проигрышном виде выставляют Россию и русских. Это «маленькая, но гордая» Эстония может выступать в роли страдалицы, которую злодейски умучила страшная и огромная «империя зла». Безусловно, тут имеет место быть голая пропаганда, но все выглядит логично: Россия – большая, Эстония – маленькая. Поэтому-то «маленьким, но гордым» охотно дают разные бонусы, да еще и восторгаются их мужеством. А здесь что? Огромная величина «умучена» от леворадикальной партии эмигрантов и подпольщиков. Нет, тут уже никакого сочувствия быть просто не может. Тут возникает соблазн выставить «умученных» этакими инвалидами, если только не умалишенными. Ну и, соответственно, сделать вывод о том, что все богатства многомиллионной страны-жертвы находятся у нее по какому-то странному недоразумению. И принадлежать они должны странам разумным и деловым, которые никогда не позволили бы покорить себя какой-то секте антинациональных фанатиков. К слову, на Западе свои собственные (не менее, а то и более кровавые) революции считают именно национальными – при сколь угодно критическом отношении к ним. Что ж, в этом великая сила Запада – он себя жертвой никогда не выставлял, в отличие от наших «плакальщиков по земле Русской».

В среде самих плакальщиков есть довольно-таки экзотическая прослойка конспирологов-«масоноискателей». Они предлагают следующую версию революции. Дескать, большевики и другие социалисты, вкупе с либералами, никак не смогли бы, сами по себе, сокрушить Великую Россию – даже и на пресловутые «немецкие деньги». Все дело в «мировой закулисе», которая представляет собой совокупность разных закрытых и полузакрытых структур (на первом месте, естественно, стоит «страшное и ужасное» масонство). Эта совокупность контролирует все западные страны, а все подрывные течения являются всего лишь ее марионетками. И Россию сокрушила именно эта страшная сила, так что можно смело говорить об оккупации – тайной, замаскированной.

Эта версия завораживает многих, ибо дает очень легкое объяснение всем историческим событиям. «Масоны» («сионисты», «мондиалисты» и т. д.) виноваты – вот и весь сказ. И Россия в такой оптике действительно предстает «маленькой, но гордой Эстонией» – перед лицом закулисной «империи зла».

При этом «масоноискатели» совершенно упускают из виду, что такое видение истории предполагает полную и окончательную капитуляцию. Если мировая закулиса столь мощна, то противостоять ей практически невозможно. «Маленькой, но гордой Эстонии» может помочь «свободолюбивый Запад», но кто поможет «маленькой, но гордой России»?

На самом деле слухи о могуществе «закулисы» сильно преувеличены. Было бы, конечно, совершенно неверным отрицать роль разных закрытых структур (того же самого масонства). Но и перебарщивать тут не надо. Более того, налицо ведь тот факт, что Октябрьская революция сорвала планы «закулисы» и ее западных центров. Даже и в дореволюционной России иностранный капитал занимал мощнейшие позиции. (Об этом постоянно писали тогдашние монархисты, весьма далекие от благостного идеализаторства дореволюционной России, присущего монархистам нынешним.) Однако же в красной России частный капитал национализировали и тем самым резко ограничили влияние на нее извне. Кое-кто, конечно, успел пограбить, пользуясь связями (через международные каналы) с некоторыми вождями большевизма. Но потом и эту «малину» свернули. Ленин, безусловно, не был агентом «закулисы», он создавал свою, собственную «закулису» – красную, коминтерновскую.

«Россия кончилась»

Миф жертвы чреват страшной мыслью о том, что в 1917 году Россия умерла, исчезла с поверхности земного шара, уступив безбожной и антинациональной «Совдепии». Об этом стали говорить уже сразу же после октябрьского переворота. Хотя до этого царила какая-то странная эйфория, связанная с переворотом февральским. Между тем именно Февраль породил Октябрь, так что логичнее было бы начать плакаться сразу же после отречения Государя.

Сегодня утверждение о том, что Россия погибла, также в ходу. Вот, например, что пишет о. Лев Лебедев: «Русский народ был (в ходе второй мировой. – А.Е.) доуничтожен физически, то есть завершил свою историческую Голгофу, уйдя из земной области бытия полностью. Некоторое количество его представителей, т. е. подлинно православных русских людей, еще какое-то время сохранялось. Но оно было уже столь незначительно, что не могло стать основой возрождения народа… Взамен Русского Народа на территории России начал жить новый, другой народ, говорящий на русском языке…» («Великороссия. Жизненный путь»).

А вот мнение игумена Петра (Мещеринова):

«…на самом деле большевизм Россию – ни больше ни меньше – стер с лица земли. […] Россия как цивилизация и христианская культура, как живая преемственная традиция, закончила свое существование. Мы живем в совсем другой стране. Само слово «Россия», которое мы употребляем сейчас, является не синонимом исторической России, а абсолютным антонимом… В России не осталось народа, вместо него – атомизированное население и паразитирующая на нем верхушка, плоть от плоти этого населения. Русская нация уже умерла духовно и нравственно, и вслед за этим умирает физически. Спасти – уже не народ, а отдельных, частных людей, не желающих гибнуть, – может только коренной перелом в общественном мировоззрении».

Что ж, тут все логично. Предельным выражением «объектности» является смерть. Труп – идеальный объект. Поэтому миф жертвы неизбежно ведет к некропатриотизму, а он сводится к ритуальному плачу по «погубленной России». И сама Россия здесь просто-напросто лишена будущего, ведь какое земное будущее может быть у трупа?

Откуда все это? Дыма без огня не бывает. В 1917 году Россия действительно столкнулась лицом к лицу со смертью. Можно даже сказать – пережила клиническую смерть. Но она выбралась из бездны и стала залечивать раны. Многие же люди так и остались поражены произошедшим. Они стали воспринимать свою нацию и себя как «живых мертвецов». Просто наиболее продвинутые ретрансляторы мифа жертвы это осознают, а менее продвинутые склонны рассуждать о живом объекте, который еще может что-то сделать сам. Кстати, отсюда – из некропатриотизма – и вырастает коллаборационизм. В свое время многие плакальщики по России задумались: «А зачем церемониться с коллективным трупом? Надо мстить убийцам и создавать принципиально новое». И пошли под иностранные знамена, воевать за Гитлера.

«Россия погибла» – именно этот вывод и подвиг многих ультраправых националистов думать о создании новой нации на осколках «погибнувшей». Отсюда и проекты создания «Республики Залесья», «Ингерманландии» и прочее творчество «русских сепаратистов», которые вчера еще были убежденными сторонниками Великой Русской Империи.

К слову, становится более понятен яростный антисоветизм некоторых нынешних «белых борцов». Если Россия не погибла, то она так или иначе сохранила себя в формате советизма. А признать это им онтологически сложно. Именно в этом одна из причин яростных атак на советизм, а отрицание марксизма (совершенно верное в основе своей) – здесь дело второе, если только не десятое.

Великая ошибка

Мне представляется, что в 1917 году Россия и русский народ выступили в качестве субъекта, творца истории. Конечно, было бы совершенно нелепым утверждать, что за Лениным и Троцким пошло большинство русских. Вообще, большинство всегда политически пассивно и не имеет какой-либо четкой позиции, реагируя на произошедшее достаточно спонтанно. Но факт есть факт – миллионы русских пошли за большевиками. Причем речь идет прежде всего о рабочих, которые были тогда, в условиях вызревания индустриального общества, весьма авангардной и мобильной силой. У нас любят поговорить о том, как большевики проиграли на выборах в Учредительное собрание (об этом речь еще пойдет – ниже). Но ведь это в масштабах всей страны, а в центрально-промышленном районе они одержали убедительную победу, и это во многом предопределило их победу в Гражданской войне.

Очевиден и тот факт, что в конце Гражданской войны большинство все-таки признало власть РКП(б). Вспомним, что уже после разгрома П.Н. Врангеля, в 1921 году, Россия была объята пожаром крестьянской войны. Много написано о Тамбовском восстании, но подобных восстаний было множество. Они практически парализовали жизнь Советской России. И сибирские делегаты были вынуждены пробиваться на X съезд РКП(б) с боями. Но стоило только ввести НЭП и ликвидировать продразверстку, как крестьянская война моментально закончилась. Отношение к большевизму было по-прежнему сложным, но превалировать все же стала лояльность.

Итак, большевизм – это все-таки русский выбор. Хотя и не общерусский. Общерусского выбора тогда вообще не было.

Возникает вопрос – насколько этот выбор правилен, а насколько ошибочен – с точки зрения русского патриотизма и традиционализма. Если подходить к делу кабинетно, то большевизм, будучи одной из версий марксизма, – это очень плохо. Отмирание государства, собственности и семьи – это безусловное зло. И подобные базовые основы теории не могли не привести к левацким экспериментам на практике.

Но здесь сразу же стоит сделать одну важную оговорку. Лично я не вижу ничего такого страшного в том, что мы когда-то совершили сильнейшую ошибку – исторического и общенационального масштаба. (Поправить ее попытались в 30-е годы. Как раз именно в очищении партии от наиболее продвинутых интернационалистов-догматиков и проявилась русская субъектность. Но при этом сами носители этой субъектности во многом впитали в себя смыслы красного интернационализма.) Вообще, в плане исторического развития страшно, когда нация прекращает свое историческое бытие, все остальное – это проявление воли к жизни, ценное уже и само по себе.

Другое дело – куда эта воля направлена. Понятно, что и либеральный феврализм, и тоталитарный большевизм не правы, так сказать, с точки зрения политической онтологии. Но, как известно, в этом мире все относительно. И то, что кажется неправильным (причем совершенно оправданно) в одном ракурсе – выглядит совершенно по-иному – в другом. «Плохой» большевизм был наилучшим выходом в отношении еще более «плохого» либерализма. А вот чего-то «наилучшего третьего» тогда просто не существовало.

Если же покинуть поле «чистой теории» и обратиться к исторической практике, то мы увидим, что альтернативы большевизму не было. К слову, именно эта безальтернативность и привела многих убежденных антикоммунистов в лагерь сменовеховцев, национал-большевиков и евразийцев. Вот что пишет по этому поводу один из основателей евразийства П.Н. Савицкий в своем письме к национал-либералу П.Б. Струве (1921 год): «Представим, что большевиков можно свалить. Кто же их заменит? Вот тут-то и выступает, дополнительная к сформулированным Вами, посылка национал-большевизма, сводящаяся к существенно низкой оценке политической годности всех без исключения партий и групп, которые в качестве соперников большевиков выступают ныне претендентами на власть… Политическая годность большевиков резко контрастирует с неспособностью их соперников. И эта политическая годность, что бы ни говорили противники большевиков, сказывается на политическом положении страны… Если признать правильным вышеуказанную посылку о политической негодности претендентов, оспаривающих у большевиков власть, то нужно предвидеть, что вслед за падением большевиков волна народной анархии захлестнет Россию. В обстановке этой анархии выползут, как гады, самостийники – грузинские и кубанские, украинские, белорусские, азербайджанские. Создастся обстановка для интервенции, и чужеземцы по своему произволу определят форму этой интервенции. Россия падет и распадется не так, как «пала» и «распалась» к нынешнему моменту (т. е. фиктивно), а по-настоящему… Если бы на горизонте русской действительности появилась новая и действенная сила, концепция наша пала бы сама собой. Но поскольку этого нет, поскольку перед нами все та же давно знакомая обстановка, постольку чувство, которое Вы именуете «патриотической страстью», – именно оно и ничто другое – приводит к национал-большевизму» («Еще о национал-большевизме»).

Конечно, было бы очень неплохо, если бы большевикам противостояла мощная правонационалистическая сила, выдвигающая яркий идеал национального Русского государства. Но такой силы, увы и ах, не было. Правые, черносотенные силы «сдулись» еще накануне Февраля, а после него так и вообще были деморализованы. В белом тылу монархическое движение возродилось, но большинство крайне правых стояли на позициях непредрешенчества, как и вожди Белого движения. «Наиболее заметное место среди крайне правых организаций в легальном политическом спектре белого Юга занимал «Союз русских национальных общин» во главе с В.М. Скворцовым, – пишет историк Я.А. Бутаков. – «Союз» не предрешал будущую форму правления, признавая лишь, что она должна «соответствовать национальному правосознанию русского народа…» «Союз русских национальных общин» занимал первостепенное место среди организаций, наметивших в июне 1919 г. на собрании в Кисловодске образование правого блока. Кроме «Союза», там были представлены Национал-либеральная партия, общество «За Россию» и «Общество Прикарпатской Руси». Собрание наметило издание теоретического органа правого блока «Наш путь» (впоследствии «Русский путь»), но его выпуск так и не был налажен. Было также решено провести объединительный съезд русских партий… На съезде был фактически создан блок нескольких правых партий, однако это не было закреплено никаким формальным решением. Съезд в Ессентуках принял программную декларацию, в основных своих пунктах соответствовавшую платформе «Союза русских национальных общин». Указывалось, что будущую форму правления «установит Народное Собрание в соответствии с историческим укладом русской нации» («Русские националисты и Белое движение на Юге России в 1919 году»).

Более мелкие группы (типа Народно-государственной партии В.М. Пуришкевича) в Гражданскую войну выступали за конституционную монархию, чем сразу же обесценивали весь своей монархизм в глазах нации. Подобный идеал практически ничем не отличался от кадетских и октябристских выдумок. И понятное дело, что русский человек не мог прикипеть сердцем к идее посадить на трон «буржуйского» царя, зависимого от «буржуйского» же парламента. Даже и большевизм с его лозунгом «Вся власть Советам!» смотрелся куда более «самодержавно» и «почвенно».

Нет, были, конечно, ортодоксы от монархизма, но вот их-то совсем не было ни слышно, ни видно. Например, главный идеолог монархизма Л.А. Тихомиров отошел от политики еще до революции. В 1912 году он пишет в своем дневнике: «Будущего нет не только у меня, но и у дела моего. Царя нет, и никто его не хочет… Церковь… да и она падает. Вера-то исчезает… Народ русский! […] Да и он уже потерял прежнюю душу, прежние чувства…» Характерно, что Тихомиров приветствовал Февральскую революцию и даже возлагал определенные надежды на большевиков, которые не потеряли «понимания государственности». Причем он был не одинок.

Крайне правая газета «Гроза» (одна из немногих, продолжавших выходить и после февраля 1917 года), на удивление всем, энергично поддержала октябрьский переворот: «Большевики одержали верх: слуга англичан и банкиров Керенский, нагло захвативший звание Верховного главнокомандующего и министра-председателя Русского Царства, метлой вышвырнут из Зимнего дворца, где опоганил своим присутствием покои царя-миротворца Александра III. Днем 25 октября большевики объединили вокруг себя все полки, отказавшиеся повиноваться правительству предателей…» Чуть позже «Гроза» уверяла: «Порядок в Петрограде за 8 дней правления большевиков прекрасный: ни грабежей, ни насилий!» Активный член Союза русского народа, секретарь министра юстиции А. Колесов оказался единственным чиновником соответствующего министерства, который сразу и безоговорочно перешел на сторону советской власти. Выдающийся правый публицист Москвич стал руководящим работником ТАСС и одним из ведущих журналистов газеты «Известия». А его коллега и единомышленник Е. Братин одно время служил заместителем председателя Харьковской ВЧК.

Историк Д. Стогов пишет: «Спустя некоторое время после октябрьского переворота, во время выборов в Учредительное собрание, академик А.И. Соболевский, в недавнем прошлом товарищ председателя СРН, писал в письме другому видному члену Союза приват-доценту Б.В. Никольскому: «Я голосую за список большевиков (они теперь моя пассия), веду за собой сестру и братьев и убеждаю знакомых…» Свой несколько странный для убежденного монархиста выбор Соболевский мотивировал тем, что его «теперешние любимцы» большевики «уж больно здорово… расправляются с либеральной слякотью…» Любопытно отреагировал на победу большевиков и Б.В. Никольский. Как и другие монархисты, восприняв Октябрьскую революцию отрицательно, Никольский в письме В.С. Шилкарскому 28 октября 1917 г. писал: «Скажу одно: мало в истории было столь жалких, безнадежных и глупых авантюр, как нынешняя проделка большевиков. Они, в сущности, уже ликвидированы, хотя, мне думается, и дни Керенского сочтены. Впрочем, конец так близок, что подождем утра…» Однако позже, несмотря на то, что оценка большевистской политики и ее последствий, которую дает Б.В. Никольский в дневнике, так и осталась негативной, тем не менее с весны 1918 г. он не только идет на службу к большевикам, но и призывает не сопротивляться им. Процитируем характерные высказывания из дневника и писем Б.В. Никольского по этому поводу, относящиеся к весне и осени 1918 г.: «…Чем большевики хуже кадетов, эсеров, октябристов, Штюрмеров и Протопоповых? Ничем. Россиею правят сейчас карающий Бог и беспощадная история, какие бы черви ни заводились в ее зияющих ранах…» (из письма к Б.А. Садовскому, 8 (21) апреля 1918 г.). «В активной политике они… с нескудеющей энергиею занимаются самоубийственным для них разрушением России, одновременно с тем выполняя всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая, вопреки своей воле и мысли, новый фундамент для того, что сами разрушают… Это разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, аще не умрет… Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них нет: они поистине орудия исторической неизбежности… Лучшие в их собственной среде сами это чувствуют, как кошмар, как мурашки по спине, боясь в этом сознаться себе самим; а с другой стороны, в этом их Немезида: несите тяготы власти, захватив власть! Знайте шапку Мономаха!..» (из письма к Б.А. Садовскому, 26 октября (8 ноября) 1918 г.)» («Черносотенцы и большевики: правый взгляд на триумфаторов»).

Кстати, сам Садовский в 30-е годы напишет в своем дневнике следующие строки: «Всякий честный монархист должен сознаться, что большевики все же лучше президента Милюкова или императора Кирилла… Коммунизм же представляется мне голым мускулистым парнем со здоровыми нервами и крепким желудком. В жизни этому парню предстоят два пути. Или же он призван обновить весь мир и выжечь старую плесень – явиться бичом Божиим – и тогда со временем он все равно пойдет к обедне; или же ему назначено расчистить путь для грядущего за ним антихриста». Правда, в конечном итоге антикоммунизм Садовского приведет его на позиции коллаборационизма: «Писатель доживет до Великой Отечественной войны и будет в стихах, сохранившихся в рукописях и недавно впервые опубликованных, выражать надежду на то, что национал-социалисты помогут восстановить в России самодержавие… Без его ведома Садовский будет использован советскими спецслужбами, осведомленными о его монархических взглядах, для проведения радиоигры с немцами» (А.В. Репников. Консервативные концепции переустройства России).

Правильные идеи «православия, самодержавия и народности» существовали лишь умозрительно, никак не влияя на реал-политик. И это неизбежно наводит на «еретическую» мысль – а были ли они тогда нужны России? Точнее даже так – были ли они нужны ей в том виде, в котором их выразила тогдашняя русская консервативная мысль?

Однако же повторюсь, что господствовал даже не конституционный монархизм, доминировало бесцветное, серое непредрешенчество. Понятно, что подобная неопределенность никак не могла выступать в качестве альтернативы большевизму с его четко очерченной идеологией и внятно сформулированным государственным идеалом: «Вся власть – Советам!» Гражданская война была войной идейно-политической, и здесь собственно военный фактор стоял на втором месте. Поэтому для победы в ней нужно было четко определиться со своим политическим идеалом.

Абстрактный «противобольшевизм» таковым идеалом быть не мог. Вот почему проиграли и белые вожди, и их праворадикальные союзники. А ведь они могли бы сделать совершенно выигрышную ставку на монархизм – народный и социальный («национально-социалистический»). Троцкий утверждал: «Если бы белые догадались выдвинуть лозунг какого-нибудь кулацкого царя – мы не продержались бы и пары недель». Конечно, именно за «кулацкого» царя народ не пошел бы, но за царя «народного» – да.

Многие лидеры антибольшевистского движения, настроенные монархически, утверждали, что народ, дескать, еще не готов поддержать монархию, поэтому и нужно выступать с позицией неопределенчества. Однако в Сибири командир красных партизан Н. Щетинкин считал возможным выпускать листовки, в которых вещал от имени великого князя Николая Николаевича. Вот текст воззвания: «Я, Великий Князь Николай Николаевич, тайно высадился во Владивостоке, чтобы вместе с народной советской властью начать борьбу с продавшимся иностранцам предателем Колчаком. Все русские люди обязаны поддержать меня. Великий Князь Николай. С подлинным верно, главнокомандующий народным фронтом Енисейской губернии Кравченко и Щетинкин».

Предприимчивый красный командир взывал: «Пора покончить с разрушителями России, с Колчаком и Деникиным, продолжавшими дело предателя Керенского. Надо всем встать на защиту поруганной Святой Руси и Русского народа. Во Владивосток приехал уже Великий Князь Николай Николаевич, который взял на себя всю власть над Русским народом. Я получил от него приказ, присланный с генералом, чтобы поднять народ против Колчака… Ленин и Троцкий в Москве подчинились Великому Князю Николаю Николаевичу и назначены его министрами… Призываю всех православных людей к оружию. ЗА ЦАРЯ И СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ!» Понятно, что если бы монархизм не был бы популярен в народной массе, то он бы этого делать не стал. Вот такой вот парадокс – красные Троцкий и Щетинкин отлично понимали то, чего никак не могли понять белые Деникин и Колчак.

И как тут не отдать дань политическому чутью красных и их пропагандистскому искусству? А вот белым похвастаться здесь было нечем. Информационную войну они проиграли – с оглушительным треском. Для наглядности можно посоветовать ознакомиться с пропагандой белых – она просто поражает своей беспомощностью. Дама в декольте, идущая с мечом на красного зверя, – это, конечно, шедевр, ничего ни скажешь. Или взять хотя бы такой казус – когда белые все-таки решили сохранить экспроприированную землю за крестьянами, то указ об этом был распечатан ничтожным тиражом. Причем какие-то рачительные люди вообще додумались продавать его за деньги. Но пропаганда – дело второе. Самое главное, что белым нечего было пропагандировать – кроме антикоммунизма. Если же брать ценности позитивные, то здесь у белых козырей не оказалось. Не считать же таковым совершенно верный, но весьма абстрактный лозунг «единой и неделимой России». Большевики ведь тоже не были против «единства и неделимости». По этому поводу хорошенько проехался монархист и антикоммунист И.Л. Солоневич: «Единая и неделимая» никаким лозунгом вообще не была – и по той чрезвычайно простой причине, что «делить Россию» большевики не собирались – это означало бы «деление» и советской власти. Зачем ей было бы делить самое себя? В общем, «общего языка с народом» не нашли ни красная, ни белая, ни левая, ни правая стороны. Кое-кто из белых идеологов и сейчас еще повторяет мысль о том, что Белые движения не были поняты русским народом. Можно было бы поставить вопрос иначе: почему народ должен был понимать ген. Деникина, а не ген. Деникин понимать русский народ? Величины как-никак мало все-таки соизмеримые. Но у обеих боровшихся сторон были свои представления о народе, о его нуждах и о его интересах. Красная сторона оказалась более гибкой, более организованной…»(«Народная монархия»).

Кто же еще мог противостоять большевикам? Либералы кадетско-октябристского типа? Ну, это даже не смешно. Сия публика растратила свой политический капитал в первые же месяцы после февраля 1917 года, а на выборах в УС получила какой-то совсем уж ничтожный процент. Кадеты и близкие им политики пользовались влиянием на белых вождей, но это говорит не об их политической силе, но скорее о политической недальновидности деятелей типа Деникина.

Хороший шанс имели эсеры, начинавшие как неонародники, последователи «Народной воли» и т. п. движений XIX века. Как известно, народники стояли на позициях самобытности и признавали особый путь России к социализму – через традиционные институты – общину и артель. Они могли бы выдвинуть идею русского национального социализма (не путать с нацизмом!), которая неизбежно приняла бы правые, традиционалистские черты. Но эсеры предали свое народническое первородство за чечевичную похлебку социализма. Они пошли за меньшевиками, которые придерживались ортодоксальной трактовки учения К. Маркса. Последний утверждал, что социалистическая революция может произойти только после того, как капитализм полностью исчерпает все ресурсы своего развития. Поэтому меньшевики призывали социалистов признать первенство либеральной буржуазии. Эсеры с этим согласились, что и стало причиной их политического краха. Россия упорно не желала идти по пути либерализма и капитализма, пусть даже и в расчете на будущую социализацию. Массы хотели социализации здесь и сейчас.

«Из социалистических партий именно эсеры с самого начала утверждали, что Россия отличается от Западной Европы, и потому характер ее революции и путь к социализму будут иными, нежели на Западе, – пишет С.Г. Кара-Мурза. – Это они восприняли от своих предшественников народников. Но история показала, что сама по себе социальная философия, лежащая в основе партийной программы, вовсе не достаточна для того, чтобы партия смогла сделать верный выбор в момент революционной катастрофы. И между Февралем и Октябрем 1917 г. получилось так, что эсеры отошли от своих главных программных положений и вступили в союз с либерально-буржуазными силами. Еще весной, сразу после февраля, эсеры колебались, а потом приняли политическую линию меньшевиков. А главный смысл этой линии был в том, что Россия не готова к социалистической революции, и поэтому надо укреплять буржуазное Временное правительство. Так эсеры вошли в это правительство и даже приняли в свои ряды Керенского. За этим последовал и другой важный шаг – поддержка решения продолжать войну, а ради этого отложить на неопределенный срок разрешение земельного вопроса – до конца войны, когда с фронта вернутся солдаты. Большевики же, напротив, включили важнейшие концепции эсеров в свою программу» («Советская цивилизация»).

Итак, остаются одни только большевики, которые трактовали марксизм совершенно в ином ключе. Они, совсем как народники XIX века, считали, что вовсе не обязательно ждать, пока Россия полностью пройдет все стадии капитализма. Вот еще один парадокс – эсеры-неонародники отказались от народничества, тогда как большевики взяли его на вооружение!

В тех исторических условиях государствообразующей идеологией мог стать только марксизм – конечно, в большевистской трактовке. Русская общественная мысль находилась в состоянии хаоса, вызванного крушением прежних устоев. Ей нужна была некая опора, некий стержень. И марксизм, с его набором четко сформулированных и жестко утверждаемых положений на роль такой опоры-стержня подходил идеально. Да, ему была присуща и догматичность, и схематизм, но распадающееся национальное сознание как раз жаждало и догмы, и схемы. «Классы», «производительные силы и производственные отношения», «формации», «базис», «надстройка» – все это раскладывало социальное бытие по полочкам. Безусловно, русская мысль и сама бы дошла до своего «марксизма», но она была захвачена врасплох мировой войной и революцией. А рядом находился Запад с его пакетом идеологий…

Показательно, что и русское неонародничество ухватилось за марксизм – здесь проявилось желание встать на какую-то твердую почву. Но вот в чем дело – меньшевистский марксизм откладывал социализм на потом, представляя его делом отдаленного, посткапиталистического будущего. А марксизм большевистский предлагал делать социалистическую революцию «здесь и сейчас». Поэтому массы пошли именно за ним.

Железная основа большевизма привлекала самые разные элементы. В том числе и сугубо государственнические, которые видели в ней залог спасения России и создания мощной индустриальной державы. И действительно, экономический детерминизм Маркса программировал страну на быструю, форсированную индустриализацию, которая была ей столь необходима – прежде всего в военных целях. Опять-таки нужно заметить, что «вообще», «теоретически» этот самый детерминизм – «не есть хорошо». Но в тех конкретно-исторических условиях он оказался спасителен. Здесь в который уже раз заметна диалектика истории, которая отметает любую однозначность.

Национализм под прикрытием

Вообще, нужно отметить, что история сыграла с учением Маркса довольно-таки злую шутку – он оказался наиболее востребованным именно в аграрных странах. Об этом свидетельствует пример Китая, Северной Кореи, Вьетнама и Кубы, где коммунистические партии по-прежнему находятся у власти. Причем марксизм там уже давно воспринимается как некая формальность, за которой скрывается совсем иная политическая реальность. Собственно говоря, марксизм был нужен для того, чтобы противостоять западному капитализму и подвести под идею национальной независимости некий солидный универсальный базис. «Старый» национализм (а-ля Чан Кайши) оказался не способен представить реальную альтернативу американскому и европейскому гегемонизму. Его буржуазная природа требовала компромисса с Западом, что не устраивало очень и очень многих. Но эти многие и не думали воспринимать марксизм по-марксистски (или хотя бы даже по-советски). Он воспринимался и воспринимается как прикрытие национализма.

Характерно, что в Северной Корее, которая считается оплотом коммунистического догматизма, отказались и от марксизма, и даже от коммунизма. В 2009 году руководство Корейской Народно-Демократической Республики (КНДР) пересмотрело конституцию страны. Теперь в ней нет положения о строительстве коммунизма. А еще раньше, в 1992 году, из основного закона были выкинуты все упоминания о марксизме-ленинизме. Собственно говоря, и до этого все ссылки на учение Маркса и Ленина были скорее формальными. КНДР не хотела злить идеократический СССР, хотя и вела себя довольно независимо в отношении Москвы. Ну а после распада Союза нужда в марксистской фразеологии полностью исчезла.

Настоящей идеологией Северной Кореи с 1955 года является так называемое «чучхе». Термин этот весьма специфический и очень труден для понимания. Дается несколько его трактовок – «самобытность», «основная часть», «опора на собственные силы», «вещь с точки зрения субъекта», «человек как хозяин себя и окружающего мира». Здесь смешаны элементы религии, традиционализма и социализма. А в центр всего поставлен субъект, решительно преодолевающий окружающую реальность. Причем речь идет скорее о коллективном субъекте, который воплощается в народе, в нации. По сути, чучхе – это национализм, но только крайне левый и радикально-социалистический.

Вот краткая характеристика этого любопытного учения: «Субъектом общественного движения выступают народные массы. Нация, обладающая высоким чувством национальной гордости и революционного достоинства, непобедима.

В отличие от капиталистической экономики, стремящейся к прибыли, главной целью социалистической самостоятельной экономики является удовлетворение потребностей страны и населения.

Народ каждой страны обязан бороться не только против агрессии и порабощения, за последовательную защиту своей самостоятельности, но и против империализма и доминационизма, посягающих на самостоятельность народов других стран.

Чтобы установить общенародную и всегосударственную систему обороны, надо вооружить весь народ и превратить всю страну в крепость.

Революция – это борьба за реализацию народными массами их потребностей в самостоятельности.

Сидеть сложа руки, ожидая, пока созреют все необходимые условия, равнозначно отказу от революции.

Чтобы выработать правильный взгляд на революцию, требуется обязательно положить в основу воспитания чувство беззаветной преданности партии и вождю» (А. Александров. Идеи чучхе).

Как видим, здесь совсем мало общего с марксизмом. По сути, речь идет о левой версии национального социализма. И у этого социализма есть очень важная, специфическая черта. Если на Кубе главенствуют государственные структуры, а в Китае – партийные, то в КНДР господствует армия – во главе с «вождем» Ким Чен Иром, сыном основателя чучхе – Ким Ир Сена. По новой конституции, «верховным лидером» КНДР является председатель Национальной оборонной комиссии, который является главнокомандующим всех войск и «руководит всей страной». Это логически вытекает из учения чучхе, требующего вооружения всей нации. Кстати, северокорейский милитаризм заставляет вспомнить традиционные общества Средневековья, где господствующие позиции занимала военная знать, предводительствуемая монархом. А если вспомнить, что после смерти основателя КНДР Ким Ир Сена власть перешла к его сыну, то аналогия становится совсем уж очевидной. К слову, передача власти по родственному принципу характерна и для Кубы, где ныне правит брат Ф. Кастро – Рауль.

А что же экономика? Тут тоже много любопытного и не соответствующего распространенному взгляду на КНДР. Считается, что северокорейская экономика представляет собой сугубо централизованную, командно-административную экономику «казарменно-коммунистического» типа. Длительное время так оно и было. Но в 2002 году в стране началась масштабная реформа, призванная преодолеть затянувшийся экономический кризис. Так, в целях подъема сельского хозяйства были отпущены цены на продукцию, произведенную в аграрном секторе. Более того, в КНДР было принято решение отказаться от коллективных хозяйств, заменив их хозяйствами семейными. И это уже очень большой шаг в сторону от «коммунизма».

Отдельный вопрос – автаркия. КНДР провозглашает необходимость опоры на собственные силы, стараясь – где это только возможно, сохранить независимость от других стран. И, что показательно, у нее это получается. А ведь это маленькая страна, не имеющая каких-то особых богатств. Можно только представить себе – каких успехов достигла бы наша Великая Россия, если бы мы сосредоточились на внутреннем развитии, используя для этого наши гигантские богатства. Конечно, «казарменного социализма» нам не надо, но мы-то ведь вполне спокойно можем обойтись без него – с нашими-то ресурсами!

Русские в 1917 году сделали весьма неоднозначный выбор. С одной стороны, он был ошибочен, а с другой стороны – спасителен. «Плюс» и «минус» здесь сплелись в крайне причудливой комбинации, которая раздражает очень многих наблюдателей. Им непросто понять всю причудливость истории – и вовсе не ввиду отсутствия интеллектуальных способностей. Вместить в себе цветущую сложность истории очень трудно психологически. И мне по-человечески понятна реакция тех, кто бежит от такого вот «чудовищного» переплетения исторических реалий, пытается свести многообразие истории к простоте политических оценок. Но вместить в себя всю «цветущую сложность» все-таки необходимо, иначе история России окажется упрощенной донельзя.

Глава 2

Антисоветские стрелы в Россию

«Белый миф» против России

В 2008 году на экраны российских кинотеатров вышел фильм «Адмиралъ», посвященный жизни и деятельности знаменитого белого военачальника А.В. Колчака, провозглашенного «Верховным правителем России». Как ни крути, а это стало самым настоящим событием, сильно повлиявшим на общественное сознание. Интеллектуалы, живо интересующиеся историей и политикой, немедленно подвергли «Адмирала» всяческому обсуждению, причем оценки получились по большому счету категорическими. Фильм привлек и неискушенные в исторических штудиях «массы», которые обеспечили ему могучие кассовые сборы. Все это свидетельствует об одной малоприятной вещи. Гражданская война продолжает быть «актуальной историей», захватывающей умы и пробуждающей сильнейшие эмоции. Она волнует общество – и это очень плохо.

Хаос Гражданской войны нельзя пробуждать ни в малейшей степени, ибо мы пока еще стоим в нем по колени, если только не по пояс. Не случайно ведь споры об этом периоде так будоражат людей. А ведь уже почти 90 лет прошло! Давно уже пал СССР, а компартия РФ (единственная сильная организация левых) придерживается идеологии, застывшей где-то между социал-демократией и национал-консерватизмом. Тем не менее эмоциональный вихрь гражданского противостояния по-прежнему захватывает людей.

Сказать, что это чревато новой «горячей» гражданской войной, будет изрядным преувеличением. Но в условиях какого-либо политического кризиса «бело-красная» тема может стать одним из катализаторов политического конфликта. Любопытно, что многие из нынешних «белых», существующих на уровне этакого «сетевого клуба», ставят знак равенства между «совком» и «россиянией». А кое-кто из красных радикалов, действующих на уровне секты, напротив, считают, что «россияния» является воплощенной мечтой колчаков и деникиных – «тогдашних гайдаро-чубайсов».

И если, не дай бог, состоится хоть какой-то ремейк гражданской войны, то линия противостояния пройдет не между «леваками» и «беляками». И те и другие, со своим радикализмом, обрушатся на государство и государственников, производя этакую смысловую подмену. Государственность России будет представлена как «красно-совковая» или «бело-колчаковская» – с целью пробудить негативные эмоции у целых социальных групп. Кстати, в свое время именно так и поступили большевики, которые объявили белое движение монархическим. Понятно, что оно таковым не являлось, но большевикам нужно было оттолкнуть от белых те слои, которые оказались резко настроены против возможной реставрации. Вообще, современные «белые», с их потрясающим историческим нигилизмом и какой-то неуместной (после стольких-то лет!) нетерпимостью, ближе к большевикам, чем к своим историческим «прототипам».

Сегодня «белый миф» гораздо опаснее революционного, троцкистско-ленинского «красного мифа». Последний скончался еще в подвалах НКВД, будучи расстрелян своими же. Сталин, воплощение советского державничества, уничтожил гораздо больше «пламенных революционеров», чем все белые, вместе взятые. При нем красный проект, отбросив революционность троцкистско-ленинского типа, стал еще и советским проектом, хотя и не утратил при этом своей социалистической красноты, не перестал быть красным. А российское левое (коммунистическое) движение сегодня вертится вокруг советского державничества и сталинского социал-консерватизма. И левым-то его назвать, в принципе, нельзя. Есть, конечно, леворадикальные сектанты, о которых речь шла выше, но они находятся на периферии и лишены какой-либо пассионарности. А вот современные белые по-своему пассионарны, точнее субпассионарны. Они обладают некоей средне-слабой энергетикой, которую можно слить в черную дыру хаоса (на созидание она не потянет). Все-таки белая идея не расстреляла себя, как красная. Поэтому она живет – пусть и слабой, «рахитичной» жизнью. Красная же идея всего лишь имитирует жизнь – по инерции.

Итак, «белый миф» опасен для России прежде всего тем, что он может быть легко использован для атаки на государство и для разрушения хрупкого единства нации.

И едва ли не самым тревожным в развертывании этого мифа является то, что он апеллирует к могущественной «Загранице, Которая Нам Поможет». Белое движение с самого начала было проантантовским и строило свою военно-политическую стратегию в зависимости от западных демократий. Хотя эту зависимость не следует абсолютизировать, как это делали (и делают) адепты революционно-левацкого «красного мифа». Если бы белые и в самом деле были компрадорами и коллаборационистами, пресмыкающимися перед Западом, то никакой проблемы идеализации белого дела не стояло бы. Некого и нечего было бы идеализировать.

Нет, белые частенько вступали в жесткую политическую конфронтацию со своими западными «союзниками», сдерживая их воистину колонизаторские поползновения. Тот же самый А.В. Колчак, которого кое-кто считает английским шпионом, бывало, что и показывал кукиш Антанте. Так, в начале 1919 года Колчак отверг требования французского генерала М. Жанена, который хотел стать Верховным главнокомандующим всех белых войск Сибири. В апреле того же года Колчак настаивал на выводе американских войск с Дальнего Востока, обвиняя их в контакте с большевиками. А в сентябре адмирал отказался вывести белые войска из Владивостока, на чем настаивали «союзники».

Судя по всему, у Колчака не было особых иллюзий в отношении «союзников». Вот показательная дневниковая запись Н.В. Устрялова, бывшего в Гражданскую войну на стороне белых, а в эмиграции ставшего ведущим идеологом национал-большевистского «сменовеховства»: «Сейчас вместе с делегацией омского «блока» был у Верховного правителя – в домике у Иртыша. Длинная беседа на злобу дня. Хорошее и сильное впечатление. Чувствуется ум, честность, добрая воля. Говорил очень искренне, откровенно. Об «отсутствии порядочных людей», о «трудном положении армии («развал»), о союзниках. «Мое мнение – они не заинтересованы в создании сильной России… Она им не нужна»… О Японии, о наивности тех, кто думает, что стоит лишь ее попросить, и она пришлет дивизии… Говоря о том, что союзники не хотят помочь России стать снова великой, он прибавил: «Это мое мнение… Но ведь иногда приходится руководствоваться не внутренними убеждениями, а интересами государства… Политика в смысле попыток привлечения иностранцев будет продолжаться…» Чувствовалось, что он лично считал бы нужным более независимый, более самостоятельный тон в разговорах с союзниками. Но… он поддается доводам советников».

Впрочем, все было еще хуже, чем представлялось Колчаку и другим белым вождям. Западные «союзнички» вообще не хотели поражения большевизма. В этом, кстати, неоднократно признавались их лидеры. Так, британский премьер Д. Ллойд Джордж утверждал: «Мы сделали все возможное, чтобы поддерживать дружеские дипломатические отношения с большевиками, и мы признали, что они де-факто являются правителями… Мы не собирались свергнуть большевистское правительство в Москве». А президент США в. Вильсон считал, что «всякая попытка интервенции в России без согласия советского правительства превратится в движение для свержения советского правительства ради реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм…» Более того, какое-то время страны Антанты даже признавали возможным заключить союз с большевиками – против немцев. Именно с этой целью после Октябрьской революции в Россию направили неофициальных представителей от Франции (Ж. Садуль), Англии (Б. Локкарт) и САСШ (Л. Робинс), которые, в отличие от представителей дипломатических, были настроены довольно пробольшевистски. Советской России официально предлагалось принять помощь Антанты и снова вступить в войну с Германией. Однако к маю 1918 года выбор был все-таки сделан в «пользу» Германии. И вот тогда-то западные элитарии и пришли к мысли о необходимости интервенции в Россию и о широкомасштабной поддержке контрреволюции.

Демократический Запад спровоцировал у нас Гражданскую войну – инициировав восстание «белочехов». До этого антибольшевистские силы были достаточно «маргинальны» (о чем вспоминал Деникин). Ленин с марта 1918 года серьезно подумывал о компромиссе с «капитанами индустрии». В своей работе «Очередные задачи Советской власти» он призвал прекратить атаку на капитал. По сути, НЭП мог быть провозглашен уже тогда.

Но в мае 1918 года произошло восстание чехословацкого корпуса, которое привело к падению советской власти на огромных пространствах Поволжья, Сибири и Урала. Образование там антисоветских режимов сделало войну практически неизбежной, а также подтолкнуло большевиков на резкое ужесточение их политики. Само восстание стало возможным только благодаря позиции Антанты, которая надеялась задействовать чехословацкие части в борьбе и с немцами, и с большевиками. Еще в декабре 1917 года в Яссах (Румыния) военные представители союзников обсуждали возможность использовать чехословацкие части против большевиков. Англия склонялась именно к такому варианту, в то время как Франция все-таки считала необходимым ограничиться эвакуацией корпуса через Дальний Восток. Споры между французами и англичанами продолжались до 8 апреля 1918 года, когда в Париже союзники одобрили документ, в котором чехословацкий корпус рассматривался в качестве составной части войск интервентов в России. А 2 мая в Версале Л. Джордж, Ж. Клемансо, В.Э. Орландо, генерал Т. Блисс и граф Мицуока приняли «ноту № 25», предписывающую чехам остаться в России и создавать Восточный фронт против немцев. Причем вскоре было решено использовать корпус для борьбы с большевиками. Таким образом, Антанта откровенно взяла курс на саботаж эвакуации чехов.

Западные демократии были заинтересованы в перманентной гражданской войне. Надо было, чтобы красные как можно дольше били белых, а белые – красных. Конечно, постоянно это продолжаться не могло, рано или поздно какая-либо сторона взяла бы верх. Поэтому Антанта решила способствовать заключению перемирия между большевиками и белыми правительствами. Так, в январе 1919 года она сделала предложение всем властным структурам, находящимся на территории бывшей Российской империи, начать мирные переговоры. Перемирие так и не состоялось, что, по сути дела, и спасло Россию. Совершенно очевидно, что оно носило бы временный характер и в ближайшей перспективе было бы нарушено. При этом оно только стабилизировало бы состояние раскола России на ряд частей, прежде всего на красную РСФСР, колчаковский Восток и деникинский Юг. Возможно, что за первым перемирием последовало бы второе – и так продолжалось бы долгое время. Между прочим, подобное положение перманентной войны сложилось в 20–30-е годы в Китае, который был поделен на территории, контролируемые националистами Чан Кайши, коммунистами Мао Цзедуна и различными региональными кликами милитаристов. Понятно, что данный раскол играл на руку только внешним силами, в частности японцам.

Англия, между прочим, так и не отказалась от планов «примирить» белых с красными. Так, весной она в ультимативной форме предложила начать переговоры коммунистам и Врангелю – при арбитраже Британии. Сам Врангель решительно отверг британский ультиматум, в результате чего в мае 1920 года Лондон заявил о прекращении помощи белым. Правда, Франция от этой помощи еще не отказалась и даже усилила ее, но это было связано с обстоятельствами польско-советской войны. Дело в том, что французы делали основную ставку на поляков Ю. Пилсудского, помощь которым намного превосходила помощь белым. Но в 1920 году возникла угроза разгрома Польши и выдвижения Красной армии в Западную Европу. Вот тогда-то французам и понадобилась поддержка Врангеля, чье сопротивление вынудило красных отказаться от переброски многих отборных частей на польский фронт. Но после того как угроза Пилсудскому миновала, французы прекратили помощь белым.

Так что сводить все к «английским шпионам» – это значит упрощать проблему до какого-то вопиющего примитива. Нет, тут имеет место быть национальная трагедия. Белые искренне любили Россию и видели ее великой, единой и независимой. Но они болели тяжелой болезнью, поразившей практически всю русскую элиту, – западничеством. Патриотизм тянул белых в одну сторону, западничество – в другую. (Собственно, еще до февраля вирус либерализма вовсю свирепствовал даже среди национал-консерваторов. Здесь можно вспомнить хотя бы В.Н. Шульгина и все движение «прогрессивных националистов», которое присоединилось в Думе к антимонархической оппозиции. Не менее показателен и пример «реакционера» Пуришкевича, обрушившегося на царскую семью – под аплодисменты левых и либеральных думцев.)

И все-таки факт остается фактом – Белое движение было прозападным и склонялось к «интервенционизму». Собственно говоря, в 1918–1920 годах именно белые пустили в страну интервентов. Они, конечно, искренне считали их союзниками, но сути это не меняет.

Позже в эмиграции комплекс «интервенционизма» проявил себя в полной мере. Хотя со временем, в 30-е годы, произошла смена вектора надежды – с западных демократий на западные диктатуры. В то же время и надежда на демократический Запад не умирала никогда, а после Второй мировой вновь расцвела пышным цветом. Даже и Деникин, который во время войны решительно поддерживал военные усилия СССР, стал задумываться над перспективами западнодемократического удара «по большевизму». В 1946 году он направляет западным лидерам записку-меморандум «Русский вопрос», в которой содержатся такие строки: «Если западные демократии, спровоцированные большевизмом, вынуждены были бы дать ему отпор, недопустимо, чтобы противобольшевистская коалиция повторила капитальнейшую ошибку Гитлера, повлекшую разгром Германии. Война должна вестись не против России, а исключительно для свержения большевизма. Нельзя смешивать СССР с Россией, советскую власть с русским народом, палача с жертвой. Русский народ воспримет такую войну опять как войну Отечественную».

Снова, как и в случае с белым движением, мы не найдем здесь прямого субъективного коллаборационизма. Сам автор записки не призывает к интервенции. Но он допускает, что она может быть вынужденной и справедливой. (Заметим – речь идет даже не об ответе на «большевистское вторжение», но о «спровоцированной» агрессии самого Запада.) И вот уже – «война должна вестись». А у Гитлера, оказывается, была «ошибка». Что это – случайная оговорка? Если да, то оговорка очень показательная.

При этом Деникин не особо-то и обманывается, он предполагает, что Запад может расчленить Россию. Но все-таки оставляет для себя некий зазор надежды («а вдруг»). Вот так – вестернизированное сознание невольно выбрасывает все тормоза национального самосохранения.

И на данном историческом фоне флаги западных демократий (американский, британский и французский), которые развеваются над присягающим белым воинством в фильме «Адмиралъ», – это очень символично. И это неизбежно бьет по сознанию (и «подсознанию»), подталкивая к определенным выводам. А сами выводы могут быть разными. Например, такими: «Насчет американского и французского флагов, развевающихся рядом с русскими триколорами по время сцены присяги Адмирала. Тут уж, как говорил атаман Петр Краснов, «хоть с чертом, но против большевиков». Ничего предосудительного в сотрудничестве с союзными «врачами» в борьбе против внутренней «раковой опухоли» не вижу». Эти строки, написанные одним из блогеров ЖЖ (reqsamurai), лишний раз демонстрируют – в какой деструктив может привести «белый миф».

Собственно говоря, этот миф пронизан деструктивом насквозь. Белая идея была охранительной и созидательной лишь в сравнении с нигилизмом леваков. По отношению же к национальной и самодержавной России она проявила себя разрушительной. Авторы, придерживающиеся самых разных взглядов (от В.В. Кожинова до М.В. Назарова), давно уже показали, что вожди Белого движения были февралистами, приверженцами совершенно провального (в России) либерального проекта.

По сути, белые пародировали национальную Россию, пытаясь обрядить западный либерализм в русские мундиры. «Режим Колчака не мог не потерпеть краха, – пишет П. Мультатули. – В его основе, так же как и большевистской основе, лежала большая ложь. Но в отличие от большевистской лжи, колчаковская ложь была духовно опаснее, ибо она прикрывалась национальными знаменами, золотыми погонами, русской государственной символикой» («Александр Колчак: герой или антигерой?»).

Действительно, но как ни странно, большевистский режим оказывается гораздо дальше от обманной, антинациональной пародии. Большевики честно позиционировали себя как атеисты, нигилисты и интернационалисты. При этом, преследуя свою утопию, они выступали против либерализма, против узкого слоя вестернизированной, обуржуазившейся элиты, бесконечно далекой от русского народа. И для победы над этим слоем они обуздали мощную русскую стихию, которая бушевала на российских просторах после февраля 1917 года. Это буйство было патриархальной реакцией народной почвы на крушение монархии и торжество бесстыжей либерально-плутократической говорильни. К сожалению, среди монархистов не нашлось вождей, способных направить эту стихию в нужное русло. (Да и сами монархисты страдали все той же самой прозападной болезнью.) Поэтому во главе рассерженных масс встали пассионарные большевики. Они сковали патриархальную стихию партийно-комиссарской цепью, но и сама стихия наложила на большевизм сильнейший, неизгладимый отпечаток. И когда революционная волна стала спадать, то на стыке большевизма и стихийного народничества возник Сталин со своей программой державного строительства. Он сбросил с большевизма нигилистический груз и сумел направить его на решение созидательных задач. А расстрелянный «красный миф» преосуществился в новый миф – советский.

Реанимация «белого мифа» означает сдвиг в сторону прозападного либерализма, а значит, в сторону хаоса, куда нас всегда сдвигали, вольно или невольно, керенские и колчаки. И однозначное позиционирование белых со знаком плюс (пример – «Адмиралъ» и «Господа офицеры») так или иначе «белый миф» реанимирует.

«Самонедовольство»

Сегодня крайне важно найти причины того ожесточения, с которым русские набрасываются друг на друга в споре о событиях давно прошедших лет. Что это – старые раны болят? Однако им ведь давно бы уже пора перестать побаливать. Так, почесываться должны. Но нет, боль не утихает, а это заставляет отнестись к проблеме с величайшей серьезностью. Тут не старые раны, а старая, запущенная болезнь. И время ничего не вылечит – разве что собьет симптомы. Ну а потом болезнь снова вырвется наружу.

Как представляется, корни нужно искать в событиях XIII–XIV веков. Можно и даже, наверное, нужно забраться глубже, но ограничимся пока данным периодом, чтобы совсем уж не усложнять всю картину – погружаться вглубь лучше медленно.

Итак, во времена монгольского нашествия Русь пережила страшный разгром, который во многом и обусловил ее отставание от европейских стран, от Запада. При этом дело было не столько в реальном отставании, сколько во мнении, согласно которому Русь отстала от родственных ей стран Европы. Это, конечно, было именно мнение, ибо Русь достаточно сильно отличалась от романо-германских стран. Не случайно они выбрали католицизм, а мы – православие, что многими западниками воспринималось (и воспринимается!) как величайшая ошибка. Но ведь приняли же – и это показывает, что дело здесь не в ошибке, но в очень глубинных особенностях русского национального сознания.

Как бы то ни было, но монгольское нашествие катализировало некие мощные процессы, которые породили феномен русского «самонедовольства». Этот феномен стал уже отчетливо заметен во времена Алексея Михайловича и Петра Алексеевича, а позже он стал уже едва ли не центральным моментом русской мысли. Сравнивая себя с «передовой Европой», русские мыслители постоянно испытывали некоторую досаду на себя же. Они тщательно, «под лупой» рассматривали собственную историю, с пристрастием выискивая роковые ошибки, которые были совершены их предками.

Причем «самонедовольство» было характерно не только для «западников», твердо уверенных, что главной ошибкой было сворачивание с «магистрального» европейского пути. Им в не меньшей степени грешили и «славянофилы», которые ругательски ругали «петровский поворот», якобы призванный «вернуть» Русь на европейский путь. Мотивация тут, конечно же, была разная, а результат-то был один – и весьма плачевный (во всех смыслах). На протяжении долгого времени русская интеллектуальная элита укреплялась в пагубном «самонедовольстве». А родилось оно из факта некоторого экономического отставания России от Европы. Да, это отставание налицо, однако нельзя же его раздувать до каких-то совсем уж немыслимых величин. Но ведь раздули. И как! Вместе с констатацией факта отсталости, которую необходимо преодолеть, констатировалась и какая-то цивилизационная несостоятельность России.

Отставание это не было таким уж и грандиозным, но оно затрагивало серьезные струнки национального самосознания: «Как же так, вот ведь в Европе чего достигли! А у нас?» И тут уже приготовлена была взрывная смесь из национальной гордыни и национального же самоуничижения. Стоит ли при этом удивляться тому взрыву, который произошел в 1917 году?

Сегодня этот взрыв осуждают опять-таки с точки зрения «самонедовольства». Вновь говорится о трагическом повороте с истинного пути. И вот ведь что характерно. Здесь намечается какое-то новое издание спора между «западниками» и «славянофилами». Красные патриоты, которые горой стоят за 17-й, в то же самое время активно нападают на дореволюционную империю. Белые патриоты скорбят о повороте с пути в 1917 году, а красные скорбят о том, что свернули с самого пути 1917 года. Одновременно новые западники-либералы сокрушаются о том, что Россия так и не встала на «магистральный» европейский путь. А новые славянофилы по-прежнему чихвостят «антихриста» Петра, свернувшего Русь с ее особого пути. И опять история России предстает как нечто трагически ошибочное – просто узловые точки этой ошибки разные наблюдатели представляют себе по-разному. То есть создаются предпосылки для нового взрыва «самонедовольства». Он, кстати, на сей раз может быть вполне себе «националистическим», точнее, происходить под лозунгами русского национализма. В последнее время все громче звучит голос тех «радетелей за русское дело», которые любят порассуждать о том, что в России русские всегда находились в приниженном положении – при царях, генсеках и президентах. Вот то ли дело на Западе… Отсюда и требование «национально-демократической революции», в которой концентрируется все русское «самонедовольство». Тут ведь есть все – и западничество, и славянофильство. Прямо как у большевиков, которые противопоставляли культурной Европе «отсталую царскую Россию», но предлагали «особый», социалистический путь развития.

История вне морали

Все это, конечно, типичный морализм, который наносит страшный удар по России. Патриоты-обличители – это такие моралисты, правдорубы. Им очень важно найти правду/истину в истории, дав свою моралистическую оценку жизни и деятельности многих русских поколений. «Плохо» и «хорошо» – вот слова, которые доносятся с трухлявых кафедр «русского патриотизма». Произносящие их – достаточно «гордецы» для того, чтобы судить, и достаточно «смиренны» для того, чтобы выискивать различные унизительные факты нашей истории. И пока «правдорубы» всех мастей не скинуты с «парохода» русской современности, этот «пароход» всегда будет замедлять свой величественный ход по водам истории.

Необходимо осознать одну достаточно простую вещь – никакого поиска «исторической правды» нам не нужно. История не подлежит моральным оценкам, ибо мораль не вмещает в себя всей сложности исторического развития.

Дело в том, что история имеет дело с нациями – крупными коллективами людей, внутри и вовне которых происходит взаимодействие огромного множества интеллектов, воль и характеров. И относиться к этому множеству как к отдельной личности – нельзя. Нет, определенная, так сказать, личностность для наций присуща. (Особенно это характерно для наций, живущих в условиях самодержавной монархии.) Не случайно мы говорим – «национальное сознание», «национальный характер» и т. п. Более того, для нации требуется наличие определенной субъектности, которая делает ее некоей «соборной личностью». И национальное тем более конкретно, чем больше оно персонифицируется в фигуре одной личности – в первую очередь монарха-самодержца.

Тем не менее излишний органицизм может все запутать. Нация – это все-таки множество, которое нельзя отождествлять с отдельной личностью. А посему неверным будет оценивать ее исторический путь (и в целом, и на разных этапах) в духе морализма: хорошо или плохо. Можно охарактеризовать отдельную личность – дескать, этот плохой человек – вор, а этот замечательный, молитвенник. И то ведь христианство призывает не осуждать поведение плохих, а хорошим предписывает не возноситься.

Могут возразить, что морализм подразумевает одно, а политическая оценка периодов жизни нации – другое. И терминология здесь разная. На первый взгляд это действительно так. Но если присмотреться, то мы увидим следующее. Когда говорят о «царском деспотизме» или «антирусском большевизме», то прибегают к однозначной оценке, которая вполне соответствует пафосу безапелляционного морализма. Примерно так же говорят о «бессовестном лгуне» или «горьком пьянице». Слова о «царском деспотизме» и «антирусском большевизме» можно, конечно, интеллектуализировать, но суть-то останется та же. Ведь и о «горьком пьянице» можно говорить вполне себе корректно («страдающий алкоголизмом»).

Но уже в оценке исторических личностей часто мы видим совершеннейшую неоднозначность. Взять, к примеру, Сталина. Казалось бы, он должен быть «хорошим» для коммунистов и «плохим» для монархистов. Между тем многие коммунисты горячо ненавидят Сталина, а многие монархисты его превозносят. Вот, например, оценка вождя, данная одним из виднейших историков-монархистов О.А. Платоновым: «Понимание глубинных государственных процессов, проходивших в России в 20–40-е годы, невозможно без правильной оценки личности Сталина, усилиями которого, по сути дела, была осуществлена национальная революция, в значительной степени (но далеко не полностью) возродившая былое значение Русского народа. Превращение (хотя и неполное и несовершенное) «Савла в Павла» – Сталина как одного из руководителей антирусского движения в Сталина как национального вождя Русского народа – происходит не сразу, процесс этот, начавшийся еще в конце 20-х, растягивается на все тридцатые годы, приобретя итоговое завершение лишь во время Великой Отечественной войны. Могучая Русская цивилизация духовно подчиняет себе большевистского вождя, освятив его деятельность положительным содержанием. Гений Сталина состоял в том, что он сумел коммунизм из орудия разрушения России превратить в инструмент русской национальной политики, укрепления и развития Русского государства» («История русского народа в XX веке»).

А вот мнение убежденного монархиста, историософа В.И. Карпца: «Идеология, хотя формально и оставалась марксистской, все более уходила от Маркса, да и Ленина, постепенно преобразуясь в особый «диалектико-материалистический» пантеизм и натурфилософию, поклонение «Родине-матери», Земле-кормилице и Вождю, а в годы Отечественной войны, после примирения с Церковью, также и вбирая в себя – явно или неявно – ценности православия (они, собственно, никуда и не уходили, поскольку были в крови у партийцев «ленинского призыва», хотя формально и уклонившихся от религии). Кстати, и определения врага в эпоху позднего Сталина все более напоминают выражения Константина Леонтьева – например, «безродные космополиты». А определение «народная интеллигенция» взято у идеолога (и практика) «монархического социализма» Сергея Васильевича Зубатова. Впрочем, формировавшийся в 30-х – середине 50-х годов государственный строй и был прикрытым марксистским флером, социализмом почти строго по Константину Леонтьеву, который, словно предвидя именно такое развитие событий, писал: «Коммунизм в своих бурных устремлениях к идеалу неподвижного равенства должен… привести постепенно, с одной стороны, к меньшей подвижности капитала и собственности, с другой – к новому юридическому неравенству, к новым привилегиям, к стеснениям личной свободы и принудительным корпоративным группам, законам, резко очерченным; вероятно, даже и к новым формам личного рабства или закрепощения (хотя бы и косвенно, иначе названного)… Социализм, понятый, по Леонтьеву, «как следует», есть не что иное, как «новый феодализм совсем уже недалекого будущего», он будет утверждаться «среди потоков крови и неисчислимых ужасов анархии». Как оно, собственно, и было. «Переворачивание» революции, связанное с идеей «социализма в одной отдельно взятой стране», Константин Леонтьев предсказал точно» («Советская номенклатура: несостоявшаяся инициация»).

Почему же так происходит? Почему люди с разными политическими взглядами часто имеют одних и тех же героев? А все потому, что исторический деятель далеко выходит за рамки своей личности – он тесно связан с бытием многих других людей.

Политический минимум нации

Перед нацией стоит задача, выполнение которой оправдывает все «программные сбои». Она должна сохранять свою целостность как субъект исторического действия. Для этого ей необходимо политически очерченное пространство, на котором проживает большинство нации. СССР как раз и был таким пространством, и на его территории проживало подавляющее большинство русских. Национал-антисоветчики обычно относятся к этому факту весьма пренебрежительно – мол, на прежней территории существовала совсем иная цивилизационная реальность, имеющая мало общего с «исторической» Россией. А ведь многие из них уделяют огромное внимание мистическому символизму. Так как же можно не видеть символизма в том, что именно Советам удалось сдержать разбег российских территорий, который начался в феврале 1917 года?

Пожалуй, лучше всего об этом написал великий князь Александр Михайлович: «Какой бы ни казалось иронией, что единство государства Российского приходится защищать участникам III Интернационала, фактом остается то, что с того самого дня Советы вынуждены проводить чисто национальную политику, которая есть не что иное, как многовековая политика, начатая Иваном Грозным, оформленная Петром Великим и достигшая вершины при Николае I: защищать рубежи государства любой ценой и шаг за шагом пробиваться к естественным границам на западе!.. В двадцатые годы… я был озабочен сугубо личной проблемой. Я видел, что Советы выходят из затянувшейся Гражданской войны победителями. Я слышал, что они все меньше говорят на темы, которые занимали их первых пророков в тихие дни в «Кафе де Лила», и все больше о том, что всегда было жизненно важно для русского народа как единого целого. И я спрашивал себя со всей серьезностью, какую можно было ожидать от человека, лишенного значительного состояния и ставшего свидетелем уничтожения большинства собратьев: «Могу ли я, продукт империи, человек, воспитанный в вере в непогрешимость государства, по-прежнему осуждать нынешних правителей России?» Ответ был и «да» и «нет». Господин Александр Романов кричал «да». Великий князь Александр говорил «нет». Первому было очевидно горько. Он обожал свои цветущие владения в Крыму и на Кавказе. Ему безумно хотелось еще раз войти в кабинет в своем дворце в С.-Петербурге, где несчетные книжные полки ломились от переплетенных в кожу томов по истории мореплавания и где он мог заполнить вечер приключениями, лелея древнегреческие монеты и вспоминая о тех годах, что ушли у него на их поиски. К счастью для великого князя, его всегда отделяла от господина Романова некая грань. Обладатель громкого титула… он не колебался, поскольку попросту обязан был положиться на свою коллекцию традиций, банальных по сути, но удивительно действенных при принятии решений. Верность родине. Пример предков. Советы равных. Оставаться верным России и следовать примеру предков Романовых, которые никогда не мнили себя больше своей империи, означало допустить, что Советскому правительству следует помогать, не препятствовать его экспериментам и желать успеха в том, в чем Романовы потерпели неудачу» («Книга воспоминаний»).

Великому князю вторит убежденный монархист Шульгин: «Наш главный, наш действенный лозунг – Единая Россия… Когда ушел Деникин, мы его не то чтобы потеряли, но куда-то на время спрятали… мы свернули знамя… А кто поднял его, кто развернул знамя? Как это ни дико, но это так… Знамя Единой России фактически подняли большевики. Конечно, они этого не говорят… Конечно, Ленин и Троцкий продолжают трубить Интернационал. И будто бы «коммунистическая» армия сражалась за насаждение «советских республик». Но это только так сверху… На самом деле их армия била поляков как поляков. И именно за то, что они отхватили чисто русские области. И даже если этого настроения не было… Все равно… все равно…» («1920»).

А вот белые сохранить единство России не смогли бы – несмотря на весь свой централизм. Кстати, в последнее время принято критиковать белых Колчака и Деникина за то, что они слишком уж упорствовали в борьбе за «единство и неделимость». Дескать, нужно было принять предложение К.Г. Маннергейма, который готов был двинуть на Петроград 100-тысячный финский корпус – в обмен на признание независимости Финляндии. Известно, что белые вожди от этого предложения решительно отказались, поставив судьбу Финляндии в зависимость от воли грядущего «национального собрания».

Между тем «помощь» Маннергейма белых бы не спасла. Скорее, наоборот, ускорила бы их конец. Можно только представить себе, как отнеслись бы в самой Белой армии к тому, что финны взяли столицу бывшей российской империи. Вспомним, что вторжение польской армии вызвало самый настоящий всплеск пробольшевистских чувств у многих противников большевиков. Снова обращусь к воспоминаниям в.к. Александра Михайловича: «Когда ранней весной 1920-го я увидел заголовки французских газет, возвещавшие о триумфальном шествии Пилсудского по пшеничным полям Малороссии, что-то внутри меня не выдержало, и я забыл про то, что и года не прошло со дня расстрела моих братьев. Я только и думал: «Поляки вот-вот возьмут Киев! Извечные враги России вот-вот отрежут империю от ее западных рубежей!» Я не осмелился выражаться открыто, но, слушая вздорную болтовню беженцев и глядя в их лица, я всей душою желал Красной Армии победы. Неважно, что я был великий князь. Я был русский офицер, давший клятву защищать Отечество от его врагов. Я был внуком человека, который грозил распахать улицы Варшавы, если поляки еще раз посмеют нарушить единство его империи. Неожиданно на ум пришла фраза того же самого моего предка семидесятидвухлетней давности. Прямо на донесении о «возмутительных действиях» бывшего русского офицера артиллерии Бакунина, который в Саксонии повел толпы немецких революционеров на штурм крепости, император Николай I написал аршинными буквами: «Ура нашим артиллеристам!» Сходство моей и его реакции поразило меня. То же самое я чувствовал, когда красный командир Буденный разбил легионы Пилсудского и гнал его до самой Варшавы. На сей раз комплименты адресовались русским кавалеристам, но в остальном мало что изменилось со времен моего деда» («Книга воспоминаний»).

Тогда А.И. Брусилов и несколько других красных генералов выпустили воззвание, в котором призвали поддержать большевиков. А генерал Я.А. Слащев, вместе с тридцатью другими генералами и офицерами, вел тайные переговоры о сдаче Крыма красным. И в случае взятия финнами Петрограда пробольшевистская реакция была бы еще сильнее.

Нет, белые проиграли потому, что, несмотря на декларативную приверженность «единой и неделимой», они проявили себя плохими централистами на практике. В первой половине 1919 года Колчак и Деникин весьма успешно громили красных. И у них была великолепная возможность соединиться друг с другом в низовьях Волги. Тогда на большевиков накатился бы единый могучий военный вал. Но два вождя так и не договорились друг с другом. А ведь Колчак был Верховным правителем, и, по идее, Деникин должен был ему подчиниться. Но нет – выяснилось, что верховенство Колчака – вещь весьма формальная и никакой единой белой России попросту нет. А вот единая красная Россия уже была, и она сумела разгромить белых по частям – сначала Колчака, а затем уже и Деникина.

Вне всякого сомнения, красные (сначала даже бессознательно) взяли на себя миссию сохранить единство страны. И неудивительно, что в дальнейшем Сталин воспроизвел многие геополитические устремления России.

Взять хотя бы его послевоенную борьбу за средиземноморские проливы. И в этом плане очень показательно замечание убежденного антикоммуниста И.Л. Солоневича: «Мы начисто забыли тот факт, что из всех нынешних государственных образований Европы русская государственность является самой старшей, что Российская империя уже просуществовала одиннадцать веков: от «империи Рюриковичей», «созданной» Олегом, – до империи гегелевичей, управляемой Сталиным» («Народная монархия»). При этом Солоневич признает, что «Российская империя морально отсутствует». И это очень точное определение, которое разводит политику и мораль. А также до известной степени минимизирует идеологию, которая является своего рода «моралью» – от политики.

Итак, основа – это политическая целостность, которая сохраняет целостность нации, придает ей субъектность. На едином и неделимом целостном пространстве существует хоть сколько-нибудь эффективная власть, контролирующая ситуацию внутри страны и обеспечивающая суверенитет страны. Это – минимум, наличие которого является первейшим условием бытия нации. И пока этот минимум соблюден, то можно говорить о национальном успехе – пусть и со множеством оговорок. Главное сделано – остальное приложится, если только приложить определенные усилия. А идеологическая правильность, при всей своей важности, все-таки не так уж и важна в плане оценки прошлого. Гораздо важнее определиться с политическим будущим России.

Антисоветизм и антицаризм

Впрочем, будущее все-таки неразрывно связано с прошлым. И тут мы видим странные изгибы антисоветизма. Хороня и оплакивая Русское государство, национал-антисоветчики частенько бьют по «исторической России», выступая с позиции «просвещенных» критиков. И в этом плане очень показателен коллективный труд «История России. XX век» (ответственный редактор профессор МГИМО А.Б. Зубов), который уже успели прозвать «власовским учебником». Сие творения дает ярчайший образчик радикального антисоветизма, окрашенного в «патриотические» и «православные» цвета. Чего стоит одно только название второй главы четвертой части – «Советско-нацистская война 1941–1945 гг. и Россия»! Но дело здесь не только в антисоветизме. Наблюдателей поражают и те оценки, которые даются России и русскому народу. Так, профессор Свято-Тихоновского православного гуманитарного университета Б. Филиппов пишет: «Публицистика, как известно, не доказывает, а постулирует, скажем: Ленин – немецкий агент, а сталинский режим был антинародным. И в этом ключе поданы многие общественно значимые темы. Например, поражение белых армий объясняется тем, что русский народ – «покорное и пассивное большинство, запуганное и дрожащее над своей только жизнью, над своим куском земли, а когда надо – идущее в бой по принуждению». И в этой войне народ сделал «выбор не за Россию, а против нее» («Неудавшаяся ревизия» // «Эксперт»).

А вот весьма интересная оценка, данная (в своем блоге) этому замечательному труду историком С.В. Волковым, который стоит на радикально-антисоветских и правоконсервативных позициях: «Ознакомился, наконец, с «Историей России. ХХ век», история появления которой довольно занятна… Вполне понимаю, что многим показалось странным, что при вполне антисоветской направленности книги досоветская Россия (особенно самый славный ее период ХVIII – ХIХ вв.) изображена там в духе советских штампов – типа темное царство, где не было ничего хорошего, кроме высокодуховных, но несчастных пейзан. Особенно вводная глава, содержащая общий очерк до 1894 г. и проникнутая особливой ненавистью к империи, коей инкриминируется территориальный рост и отсутствие «солидаризма» (каковой полагается имевшим место в предшествующее время)».

Что ж, антисоветизм и антицаризм частенько идут рука об руку, смыкаясь на базе либерализма. Не случайно практически все либералы – убежденные антисоветчики. И они же весьма отрицательно относятся к «российскому деспотизму» или в смягченном варианте к «архаичной, косной монархии». Кстати, вот яркий пример – А.И. Солженицын, под влиянием идей которого и был написан упомянутый выше «власовский учебник». Неутомимый обличитель коммунизма и советской власти был либералом, хотя и особенным – «национальным» и «самобытным». Причем тут все очень интересно. Солженицын указывал на многочисленные недостатки западной демократии, «недолюбливал» партии, предлагал ввести избирательный ценз на выборах (да не прямых, а многоступенчатых). Он выступал за сильную, полуавторитарную президентскую республику. Однако на практике данная республика стала бы парламентской. Дело в том, что Солженицын выступал против какой-либо избирательной кампании. Кандидатуры президента мог обсуждать только парламент: «Сегодня президентская власть – никак не лишняя при обширности нашей страны и обилии ее проблем. Но и все права Главы Государства, и все возможные конфликтные ситуации должны быть строго предусмотрены законом, а тем более – порядок выбора президента. Подлинный авторитет он будет иметь только после всенародного избрания (на 5 лет? 7 лет?). Однако для этого избрания не следует растрачивать народные силы жгучей и пристрастной избирательной кампанией в несколько недель или даже месяцев, когда главная цель – опорочить конкурента. Достаточно, если Всеземское Собрание выдвигает и тщательно обсуждает несколько кандидатур из числа урожденных граждан государства и постоянно живших в нем последние 7–10 лет. В результате обсуждений Всеземское Собрание дает по поводу всех кандидатов единожды и в равных объемах публичное обоснование и сводку выдвинутых возражений» («Как нам обустроить Россию?»).

Понятно, что, в рамках такой системы, институт президента был бы сильно зависим от парламента. Выступая против популизма на выборах, Солженицын тем не менее предлагал весьма либеральную модель, в рамках которой правитель становился бы заложником «народного собрания». Пытаясь избежать крайностей либерализма, писатель-публицист к ним же и возвращался. Будь Солженицын правым традиционалистом, то он потребовал бы усиления власти правителя – при наличии не законосовещательного собрания, избираемого не только от региональных собраний, но и от профессиональных организаций. При такой системе важно не ограничить роль правителя – важно донести до него мнение конкретных социальных групп. И не опосредованно, а напрямую – без опеки профессиональных политиков-депутатов. Однако Солженицын не был традиционалистом, он выступал как национал-либерал.

Отсюда и весьма жесткое отношение к царской России: «Да ведь Российская империя и весь XIX век, и предреволюционные десятилетия, по медлительности и закостенелости бюрократического аппарата и мышления верхов, – где только и в чем не опоздала? Она не справлялась с дюжиной самых кардинальных проблем существования страны: и с гражданским местным самоуправлением, и с волостным земством, и с земельной реформой, и с губительно униженным положением Церкви, и с разъяснением государственного мышления обществу, и с подъемом массового» («Двести лет вместе»).

В работе «Русский вопрос» к концу ХХ века» Солженицын вообще «расколошматил» всю внешнюю политику Российской империи – от Петра I до Николая II как «антинациональную». Впрочем, там дается положительная оценка экономического развития и пр., но все списывается на «народную энергию».

Возразят, что национал-либеральный антисоветизм Солженицына – это одно, а правоконсервативный антисоветизм защитников «исторической России» – совсем другое. Да, это так, но последний может запросто проэволюционировать во второй. И здесь можно вспомнить эволюцию публициста и поэта А.А. Широпаева, который из монархиста-антисоветчика (90-е годы) превратился в антисоветчика-либерала, ругающего Российскую империю едва ли не больше, чем СССР. (При этом Широпаев всемерно симпатизирует Солженицыну, что весьма логично.)

Либеральная фобия

Антисоветизм так или иначе приводит к либерализму и обусловлен им. И тут действует простой механизм. Антисоветчики («национал» и «антинационал»), в большинстве своем, негодуют по поводу советского деспотизма (ярчайшими образами которого являются предельно демонизированные «Чека» и «Гулаг»). И в этом сказывается либеральная мотивация. Либерал боится прежде всего деспотизма, отодвигая все другие страхи в далекий угол. При этом под деспотизмом понимаются как тоталитарные «эксцессы», так и вполне необходимые меры по обузданию хаоса (вплоть до требований элементарной дисциплины). Одно не отделяется от другого – потому, что «внутренний либерал» не позволяет, для него-то – все едино. Ну а потом через призму антисоветского отрицания рассматриваются все другие периоды русской истории, предшествующие советскому. А там тоже много чего «деспотического» – как оправданного, так и не очень. Вот и происходит сопряжение антисоветизма и антицаризма. Перефразируя А. Зиновьева, можно сказать так – целились в советизм, а попали в царскую Россию.

Самое печальное, что либералы всех мастей не отдают себе отчета в том, что «крайности деспотизма» проистекают не из отсутствия их любимой «вольности», но из отсутствия национально-государственного порядка. Чем больше хаос, чем больше грызутся эгоистические кланы, тем сильнее будет потом государственный зажим.

Вот почему в советизме нужно критиковать то, что сближало его с западным либерализмом. А это прежде всего требование партийно-парламентской демократии. В СССР власть принадлежала Верховному Совету, который был очень похож на западный парламент (выборы по территориальным округам, партийная гегемония). Реальная власть при этом принадлежала партийно-государственному аппарату. В этом и было отличие советской демократии от демократии западной (при которой парламент и президент являются марионетками в руках крупного бизнеса). Но государственно-политическая форма все-таки была одной и той же. В дальнейшем эта формальная приверженность демократии привела к слому советской системы. Советы можно было преобразовать в самобытные институты (восходящие к исконно русской общинности), но вместо этого нам подсунули западные парламентско-президентские механизмы. «Реформаторы» потребовали наполнить западную форму западным же содержанием. При этом вначале народ соблазнили лозунгом возвращения власти Советам. В дальнейшем же его активность использовали в интересах вестернизации.

Примерно так же в царизме нужно критиковать либеральный уклон. Не консерватизм погубил самодержавие, его расшатали либеральные и полулиберальные реформы. Ориентация на либерализм и либеральный Запад – вот главная отрицательная черта Российской империи, тогда как «косность» и «деспотизм» – вещи второго порядка.

Либерализм – явление очень широкое. Он может принимать самые разные формы – от социал-демократии до нацизма. (Не случайно многие нацисты охотно заигрывают с оранжизмом и либертарианством.) Либерал страстно желает освободиться от влияния «внешнего» мира (государства, нации, общины и т. д.), свести его к минимуму. При этом российский либерал отлично понимает, что русская почва решительно отторгает абсолютно чуждый ей либерализм. Некоторые принимают этот вызов и открыто противопоставляют себя нации, почве и традициям. Это – «классические» либералы с их неизменным «эта страна» и паническим ужасом перед «русским фашизмом». Но есть либералы, так сказать, нетрадиционные, которые пытаются разбавить свой либерализм национализмом, консерватизмом и почвенностью. Они могут быть крутыми «фашистами» или «монархистами», но все равно на первом месте у них стоит отрицание деспотизма, часто выражающееся в нежелании поступиться чем-то частным в интересах целого. Именно поэтому они так ненавидят советизм, который худо-бедно, но пытался преодолеть личностный и групповой эгоизм (часто только на словах). Что же до «тоталитарных репрессий» (которые и в самом деле имели место быть в 1918–1953 годах), то это по большей части – отмазка.

Неподдающаяся Империя

Многим таким вот криптолибералам Российская империя мила прежде всего тем, что ее можно противопоставить «злому и ужасному совку». Не случайно эти «симпатизанты» частенько говорят о ней, как о «первоклассной европейской стране», в которой все было «как у людей».

Но в реальности все обстоит совсем иначе. Российская империя не была «нормальной европейской» страной, хотя разного рода плутократы и двигали ее в этом направлении. И сделано было действительно много. Однако же Россия упорно не хотела прикасаться к самой сути западного капитализма. Показательно, что индустриализация в России происходила на фоне довольно-таки незначительной пролетаризации крестьянства. Рабочий класс России составлял где-то 10 % населения, однако же Россия находилась на пятом месте по уровню развития промышленности – и на первом месте по его темпам. Между тем на Западе высокие темпы роста индустрии были обусловлены разорением большинства крестьян и пролетаризацией самого крестьянства. В России же была возможность избежать пролетаризации в больших масштабах. Крепкая русская община поставляла в города небольшую часть своих членов, которые просто не желали заниматься земледельческим трудом. И так получалось, что их энергии хватало для успешной индустриализации нашей страны. Вообще, русские рабочие были великолепно организованы – в России наблюдалась самая большая концентрация производства и рабочей силы. В 1913 году на крупных отечественных предприятиях (свыше 1 тысячи работников) трудилось 39 % всех рабочих (тогда как в Германии – 10 %). В одном только Петербурге было сосредоточено 250 тысяч фабрично-заводских пролетариев. И это все при том, что «государство по-прежнему занимало господствующие позиции в хозяйстве страны. В России был большой государственный сектор хозяйства, в состав которого входили Российский государственный банк, 2/3 железных дорог, огромный земельный фонд, в том числе 60 % лесов, военная промышленность и многие промышленные предприятия в других отраслях… Часть промышленности оставалась собственностью государства. Государственные предприятия находились вне сферы рыночных отношений… Казенные заводы «не являлись коммерческими учреждениями», что подчеркивалось в официальных документах… Царская бюрократия старалась расширить сферу казенного предпринимательства из-за боязни, что частные компании могут неожиданно отказаться выполнять казенные заказы и таким образом сорвут перевооружение армии и флота… Однако позиции государства в экономике не ограничивались государственным сектором. На развитие промышленности влияли и государственные заказы. Такие заказы давали почти все ведомства, начиная с Министерства путей сообщения и кончая Морским министерством. Еще одним направлением государственного воздействия были казенные монополии и акцизы, которые в совокупности давали около половины государственного дохода… Итак, одна часть промышленности находилась в собственности государства, другая часть в той или иной степени подлежала государственному регулированию. Но обе эти части оставались практически вне сферы рыночных отношений» (А.А. Новиков. История российского предпринимательства).

Либеральные историки любят порассуждать о том, что казенное хозяйство отличалось бюрократизмом, коррупцией и неэффективностью. Но как тогда объяснить следующий факт – до секвестирования и перехода под госконтроль (в 1916 году) Путиловский завод почти не делал шестидюймовых снарядов, тогда как после нее он стал производить половину от всего количества этих зарядов, выпускавшихся в России?

Добавим ко всему этому высокий уровень кооперации русского крестьянства – и получим весьма своеобразную картину. Россия явно не вписывалась в тогдашний западный капитализм. И были все предпосылки для самой настоящей социалистической революции сверху (по К.Н. Леонтьеву – «русский Царь во главе социалистического движения»).

Эта революция явно назревала. Атакуемое либералами самодержавие после победы в войне, несомненно, ответило бы на их атаки мощнейшей контратакой. Но оно и так держало оборону до последнего. Либералам позарез нужно было создание «ответственного министерства». Они жаждали поставить правительство и царя под контроль парламента (Думы), сделав власть полностью зависимой от плутократии. Государь же упорно противился этим попыткам, что, кстати, говорит о наличии у него незаурядной политической воли. Будь царь «тряпкой», как это утверждают многочисленные его недоброжелатели, то он с облегчением согласился бы на «ответственное министерство» и спокойненько сидел бы на троне – «царствуя, но не правя». Однако же им был выбран совсем иной – трудный и опасный путь – хранение самодержавия от домогательств международной олигархии.

Было ли в этом нечто особенное? Ведь тогдашняя Германия также не имела «ответственного министерства», хотя рейхстаг и обладал мощнейшим влияниям на власть. Но, как отмечают исследователи, парламентская братия не очень-то и настаивала на нем. А чего настаивать – германский правитель и так находился под плотной опекой крупного капитала: «Кайзер приближал ко двору магнатов индустрии, банковского и торгового капитала, – пишет Б.М. Туполев. – В его окружение входили такие крупные промышленники, как Крупп, Карл Фердинанд фон Штумм-Хальберг, Гвидо Хенкель-Доннерсмарк, банкиры Артур фон Гвиннер и Карл Хельферих от «Дойче банк», и происходившие обычно из прусских юнкерских фамилий офицеры и представители высшей бюрократии» («Германия» // «Монархи Европы. Судьбы династий»).

Русский же царь, хоть и шел на некоторые экономические уступки крупному капиталу, предпочитал держаться от него на удалении. Вот почему на него так и давили с «ответственным министерством». После его введения монархия бы перестала быть самодержавной, а стала парламентской (что вполне устраивало Запад). Но этого не произошло, и Российскую империю пришлось ломать, что привело к нежелательной большевизации, к национализации банков и заводов, к прекращению парламентской болтовни и пр. Радикализация России закономерно привела и к радикализации Германии, в результате чего пришлось ломать и гораздо более покладистую Германскую империю. Правда, кайзера никто не тронул – ему позволили бежать в Голландию, а потом еще и прислали туда 58 вагонов с разным шикарным барахлом. Он-то был «своим в доску», в отличие от Николая Александровича, которому не простили его «проклятое русское упрямство».

СССР также не удалось вестернизировать до конца и сделать «приличным», «стопроцентно демократическим» – несмотря на все старания Берии, Андропова и прочих «просвещенных коммунистов». Руководство СССР все-таки не желало переступать границу между партийно-государственным полукапитализмом и капитализмом «классическим» – бизнескратическим и парламентско-партийным. Пришлось и СССР ломать – через перестройку, а сам процесс слома стал еще одной прививкой от демократии, которую сделали нации. И ведь классического капитализма с «нормальной» демократией все равно не возникло – не дала инерция спасительная советизма.

Либералы не любят и Российскую империю, и СССР – они являются для них ярким примером отторжения русскими западных ценностей. И это пора понять как правым, так и левым» патриотам. Понять и прекратить взаимную грызню – особенно по поводу истории. Левые ругают РИ, правые ругают СССР, не замечая, что тем самым только играют на руку либералам и прозападным силам. Пора заключить перемирие – для начала. Ну а дальше необходим синтез царизма и советизма в духе младороссов: «Царь и Советы!»

Уравнение-ловушка

Не менее важно рассмотреть и внешнеполитический аспект антисоветизма. И здесь нельзя пройти мимо одного очень вредного исторического «мифа», уравнивающего коммунизм и нацизм. Сегодня это уравнение становится фактором межгосударственных отношений. Так, в сентябре 2009 года польский сейм принял резолюцию, в которой осуждается «советское вторжение» 1939 года, а сама Польша предстает как «несчастная жертва» двух тоталитарных режимов – коммунистического и нацизма. Ну, о том, насколько это близко к истине, неоднократно говорилось да и говорится: «О событиях нужно судить не по решениям парламентов, которые были приняты постфактум, а по решениям, которые принимались современниками в рамках действовавшего на тот момент международного права. Если мы будем рассматривать события 39-го с научной точки зрения, то мы увидим, что после вступления советских войск на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии ни Великобритания, ни Франция, ни даже Польша не объявили войну Советскому Союзу. Следовательно, вступление советских войск никем в мире не было признано актом войны. Нейтральный статус Советского Союза на международном уровне не ставился под сомнение даже в 40-м году. После выборов в США переизбранный президент Рузвельт ссылался на СССР и Швецию как на нейтральные страны» (А. Дюков. Решение польского сейма не стоит и выеденного яйца).

Но дело обстоит гораздо сложнее. По сути, резолюция сейма воспроизводит ту же самую схему, которая была задана в июльской 2009 года резолюции ОБСЕ, которая уравнивает «сталинизм» и нацизм.

Одновременно раскручивается новый виток осуждения коммунизма. Осенью 2009 года группа депутатов ПАСЕ призвала «продолжить оценивать и судить преступления коммунизма с юридической, моральной, политической и исторической точек зрения». Причем, что характерно, эта декларация совпала по времени с визитом папы римского в Чехию, во время которого понтифик осудил коммунистов за преследование верующих.

Может сложиться впечатление, что Европа стоит накануне коммунистической революции. Между тем ничего похожего не наблюдается. И речь, конечно же, идет не о «борьбе» с давно уже почившим коммунизмом. Здесь имеются в виду совсем иные мишени. В качестве главной мишени выбрана Россия. Понятно, что все «антикоммунистические» заявления бьют по нашему советскому прошлому, которое мы сегодня уже не очерняем, хотя и подходим к нему достаточно критически. Но нынешний вал антикоммунизма грозит не только России. Как ни покажется странным, он грозит накрыть и те страны, которые стояли в авангарде холодной войны с коммунизмом. В сравнении коммунизма с нацизмом кроется ловушка для самого демократического Запада, который в 1941–1945 годах выступал в союзе со сталинским СССР. Ведь получается, что Англия и США поддерживали режим, который ничем не отличается от нацистского. В чем же тогда их доблесть? И чего стоит тогда сама победа над нацистской Германией? Чего стоит весь послеялтинский мир?

Именно такие неприятные вопросы могут задать демократическому Западу некоторые силы, которые заинтересованы в глобальном кризисе современной системы национальных государств. Таковыми силами являются транснациональные корпорации и надгосударственные центры типа «Бильдельбергского клуба» и «Трехсторонней комиссии». Мировой олигархии становится все более тесно в мире с границами. Дальнейшее развитие капитализма ведет к глобализации, суть которой великолепно определил теоретик неолиберализма Т. Фридман: «Глобализация означает распространение капитализма свободного рынка практически на все страны… имеет свой собственный набор экономических правил, которые базируются на открытии, дерегуляции и приватизации национальных экономик с целью укрепления их конкурентоспособности для иностранного капитала».

Национальные государства теперь объективно препятствуют перетеканию капиталов и рабочей силы из одного региона в другой. Отсюда и призывы к созданию «планетарного правительства», которые стали раздаваться все чаще и все громче. Так, недавно с подобным призывом выступил упомянутый выше Бенедикт XVI. В июле была обнародована его третья энциклика («Милосердие в истине»), в которой папа призвал к созданию некоей «мировой политической власти». По его мнению, она необходима для «оздоровления экономик, затронутых кризисом», а также для «предотвращения их ухудшения и усиления неравновесия». Кроме того, понтифик считает, что «эта организация должна взять на себя решение вопросов разоружения, продовольственной безопасности и иммиграционной политики». Причем понятно, что речь идет о настоящей власти, а не о каком-то координационном совещании. Организация, за которую ратует папа римский, «должна признаваться всеми и служить эффективной властью ради обеспечения безопасности, уважения и прав каждого».

А что нужно для того, чтобы приблизить час создания планетарного правительства? Само собой, для этого необходимо ослабление существующих ныне государств. И здесь задействуются разные технологии. Одна из них предполагает фрагментизацию крупных образований, их дробление на мелкие «осколки», более зависимые от глобальных центров управления. Кстати, многие наблюдатели убеждены в том, что именно «мировая закулиса» стоит за процессом разукрупнения многих государств, который имеет место быть в последние лет двадцать. Самым большим успехом транснационалов, безусловно, стал распад СССР. Еще одна важная победа была одержана на Балканах. Вот что пишет о балканском кризисе Е. Гуськова: «Можно сказать, что мы являемся свидетелями нескольких процессов – доминирования узкой группы лиц, принижения значения национальных правительств, дробления многонациональных государств, создания препятствий возрождению славянских православных государств. Для осуществления последней задачи на неспокойных Балканах «закулиса» создала систему протекторатов, ограничения территориального и политического суверенитета, контроля над внутренней и внешней политикой» («Хаос, управляемый Синдикатом»).

Впрочем, не менее действенна иная технология, по которой разные страны объединяются в рамках наднационального союза. Именно таким вот образованием и является Европейский союз – прообраз «Соединенных штатов мира». К слову сказать, в недрах ЕС уже разрабатывались проекты создания единого государства – Соединенных Штатов Европы. Так, в 2004 году по заказу тогдашнего председателя Еврокомиссии Р. Проди был подготовлен доклад «Создавая политическую Европу». Сей документ разработала группа экспертов под руководством Д. Стросса-Кана – бывшего министра экономики и финансов Франции. В докладе утверждалось, что ЕС должен быть переформатирован в «единое политическое и экономическое пространство». Надо сказать, что это была серьезная заявка на демонтаж национальной государственности в Европе.

Транснациональной олигархии очень важно дискредитировать государственность как таковую. А для этого нужно дискредитировать все крупные современные государства, очернив их национальную историю. В случае с Германией и Японией это будет сделать очень легко и просто, сославшись на их «фашистско-милитаристское» прошлое. А вот с Россией, Англией, США и Китаем придется повозиться. Эти страны одержали победу во Второй мировой войне и стали творцами всего послевоенного устройства. Следовательно, транснационалам нужно бить как раз в саму Победу, предельно ее обесценивая. Вот для чего необходимо уравнение коммунизма с нацизмом. Оно сразу бьет как по России, так и по западным демократиям. И если последние примут это уравнение, то они угодят в грандиозную смысловую ловушку.

Тогда мозговые центры транснационалов выдвинут концепцию ущербности национальной государственности вообще. Скажут, что совершенно неважно – какой политический режим существует в определенной стране – коммунистический, фашистский или демократический. Любое государство – зло, и мировые войны возникли именно из наличия различных государств с их постоянной политической борьбой. (К слову, именно после Второй мировой раздавались настойчивые и авторитетнейшие требования образовать планетарное правительство, которое якобы покончит с войнами и конфликтами. В США было создано т. н. «движение мировых федералистов», лидером которого стал крупный капиталист К. Мейер. Движение насчитывало 34 тысячи членов, и под его давлением законодательные собрания 17 штатов США приняли резолюции, предлагающие конгрессу инициировать пересмотр устава ООН».)

Сегодня очень важно провести четкое разграничение между коммунизмом и нацизмом. И нужно это не для того, чтобы оправдать коммунистов, а для того, чтобы выбить все козыри из рук глобалистов.

Два режима – две судьбы

Попробуем разобраться в проблеме серьезно – без идеологических штампов, присущих как коммунистам, так и их многочисленным оппонентам. Когда уравнивают коммунизм и нацизм, то обычно аргументируют это наличием некоей общей, для них «тоталитарной природы». На самом деле «тоталитаризм» – это очень абстрактный термин, который затушевывает идеологическую составляющую, столь важную для оценки политических реалий. Тоталитаризм вырос из кризиса демократии и традиционализма, разразившегося во время Первой мировой войны. По сути, его воспринимали как средство достижения различных целей. А цели эти были разными. Нет, определенное и вполне весомое сходство у СССР и Третьего рейха было. Но ведь можно говорить и о сходстве между нацистским режимом и западными демократиями. Известно ведь, что в гитлеровской Германии существовал крупный капитал – так же как и на демократическом Западе. Сходство налицо? Несомненно. Однако сходство вовсе не означает тождество.

Теперь – о разнице в направлении движения. В СССР стремились создать бесклассовое общество, основанное на принципах интернационализма. В Германии же стремились к достижению мировой гегемонии, которая превратила бы всех немцев в «нацию господ». При этом оба проекта имели четко выраженное гегемонистское измерение. Советские коммунисты на первых порах были искренними поклонниками мировой революции. Тут опять-таки налицо момент сходства, хотя оно ни о чем еще не говорит. Во-первых, мотивации были разными. Коммунисты исходили из интернационализма, нацисты – из ультранационализма, точнее даже из расизма. Во-вторых, экспансионизм был присущ также и западным демократиям. Не будем забывать о том, что на момент Второй мировой войны Англия была колониальной империей, возникшей в результате завоевательных войн. И, наконец, в-третьих, коммунисты так и не выступили с революционной войной против Запада, хотя в начале 20-х годов были очень к этому близки. Гитлер же с такой войной выступил – причем и против демократий, и против СССР.

Показательно, что развитие двух режимов двигалось в диаметрально противоположном направлении. В СССР уже в 20-е годы был взят курс на свертывание мировой революции и переход к прагматической внешней политике. И в 30-е годы СССР проводил именно такую политику, руководствуясь прежде всего своими государственными интересами. Так, в 1934 году Сталин никак не поддержал «рабочие восстания» в Австрии и Испании. В 1935 году он принудил французских коммунистов пойти на союз не только с социалистами, но и центристами из «радикал-социалистической» партии. В том же году было прекращено финансирование зарубежных коммунистических партий.

Казалось бы, из этого ряда несколько выбивается поддержка Советским Союзом испанских республиканцев в 1936–1939 годах. Однако тут-то сталинский прагматизм и проявил себя во всей своей красе. Сталину нужно было взять максимум от испанского республиканского правительства – для нужд экономики СССР. При этом само военное вмешательство было сведено к минимуму. Вообще на стороне республиканцев сражались 34 тысячи иностранцев. Из них всего лишь 2,5 тысячи представляли Советский Союз: «584 военных советника и инструктора, 772 летчика, 354 танкиста, 77 моряков, 166 связистов, 140 саперов, 100 артиллеристов, 204 переводчика и в небольших количествах политработники и специалисты тыла» (А. Усовский. Сталин и испанская война). Союз в огромном количестве поставлял Испании разные вооружения, но делал это отнюдь не безвозмездно. Сначала мы брали плату наличными, а потом предоставили Испании кредит – под гарантии ее золотого запаса, который и был вывезен в СССР. То есть Сталин провернул в Испании успешнейшую коммерческую операцию.

А вот у Германии и Италии, которые помогали Франко, ничего дельного не вышло. Каудильо победил, но толку от этого было мало. Он ведь так и не вступил в войну с Англией на стороне Тройственного союза. От него ждали, что он поможет захватить Гибралтар и тем самым решит ситуацию в Средиземноморье в пользу Германии и Италии. Но этого так и не произошло. Франко цинично предал своих союзников, несмотря на то что они сделали все для его победы. «…На испанской земле побывало более 250 000 итальянских солдат и офицеров, из которых более 20 000 сложили там свои головы, – пишет А. Усовский. – Согласитесь, это более чем серьезная помощь другу и союзнику – притом что бывали моменты, когда из трехсоттысячной армии фалангистов сто пятьдесят тысяч составляли итальянцы!.. Вся итальянская боевая техника, все вооружение, вообще все, что получил Франко от Муссолини, – шло в виде безвозмездной помощи или, в крайнем случае, поставлялось в форме товарного кредита. Не говоря уже о том, что пенсии семьям павших на испанской земле итальянских военнослужащих платила Италия. То есть все расходы по своей испанской эпопее Муссолини взял на себя – вернее, записал в убытки итальянского бюджета… Гитлер… при первых же позывах с Пиренеев незамедлительно отправил на помощь Франко легион «Кондор» – всего на Иберийском полуострове успело повоевать более двадцати пяти тысяч немецких солдат и офицеров… Жалованье немецкие военнослужащие получали от немецкой казны – а равно оттуда же им шли командировочные, суточные, представительские и прочие суммы. То есть Гитлер опять же послал сражаться за Франко своих солдат за счет Германского рейха – что не стоило каудильо ни песеты» («Сталин и испанская война»).

По всему получается, что как раз «реакционные» Германия и Италия выступали активными участниками геополитической революции, в то время как Сталин вел себя как убежденный консерватор, не желающий серьезно ввязываться в европейский конфликт.

Присоединение Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии, Буковины и части территории Финляндии не было проявлением какой-то революционной агрессии. СССР продолжал прежнюю имперскую политику, присоединяя к себе земли, имевшие отношение к России и Руси.

Что же касается «планов» подготовки агрессии против Германии, о которых уже много лет рассуждают некоторые исследователи, то их наличие никак не подтверждено документально, так что и говорить тут не о чем.

В плане внутренней политики все также шло по пути национально-государственного возрождения. Произошла реабилитация патриотизма, истории и культуры. В середине 30-х вернули права «лишенцам» – раскулаченным и т. н. «бывшим» (священникам, дворянам и т. д.). Правда, этот процесс был изрядно заторможен репрессиями 1937–1938 годов, которые стали результатом ожесточенной внутрипартийной борьбы – между Сталиным и «пламенными интернационалистами». Зато после зачистки последних удалось достичь многих успехов в государственном строительстве и партийной жизни. Показательно, что в 1939 году на XVIII съезде ВКП(б) была окончательно отменена дискриминация по социальному признаку – представители всех слоев общества имели равные возможности для вступления в ряды ВКП(б). Рабочий класс прекратил быть привилегированной прослойкой, «диктатура пролетариата» уходила в прошлое.

Теперь посмотрим на вектор развития Германии. Рейх вел себя все более и более агрессивно, захватывая разные страны. Да, можно (и нужно) говорить о том, что делал он это с подачи западных демократий, которые надеялись направить Гитлера на восток, против СССР. Да, судя по всему, Гитлер не хотел войны на два фронта и получил в 1941 году какие-то гарантии от Англии (перелет Гесса). Тем не менее ответственности с «бесноватого фюрера» это никак не снимает. Его авантюризм, взошедший на дрожжах расизма, привел к геополитической революции. Германия выступила против демократии и СССР, причем Гитлер никак не пожелал изменить эту ситуацию (хотя бы ценой сепаратного мира). Тем самым он показал себя как революционный вождь, желающий власти над всем миром. А это уже ставит нацизм в качестве подрывной теории и практики. Парадокс – Гитлер, провозгласивший борьбу против подрывных течений и мировой плутократии, превратил Германию в силу еще более «революционную». И причиной того стал гипертрофированный национализм, пытавшийся поставить Германию над всем миром. Вот уж воистину – тот самый случай, когда лекарство хуже самой болезни.

Сегодня, когда склизкие донышки глобального капитализма могут привести нас куда угодно – надо понимать, кто эти донышки углубил. И кто использует самые разные поводы для нанесения решающего удара по всему тому, что для нас так дорого, – по нации, державе, государству.

Глава 3

Русская кровь – на всех

От мечты – к расправе

Большевиков часто представляют бандой политических уголовников, которые хотели залить всю Россию кровью. Они якобы только и практиковали массовые репрессии, вызванные нежеланием самых широких масс поддержать их леворадикальные эксперименты. В этой оптике русские снова выглядят коллективной жертвой могущественной секты маньяков, которые принудили огромный народ жить по их чудовищному плану.

Здесь налицо гигантское упрощение. Большевики вовсе не планировали никакого массового террора, и поначалу их политика была довольно-таки либеральной. Карательный аппарат знаменитой Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) был создан далеко не сразу. Показательно, что местные органы ВЧК стали формироваться только по решению от 22 марта 1918 года. И занимались они отнюдь не массовыми репрессиями. Так, Петроградская ЧК с 1 марта по 6 июня рассмотрела 196 дел, большинство из которых было связано со спекуляцией (102) и бандитизмом. И лишь 18 дел носили политический характер, да и то 10 из них прекратили за недостатком улик, а 3 закрыли по амнистии.

Большевики даже успели выступить в качестве освободителей политзаключенных. Так, сразу же после октябрьского переворота из тюрем были выпущены царские сановники. Бывший начальник Петербургского охранного отделения А. Герасимов вспоминает по этому поводу: «Недели через две после большевицкого переворота к нам в тюрьму явился комиссар-большевик… Нас всех собрали в коридоре, и явившийся большевицкий комиссар начал опрашивать, кто за что сидит… Когда очередь дошла до нас, начальник тюрьмы сказал: «а это политические». Комиссар удивился: какие теперь у нас политические? Начальник разъяснил, что это деятели старого режима… Комиссар… заявил, что он считает наше содержание под стражей неправильным и несправедливым: «Они по-своему служили своему правительству и выполняли его приказания. За что же их держать?» Указывая на этот момент, историк А.А. Майнсурян приводит и еще один курьез: «Осенью 1917 года вышла на свободу фрейлина императрицы Анна Вырубова (известная своей дружбой с Григорием Распутиным). Ее доставили в Смольный, и Лев Каменев даже устроил небольшое застолье в честь ее освобождения» («Другой Ленин»).

В первые месяцы советской власти большевики были более чем гуманны в отношении своих противников. Так, они отпустили на все четыре стороны генерала Краснова, двинувшего свои части на революционный Петроград, причем ограничились одним лишь честным словом – не вести борьбу с новой властью. Слово он свое, как известно, не сдержал.

Почти сразу же после октябрьского переворота в Петрограде был составлен достаточно разветвленный антисоветский заговор во главе с монархистом В.М. Пуришкевичем. Заговор этот был раскрыт, и все его участники предстали перед революционным трибуналом. И приговоры им были вынесены, прямо скажем, смешные. Так, Пуришкевич получил четыре года общественных работ, а уже весной 1918 года был окончательно прощен. (И закономерно отправился на Дон, к белым.)

В Москве установление советской власти сопровождалось тяжелыми и кровопролитными боями. Противники большевиков захватили Кремль и перебили всех солдат его гарнизона – 500 человек. Но когда большевики победили, то они освободили и восставших юнкеров, и руководителей восстания – в частности, председателя Комитета общественной безопасности В.М. Руднева, который после этого также побежал к белым.

В январе 1918 года было совершено покушение на Ленина. Тогда террористов не поймали. Но через несколько дней был раскрыт еще один заговор – с целью убийства Ленина. Владимир Ильич попросил помиловать террористов, что и было сделано – покушавшихся отправили (по их желанию) на фронт. И вот же какая штука – большинство отпущенных опять-таки оказались в белом стане.

Ничего себе банды кровожадных убийц! Да большевиков, применительно к тому периоду их деятельности, следует обвинить в мягкотелости и гнилом либерализме. Заговорщиков не прощают, а наказывают – это аксиома. И если бы большевики действительно наказали всю эту публику по-настоящему, то в будущем многие бы серьезно задумались – стоит ли поднимать против них оружие.

Но большевики тогда думали не столько о политическом прагматизме, сколько о великих свершениях. Их помыслы казались им настолько прекрасными, что они и в мыслях не допускали возможность какого-то серьезного сопротивления. Они были охвачены этаким футуристическим задором. Впрочем, он был присущ им на протяжении всех первых лет советской власти. «Когда мне говорят о страшных жидах-большевиках, которые хотели только уничтожить Россию, всласть ее пограбив, я брезгливо морщусь, – пишет М. Калашников. – Если поглядеть на действия даже молодой советской власти, то в них слишком много такого, что никак не припишешь оголтелым уголовникам. Наоборот, красные с самого начала ставили на инновационное развитие. Скажите на милость, зачем бандитам, хотевшим только обчистить славных русских капиталистов и церковников, создавать Радиевый институт, как это сделал Ленин? Ведь решение о запуске первого завода по производству радия ВСНХ (Высший совет народного хозяйства) принял в июле 1918 г. В августе 1918 года Ленин поручает Михаилу Бонч-Бруевичу создать Высшее геодезическое управление и государственное предприятие «Аэрофотосъемка». В январе 1918-го инженер (будущий академик) Генрих Осипович Графтио по поручению Ленина приступает к разработке сметы на строительство Волховской ГЭС… Выдающийся русско-советский физик Петр Леонидович Капица в 1919 году (в разгар голода и Гражданской войны) создает при Петроградском политехе физико-механический факультет, где готовят специалистов еще неведомой миру профессии… Николай Рынин в 1920 г. создает в Путейском институте (Петроград) первый в стране факультет воздушных сообщений. Советская власть и это финансирует. Более того, Рынин начинает работу над теорией мехжпланетных перелетов, и в СССР его десятитомная энциклопедия «Межпланетные сообщения» выйдет в свет в 1928–1932 годах… Март 1918 года. Страна – уже в хаосе и развале. В ней занимается пламя Гражданской войны. Уже есть голодуха. Всего у юной Советской России – 300 аэропланов. Но 24.03.1918 г. приказом № 82 Московского областного комиссариата по военным делам создается летно-научная база. Замысел: соединить научные изыскания с практикой. Руководителем «Летучей лаборатории» назначен ученый с мировым именем – профессор Жуковский. Авиаотдел летно-научной базы возглавил другой титан русской аэродинамики – в. Ветчинкин, аэростатический отдел – Н.Д. Анощенко. Начинается совместная работа лаборатории с Расчетно-испытательным бюро при Высшем техническом училище (нынешний МГТУ имени Баумана)… Июнь 1918-го. В Москве проходит второй Всероссийский авиационный съезд… Но новая власть находит и время, и средства на авиацию. На съезде Жуковский предлагает создать авиатехникум и высший авиаинститут. Советская власть воплощает это в 1920-м, ставя во главе дела Жуковского. 9 октября 1918 г. Высший совет народного хозяйства красной России (в лице своего научно-технического отдела) одобряет план создания аэрогидродинамического научного центра. 1 декабря 1918 года. Ленин поддерживает решение Совнаркома о создании ЦАГИ – Центрального аэрогидродинамического института… 1918 год – в распадающейся и уже голодной стране положено начало отечественной радиоэлектронной промышленности. В Твери создается первая радиолаборатория… В декабре 1918-го создается более крупная Нижегородская радиолаборатория… Интересно: коли красные были уголовниками, мечтавшими Россию дочиста ограбить, то зачем они делали все это? Нет, друзья, они всерьез думали о развитии страны» («Гиганты и карлики»).

К сожалению, технофутуризм сочетался у большевиков с левацким радикализмом. Ленинцам, вне всякого сомнения, был присущ нигилизм и стремление к безудержному социальному экспериментаторству. А это создавало базу для массового недовольства. Хотя и тут не стоит давать какие-то однозначные оценки. В плане отношений с городской буржуазией многие большевики выражали готовность идти на существенный компромисс. В руководстве всегда были течения, предлагавшие отказаться от немедленной социализации и задействовать частную инициативу. Типичным представителем подобных течений был заместитель председателя ВСНХ В.П. Милютин, призывавший строить социализм в союзе с капиталистическими монополиями (предполагалось постепенное обобществление последних). Он выступал за то, чтобы произвести акционирование уже национализированных предприятий, оставив 50 % в руках государства, а остальное – вернуть капиталистам. (В конце 1918 года роль своеобразной оппозиции режиму стала играть коммунистическая фракция ВЦИК Советов, которая разработала проект полного восстановления свободной торговли.)

Сам Ленин этот план не одобрил, но при этом он не собирался отказываться от идеи соглашения с буржуазией. Ильич выдвинул свою собственную версию компромисса. Он считал, что промышленные предприятия должны находиться под рабочим контролем, а непосредственное управление ими осуществляться бывшими владельцами и их специалистами. (Показательно, что к этому плану сразу же встали в оппозицию левые коммунисты и левые же эсеры, которые заговорили об экономическом Бресте большевизма.) В марте 1918 года Ленин даже написал статью «Очередные задачи Советской власти», в которой призвал приостановить атаку на капитал и вступить в компромисс с буржуазией. Иными словами, наиболее дальновидные лидеры большевизма, в частности Ленин, предлагали начать НЭП еще весной 1918 года. И если бы не Гражданская война, то мы имели бы совершенно иную историю социалистического строительства.

Но вот аграрная политика большевиков отталкивала от советской власти широкие массы крестьянства. Большевики взяли курс на установление продовольственной диктатуры, основанной на принудительном изъятии хлеба у крестьян. Причем этому курсу существовала оппозиция во главе с Рыковым. Более того, против диктатуры решительно выступил ряд областных Советов – Саратовский, Самарский, Симбирский, Астраханский, Вятский, Казанский, которые отменили твердые цены на хлеб и установили свободную торговлю. Однако ВЦИК и ВСНХ через голову Советов переподчинили местные продовольственные органы наркомпроду.

Конечно, какие-то элементы продовольственной диктатуры в тех сложных условиях были необходимы. Да они, собственно, и существовали – изъятие хлеба так или иначе практиковалось и царским, и Временным правительством. Политику надо было несколько ужесточить, но большевики здесь изрядно перестарались, чем и настроили против себя очень многих. По сути, ленинцы недооценили силу «крестьянской стихии», способность села к самоорганизации и сопротивлению. И тут свою негативную роль сыграло увлечение идеями Маркса, который всегда относился к крестьянству с некоторым пренебрежением.

Но это еще полбеды. Большевики вознамерились расколоть деревню и опереться на бедняцкие массы в борьбе против «кулаков» (в которые записывались и середняки). Вести классовую войну было поручено новым органам чрезвычайной власти – так называемым «комитетам бедноты». Именно они и осуществили грандиозный передел собственности на селе, отняв у зажиточных крестьян 50 миллионов десятин земли – больше, чем было у помещиков.

В результате в стране вспыхнули многочисленные крестьянские восстания, во время которых повстанцы безжалостно расправлялись с красными функционерами. Так, в январе – сентябре 1918 года было убито 7309 членов продотрядов. Всего же от рук повстанцев погибло 15 тысяч человек. Только в июле противниками большевиков были 4110 советских работников. И это – до начала красного террора. Но и большевики не сидели сложа руки, на местах разворачивался маховик красных репрессий. Понятно, что все это только умножало лагерь противников советской власти. Особенно сильно досталось офицерам. Так, председатель Севастопольского революционного трибунала Ю. Гавен похвалялся тем, что по его инициативе были расстреляны 500 офицеров. В общем и целом озлобление нарастало с двух сторон – одна кровь порождала другую.

Причем продовольственная политика большевиков явно не дала ожидаемого эффекта. Легальную торговлю хлебом свернули, зато началась торговля нелегальная, масштабы которой были колоссальны. Показательно, что городское население получало от государства всего лишь 40 % потребляемого хлеба, в то время как частник давал 60 %. Поэтому в моменты тяжелейших кризисов государство вынуждено было разрешать частную торговлю хлебом – в ограниченном масштабе.

Парадоксы военного коммунизма

В дальнейшем большевики с настойчивостью, достойной лучшего применения, пытались уничтожить частное предпринимательство как таковое. Дело доходило даже и до закрытия рынков и перехода к натуральному распределению. Советские историки пытались всячески оправдать эту жесткую политику, объяснять «крайности» военного коммунизма тяжелыми обстоятельствами военного времени. Дескать, военный коммунизм вовсе не был программой преобразований, а ставил перед красной Россией задачи мобилизационного характера. В конце 80-х – 90-х годах это положение было подвергнуто решительной ревизии, которая, впрочем, свелась к обличению большевизма. Против этой ревизии выступил С.Г. Кара-Мурза в своей знаменитой «Советской цивилизации»: «В последние годы ряд авторов утверждают, что военный коммунизм в России был попыткой ускоренного осуществления марксистской доктрины построения социализма. Если это говорится искренне, то перед нами прискорбное невнимание к структуре важного общего явления мировой истории. Риторика политического момента почти никогда верно не отражает сути процесса. В России в тот момент, кстати, взгляды т. н. «максималистов», считающих, что военный коммунизм станет трамплином в социализм, вовсе не были господствующими в среде большевиков».

Между тем высказывания самих коммунистических лидеров свидетельствуют об обратном. Так, Ленин на IX съезде партии (1920 год) говорил о том, что система руководства, сложившаяся при военном коммунизме, должна быть применена и к «мирным задачам хозяйственного строительства», для чего нужен «железный строй». В 1921 году, уже в период НЭПа, Ленин признавал: «Мы рассчитывали… непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу ошибку» («К четырехлетней годовщине Октябрьской революции»).

Конечно, обстоятельства военного времени дали мощный толчок для утверждения милитарного коммунизма. Сам Ленин указывал в марте 1922 года, что, не будь Гражданской войны, все происходило бы гораздо более либерально.

Определенную зависимость жестких мер от обстоятельств военного характера доказывают события начала 1919 года. Тогда белые армии потерпели поражение на юге и востоке: был взят Киев, красные войска отбросили Колчака, развалился Донской фронт атамана Краснова. И тогда же Ленин пошел на ряд серьезных уступок крестьянству. Причем одной из важнейших таких уступок было введение… продразверстки. Историк С.В. Павлюченков пишет: «Вопреки сложившемуся мнению, разверстка явилась не ужесточением продовольственной диктатуры, а ее формальным ослаблением. Она содержала очень важный элемент, а именно: изначальную заданность, определенность государственных требований, что при всем остальном ее несовершенстве было весьма существенным в отношениях с крестьянством» («Военный коммунизм в России. Власть и массы»). Другое дело, что в дальнейшем (1920–1921 годах) сама норма государственных заданий была слишком сильно завышенной.

21 января 1919 года Совнарком (СНК) издал декрет, который подтверждал государственную монополию на хлеб, сахар, чай, соль. Однако на остальные продукты разрешалась свободная торговля. Правительство заключило с рядом кооперативов взаимовыгодные договора на закупку ряда продуктов. На VIII съезде РКП(б), который прошел в марте 1919 года, был провозглашен союз с крестьянами-середняками. В том же самом месяце были повышены закупочные цены на хлеб, в Советах произошло усиление позиций зажиточных крестьян. Однако весной снова началось успешное наступление белых, что во многом предопределило очередное ужесточение политики военного коммунизма. Оно сопровождалось активностью различных левацких теоретиков, таких, например, как Бухарин. Последний заявил: «Если говорить о социальной базе, то совершенно ясно, что мы должны показать кулак мужику и держать курс на мировую революцию». И, кстати сказать, курс действительно держали, порой и в ущерб интересам советской государственности. Так, в мае 1919 года большевики двинули большую часть своих украинских дивизий в сторону Карпат – на помощь Венгерской Советской республике. А ведь на Украине находилась достаточно большая группировка красных (80 тысяч бойцов), которая могла бы разгромить Деникина. Тогда Гражданская война могла бы завершиться на год раньше. Но большевикам было важнее оказать интернациональную помощь «венгерским товарищам» и отодвинуть на задний план не то что национальные интересы, но и интересы своей же собственной диктатуры.

В 1920 году курс большевиков стал еще более жестким. На IX съезде РКП(б) (март – апрель) была сделана ставка на окончательное искоренение рыночных отношений. Усилилась продовольственная диктатура, в сферу разверстки попали почти все основные продукты питания, а также некоторые виды промышленного сырья. Характерно, что ужесточение продолжалось и после разгрома Врангеля, когда непосредственная угроза советской власти со стороны белых была уже ликвидирована. В конце 1920 – начале 1921 года предпринимались меры по свертыванию товарно-денежной системы, практически означавшие отмену денег. Городское население «освобождалось» от оплаты услуг по снабжению продовольствием и ширпотребом, пользованию транспортом, топливом, медикаментами и жильем. Вместо зарплаты теперь вводилось натуральное распределение. ВСНХ национализировал остатки мелких предприятий. Продразверстка ужесточилась. Как результат – в стране начался транспортный и продовольственный кризис. Россия оказалась объята пожаром многочисленных крестьянских восстаний. Причем знаменитое тамбовское восстание было еще не самым серьезным. Гораздо более сложная для большевиков ситуация сложилась в Сибири, где число повстанцев (100 тысяч человек) превысило число красноармейцев. Причиной восстания, вспыхнувшего в январе 1921 года, стало объявлением новой, теперь уже семенной разверстки. Населению предписывалось собирать семенной материал в общественных пунктах. А это делало невозможным весенний посев и обрекало крестьян на голод. «Западно-сибирское восстание началось почти одновременно в разных районах Ишимского, Ялуторовского, Тюменского, Тюкалинского уездов Тюменской губернии, – пишут П. Алешкин и Ю. Васильев. – Повстанцы на три недели парализовали движение по обеим линиям Транссибирской железнодорожной магистрали, захватывали уездные центры Тобольск, Березов, Сургут, Обдорск в Тюменской губернии, Петропавловск и Кокчетав в Омской губернии, Каркаралинск в Семипалатинской губернии, вели бои за Ишим, угрожали Кургану и Ялуторовску, подходили к Тюмени на расстояние нескольких десятков верст. Трехнедельный перерыв железнодорожного сообщения лишал возможности получать хлеб из Сибири, являвшейся в то время одним из главных источников получения продовольствия… К середине февраля восстание в короткий срок охватило большинство волостей Ишимского, Ялуторовского, Тобольского, Тюменского, Березовского и Сургутского уездов Тюменской губернии, Тарского, Тюкалинского, Петропавловского и Кокчетавского уездов Омской губернии, Курганского уезда Челябинской губернии, восточные районы Камышловского и Шадринского уездов Екатеринбургской губернии. В Западной Сибири проявился особенный феномен повстанческого движения, не характерный для Европейской России: народное движение против политики военного коммунизма объединило интересы крестьянства и казачества Сибири. В Петропавловском и Кокчетавском уездах Омской губернии, Уктузском районе Ишимского уезда Тюменской губернии казачество участвовало в восстании почти поголовно» («Мы добиваемся власти советской, а не коммунистической»).

Наконец, против большевиков поднялся рабочий класс, считавшийся главной опорой новой власти. Так, 23 февраля 1921 года рабочие московской фабрики Гознак объявили о забастовке и двинулись к хамовническим казармам – с тем, чтобы привлечь красноармейцев. И последние были к этому готовы, но охрана казарм открыла огонь по рабочим, чем и предотвратила «братание», которое могло окончиться самым настоящим восстанием. Впрочем, забастовки и митинги рабочих с многих предприятий продолжались и после этого. Особенно напряженная обстановка сложилась в Петрограде, где только в начале февраля было закрыто 93 предприятия (среди них знаменитый Путиловский завод) – настолько глубок был промышленно-энергетический кризис. Уже 24 февраля состоялось чрезвычайное заседание Петроградского комитета РКП(б), которое квалифицировало рабочие волнения как мятеж. А 25 февраля в Петрограде было введено военное положение. Гражданам запрещалось ходить по городу после 23 часов, под запретом оказались любые «несанкционированные» митинги и собрания. И не случайно – ведь на них «все чаще выдвигались политические требования, затрагивающие основы существующего режима. Например, 14 февраля на заводе Лесснера рабочее собрание приняло резолюцию, содержавшую следующие требования: перевыборы Советов посредством тайного голосования, коалиция всех социалистических партий, восстановление свободы торговли, восстановление частной собственности, свободы труда, свободы передвижения, снятие заградительных отрядов. Аналогичные требования были приняты на заводе Нобеля и на других предприятиях» (А.А. Косаковский. Большевики удерживают государственную власть).

Очевидно, что на определенном этапе гражданского противостояния у большевиков возник соблазн использовать рычаги мобилизационной политики военного времени в целях перехода к развернутому строительству основ коммунизма. Отчасти военный коммунизм был действительно вызван необходимостью, но очень скоро эту необходимость стали воспринимать как возможность осуществления широкомасштабных преобразований.

В принципе политика большевиков представляла собой некое сочетание совершенно правильных централистских и мобилизационных мер с попытками свернуть товарно-денежные отношения и навязать тотальное распределение. Жирный плюс оказался накрепко связан с жирным же минусом, а мухи в массовом порядке попали в фарш будущих котлет. Отделить одного от другого почти невозможно, но стоит попытаться это сделать – хотя бы в плане сравнения.

Вот, например, жесткая централизация – чем она была, злом или благом? Сторонники либерализма всех оттенков, наверное, скажут, что она принесла один сплошной вред. Но ведь в тогдашних условиях это был единственный способ преодолеть хаос, рожденный, кстати, не Октябрьской, но именно Февральской революцией. И чем больше раскручивался маховик гражданской войны (а она всегда – разновидность хаоса), тем большей становилась потребность в модернизации. В данном плане очень интересно наблюдение, сделанное историком В.В. Галиным («Тенденции. Интервенция и гражданская война»). Он рассмотрел ситуацию, сложившуюся на российском транспорте в 1917–1919 годах. Министр Временного правительства Н.В. Некрасов осуществил там грандиозную демократизацию, передав все управление в ведение выборных советов и комитетов. Итог не замедлил сказаться самым плачевным образом. Уже в июле 1917 года начальник Военных сообщений ГУ Генштаба сообщал: «Положение на железных дорогах признается отчаянным и ухудшающимся с каждым днем. Распад дисциплины так же, как и в армии, растет. Производительность рабочей силы резко упала… Многие из находящихся в работе паровозов работают уже через силу, и если не будут приняты меры к поднятию продуктивности работы (ремонта паровозов), положение грозит к зиме катастрофой». В.Н. Галин отмечает, что транспорт не встал благодаря реорганизации наркома путей сообщения Л.Б. Красина, покончившего со всяким самоуправлением на железнодорожном транспорте. Нарком издал приказ, который гласил: «Существующая система железнодорожного управления… привела транспорт к полному развалу… Всем завоеваниям революции грозит опасность уничтожения… На место коллегиального, а в действительности безответственного управления вводятся принципы единоличного управления и повышенной ответственности. Все от стрелочника до члена коллегии должны точно и беспрекословно выполнять все мои предписания».

А ведь Красин был «умеренным» большевиком-прагматиком, взгляды которого мало чем отличались от социал-демократических. Кстати, такой же спасительный централизм был присущ еще одному «умеренному» и прагматику – Рыкову, возглавлявшему ВСНХ. Именно при нем произошло подчинение всех предприятий РСФСР 70 отраслевым главкам и центрам. Более того, на каждое предприятие был направлен комиссар, который обладал практически неограниченной властью.

Эти меры можно и нужно сравнить с мерами по наведению порядка в армии, которые были осуществлены большевиками – с широким привлечением дореволюционных спецов. Показательно, что против этих мер (как в армии, так и в промышленности) выступали социалисты-демократы (эсеры и меньшевики), видевшие в них «измену революции». И точно – здесь была самая настоящая измена Февралю с его разрушительным, антинациональным либерализмом. И там, где большевики действовали как прагматики и этатисты, они добивались успеха. А вот там, где на место прагматизма приходил беспочвенный утопизм, наблюдался провал. Спрашивается, зачем нужно было организовывать столь жесткое давление на мелкую торговлю, которая удовлетворяла большую часть потребности в необходимом? К чему было выметать крестьянский хлеб подчистую и отнимать землю у «кулаков»? Что это – укрепляло власть большевиков? Да нет, на самом деле это ее только ослабляло, ибо ширило фронт недовольных.

Колесо насилия

Вот именно эта утопическая (хоть и сильно разбавленная государственничеством) политика вызвала сопротивление миллионов. И для его подавления был организован массовый же террор. Количество жертв этого террора велико и вряд ли может быть подсчитано с какой-либо точностью. Ведь помимо фиксированных приговоров были еще и многочисленные случаи совсем уже диких, самочинных расправ, осуществляемых каким-нибудь зарвавшимся начальником. Более того, имели место быть и случаи линчевания, которые охотно практиковались и многими простыми гражданами. Так, рабочий завода «Новый Лесснер» С.П. Петров вспоминает: «Мы выводили всех рабочих своего завода на антиэсеровские демонстрации… Мы тогда не стеснялись – заядлых врагов топили в барках на Лисьем Носу…»

Между тем какие-то цифры называются, причем мнения историков основательно расходятся. Так, историк Р. Конквест называет цифру в 140 тысяч расстрелянных. А его российский коллега О.Б. Мазохин, опирающийся на архивные материалы, считает возможным говорить о 50 тысячах жертв. Как бы то ни было, но очевиден грандиозный масштаб коммунистического террора. Это уже никому и никогда не оспорить.

Но тут необходимо внести несколько существенных уточнений. Масштаб террора часто зависел от позиции местных властей. Так, в Петрограде осенью 1918 года расстреляли 800 человек, тогда как в Москве – 300. (Надо также иметь в виду, что не все погибшие и пострадавшие были безвинными жертвами или политическими противниками большевиков. Среди попавших под красный меч было множество уголовников – убийц, грабителей, жуликов и т. д.)

Между большевистскими лидерами существовали серьезные разногласия по поводу массового террора и деятельности ВЧК. Широко известно шокирующее высказывание члена коллегии ВЧК, руководителя Всеукраинской ЧК М.И. Лациса, которое, наверное, знает наизусть каждый сознательный антикоммунист: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, мы истребляем буржуев как класс. Не ищите на следствии материала и доказательства того, что обвиняемый действовал словом или делом против советской власти. Первый вопрос, который мы должны ему предложить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания и профессии. Эти вопросы должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора». Конечно, помнить эти слова нужно. Но не следует забывать и о словах коллеги Лациса, заместителя председателя ВЧК Я.Х. Петерса, которые тот сказал в интервью меньшевистской газете «Утро Москвы»: «Что же касается расстрелов, то я должен сказать, что, вопреки распространенному мнению, я вовсе не так кровожаден, как думают. Напротив, если хотите знать, я первый поднял вопль против красного террора в том виде, как он проявился в Петербурге. К этому – я сказал бы истерическому – террору прикосновенны больше всего как раз те самые мягкотелые революционеры, которые были выведены из равновесия и стали чересчур усердствовать…»

Очень показательный момент – один из руководителей ужасной Чрезвычайки дает интервью оппозиционной легальной газете и при этом критикует своих же коллег. Кстати, тут развеивается еще один упрощающий миф, согласно которому большевики не терпели рядом с собой вообще никакой оппозиции. Между тем социалисты небольшевистских направлений имели возможность высказывать свои взгляды свободно. Они выпускали собственные газеты и даже имели представительство в Советах. Так, в Московском Совете в 1918–1919 годах заседало 40 меньшевиков. Конечно, большевики постоянно портили жизнь меньшевикам, периодически запрещая их издания, практикуя аресты и т. д. Но затем все возвращалось на круги своя, и меньшевики продолжали легальную пропаганду. (Запретили их только во время НЭПа, когда экономическая либерализация сопровождалась ликвидацией всех небольшевистских организаций.)

Но вернемся к теме красного террора. В полемику с теоретиками-практиками расправы типа Лациса хотел вступить и Ленин. В одной из своих так и не опубликованных статей он написал: «Вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал в своем казанском журнале «Красный террор» товарищ Лацис» («Другой Ленин»).

У Ленина, конечно, можно найти множество кровожадных призывов, например: «…повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не менее 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц… Найдите людей потверже» (телеграмма в Пензу от 11 августа 1918 года). Но были у него и «либеральные» корреспонденции. Так, в июле 1919 года Ленин направил руководству украинской ЧК письмо, в котором утверждал: «…на Украине Чека принесли тьму зла, будучи созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся». Кроме того, он обращал внимание на необходимость «более строго преследовать и карать расстрелом за ложные доносы».

Старый большевик Е.М. Ярославский так публично издевался над нелепостями а-ля Лацис в газете «Правда»: «Воображаю только Карла Маркса или тов. Ленина в руках такого свирепого следователя.

– Имя ваше?

– Карл Маркс.

– Какого происхождения?

– Буржуазного.

– Образование?

– Высшее.

– Профессия?

– Адвокат, литератор.

Чего тут уже рассуждать еще, искать признаков виновности, улик… К стенке его, и только».

Следует вспомнить, что именно шеф могущественной ВЧК Ф.Э. Дзержинский предотвратил вторую кампанию тотального террора. В сентябре 1919 года группа террористов организовала взрыв в помещении Московского комитета РКП(б). Тогда погибли 12 человек (среди них секретарь МК – В. Загорский). Раздались призывы к новому красному террору, но Дзержинский выступил категорически против осуществления этой затеи.

Весьма интересен и вот какой казус. Порой против нарастания террора выступали и горячие поборники насилия, многие из которых изрядно применили его на практике. Так, упомянутый выше Гавен, творивший расправы над севастопольскими офицерами, в 1920 году в письме к члену ПБ Н.Н. Крестинскому решительно осуждал за «перегибы» пламенного интернационалиста Б. Куна: «Несколько слов о деятельности тов. Бела Куна. По-моему, он один из тех работников, которые нуждаются в сдерживающем центре. В Венгрии он ударился в соглашательство с правыми социалистами, здесь он превратился в гения массового террора. Я лично тоже стою за проведение массового красного террора в Крыму, чтобы очистить полуостров от белогвардейщины… Но у нас от красного террора гибнут не только много случайного элемента, но и люди, оказывающие всяческую поддержку нашим подпольным работникам, спасавшим их от петли».

А некоторые деятели большевизма, напротив, ужесточили свою позицию. Так, Н.И. Бухарин в 1918 году требовал (вместе с «правдистом» М.С. Ольминским и наркомом внутренних дел Г.И. Петровским) ограничить произвол ВЧК – «организации, напичканной преступниками, садистами и разложившимися элементами люмпен-пролетариата». (Л.Б. Каменев вообще требовал распустить Чрезвычайку.) А в 1920 году он же напишет следующие строки: «С точки зрения большого по своей величине исторического масштаба, пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» («Экономика переходного периода»).

Или взять, к примеру, Г.Е. Зиновьева, возглавлявшего Совет Петрограда. После убийства в. Володарского в июле 1918 года он предотвратил развертывание революционного террора в Питере, чем вызвал негодование Ленина. Последний писал: «Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы… удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это невозможно! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров…» Но в августе 1918 года Зиновьев требовал уже массовых и «уличных» расправ над контрреволюционерами. А в сентябре он организует в Питере такой террор, который выделялся даже на общем фоне.

Очевидно, под «мягкотелыми революционерами» Петерс имеет в виду именно таких деятелей, как Зиновьев и Бухарин. Для этих истеричных субъектов был характерен резкий перепад настроения – в зависимости от смены обстановки. Поэтому-то либерализм и сочетался у них с какой-то гипертрофированной жестокостью. Показательно, что в 20-е годы Зиновьев превратится из правого коммуниста в левого, а левацкий идеолог Бухарин, напротив, сделается лидером «правого уклона».

Говоря о красном терроре, нельзя забывать и о терроре антикоммунистическом, который далеко не всегда был ответом на политические репрессии большевиков. Достаточно процитировать самих белых. Да вот хотя бы и А.И. Деникина, который писал в «Очерках русской смуты»: «Нет душевного покоя, – каждый день – картина хищений, грабежей, насилия по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи… Я не хотел бы обидеть многих праведников, изнывавших морально в тяжелой атмосфере контрразведывательных учреждений, но должен сказать, что эти органы, покрыв густою сетью территорию Юга, были иногда очагами провокации и организованного грабежа. Особенно прославились в этом отношении контрразведки Киева, Харькова, Одессы, Ростова (донская)».

А вот что пишет военный министр колчаковского правительства А.П. Будберг: «Приехавшие из отрядов дегенераты похваляются, что во время карательных экспедиций они отдавали большевиков на расправу китайцам, предварительно перерезав пленным сухожилия под коленями («чтобы не убежали»); хвастаются также, что закапывали большевиков живыми, с устилом дна ямы внутренностями, выпущенными из закапываемых («чтобы мягче было лежать»).

Будберга хорошо дополняет Шульгин, бывший убежденным антикоммунистом и активным участником белого движения. «В одной хате за руки подвесили комиссара, – рассказывает Шульгин, – под ним разложили костер и медленно жарили… человека. А кругом пьяная банда монархистов… выла «Боже, царя храни».

Весьма ценны в данном плане воспоминания редактора «Нового времени» А.С. Суворина, который был всецело на стороне белых: «Первым боем армии, организованной и получившей свое нынешнее название [Добровольческой], было наступление на Гуков в половине января. Отпуская офицерский батальон из Новочеркасска, Корнилов напутствовал его словами: «Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ним победы!»

Начальник штаба 1-го (Добровольческого) корпуса генерал-лейтенант Достовалов писал: «Путь таких генералов, как Врангель, Кутепов, Покровский, Шкуро, Постовский, Слащев, Дроздовский, Туркул, Манштейн, был усеян повешенными и расстрелянными безо всякого основания и суда. За ними следовало множество других, чинами поменьше, но не менее кровожадных».

Еще один белый генерал Е.И. Достовалов пишет (в эмиграции): «Ответ на вопрос, за что фактически умирали русские офицеры в рядах Добровольческой армии, дает деникинский Юг, и в особенности врангелевский Крым. «Образцовая ферма», «прообраз будущей России», с его кошмарным воровством, и взяточничеством, и расстрелами, пытками и тюрьмами, с его убогим крестьянским и рабочим законодательством, с его выжившими из ума губернаторами, воинствующими попами, контрразведкой, публичными казнями женщин и подростков, грабежами и насилием и нескрываемым, рвущемся наружу, несмотря на массовые казни и переполненные тюрьмы, негодованием распинаемого народа».

Литератор Г.Я. Виллем, настроенный против большевиков и выступавший за белых, так описывает увиденное им на белом Юге: «Прогнали красных – и сколько же их положили, страсть господня! – и стали свои порядки наводить. Освобождение началось. Сначала матросов постращали… выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом подведут к краю и из револьверов поодиночке. А потом сейчас в канаву. Так верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на этом месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было».

Антикоммунистам не лишним будет ознакомиться и с воспоминаниями еще одного поборника белого дела З.Ю. Арбатова: «…Контрразведка развивала свою деятельность до безграничного, дикого произвола; тюрьмы были переполнены арестованными, а осевшие в городе казаки продолжали грабеж… Государственная же стража часто выезжала в ближайшие села, вылавливала дезертиров и не являвшихся на объявленную добровольцами мобилизацию. Как-то вернулся из уезда начальник уезда полковник Степанов и, рассказывая журналистам о своей работе в уезде, отрывисто бросил: «Шестерых повесил…» Результаты быстро и катастрофически дали себя почувствовать. Негодование крестьян росло с неописуемой быстротой… В городе контрразведка ввела кошмарную систему «выведения в расход» тех лиц, которые почему-либо ей не нравились, но против которых совершенно не было никакого обвинительного материала. Эти люди исчезали, и, когда их трупы попадали к родственникам или иным близким лицам, контрразведка, за которой числился убитый, давала стереотипный ответ: «Убит при попытке к бегству…» Жаловаться было некому. Губернатор Щетинин вместе с начальником уезда Степановым, забрав из города всю государственную стражу, поехал на охоту за живыми людьми в леса Павлоградского уезда… губернатор со стражей сгонял на опушку леса сотни крестьян, бежавших от мобилизации, и косил их пулеметным огнем».

Губернатор Енисейской и части Иркутской губернии генерал С.Н. Розанов, особый уполномоченный Колчака, приказывал:

«1. При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличии таковых имеются, – расстреливать десятого.

2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны.

Примечание. Все отобранное должно быть проведено приказом по отряду…

6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно».

А вот каким был приказ коменданта Макеевского района, подчинявшегося атаману П.Н. Краснову: «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать. Приказываю всех арестованных рабочих повесить на главной улице и не снимать три дня».

И ведь, что показательно, белые готовили широкомасштабный террор в случае своей победы. Так, 24 ноября 1919 г. Особое совещание при Деникине приняло закон, в котором смертной казни подлежали все, кто содействовал советской власти, участвовал «в сообществе, именующемся партией коммунистов (большевиков), или ином обществе, установившем власть Советов раб., сол. и кр. депутатов». «Таким образом, – замечает историк Ю.И. Семенов, – смертная казнь угрожала не только всем членам компартии… но и всем рабочим, которые участвовали в национализации фабрик и заводов или содействовали ей, входили в состав профсоюзных организаций и т. п., всем крестьянам, которые участвовали в разделе помещичьих земель и их обработке, всем, кто служил в советских организациях, воевал в составе Красной армии и т. п., т. е. большинству населения Советской России» («Белое дело против красного дела»).

Свой, причем немалый, вклад в развязывание массового террора внесли и «демократические» социалисты, которые лицемерно осуждали «зверства большевизма». «Роль правых эсеров и меньшевиков в становлении белого террора можно наглядно проследить на примере событий, развернувшихся летом-осенью 1918 г. в Ижевске, где произошло самое мощное за всю советскую историю антибольшевистское рабочее восстание, – пишет Д.О. Чураков. – …Уже начало переворота связано с кровавым эпизодом – бессмысленной расправой, учиненной толпой над разъездом конной милиции… После первых успехов мятежа началась кровавая расправа. По свидетельству военного лидера повстанческой армии полковника Федичкина, мятежники, среди которых было немало рабочих, в течение 12 часов ловили и расстреливали большевиков. В первые же дни восстания зверская расправа состоялась над начальником милиции Рогалевым, одним из лидеров максималистов Т. Дитятиным, был выведен из госпиталя и растерзан Жечев – и этим список жертв мятежа далеко не исчерпывается… Картины бессудных расправ наблюдались в те дни во всех заводских поселках и деревнях Прикамья, захваченных повстанцами. На большевиков и всех сторонников советской власти устраивалась настоящая охота. Как показывают исследования современных ижевских историков П.Н. Дмитриева и К.И. Куликова, очень часто речь шла вовсе не о стихийных вспышках насилия, а о вполне продуманных, целенаправленных акциях новой повстанческой власти. Арестами и содержанием под стражей первоначально занималась специальная комиссия по расследованию деятельности большевиков, а затем – созданная на ее основе контрразведка. Арестам подвергались не только деятели большевистского режима, но и члены их семей. Так, были арестованы отец заместителя председателя Воткинского Совета Казенова, а вслед за ним и 18-летняя сестра, которая пыталась передать брату посылку. Через несколько дней они были расстреляны. Был схвачен и расстрелян проявлявший сочувствие к большевикам священник Дронин, многие другие. С течением времени репрессивные меры распространились на все более широкие слои населения Ижевска, всего Прикамья. Даже сами повстанческие авторы признают колоссальный размах осуществляемых ими репрессий. К примеру, один из них пишет о сотнях арестованных в импровизированных арестных домах. Около 3 тысяч человек содержалось на баржах, приспособленных под временные тюрьмы. Этих людей называли «баржевиками». Примерно такое же количество арестованных находилось в Воткинске, не менее тысячи их было в Сарапуле» («Роль правых социалистов в становлении системы белого террора»).

Карающий гламур

Какова же была мотивация творцов белого террора? Месть устроителям и проводникам террора красного? Да, безусловно, многие горели желанием отомстить большевикам, думая, что эта месть успокоит и излечит Россию.

Однако месть – это вторичная мотивация. На первом плане стояло желание закрыть канал пополнения элит, который был открыт большевиками. Вот, например, весьма характерное описание террора корниловцев, которое дал (весной 1918 года – задолго до всякого красного террора) убежденный антикоммунист и активный участник белой борьбы Р. Гуль: «Из-за хат ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные. Их обгоняет подполк. Нежинцев, скачет к нам, остановился – под ним танцует мышиного цвета кобыла. «Желающие на расправу!» – кричит он. «Что такое? – думаю я. – Расстрел? Неужели?» Да, я понял: расстрел, вот этих 50–60 человек, с опущенными головами и руками. Я оглянулся на своих офицеров. «Вдруг никто не пойдет?» – пронеслось у меня. Нет, выходят из рядов. Некоторые смущенно улыбаясь, некоторые с ожесточенными лицами. Вышли человек пятнадцать. Идут к стоящим кучкой незнакомым людям и щелкают затворами. Прошла минута. Долетело: пли!.. Сухой треск выстрелов, крики, стоны… Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись в винтовки и расставив ноги, по ним стреляли, торопливо щелкая затворами. Упали все. Смолкли стоны. Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали штыками и прикладами еще живых… Утро. Кипятим чай. На дворе поймали кур, щиплют их, жарят. Верхом подъехал знакомый офицер В-о. «Посмотри, нагайка-то красненькая!» – смеется он. Смотрю: нагайка в запекшейся крови. «Отчего это?» – «Вчера пороли там, молодых. Расстрелять хотели сначала, ну а потом пороть приказали». – «Ты порол?» – «Здорово, прямо руки отнялись, кричат, сволочи», – захохотал В-о… «А как пороли? Расскажи», – спросил кто-то… «Начали их пороть. А есаул подошел: что вы мажете? Кричит: «Разве так порют! Вот как надо!» Взял плеть, да как начал! Как раз. Сразу до крови прошибает! Ну, все тоже подтянулись. Потом по команде «встать!» встали. Их в штаб отправили. А вот одного я совсем случайно на тот свет отправил…» («Ледовый поход»).

Тут, конечно, не было никакого отмщения. Элита, к которой принадлежали господа офицеры, «ставила на место» рабоче-крестьянское «обнаглевшее быдло», которое большевики упорно вели наверх. И здесь вовсе не следует сводить все к пресловутому «классовому эгоизму». Наряду с классовым проявилось и социокультурное.

Вообще, российская элита того времени была достаточно открыта для выходцев из низов. Что уж там говорить, если отец Деникина был крепостным крестьянином. Но здесь имело место быть дозированное пополнение, в ходе которого «новички» быстро проникались общим элитарным духом. А дух этот был очень нехорошим.

Российская элита в большинстве своем представляла собой вестернизированную верхушку, которая склонялась к либерализму в разных его версиях (от «прогрессивного национализма» а-ля Шульгин до кадетского полусоциализма). Это – в политическом плане. А в плане духовном – элитарии были увлечены различными оккультными учениями – теософией, спиритизмом, гностицизмом, мартинизмом и пр. Большинство их так или иначе участвовали в деятельности многочисленных масонских лож, спиритических кружков и прочих мистических сообществ.

О масонах тут даже и говорить не надо – теперь уже всем известно, насколько велико было их влияние в дореволюционной России. А вот о других течениях известно меньше. Взять хотя бы тогдашнее спиритическое движение. В своей интереснейшей поздней работе «Религиозно-философские основы истории» Л.А. Тихомиров приводит следующие данные: «На всемирном конгрессе в Бельгии, в 1910 году, количество правильно организованных спиритов, имеющих свои кружки и собрания, исчислялось в 14 000 000 человек, и число сочувствующих, но еще не успевших правильно организоваться – в 10 000 000… Количество спиритических кружков в России превышало в это время 3500, из которых на долю Петрограда приходилось 1000, а на Москву 672…»

Российская элита в большинстве своем представляла собой вестернизированную верхушку, которая склонялась к либерализму в разных его версиях. В России складывалось общество западного типа – буржуазно-либеральное и оккультное. В феврале 1917 года оно сокрушило самодержавие, которое еще как-то сдерживало стремительный процесс либерализации и сползания в оккультизм. Причем решающую роль в свержении «реакционного царизма» сыграла промасоненная военная верхушка, вожди которой М.В. Алексеев, Н.В. Рузкой и др. устроили самый настоящий военный переворот. (Кстати, вот показательная деталь, 32 % подписчиков спиритических изданий были военными.)

Теперь, казалось бы, все было в полном ажуре. В России утвердилась демократия, «деловая элита» стала формировать правительства, а «образованное общество» получило возможность заниматься разного рода «духовными поисками» уже без всякой оглядки на «деспотизм церкви». Но тут появились «злобные большевики», которые весь этот гламур взяли и безжалостно порушили. Ну и как же теперь жить?

Ленинцы были радикальными и бескомпромиссными сторонниками модерна, тогда как либералы проявляли здесь воистину «фармазонскую» гибкость. Они были готовы использовать любые элементы традиции, выполняя разные запросы: «Хотите монархии? Почему бы и нет, давайте подумаем. Конституционная монархия по английскому образцу могла бы принести пользу стране. Хотите православия? Да пожалуйста, свободная от синодальных оков церковь только укрепит демократию. Желаете национализма? С превеликой радостью, ведь все мы патриоты матушки-Руси, воюющей плечом к плечу с великими западными демократиями».

Большевики, однако, этой гибкости не признавали и требовали довести революцию модерна до конца – выкинув любую «духовность» и надстроив над политическим эгалитаризмом социальный радикализм. И тем самым они поломали изящную игру, которую вели гламурные промасоненные элитарии. А это вызвало у последних изумление и озлобление одновременно. Разгневанные февралисты поднялись против большевиков, причем в авангарде встали военные элитарии, приверженные масонскому национал-либерализму.

Разумеется, к белым примкнули и армейцы-монархисты (типа Р.Ф. Унгерна фон Штенберга), но они были на вторых ролях, не определяя политического лица движения. В то же самое время многие монархисты пошли на службу в Красную Армию – именно по идейным соображениям. Они видели в большевиках единственную на тот момент альтернативу либерализму.

Армейцы-февралисты весьма опасались того, что большевики рекрутируют в элиту огромные массы «черного люда», который растворит их гламурную верхушку. И надо сказать, что так и произошло. Миллионы выходцев из народа просто смели либерально-оккультный гламур. «Все эти ложи, ордена, «рыцари», театры, салоны и т. д., – пишет в своем блоге Ю. Шевцов (guralyuk). – И в этот город вломились массы не ведающей ни сном ни духом об этих сложностях крестьянской молодежи буквально за лет 10–15. Если бы индустриализацию задержали лет на 10, и обошлось бы каким-то чудом, притом без войны, города бы породили, видимо, очень сильные оккультистского толка структуры, способные переваривать часть крестьянской миграции. В принципе именно это произошло в Германии и др. странах западной Европы».

Вот отсюда и то озлобление, с которым «добровольцы» карали «пестро одетых людей… без шапок, без поясов», еще в самом начале гражданского противостояния, до всякого красного террора. Не будь этого озлобления, не было бы и таких выпадов со стороны красных. Впрочем, красные тоже сделали все для того, чтобы усилить градус озлобления в обществе.

В гражданской войне нет ни правых, ни виноватых. Вместе с расколом нации на воюющие лагеря происходит и разрыв национальной правды. То же самое и с террором – вина за пролитую русскую кровь лежит на всех – и на белых, и на большевиках, и на социалистах-демократах. Большевики вызвали своими социальными экспериментами неоправданно жесткую реакцию, на которую ответили столь же неадекватно жестоко. Это и запрограммировало дальнейшее ожесточение политической борьбы, перетекающей в политическую уголовщину.

Глава 4

Ленин против Сталина

Последняя победа Ильича

Для уяснения того, чем был Красный проект для русских, необходимо рассмотреть взаимоотношения Ленина и Сталина. Эти два советских вождя видели реализацию данного проекта по-разному. Если Сталин на первый план выдвигал державность, то Ленин как был, так и остался поборником глобализма в его крайней версии. И эта несостыковка двух вождей особенно ярко проявилась в последние годы жизни Ильича. Тогда между ним и Сталиным вспыхнула скоротечная, но очень показательная дискуссия по поводу модели национально-территориального устройства.

Ленин всегда выходил победителем из внутрипартийных столкновений, которых было немало. Он умел убеждать, причем не только при помощи логики. Во время дискуссии вокруг Брестского мира Ильич остался в меньшинстве, что грозило ему политическим проигрышем. Тогда он пообещал выйти из ЦК и напрямую обратиться к массам. Соратники такой перспективы, понятное дело, испугались и вынуждены были поддержать Ленина. Ну а потом уже сами убедили себя в том, что Владимир Ильич был прав.

Талант (если не сказать, гений) полемиста, помноженный на железную волю, придал Ленину несокрушимый авторитет. Рядовые члены партии даже выработали особую технологию, которая помогала им определиться во внутрипартийных спорах: «Голосуй всегда с Ильичем – не ошибешься!»

Свою последнюю победу, причем над большинством партийных лидеров, Ленин одержал в конце жизни – осенью 1922 года. Тогда он настоял на том, чтобы единое советское государство строилось как союз республик, каждая из которых имела бы право на выход. А ведь почти все ведущие партийно-государственные деятели считали, что национальные республики должны были войти в РСФСР на правах автономий – без права выхода. Именно в этом была суть «плана автономизации», который выработал нарком по делам национальностей И.В. Сталин. Сам он еще в 1919 году, на VIII съезде партии заявил: «Без государственного союза советских республик, без их сплочения в единую военно-хозяйственную силу невозможно устоять против соединенных сил мирового империализма ни на военных, ни на хозяйственных фронтах. Федерация советских республик является той искомой формой государственного союза, живым воплощением которой является РСФСР». Таким образом, модель федеративного устройства предлагалась именно «российская» – с включением в РСФСР других национальных республик.

Таких же представлений придерживались Ф.Э. Дзержинский, Г.К. Орджоникидзе, Г.В. Чичерин и др. Даже вождь Коминтерна и горячий поборник мировой революции Зиновьев был за унитарное государство.

Самое интересное, что Ленин на первых порах вовсе не протестовал против автономизации. Уже в начале 1922 года вполне могла бы возникнуть единая социалистическая Россия, включавшая в свой состав Украину, Белоруссию и Закавказье. И тогда у нас была бы совсем иная история и совсем иное государство.

Но создание единого государства было отложено – по инициативе Сталина. В январе 1922 года нарком иностранных дел Чичерин поставил вопрос – как же быть с представительством национальных республик на международной Генуэзской конференции? Ведущие державы соглашались вести переговоры с РСФСР, но были категорически против участия в них ее сателлитов. Наркоминдел предлагал поступить просто – взять да и включить республики в РСФСР. Но Сталин посоветовал не торопиться, а подготовиться к процессу объединения как следует – в течение нескольких месяцев. Иосифа Виссарионовича тут даже и упрекнуть-то нельзя – и даже как-то грешно. Уж сколько мы знаем разного рода поспешных реформ, которые только загубили разного рода благие начинания. И тем не менее так получилось, что благоприятный момент был упущен. А в течение нескольких месяцев в политическом мировоззрении Ленина произошел очередной крутой перелом. Что же случилось?

Ленин часто пытался вести себя как стопроцентный прагматик от политики и идеологии. Он считал, что в разные периоды можно использовать совершенно разные формы организации – в том числе и государственной. В вопросах о национально-государственном строительстве он следовал за Марксом и Энгельсом, которые также относились к государству как к орудию реализации политических идей. В принципе «классики» были против федерации, предпочитая ей унитарную республику. Яснее всего об этом написал Энгельс в 1891 году: «По-моему, для пролетариата пригодна лишь форма единой и неделимой республики. Федеративная республика является еще и теперь в общем и целом необходимостью на гигантской территории Соединенных Штатов, хотя на востоке их она уже становится помехой. Она была бы шагом вперед в Англии, где на двух островах живет четыре нации… Она давно уже сделалась помехой в маленькой Швейцарии… Для Германии федералистическое ошвейцарение ее было бы огромным шагом назад» («К критике проекта социал-демократической программы»).

Ленин мыслил так же. В 1913 году, в письме С.Г. Шаумяну, он писал: «Мы за демократический централизм, безусловно. Мы против федерации. Мы за якобинцев против жирондистов… Мы в принципе против федерации – она ослабляет экономическую связь, она негодный тип для одного государства». А годом позже он высказывался не менее категорично: «Ставить в свою программу защиту федерализма вообще марксисты никак не могут, об этом нечего и говорить».

В то же самое время Маркс, Энгельс и Ленин признавали, что при определенных условиях федерация может быть необходимой. Например – для того, чтобы предотвратить развал крупного государства. Дескать, если не получается решить вопрос посредством унитаризма, то можно прибегнуть и к федерализму – рассматривая его как переходный этап. Образцом подобной диалектики Ленин считал проект «классиков» по созданию федеративного союза Англии и Ирландии.

Более того, накануне Февральской революции 1917 года Ленин выступил с проектом создания Соединенных Штатов мира, заявив о том, что они «являются той государственной формой объединения и свободы наций, которую мы связываем с социализмом, – пока полная победа коммунизма не приведет к окончательному исчезновению всякого, в том числе и демократического, государства» («О лозунге «Соединенные Штаты Европы»). Это уже был типичный красный глобализм, который никогда не отпускал Ленина. Можно даже сказать, что Ленин-глобалист постоянно душил Ленина-государственника.

Вообще большевики, взявшие власть в России, были убежденными интернационалистами и жаждали скорейшего создания планетарной коммунистической республики. Они рассматривали Россию прежде всего как базу мировой революции. В ноябре 1920 года Ленин так характеризовал настроения большевиков в дни Октябрьской революции: «Мы тогда знали, что наша победа будет прочной победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию» («К четвертой годовщине Октябрьской революции»).

Сегодня большевиков охарактеризовали бы как глобалистов. Национальные различия воспринимались ими как нечто архаичное, если только не реакционное. Ленинцы были убеждены в том, что нации обязательно сольются, исчезнут, хотя для этого и понадобится довольно-таки длительное время. И здесь они следовали за своими учителями, классиками «научного социализма» – Марксом и Энгельсом. Последний предсказывал: «Национальные черты народов, объединенных на основе принципа общности, именно в результате этого объединения неизбежно будут смешиваться и, таким образом, исчезнут точно так же, как отпадут всевозможные сословные и классовые различия, вследствие уничтожения их основы – частной собственности» («Проект коммунистического символа веры»).

Вот почему в 1915 году Ленин выступил против проекта создания Соединенных Штатов Европы – с радикально-глобалистских позиций. Лидер большевиков утверждал: «По сравнению с Соединенными Штатами Америки, Европа в целом означает экономический застой. На современной экономической основе, т. е. при капитализме, Соединенные Штаты Европы означали бы организацию реакции для задержки более быстрого развития Америки. Те времена, когда дело демократии и дело социализма было связано только с Европой, прошли безвозвратно» («О лозунге «Соединенные Штаты Европы»).

В дальнейшем Ленин покажет себя как принципиальный сторонник этих вот СШМ. И весь его «государственный прагматизм» был на самом деле всего лишь совокупностью тактических маневров, призванных выиграть время для «последнего и решительного» боя за мировую республику.

«Независимость» как пропагандистское оружие

При этом Ленин, конечно же, не хотел отделения от России «национальных окраин». Более того, он считал, что именно федерализм поможет сохранить государственное единство, столь необходимое для реализации коммунистического проекта. Отсюда и знаменитое право на отделение, которое Ленин и большевики торжественно обещали «нацменьшинствам». Они понимали его как некую формальность, которая окажет грандиозное пропагандистское воздействие на «окраины». Большевики рассуждали примерно так – пусть кто хочет, тот и отделяется, тем более что процесс отделения идет уже и без нас – полным ходом. Мы потом все вернем назад, главное – выставить себя защитниками «угнетенных» наций.

Кроме того, большевики считали, что право на отделение станет их мощным пропагандистским оружием в борьбе с британским колониализмом.

Реальной же независимости никто никому давать не хотел. И это великолепно показали события времен гражданской войны.

В данном плане весьма занимательна история советизации Закавказья. Здесь большевики достигли вершин имперского «макиавеллизма». Известно, что в республиках Закавказья утвердились антибольшевистские режимы – дашнаков в Армении, муссаватистов в Азербайджане и меньшевиков в Грузии. Ликвидировать их, объединив данные территории с Советской Россией, стало возможным лишь на заключительном этапе Гражданской войны.

Летом 1920 года Турция напала на дашнакскую Армению. Большевики не стали противодействовать агрессии и спокойно наблюдали за ее развитием. В самый ответственный момент Красная армия просто-напросто блокировала остатки дашнакских войск и триумфально вошла в Ереван.

Осуществив коммунистический переворот в Азербайджане, Кремль немедленно заручился нейтралитетом Грузии, чье руководство трусливо отказалось хоть как-то поддержать Армению против одинаково враждебных ей красных и турок.

Более того, Советская Россия временно признала независимость Грузии. Решив же проблемы с Арменией, красные, вместе с Турцией, осуществили прямое военное вторжение и покончили со смехотворной грузинской «независимостью».

В результате военных и политических побед большевиков сложились все условия для того, чтобы создать централизованную, унитарную Российскую социалистическую республику – с автономиями для «националов». Однако этому воспрепятствовал сам Ленин.

Что же побудило его выступить против унитаризма? Как представляется, на Ленина повлияла сложная ситуация, которая сложилась в так называемом «мировом рабочем движении».

Ставка на социал-демократию

Весной 1921 года Ленин решил покончить с военным коммунизмом, который истощал силы страны и вызвал волну мощных крестьянских восстаний. На X съезде РКП(б) была провозглашена новая экономическая политика (НЭП), давшая существенные послабления крестьянству. В стране вводился государственный капитализм, подразумевающий наличие многоукладной экономики. Таким образом, в области социально-экономической стал преобладать государственный прагматизм.

Несколько сложнее дело обстояло в сфере политической. С началом НЭПа произошло даже укрепление центрального аппарата политической полиции – ВЧК. Так, в январе – сентябре 1921 года его численность возросла в 1,6 раза – с 1643 до 2645 сотрудников. Между тем осенью 1921 года Политбюро ЦК принимает решение о реформировании ЧК. Для этого была создана особая комиссия, в состав которой вошли Дзержинский, Каменев и нарком юстиции Д.И. Курский. Каменев выступал за то, чтобы чекисты были лишены права творить внесудебные расправы. Курский предлагал поставить Чрезвычайку под контроль наркомюста. В 1922 году ВЧК была упразднена, а на ее месте возникла новая структура – Государственное политическое управление – в составе наркомата внутренних дел. Это было, несомненно, проявлением некоторой либерализации.

При всем при том чекисты не прекращали преследование социалистов-оппозиционеров и анархистов. Либерализация не коснулась и церкви – в январе 1922 года президиум ВЦИК принял специальное постановление «О ликвидации церковного имущества».

Впрочем, большевистское руководство не особенно миндальничало и с однопартийцами. На X съезде РКП(б) была принята резолюция «О единстве партии», в которой запрещалась деятельность любых фракционных группировок. Более того, в октябре 1921 года началась крупномасштабная чистка партии, в ходе которой из ее рядов был исключен каждый четвертый.

Показательно, что исключенные стали браться на учет органами ГПУ.

Между тем очень многие партийно-государственные функционеры были настроены весьма либерально и допускали возможность определенных уступок разным общественным слоям и политическим группировкам. В 1921 году заместитель председателя ВСНХ Н. Осинский предложил согласиться на создание Крестьянского советского союза, который был бы подобием Коммунистического союза молодежи. В это же время повсеместно созывались конференции беспартийных. «Только за три месяца 1921 г. в центральных и северных губерниях России состоялось 999 беспартийных конференций с общим числом участников 82 875 человек, – сообщает Н.Н. Ильина. – В это же время в городах и селах состоялось около 300 беспартийных конференций женщин, в которых приняли участие 17 тысяч человек. Организованные партией такие формы работы, безусловно, сыграли свою роль в достижении цели – «поднять наинизшие низы к историческому творчеству» (Ленин), так как они инициировали активность масс. Агитируя и привлекая, Коммунистическая партии подчас сталкивалась с неожиданными для нее результатами агитационно-массовой работы: так было, например, с идеей создания женской организации или даже женской партии. Впервые сообщения об этом появились в сводках 1922 г. Женотдел ЦК РКП(б) стал получать сведения о том, что в губерниях, чаще всего на селе, женщины создают свой совет, бюро или «тройку», выбирают председательницу или даже «захватываю власть» («Общественные организации в политической системе СССР в 1920-х гг.»).

Весной 1921 года с предложением о демократизации политической системы выступил известный публицист и сотрудник Агитпропа И. Вардин. Он предложил дать свободу политической деятельности эсерам, меньшевикам и анархистам. Правда – с весьма существенными оговорками.

Тогда же лидер пермских большевиков Г.И. Мясников направил в ЦК докладную записку, в которой он требовал осуществить широкомасштабную демократизацию: «После того, как мы подавили сопротивление эксплуататоров и конституировались как единственная власть в стране, мы должны, как после подавления Колчака, отменить смертную казнь, провозгласить свободу слова, которую в мире не видел еще никто, от монархистов до анархистов включительно. Этой мерой мы закрепим за нами влияние в массах города и деревни, а равно и во всемирном масштабе».

«Либеральные» настроения были присущи и наркому иностранных дел Чичерину, который допускал возможность создания многопартийной системы. На политические послабления был также готов идти и нарком внешней торговли Л.Б. Красин.

Показательно, что на Западе в тот момент питали очень серьезные надежды на либерализацию РКП(б) изнутри. «Из… ключевых игроков никто всерьез не верил в возможность насильственного свержения большевиков, – пишет в. Абаринов. – Иное дело естественная трансформация режима в результате экономического взаимодействия с Западом. Сегодня концепцией «вовлечения» (engagement) никого не удивишь. Но в начале 20-х годов это была свежая идея. Некоторые исследователи полагают, что ее автор – не кто иной, как Борис Викторович Савинков, близкий друг Сиднея Рейли (английского шпиона. – А.Е.), лидер Народного союза за освобождение Родины и народа (?), знаменитый террорист и заклятый враг большевиков… Идею бескровной трансформации советского строя всецело разделял Рейли. В августе 1921 года, после дискуссий с представителями демократического крыла русской эмиграции, такими, как бывший министр-председатель Временного правительства Александр Керенский, после посещения конференции монархистов в Берлине и савинковского Всероссийского антибольшевистского конгресса в Варшаве он написал для британского правительства меморандум, в котором излагал сценарий ненасильственного переворота в России. Он интерпретировал провозглашенную Лениным в марте на Х съезде партии «новую экономическую политику» как признание провала прежнего курса. «Вместе с тем, – писал Рейли, – на падение режима большевиков рассчитывать не приходится… Поэтому проблема состоит в том, как способствовать низложению нынешнего большевистского правительства минимально насильственным путем с тем, чтобы сохранить административный аппарат и армию». Нуждающиеся в западной экономической помощи большевики, утверждал Рейли, могут пойти на определенную либерализацию режима. Запад должен потребовать упразднения ВЧК; исполнительная власть должна перейти в руки «умеренных» типа Алексея Рыкова и Леонида Красина. Ленину, Троцкому, Зиновьеву, Каменеву и другим сторонникам жесткой линии должно быть «запрещено прямое участие» в управлении страной, однако гарантирован «личный иммунитет». По достижении этих первоначальных целей правительство следует расширить включением в его состав кадетов, правых эсеров, меньшевиков и членов савинковского «Союза». Золотовалютные резервы страны должны поступить под контроль «международного траст-фонда» («Шпион, ушедший в холод»).

Курс на умеренность проявил себя и в политике внешней, которая была тесно связана с «борьбой за коммунизм во всемирном масштабе». В 1918–1920 годах ставка делалась на победу коммунистических партий в Европе. Ожидалось, что новоиспеченные социалистические государства, обладающие передовой промышленностью, помогут Советской России. Однако этого не произошло.

Поэтому Ленин решил пойти на сближение с прежними «врагами». В апреле 1922 года Советская Россия заключила договор с «буржуазной» Германией в Рапалло, что стало одним из ярчайших проявлений государственного прагматизма.

К тому же Ленин пошел на сближение с европейской социал-демократией, которая давно уже стала важнейшей частью западного политического истеблишмента и которая прежде беспощадно бичевалась коммунистами. На III конгрессе Коминтерна (июнь – июль 1921 года) был выдвинут проект создания «единого рабочего фронта», призванного соединить расколотое социалистическое движение. Ленин надеялся, что социал-демократия вступится за Советскую Россию перед мировым сообществом и поможет ей восстановить экономику. При этом он, конечно же, не выпускал из виду политические интересы большевизма: «Цель и смысл тактики единого фронта состоит в том, чтобы втянуть в борьбу против капитала более и более широкую массу рабочих, не останавливаясь перед повторными обращениями с предложением вести совместно такую борьбу даже к вождям II и II 1/2 Интернационалов».

Социал-демократы откликнулись на предложение большевиков, и в апреле 1922 года в Берлине прошла конференция представителей всех трех Интернационалов. (Помимо II Социалистического и III Коммунистического в то время функционировал еще и т. н. Двухсполовинный Интернационал, объединяющий левых социалистов.) Там обсуждался вопрос о подготовке всемирного рабочего конгресса. Казалось бы, создание единого фронта есть дело решенное, но в самый последний момент лидеры II и II 1/2 Интернационалов решили проводить рабочий конгресс без коммунистов. Вот это, собственно говоря, и побудило Ленина совершить очередной политический поворот. Произошло это, конечно, не сразу – смена настроения у Ленина длилась несколько месяцев, что проявилось осенью 1922 года, когда он выступил против унитарного государства – за союз национальных республик.

«Вождь мирового пролетариата» приходит к мысли о том, что пора поставить вопрос о «мировой коммунистической республике» ребром. А это значит, что советское государство должно строиться в качестве наднационального образования, приемлемого для европейского пролетариата, который якобы пожелает вступить в союз, – прообраз мировой коммунистической республики. В Россию европейцы не вступили бы никогда, а вот в конфедерацию социалистических стран – тут еще можно было подумать.

«Нет у революции конца»

Судя по всему, в конце своей жизни Ильич задумал революционизировать советское общество – с тем, чтобы социализировать всю Европу. Во времена перестройки нас пытались убедить в том, что последние работы Ленина были нацелены на углубление НЭПа и чуть ли не на демократизацию. В пример часто приводили его статью «Как нам реорганизовать Рабкрин?» (январь 1923 года). В ней Ленин предлагал: «Выбрать 75–100 (цифры все, конечно, примерные) новых членов ЦК из рабочих и крестьян. Выбираемые должны подвергнуться такой же проверке по части партийной, как и обыкновенные члены ЦК, ибо выбираемые должны будут пользоваться всеми правами членов ЦК».

«Перестройщики» умильно трактовали это предложение как яркое проявление демократизма, якобы присущее Ильичу. На самом же деле Ленин надеялся с помощью этих 75–100 новых членов ЦК обуздать различные внутрипартийные группировки и установить режим своей личной власти. Какой тут вообще мог быть демократизм, когда рядовые члены партии использовали технологию «Голосуй всегда с Ильичем!». И можно только согласиться с выводом А.В. Шубина: «Ленин не был настолько наивен, чтобы считать, что новички-рабочие начнут одергивать Сталина и Троцкого. Они должны были служить надежной опорой Ленина в ЦК» («Вожди и заговорщики»).

Ленин был недоволен усилением позиций Сталина, которого еще недавно сам же и выдвинул в генеральные секретари ЦК. В первой половине 1922 года отношения между двумя руководителями были весьма доверительными. Так, в мае, после первого удара, Ленин попросил Сталина дать ему яд, чтобы избежать дальнейших мучений. Понятно, что для этого нужна была определенная степень близости.

Но тогда у Ленина был «умеренный» период, и ему больше импонировал «аппаратчик» Сталин, для которого главным было укрепление Российского социалистического государства. А вот когда «реформизм» сменился революционаризмом, то Сталин стал неугодным.

Зато резко возросли «акции» Л.Д. Троцкого, отношения с которым у Ленина всегда были натянутыми. Еще до революции Ленин назвал Льва Давидовича весьма обидным словом «Иудушка». Но и Троцкий тоже за словом в карман не лез и на одном из заседаний Политбюро обвинил Ленина в «хулиганстве».

И тем не менее во внутрипартийной борьбе Ильич обратился за помощью к «Иудушке». В своем письме от 5 марта 1923 года он попросил Троцкого взять сторону руководства Компартии Грузии (Б. Мдивани и др.), которое резко выступало против Сталина, Орджоникидзе, Дзержинского и др. «централистов», а также настаивало на создании советской конфедерации.

Ленин возлагал большие надежды на Троцкого как на наркома военных дел и руководителя Красной армии. Во-первых, он, как глава правительства (Совнаркома), стал опасаться усиления партийного аппарата, который возглавлял талантливый управленец Сталин. А Троцкий, будучи наркомом, непосредственно подчинялся Ленину. Сталин тоже был наркомом, но как генсек пользовался известной независимостью. Поэтому-то Ленин и предлагал в своем «Письме к съезду» переместить его с этого поста.

Во-вторых, «вождь мирового пролетариата» решил сделать ставку на Красную Армию и ее вождя – Троцкого. Коминтерну и местным компартиям он не очень-то доверял. В марте 1921 года немецкие коммунисты попытались по заданию Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) поднять «пролетарское восстание», но у них ничего не вышло.

Сближение с Троцким принесло свои плоды. «Уже 6 марта Троцкий послал Сталину замечания к его тезисам «Национальные моменты в партийном и государственном строительстве, – пишет В.З. Роговин. – В этих замечаниях Троцкий предлагал Сталину сказать о наличии в партии великодержавного уклона и уклона со стороны «националов», подчеркивая при этом, что второй – и исторически, и политически является реакцией на первый. Троцкий также предложил снять содержавшееся в тезисах Сталина категорическое утверждение об уже достигнутом правильном решении национального вопроса в СССР. Сталин принял эти поправки. В исправленных с учетом замечаний Троцкого тезисах доклада Сталина на XII съезде, опубликованных 24 марта в «Правде», на первое место выдвигалась «особая опасность» великодержавного уклона» («Была ли альтернатива?»).

Красные атаки на «русский шовинизм»

А ведь до этого Сталин вовсе не делал упор на «русском шовинизме». Он ставил акценты совсем иначе. Так, на X съезде РКП(б) Иосиф Виссарионович высказывался по вопросу о национал-уклонизме достаточно умеренно: «Положение великорусской нации, представлявшей господствующую нацию, оставило следы своего влияния даже на русских коммунистах, не умеющих или не желающих подойти ближе к трудовым массам местного населения, понять их нужды и помочь им вылезть из отсталости и некультурности. Я говорю о тех немногочисленных группах русских коммунистов, которые, игнорируя в своей работе особенности быта и культуры на окраинах, иногда уклоняются в сторону русского великодержавного шовинизма».

Как видно, Сталин употребляет слово «иногда» и, самое главное, говорит о «немногочисленных группах русских коммунистов». То есть русский уклон преподается им как нечто не слишком серьезное. Зато национализм окраин воспринимается им как что-то более масштабное: «Положение нерусских национальностей, переживших национальный гнет, не осталось без влияния на коммунистов из местного населения, не умеющих иногда отличить классовые интересы трудовых масс своего народа от так называемых «общенародных» интересов. Я говорю о том уклоне в сторону местного национализма, который наблюдается иногда в рядах нерусских коммунистов и который выражается на Востоке, например, в панисламизме, пантюркизме».

Здесь уже речь идет не о каких-то там «немногочисленных группах», но о «коммунистах из местного населения». Это уже намного серьезнее. К тому же Сталин конкретно указывает на пантюркизм и панисламизм.

Но вот на XII съезде Сталин вынужден обрушиться на великорусский шовинизм – этого требует от него новый фаворит Ленина – Троцкий: «…в связи с НЭПом во внутренней нашей жизни нарождается новая сила – великорусский шовинизм, гнездящийся в наших учреждениях, проникающий не только в советские, но и в партийные учреждения, бродящий по всем углам нашей федерации и ведущий к тому, что, если мы этой новой силе не дадим решительного отпора, если мы ее не подсечем в корне, – а нэповские условия ее взращивают, – мы рискуем оказаться перед картиной разрыва между пролетариатом бывшей державной нации и крестьянами ранее угнетенных наций, что будет означать подрыв диктатуры пролетариата». При этом своя порция розг досталась и местному национализму: «Но НЭП взращивает не только шовинизм великорусский, – он взращивает и шовинизм местный, особенно в тех республиках, которые имеют несколько национальностей. Я имею в виду Грузию, Азербайджан, Бухару, отчасти Туркестан, где мы имеем несколько национальностей, передовые элементы которых, может быть, скоро начнут конкурировать между собой за первенство. Этот местный шовинизм, конечно, не представляет по своей силе той опасности, которую представляет шовинизм великорусский. Но он все-таки представляет опасность, грозя нам превратить некоторые республики в арену национальной склоки, подорвать там узы интернационализма».

Тут важно заметить одну вещь. Да, Сталин вынужденно признает местный национализм силой менее опасной, чем национализм великорусский. Но он употребляет по отношению к нему термин «шовинизм» – и тем самым как бы уравнивает два уклона. По Сталину получается, что националисты некогда угнетенных наций тоже являются шовинистами. Иными словами, русские лишаются «привилегии» на шовинизм – что дорогого стоит в условиях воинствующего интернационализма.

Далее Сталин снова шпыняет «великорусский шовинизм», опять-таки подчеркивая, что он является наиболее опасным уклоном: «То доверие, которое мы тогда приобрели, мы можем растерять до последних остатков, если мы все не вооружимся против этого нового, повторяю, великорусского шовинизма, который наступает и ползет, капля за каплей впитываясь в уши и в глаза, шаг за шагом разлагая наших работников. Вот эту опасность, товарищи, мы должны во что бы то ни стало свалить на обе лопатки». Однако же и тут им не забыт «местный шовинизм», причем Сталин указывает на то, что он становится наступательным. Более того, Сталин приводит конкретные примеры, особо останавливаясь на ситуации в родной Грузии: «Там имеется более 30 % негрузинского населения. Среди них армяне, абхазцы, аджарцы, осетины, татары. Во главе стоят грузины. Среди части грузинских коммунистов родилась и развивается идея – не очень считаться с этими мелкими национальностями: они менее культурны, менее, мол, развиты, а посему можно и не считаться с ними. Это есть шовинизм – шовинизм вредный и опасный, ибо он может превратить маленькую Грузинскую республику в арену склоки. Впрочем, он уже превратил ее в арену склоки». В этом фирменный стиль Сталина. Ругая («для порядка») русский шовинизм, он конкретно – с цифрами и фактами – выступал против шовинизма местного.

Примерно ту же самую линию Сталин продолжает и на IV совещании с ответственными работниками национальных республик и областей (июнь 1923 года). В качестве важнейшей меры он предлагает следующую: «Чистка государственных и партийных аппаратов от националистических элементов (имеются в виду, в первую голову, великорусские, а также антирусские и иные националисты). Чистка должна производиться осторожно, на основании проверенных данных, под контролем ЦК партии».

Опять-таки – великорусские националисты признаны наиболее опасными, но при всем при том подчеркивается антирусский характер местных националистов. А далее очень подробно разбирается пантюркистский уклон Султан-Галиева: «Его первое конспиративное письмо говорит о том, что он, Султан-Галиев, уже порывает с партией, ибо тон его письма почти белогвардейский, ибо он пишет о членах ЦК так, как могут писать только о врагах. Я с ним встретился случайно в Политбюро, где он защищал требования Татарской республики по линии Наркомзема. Я его тогда же предупредил, передав ему записку, где я называл его конспиративное письмо антипартийным, где обвинял его в устройстве организации валидовского типа, и сказал ему, что, если он не прекратит нелегальную антипартийную работу, кончит плохо, и всякая поддержка с моей стороны будет исключена. Он с большим смущением ответил мне, что я введен в заблуждение, что он действительно писал Адигамову, но писал не то, а что-то другое, что он как был, так и остается партийным человеком и дает честное слово и впредь оставаться партийным. Тем не менее через неделю после этого он посылает второе конспиративное письмо, где обязывает Адигамова установить связь с басмачами и их лидером Валидовым, а письмо «сжечь». Получилась, таким образом, подлость, получился обман, заставивший меня прервать с Султан-Галиевым всякую связь. С этого момента Султан-Галиев стал для меня человеком, стоящим вне партии, вне Советов, и я не считал возможным говорить с ним, несмотря на то, что он несколько раз порывался зайти ко мне «побеседовать». Меня упрекали «левые» товарищи еще в начале 1919 года, что я поддерживаю Султан-Галиева, берегу его для партии, жалею, в надежде, что он перестанет быть националистом, сделается марксистом. Я действительно считал своей обязанностью поддерживать его до поры до времени. Интеллигентов, мыслящих людей, даже вообще грамотных в восточных республиках и областях так мало, что по пальцам можно пересчитать, – как же после этого не дорожить ими? Было бы преступно не принимать всех мер к тому, чтобы уберечь нужных людей с Востока от разложения и сохранить их для партии. Но все имеет предел. А предел этот наступил в тот момент, когда Султан-Галиев перешагнул из лагеря коммунистов в лагерь басмачей. С этого времени он перестал существовать для партии. Вот почему турецкий посол оказался для него более приемлемым, чем ЦК нашей партии».

А уже в заключительном слове Сталин бьет по «украинским товарищам»: «Я вижу, что некоторые тт. из украинцев за период от I съезда Союза Республик до XII съезда партии и настоящего совещания претерпели некоторую эволюцию от федерализма к конфедерализму. Ну а я за федерацию, т. е. против конфедерации, т. е. против предложений Раковского и Скрыпника».

То есть конкретно достается именно «местным уклонистам».

Сталин вынужден был маскировать свое русофильство – учитывая ненависть большинства партийных лидеров к русскому национализму и патриотизму. Большевики были против национализма как такового – он не вписывался в их «модель» красного глобализма. Но наиболее опасным признавался русский национализм, ибо он мог найти поддержку в толще самого многочисленного народа страны – русских. И, что совсем пугало большевиков, новая волна русского национализма могла быть вполне себе большевистской – но без глобалистского упования на мировую революцию.

Так, Ленин, критикуя сталинский план автономизации, выражал опасения, что в партийно-государственном руководстве «ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в море великорусской шовинистической швали». Уже в 1921 году, на X съезде РКП(б) председатель ЦИК Украинской ССР в. Затонский говорил об опасности нарастания «своего рода русского красного патриотизма».

Большевики с большой опаской относились к сменовеховству, лидеры которого (Н.В. Устрялов и др.) призывали поддержать централизаторскую политику большевиков, объективно соответствующую национально-государственным интересам России. Главный коминтерновец Г.Е. Зиновьев пугал делегатов XII съезда: «Сейчас поднимает голову великорусский шовинизм. Когда вас осыпают приятными комплиментами из лагеря сменовеховцев, которые говорят: «Да, мы за Коминтерн, потому что Коминтерн находится на услугах у Кремля и проводит в жизнь идею единой неделимой России». Когда вы слышите этакие сомнительные комплименты, когда вы видите, что буржуазия только того и ждет, чтобы мы на этом месте подрались, то это опасно».

Но громче всех в колокола бил, пожалуй, Бухарин. В 1927 году, на XXIV Ленинградской губпартконференции он утверждал: «Нужно признать, что сменовеховский, национально-российский момент в свое время в определенную стадию нашего развития служил мостиком «примирения» с советской властью части саботировавшей прежде буржуазной интеллигенции. Сменовеховцы считали положительным фактором то, что большевики «собрали Россию» на манер Ивана Калиты. Мы старались сменовеховцев использовать, ими руководить, их вести за собой. Иногда, однако, бывает так, что, по выражению Ленина, руль вырывается из наших рук. Это ясно сказалось на нашей литературе. Очень значительная часть ее в настоящее время прямо вопит на «истинно русский лад». Правда, для прилику обычно надевается советский колпак, навешиваются советские побрякушки, маскируется под коммунизм. Все это в известной незначительной пропорции не так вредно и страшно, ибо если рядом с этой малявкой – сменовеховско-российской идеологией – находится огромный кулачище нашего пролетариата, то как бы не пищали сменовеховцы, они не могут разрушить наш пролетарский интернационалистский хор. Но когда наша активность на этом фронте недостаточна, когда маленькая сменовеховско-российская фигурка начинает кричать слишком громким голосом, тогда, извините, не обратить на это внимания мы не можем. Тут нам надо подтянуться».

Хотя надо сказать, что некоторые лидеры большевизма на первых порах пытались заигрывать со сменовеховством, надеясь расширить базу политической поддержки – партии в целом и самих себя в частности.

Это «встречное движение» достаточно подробно рассмотрел М. Агурский в своем «классическом» исследовании «Идеология национал-большевизма»: «13 октября 1921 года Стеклов опубликовал очень одобрительную передовицу «Известий» практически без всякой критики «Смены вех», заявив, что авторы сборника знают, что именно они выражают «истинное настроение и интересы широких интеллигентских кругов если не сегодняшнего, то завтрашнего времени». Он предложил широко перепечатывать сменовеховцев… Через несколько дней, выступая на II Всероссийском съезде политпросвета, Троцкий возводит поощрение сменовеховства в ранг государственной политики, подчеркивая в нем именно национал-большевизм. «Сменовеховцы, – сказал Троцкий, – исходя из соображений патриотизма, пришли к выводам, что спасение России в советской власти, что никто не может охранить единство русского народа и его независимость от внешнего насилия в данных исторических условиях, кроме советской власти, и что нужно ей помочь… Они подошли не к коммунизму, а к советской власти через ворота патриотизма». Троцкий рекомендовал самым широким образом пропагандировать «Смену вех». Особо важно, сказал он, питать этими идеями военных… Настоящий панегирик сменовеховцам последовательно воспел Луначарский. Вначале он дал интервью, в котором сказал: «В руководящих правительственных и партийных кругах с большим интересом наблюдают происшедшую перемену в части русской эмиграции. Мы будем очень рады, если эта часть эмиграции вернется в Россию и будет сотрудничать с советской властью… В России имеется немало людей, которые проделали ту же эволюцию, что наши эмигрантские группы»… Затем Луначарский опубликовал отдельную статью, в которой задавался вопросом: как могло случиться, что «правые патриоты» и «активные контрреволюционеры» могли пойти на союз с большевиками? Ответ его таков: «Они потому хватали винтовки против нас, что принимали нас за губителей России как великой державы». Луначарский дает сменовеховцам следующую характеристику: «Это национал-либералы, порою почти национал-консерваторы на славянофильской подкладке, выразители наиболее жизненных кругов, наиболее сильных групп средних и только отчасти, может быть, господствующих классов»…

Луначарский идет еще дальше, указывая на национализм как на социальную силу, которая может сотрудничать с коммунизмом. «Может быть, кроме коммунизма в России есть еще настоящий подлинный буржуазный патриотизм, остаток жизненной силы индивидуалистических групп и классов? Если он есть, то он сгруппируется вокруг своеобразного знамени, выброшенного рыцарями «Смены вех»… Луначарский считает, что сменовеховцы могут надолго оказаться «спутниками коммунизма».

Однако роман большевиков (точнее, их части) со сменовеховцами продлится недолго. Слишком уж опасным казался «красный патриотизм» для «красных интернационалистов», ставящих превыше всего «мировую революцию» («Идеология национал-большевизма»).

Оптимизация СССР

Трудно сказать – к чему бы привел тандем Ленина и Троцкого, направленный против других руководителей партии. Не исключено, что революция приступила бы к пожиранию «своих детей» задолго до 1937 года. Но Ленин был тяжело болен, и ему трудно было заниматься политикой – даже и вполсилы.

Тем не менее Ленин успел сорвать «автономизацию» и навязал модель союза республик – вместо единой республики. И это произошло еще осенью 1922 года.

Сталин разумно уклонился от прямого боя с Лениным. Он понимал, что обязательно проиграет – авторитет Ленина был воистину запредельным, на что ему и указывал Л.Б. Каменев в записке, поданной во время заседания Политбюро: «Думаю, раз Вл. Ильич настаивает, хуже будет сопротивляться». И в самом деле, Сталин ничего бы не выиграл, но только подпортил бы свой имидж «верного ленинца». До этого у Сталина не было никаких серьезных трений с Лениным – в отличие от «Иудушки» Троцкого или, например, Зиновьева, который вместе с Каменевым выдал в октябре 1917 года план вооруженного восстания. Сталин вынужден был согласиться с созданием наднационального союза.

Будущее показало, что европейский пролетариат вообще не захотел никакой коммунистической революции. Но советское государство уже существовало как наднациональный союз республик. А такая форма объединения была весьма рискованной. Право на выход сработало как мина замедленного действия в «перестроечные» 80–90-е годы.

Возможно, проживи Ленин еще несколько лет, и он бы сам демонтировал СССР, превратив его в унитарную Российскую республику. Но он умер в 1924 году, после чего все его свершения стали восприниматься как нечто сакральное и не подлежащее и малейшей критике. В этих условиях ничего уже изменить было нельзя. Попробуй Сталин выступить против СССР, как его моментально обвинили бы в отходе от ленинизма. (Обвинения в этом и так звучали достаточно часто и звучно.)

Но Иосиф Виссарионович все-таки не смирился с создавшимся положением и попытался максимально оптимизировать сам СССР, приблизив его к унитарному государству. Кстати, уже и в 1922 году Сталин настоял на некоем компромиссе. Ленин требовал оставить СССР «лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов» («К вопросу о национальностях или об автономизации»). По сути, Ильич выступал за создание конфедерации, надеясь, что это облегчит присоединение к Союзу новых стран – европейских, азиатских и т. д. Тем не менее была выбрана более централистская модель. И если бы Сталин полностью согласился с Лениным, то Союз распался бы еще в 20-е годы – ведь никакой мировой революции не намечалось.

В 1936 году Сталин использовал новую Конституцию для укрепления единства страны. «Если раньше советская федерация, по сути, была договорной, но теперь она становилась конституционной, – пишет Д.О. Чураков. – В прежней Конституции СССР 1924 г. текст основного закона начинался с декларации о создании СССР и союзного Договора. В тексте «сталинской Конституции» ссылок на эти документы уже не содержалось. Тем самым они утрачивали свою силу. СССР становился единым государством. Соответственно этому изменялась и структура государственных органов. Вместо Всесоюзного съезда Советов, двухпалатного ЦИК СССР и его Президиума новый основной закон предусматривал образование Верховного Совета СССР и Президиума Верховного Совета СССР. Если раньше высшие органы формировались методом делегирования, то теперь они избирались на основании всеобщего, равного, тайного и прямого избирательного права. Тем самым высшие органы власти уже не сковывались местными руководящими элитами и могли отражать общенациональные интересы. По-новому распределялись и полномочия между союзным центром и республиками» («Сталинская национальная политика и решение русского вопроса в СССР в 20–30-е годы»).

И, наконец, самое главное. Сталин ликвидировал т. н. «национальные районы» и «национальные сельсоветы», которые обладали огромным удельным весом. «По данным на 1934 год, к категории национальных были отнесены каждый десятый район и каждый восьмой-десятый сельсовет в стране, – сообщает А.О. Вдовин. – Однако в Конституции СССР 1936 года эти нижние этажи советской федерации не были узаконены. К началу 40-х годов многие из них были расформированы, национальный статус нерасформированных уже не подчеркивался» («Российский федерализм как способ решения национального вопроса: история и современность»). Да уж, можно только представить себе – на сколько частей распалась бы страна в 1991 году, если бы эти самые национальные районы и сельсоветы продолжали существовать.

В среде русских националистов часто принято упрекать Сталина в том, что он так и не переформатировал СССР в единую Российскую Республику и тем самым сохранил ленинскую мину замедленного действия, заложенную под великой державой.

Безусловно, «сталинскую» РСФСР было бы развалить труднее, чем «ленинский» СССР. Но и только лишь. А развал как таковой был вполне возможен и случае реализации сталинского плана автономизации.

Вот Я.А. Бутаков пишет: «…распад СССР происходил исключительно в силу того статуса, которым республики пользовались на тот момент. Несмотря на наличие сепаратистских тенденций в некоторых автономиях, Российской Федерации удалось избежать судьбы Советского Союза, хотя одно время казалось, что и она последует по тому же пути. Однако именно статус республик в составе России как автономных не позволил их институтам самоопределиться на уровне независимых государств» («Кто запрограммировал распад СССР? Тайны сталинской национально-государственной политики»).

Да, Российская Федерация действительно сумела избежать распада – с большим трудом. Но ведь удельный вес национальных республик был в ней не таким уж и большим. А теперь представим себе, что в РСФСР входили бы – и Украина, и Белоруссия, и Молдавия, и Прибалтика, и Средняя Азия, и Закавказье. Разве это не усилило бы центробежные тенденции?

Мне могут возразить, что автономные республики не имели права на выход из состава России. Правильно, но в эпоху революционных перемен право приобретает весьма эфемерный характер. Разве Советский Союз распался в соответствии с нормами права? Поэтому отсутствие права на выход могло лишь замедлить сам процесс. Ну, пришлось бы идеологам сепаратизма чуть больше посидеть за письменным столом с тем, чтобы обосновать сам сепаратизм.

И вот еще один важный вопрос – к чему бы привел распад такой вот федерации? В 1991 году от СССР осталась РФ, которая все-таки была ядром исторической, «большой» России. (И в качестве такового может стать основой для создания новой державы.) Что ни говори, а это – огромная страна, занимающая одну восьмую часть суши и раскинувшаяся от Балтики до Тихого океана. А на что распалась бы «сталинская» РСФСР? Правильно – на сотню нацреспублик и «русских» областей. Последние выполнили бы ту роль, которую играла в 1990–1991 годах РСФСР, чье руководство принимало активное участие в демонтаже Союза. И весьма возможно, что областные «элиты» справились бы не хуже, а то и лучше, чем ельцинское руководство РСФСР. Конечно, последнее опиралось на мощную российскую вертикаль – и это было огромное преимущество. Но это же обстоятельство делало его уязвимым. «Прихлопнуть» один центр оппозиции, находящийся в Москве, было довольно-таки легко, а вот справиться с десятками таких центров по всей России – тут потребовалась бы основательная зачистка.

Демонтаж СССР как «творчество» бюрократов

Давно уже пора понять, что СССР пал не потому, что делился на союзные республики. (Хотя данное обстоятельство и облегчило распад, да и вообще принесло много управленческих проблем.) Великий Союз пал потому, что его общественный строй представлял собой некий социальный гибрид. С одной стороны, в стране не было частной собственности, и все принадлежало «народу». С другой стороны, все средства производства контролировала партийно-государственная бюрократия, выступая в роли этакого коллективного капиталиста. Такая половинчатость грозила взрывом. Рано или поздно, но партийно-государственные контролеры должны были захотеть стать полноправными собственниками. И в 80-е годы они этого захотели. При этом, понятное дело, региональные бюрократы захотели стать независимыми от центра. Распил общенародной собственности закономерно предполагал и распил единого государства – тут все взаимосвязано. И не так важно – какое административно-территориальное деление существовало бы на тот момент. Главное, что была всесильная администрация, которая по-любому использовала бы властный ресурс на местах.

Сталин в свое время приложил максимум усилий для того, чтобы сломать всевластие бюрократии, которую он называл «проклятой кастой». В середине 30-х годов он затеял крупномасштабную ротацию кадров, призванную ограничить влияние бюрократии и сделать ее подконтрольной – как государственному верху, так и народным низам. Существуют архивные данные, согласно которым Сталин и его окружение планировали провести именно альтернативные выборы в Верховный Совет. А уже после войны А.А. Жданов разработал новый проект программы партии. В нем предполагалось включить в управление СССР всех его граждан (само управление планировалось постепенно свести к регулированию хозяйственной жизни). Все они должны были по очереди выполнять государственные функции (одновременно не прекращая трудиться в собственной профессиональной сфере). По мысли разработчиков проекта, любая государственная должность в СССР могла быть только выборной, причем следовало проводить всенародное голосование по всем важнейшим вопросам политики, экономики, культуры и быта. Гражданам и общественным организациям планировалось предоставить право непосредственного запроса в Верховный Совет. Увы, каждый раз реформы наталкивались на ожесточенное сопротивление бюрократических кланов, в котором они и увязали. Сталин, конечно, сумел осадить бюрократические кланы, без чего не было бы элементарного единства государства. Но уничтожить бюрократизм, присущий СССР, он так и не смог. Для этого нужно было открыто заявить о сущности общественно-государственного строя, то есть выступить в роли революционера. Мало того, необходимо было также открыто выступить против «марксизма-ленинизма», составляющего идеологическую основу правящей партии. Дело в том, что в СССР мощь госбюрократии была многократно усилена мощью партийной номенклатуры. Более того, последняя подмяла под себя первую, осуществив сращивание партии и государства. При этом партийное чиновничество оправдывало свое господство вполне по-жречески. Оно ведь претворяло в жизнь «единственно верное учение», которое сулило всем народам небывалое, идеальное общество – коммунизм. Следовательно, и условия для жрецов такой вот «религии» должны быть созданы соответствующие. (Когда бюрократия окрепла совершенно и стала предельно коррумпированной кастой, то она избавилась и от своей партийной колыбели.)

Перед Сталиным было два пути. Первый – революционный. Он мог бы открыто выступить против утопической идеологии коммунизма и попытаться заменить ее прагматической идеологией национального социализма (сильное государство плюс социальная справедливость). Из этого вытекало бы требование поставить государство выше партии, а саму партию сосредоточить на идеологической работе. Как прагматику и государственнику, Сталину это подходило бы гораздо больше, чем коммунистическая утопия, предполагавшая отмену государства. (На XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году вождь заявил о том, что государству вовсе не нужно «отмирать».)

Подобная идеологическая реформация потребовала бы и развенчания Маркса с Лениным, как убежденных сторонников воплощения в жизнь коммунистической (безгосударственной) утопии. Вот тогда и было бы логичным потребовать переформатирования СССР в единую Российскую Республику. А требовать этого в условиях, когда марксизм-ленинизм имел статус официальной идеологии, было совершенно нелогичным. Сталина моментально обвинили бы в отходе от ленинской национальной политики и в попытке ликвидировать Союз. Сказав «А», нужно было бы сказать и «Б», и «В», и так далее. Иными словами – открыто отказаться от марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма.

Многие критики Сталина считают, что так и надо было сделать. Что ж, выдвигать радикальные требования задним числом – тут никакой смелости не надо. Бумага, как говорится, все стерпит. Но Сталин возглавлял страну, и ему надо было думать о том, как сохранить ее целостность. Декларативный отказ от коммунизма вызвал бы грандиозный политический конфликт. Многие до сих пор считают, что в 30-е годы у Сталина не было или почти не было никаких противников в партийно-государственном руководстве. Но такие представления – это вчерашний день исторической науки. В последнее время вышло множество работ, в которых доказывается, что даже и в 30-е годы внутри ВКП(б) существовали самые разные группы. Здесь особо стоит выделить монографию Ю.Н. Жукова «Иной Сталин». Наряду со сталинской «национал-большевистской» группой были регионалы – персеки областей и нацреспублик – со своими собственными местническими устремлениями (С. Косиор, И. Варейкис, П. Шеболдаев, Р. Эйхе, Р. Икрамов и др.). Были милитаристы, кучкующиеся вокруг Тухачевского, и т. д. Все они вели между собой ожесточенную политическую борьбу, которая вылилась в «большой террор» 1937–1938 годов. (Причем на репрессиях особо настаивали именно регионалы. Это видно хотя бы из выступлений на февральско-мартовском пленуме 1937 года.) Даже осторожные, закамуфлированные попытки Сталина ревизовать марксизм-ленинизм и провести необходимые национальные преобразования натолкнулись на ожесточенное сопротивление самых разных групп, слоев и структур. А что произошло бы, призови Сталин отказаться от марксизма-ленинизма? Скорее всего – вторая гражданская война, которую мы бы уже не вынесли. (Собственно говоря, «большой террор» и был «маленькой» гражданской войной.)

Но даже и после репрессий, даже и после войны партократия никогда бы не сдала своих позиций без боя. И этот бой мог бы стоить нам целого государства.

Сложная машина

Многие русские патриоты критикуют Сталина за создание новых союзных республик – Казахстана и Киргизии, а также ликвидацию Закавказской Федерации. Они обращают внимание на то, что сталинская политика вела к созданию некоей этнической чересполосицы. А между тем если разобраться, то вместо минуса тут заметен весьма жирный плюс.

Начнем с Казахстана и Киргизии. Сталин уделял огромное внимание равновесию в национальных отношениях. Он не хотел, чтобы тюрко-мусульманские республики обладали слишком уж большим весом в РСФСР, которая была прежде всего великорусским ядром державы. Сталин понимал, что в будущем пантюркисты или же религиозные фундаменталисты могут попытаться создать внутри России грандиозный полюс напряженности. Кстати, небезызвестный тюркский «национал-коммунист» и ответственный работник наркомнаца М. Султан-Галиев как раз и выдвигал проект создания внутри РСФСР четырех образований с главенством тюркского элемента – Урало-Поволжской федерации, Общекавказской федерации, Казахской республики и «Туранской» республики, включающей в себя республики Средней Азии.

Также кстати – представим себе, что в 1991 году в РСФСР, кроме Татарстана, Башкортостана и мусульманских республик Северного Кавказа, были бы еще Казахстан с Киргизией. Думается, что вот тогда-то РФ и пришел бы конец. И так ведь все висело на волоске.

Теперь о ликвидации Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики (ЗСФСР). Это наднациональное образование имело некоторые плюсы (в плане улаживания противоречий в сложнейшем регионе). Но конфликтный его потенциал все-таки очевиден. Столь гигантское образование легко могло бы вступить в конфронтацию с центром. А если учитывать, насколько сильно было влияние региональной бюрократии, то это противостояние становилось попросту неизбежным. К слову сказать, в 1930 году персек Закавказского комитета партии в. Ломинадзе создал довольно-таки сильный антисталинский блок. Причем сам он, будучи скорее левым, действовал в союзе с предсовнаркома РСФСР Н. Сырцовым, симпатизирующим Бухарину. Блок носил явно региональный характер. В случае же серьезных межнациональных конфликтов ЗСФСР вряд ли смогла бы сдержать центробежные устремления в регионе. Ну что оно значило бы, отвернись от него три закавказские республики – Грузия, Армения или Азербайджан? Вообще же этнонациональная общность всегда будет сильнее общности территориальной. История давала уже не один урок на эту тему.

Роспуск ЗСФСР вполне укладывался в логику сталинской политики разукрупнения регионов, которую он проводил в 30-е годы. И эта политика была архиправильной и своевременной. Дело в том, что в предшествующее десятилетие сложились мощные региональные центры силы. Лидеры местных парторганизаций воспользовались тем, что ЦК погряз во внутрипартийной борьбе, и сумели под это дело создать нечто вроде красного феодализма. Именно тогда в РСФСР были ликвидированы губернии, а на их месте возникли гигантские края. Их насчитывалось 14, и они по своей мощи вполне были сопоставимы с союзными республиками. Не случайно же их руководители частенько вступали в конфронтацию с руководителями республик. Так, в 1926–1929 годах шли ожесточенные споры между украинскими и сибирско-уральскими лидерами по поводу того, где строить стратегически важные металлургические комбинаты. А в 1934 году самарское руководство взяло да и завернуло составы с хлебом, направленные в Среднюю Азию.

Но, несмотря на все разногласия, регионалы были едины в своем стремлении подчинить себе центр. Так, во время XVII съезда (1934 год) группа регионалов («местных» и «национальных») попыталась сделать генсеком ленинградского лидера С.М. Кирова. (На протяжении 30-х годов Сталин постоянно ослаблял позиции местной бюрократии, разукрупняя региональные парторганизации.) В свете всего этого ликвидация наднациональной ЗФ представляется вполне обоснованной. Сталин ликвидировал еще одну феодально-бюрократическую вотчину – и только.

Почему русские оказались в другой республике?

И, наконец, об этнической чересполосице. Сталина любят упрекать в том, что он передавал земли, населенные одним народом, в состав республик, где «титульной» нацией был другой народ. Так, многие националисты не могут простить ему передачи в состав Казахстана русских областей. Очень характерно, что в основе всей аргументации находится указание на события недавнего времени. Дескать, посмотрите, что стало – русские оказались в составе другого государства. А вот если бы не было передачи земель…

Получается, Сталин должен был исходить из того, что СССР обязательно развалится и надо подумать о том, как бы этот процесс сделать оптимальным? Так по этой логике ему нужно было сразу распустить Союз.

Сталин же думал о том, как оптимизировать то, что было в наличии. «Чересполосное» проживание разных народов он рассматривал как залог сохранения и укрепления единства. Так, проживание русского большинства в Казахстане прикрепляло к стране и эту республику, и весь макрорегион («Туркестан»). При этом сами русские вовсе не находились в каком-либо приниженном положении. Именно при Сталине была введена практика, когда вторым секретарем ЦК национальной компартии в обязательном порядке назначался русский – причем именно из Москвы. Таким образом укреплялось единство страны, а русское население получало прямую поддержку из столицы. В этих условиях никому и в голову не могло прийти хоть как-то тронуть русских, нарушить их права.

К слову, Сталин не считал сложившееся при нем положение полностью оптимальным. Он считал необходимым провести важную административную реформу, предоставив русским, находящимся вне РСФСР, свои национально-политические образования. Исследователь А. Чичкин сообщает: «Сталиным было запланировано усиление, что называется, русско-славянского фактора в ряде республик, а именно – создание в 1953–1954 гг. русских национально-автономных округов в Латвии (с центром в Даугавпилсе, которому должны были вернуть русское название «Двинск»), на северо-востоке Эстонии (с центром в Нарве), в северо-восточном Казахстане (с центром в Усть-Каменогорске), Закарпатской автономной области, где в тот период преобладали родственные русским православные русины. Причем последний проект многие вовлеченные в это сталинское решение небезосновательно называли «Новая Закарпатская Русь» («Чего не позволили Сталину?»).

Возразят, что окончилось-то все жуткими межнациональными конфликтами. И чересполосица сработала в режиме взрыва. Но тут уже надо спрашивать не со Сталина, а с тех, кто продолжал его дело. Иосиф Виссарионович исходил из того, что в стране могут возникнуть некоторые разногласия между национальными республиками и центром. Это был бы кризис, но – в пределах нормы. И для его преодоления как раз и нужна была система «сдержек и противовесов» (этническая чересполосица). Но произошел не просто кризис, а демонтаж государства усилиями самих же властных элит. И если бы Сталин исходил из такой перспективы, то ему вообще незачем было бы заниматься укреплением государства. Представьте себе, что ученый создает сложную машину, которую потом взрывают его недалекие коллеги.

Что же, надо винить создателя за сложность изобретенной машины?

Можно, конечно, проехаться по поводу того, что политический лидер отвечает за своих последователей. Но не следует забывать о том, что не Сталин создавал большевистскую партию и не Сталин управлял страной в первые годы советской власти. Он вынужден был иметь дело с тем, что возникло в буре революции и Гражданской войны. И что ни говори, а Сталин сделал очень многое – в плане преобразования ленинско-троцкистской, интернационалистской системы.

Да и к тому же – русские в странах ближнего зарубежья еще скажут свое веское слово. Если в России всерьез займутся реинтеграцией, то мы еще увидим многие преимущества сталинской национальной политики.

Глава 5

Советский ответ на русский вопрос

Ленин и русофобия

Время от времени среди русских патриотов вспыхивает дискуссия на тему положения русского народа в СССР. Оценки здесь чаще всего даются полярные. Большинство спорящих утверждает, что русских в СССР угнетали и притесняли. Ну а меньшинство глубоко уверено, что советские времена были «звездным часом» для русского народа. Как представляется, не правы и те и другие.

Рассуждая об СССР, нужно исходить из того, что это было очень противоречивое образование. С одной стороны, в советское время существовала империя, объединяющая разные народы в рамках достаточно централизованного государства. С другой же стороны, Союз был идейно-политической конструкцией, которую создавали под проект «Мировая революция». Эта двойственность и отражается в нынешних спорах. Одни патриоты «схватывают» державное начало СССР, а другие – интернационалистское. Отсюда – и полярность оценок.

Критикуя СССР, патриоты обычно ставят в центр всего политику Кремля в отношении России и других союзных республик. Утверждается, что Россия, а значит, и русский народ, выступали в качестве донора других союзных республик. (Исключение делается разве что для Украины и Белоруссии.) При этом русских очень часто представляют угнетенной нацией, принесенной в жертву молоху интернационализма.

Так ли это? Действительно, мотивы принесения России и русских «в жертву» были очень сильны в первые годы советской власти. Чего стоит один только образ «вязанки хвороста, брошенной в костер мировой революции»! Не был чужд этих мотивов и Ленин. «Вождь мирового пролетариата» называл русских нацией, «великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда». Поэтому, отмечал он, интернационализм со стороны такой нации должен состоять не только в обеспечении равенства. Нужно еще и неравенство, которое «возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактической…» («К вопросу о национальностях или об автономизации»).

Вообще для Ленина была характерна некоторая русофобия, которая время от времени выплескивалась – и в личных разговорах, и в публичных выступлениях. Причем до революции Ленин еще пытался как-то «заигрывать» с русским патриотизмом. Примером такого заигрывания стала его знаменитая статья «О национальной гордости великороссов», на которую так любят ссылаться русские национал-коммунисты. Кое-кто даже считает ее образчиком патриотизма. Действительно, начало статьи выдержано в духе едва ли не националистическом: «Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем, чтобы ее трудящиеся массы (т. е. 9/10 ее населения) поднять до сознательной жизни демократов и социалистов… И мы, великорусские рабочие, полные чувства национальной гордости, хотим во что бы то ни стало свободной и независимой, самостоятельной, демократической, республиканской, гордой Великороссии… И мы вовсе не сторонники непременно маленьких наций; мы безусловно, при прочих равных условиях, за централизацию и против мещанского идеала федеративных отношений».

Но вот что обесценивает весь этот пафос – Ленин любит все то «русское», что идет наперекор истории России и русской государственности: «Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: «жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы». Откровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать об этих словах… Мы полны чувства национальной гордости, и именно поэтому мы особенно ненавидим свое рабское прошлое (когда помещики дворяне вели на войну мужиков, чтобы душить свободу Венгрии, Польши, Персии, Китая) и свое рабское настоящее… Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великорусов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом, начал свергать попа и помещика».

Понятно, что Ленин здесь просто-напросто использует патриотизм для того, чтобы оправдать революционность. При этом сам патриотизм искажается и усекается, низводится до радикализма, опирающегося на кое-какие национальные традиции.

Но вождь мирового пролетариата долго на этой точке зрения не задержался. Очень скоро он отбросил любые заигрывания с русским патриотизмом, переходя к его тотальному отрицанию. Сами же русские стали восприниматься им как классово однородное сообщество, на котором лежит ответственность за порабощение народов. «Русофобия Ленина, – замечает А.Н. Севастьянов, – получила свое концептуальное оформление в ряде высказываний, в которых он, отступив от марксистского классового подхода по отношению ко всем общественным явлениям, перешел по отношению к великорусам на этническую (национальную) парадигму и стал рассматривать их как нечто классово-единое: вместо тезиса об эксплуатации трудящихся капиталистами и об интернациональном единстве рабочего класса всех наций он выдвинул тезис о великороссах как «угнетающей нации» и стал говорить о праве на самоопределение «всех угнетенных великороссами наций» («Ленина – в могилу!»).

Еще в 1916 году в статье «О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме» Ленин пишет: «Рабочие угнетающей нации до известной степени участники своей буржуазии в деле ограбления ею рабочих (и массы населения) угнетенной нации… Рабочие угнетающих наций всегда воспитывались и школой, и жизнью в духе презрения или пренебрежения к рабочим угнетенных наций. Например, всякий невеликоросс, воспитывавшийся или живший среди великороссов, испытал это». Так, на VII (апрельской 1917 го-да) конференции РСДРП(б) Ленин заявил: «Никто так не угнетал поляков, как русский народ».

Там же Ильич выдал еще один замечательный перл:

«…мы, великороссы, угнетающие большее число наций, чем какой-либо другой народ… должны подчеркивать свободу отделения…» В июне 1917 года Ленин публикует статью «Украина», в которой есть такой вот пассаж: «Проклятый царизм превращал великороссов в палачей украинского народа». Далее же возник «образ истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника» («К вопросу о национальностях или об «автономизации»).

Как можно легко заметить, русофобия Ленина вытекала не из марксизма, она имела гораздо более глубинные основания. Впрочем, вряд ли было бы правильным выводить ее из «нерусскости» Ленина. Показательно следующее высказывание Ленина, сделанное во время разговора с Горьким. На вопрос – жалеет ли он людей, «самый человечный человек» заявил: «Умных жалею. Умников мало у нас. Мы – народ по преимуществу талантливый, но ленивого ума. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови». Вот это «мы» показывает, что Ленин себя от русских не отделяет и даже признает какую-то талантливость, но в целом оценивает их пренебрежительно («ленивый ум» – показатель второсортного интеллекта). То есть ленинская русофобия внутренняя – такая же, как у Бухарина. И тут остается только согласиться с русским философом Г.П. Федотовым, который отмечал, что Ленин национален потому, что максимально оторван от почвы. Точно так же от нее была оторвана и большая часть русской интеллигенции, увлеченная различными западными идеями и в силу этого максимально отчужденная от «примитивной» русскости. Ленинская русофобия, как и его марксизм, вытекает именно что из западничества, основанного на восхищении перед европейско-американским прогрессом. И это подтверждается еще одним определением: «Русский человек – плохой работник по сравнению с передовыми нациями» («Очередные задачи Советской власти»).

Для Ленина русские – носители «азиатского варварства», которое всегда так пугало «просвещенную» Европу. «Ленин был типичным российским интеллигентом, ориентированным на Запад, но на наиболее радикальное течение европейской мысли – на марксизм, – пишет М. Антонов. – Он считал, что русский рабочий много хуже немецкого, английского или французского, но азиат был еще хуже. Слово «азиатчина» было у Ленина синонимом отсталости и некультурности… Почему Ленин и его окружение считали Россию дикой страной? Потому что это было общее понимание своей страны русской интеллигенцией, которой были присущи (как это хорошо показали авторы знаменитого сборника «Вехи») космополитизм, атеизм и ненависть к российской государственности. Поэтому им и в голову не могло прийти, что русский народ обладает своей, притом высочайшей, культурой, просто она не похожа на ту западноевропейскую культуру, которая для нашей интеллигенции была эталоном. (Ленин даже не нашел других поводов для «национальной гордости великороссов», кроме того, что Россия дала несколько видных борцов за свободу.) Даже после революции Ленин едва ли не в каждой своей значительной работе сетует на отсталость и некультурность России: «мы страдаем от того, что Россия была недостаточно развита капиталистически»; «мы спотыкаемся о недостаточную культурность масс». В Германии и даже в Венгрии якобы гораздо выше общий культурный уровень, более значительна и прослойка пролетариата, а также инженерно-технического персонала, и т. п. О «дикости» России свидетельствовали и бытовые факты, например, когда Зимний дворец был взят, он был не только разграблен, но и загажен, хотя канализация в нем работала. То, что это было не просто проявлением дикости, а своего рода местью бывшим угнетателям, не сразу пришло в голову вождю» («Капитализму в России не бывать»).

Между тем «отсталая» Россия привлекала Ленина своей «варварской» энергией, которую можно было бы использовать для разрушения «старого мира» и которая могла дать революционный импульс для других стран. К тому же она могла быть потрачена и на подъем национальных окраин, которые русские якобы угнетали. Ленин, в данном плане, отказывается видеть какие-либо классовые различия внутри русской нации – он видит их только там, где можно натравить одних русских на других, пробудив энергию радикализма. Нет, русские, в ленинской оптике, настолько реакционны, что здесь и угнетаемые низы тесно спаяны с угнетающими верхами и выступают в качестве угнетателей. У Ленина русские – это народ «держиморд», которые угнетают всех вокруг не столько в силу передовой буржуазной «культурности» (как передовые нации колониального Запада), сколько в силу отсталости. Поэтому им, по мысли этого пламенного интернационалиста, нужно каяться и платить, но никак не воспринимать себя в роли революционных культуртрегеров.

В таком же ключе рассуждал и Бухарин, который также требовал, чтобы «мы в качестве бывшей великодержавной нации поставили себя в положение более низкое по сравнению с другими». Тут уже шел разговор о том, чтобы выплачивать дань ранее «угнетенным» окраинам, каясь за свои «национальные грехи».

Не дань, но помощь

Но с такой постановкой вопроса были согласны далеко не все руководители. К примеру, Сталин заявлял: «Говорят нам, что нельзя обижать националов. Это совершенно правильно… Но создавать из этого новую теорию о том, что надо поставить великорусский пролетариат в положение неравноправного… – это значит сказать несообразность».

Кстати, показательно, что по мере усиления позиций Сталина в ВКП(б) все меньше разоблачали «великодержавный» русский уклон, зато все больше обращали внимания на уклоны «местные». Наконец, «русский шовинизм» практически оставили в покое. Зато местными национализмами занялись всерьез. На XVII съезде ВКП(б) в 1934 году Сталин сделал следующее заявление: «Спорят о том, какой уклон представляет главную опасность, уклон к великорусскому национализму или уклон к местному национализму?.. Главную опасность представляет тот уклон, против которого перестали бороться и которому дали таким образом разрастись до государственной опасности. На Украине еще совсем недавно уклон к украинскому национализму не представлял главной опасности, но когда перестали с ним бороться и дали ему разрастись до того, что он сомкнулся с интервенционистами, этот уклон стал главной опасностью». По сути, вождь четко обозначил, что основная угроза исходит именно с мест. И борьба с этой угрозой велась очень и очень жестко.

Вот что пишет историк В.З. Роговин: «В 1928–1929 годах «за участие в антипартийной группировке Султан-Галиева» был исключен из партии ряд руководящих работников Татарской АССР и Крымской АССР. «Султан-галиевцы» были обвинены в связях с пантюркистским движением за рубежом и даже с генеральными штабами некоторых зарубежных стран… В 1930–1931 годах волна репрессий против «национал-уклонистов» прокатилась по Белоруссии, где были арестованы один из секретарей ЦК, несколько наркомов и другие руководящие работники республики. Им вменялась в вину связь с организацией «Союз освобождения Белоруссии», по делу которой было осуждено 86 деятелей белорусской науки и культуры. Толчок репрессиям в Казахстане был дан телеграммой Сталина секретарю Казахского крайкома Мирзояну, требовавшей «сосредоточить огонь против казахского национализма и уклонов к нему». На XVII съезде ВКП(б) Ярославский сообщил, что со времени предыдущего съезда только в 13 республиканских, краевых и областных организациях было исключено из партии за «националистические уклоны» 799 человек. Основная часть из них пала на Украину, где, по словам Сталина, националистический уклон разросся до государственной опасности и «сомкнулся с интервенционистами» («Сталинский неонэп»).

Иосиф Виссарионович, как и все большевики, выступал за «догоняющее» развитие окраин. Но только акценты он расставлял по-иному, нежели Ленин и Бухарин. На XIII съезде РКП(б) в 1924 году он заявил: «…нужна действительная, систематическая, искренняя, настоящая пролетарская помощь с нашей стороны трудящимся массам отсталых в культурном и хозяйственном отношении национальностей. Необходимо, чтобы, кроме школ и языка, российский пролетариат принял все меры к тому, чтобы на окраинах, в отставших в культурном отношении республиках, – а отстали они не по своей вине, а потому, что их рассматривали раньше как источники сырья, – необходимо добиться того, чтобы в этих республиках были устроены очаги промышленности».

Вот «помощь» – это уже совсем другое слово, и тут уже заметен иной смысл. Выравнивать развитие разных регионов державы было необходимо. И не с точки зрения альтруизма, но из элементарно прагматических соображений. Собственно, на это и указывал Сталин, когда отмечал, что национальные меньшинства «занимают наиболее нужные для хозяйственного развития районы и наиболее важные с точки зрения военной стратегии пункты». В самом деле, стране предстояла индустриализация, и нельзя было допустить наличие в ней огромных регионов, сильно отстающих от Великороссии. Это было опасно хотя бы уже и в плане военно-политическом. Так, среднеазиатские регионы «подпирали» Россию с юга, что делало их крайне привлекательными для разного рода внешних недоброжелателей. Это Англия могла позволить себе держать разные колонии в состоянии отсталости. Они находились от нее на существенном отдалении и были важны с точки зрения геоэкономики. Но СССР представлял собой единый территориально-пространственный комплекс. Брошенные, депрессивные регионы могли бы стать источником постоянных волнений, искусно раздуваемых извне.

Необходимость освоения Средней Азии и Казахстана стала особенно очевидной с началом Великой Отечественной войны. Там нашли убежище миллионы людей, спасавшихся от агрессора. Один Узбекистан принял миллион беженцев. Огромное значение имела и эвакуация промышленных предприятий. Только в первые три месяца войны сюда было эвакуировано 308 крупных заводов. Совершенно очевидно, что для эвакуации, размещения и функционирования необходимо было наличие хоть сколько-нибудь развитой инфраструктуры.

Кстати, о Средней Азии. В СССР поднимали национальные окраины, но с них же и требовали. И это весьма точно подметил С. Кара-Мурза:

«…Шафаревич обращается к образу крови. Он напоминает, что во время войны были убиты 1 русский из 16 и 1 узбек из 36. Что означает этот намек? Узбекам по тайному приказу Сталина давали бронь?.. Шафаревич уводит от сравнения, которое так и напрашивается: сколько узбеков было убито в Первой мировой войне? Он умалчивает о том, что только при советском строе была создана возможность расширить воинскую повинность на нерусские народы. А в царской России узбеки были невоеннообязанными. Попытка привлечь мусульман Средней Азии и Казахстана во время Первой мировой войны даже к тыловым работам вызвала волнения и восстания. И вот, вместо того, чтобы напомнить, что в 1941–1945 гг. каждый погибший узбек или казах «заместил» русского, И.Р. Шафаревич разжигает темную ревность» («Советская цивилизация»).

Чрезвычайно важно обратить внимание и вот на какую вещь. Поддержка окраин происходила во многом за счет РСФСР, но ведь русские жили и за ее пределами. Поэтому поддержка касалась и их самих. В республиках Кавказа и Средней Азии большинство рабочих и инженеров составляли именно русские. Многие ехали в республики по так называемому оргнабору в «добровольно-принудительном» порядке. Однако ехали они туда не с пустыми руками и не на пустое место. Им давали подъемные и обеспечивали жильем. Да и заработки были весьма приличными. Далеко не каждый оставшийся мог рассчитывать на такие условия.

Недавно в блогосфере разгорелась очередная дискуссия на тему «Русские в СССР». Один из блогеров (neznaika_nalune) высказал такое любопытное наблюдение: «Вообще-то мне доводилось бывать в 70-е и 80-е в промышленных поселках в Узбекистане, населенных почти исключительно русскими (украинцами, татарами и т. д.) рабочими и специалистами. Мне совсем не казалось, что их кто-то угнетал. Условия там были весьма неплохие – хорошие квартиры, плюс обычно еще дом-дача с большим садом, инфраструктура, снабжение намного лучше, чем у нас в Самаре. Искусственное озеро посреди пустыни, в котором можно купаться почти круглый год».

Мне сразу же вспомнился разговор с одним «функционером» национально-патриотического движения – выходцем из Казахстана. Мы с ним дискутировали примерно на ту же тему, и я привел стандартный аргумент – дескать, окраины поднимались за счет России. На это он мне ответил, с большой горечью, примерно следующее: «Такие, как вы, совершенно не учитывают интересы русского населения на окраинах. В Казахстане я жил в русском колхозе, который пользовался всемерной поддержкой. Теперь, конечно, этого нет и в помине». То есть, как видим, не все так уж и просто.

Губительная инерция

При этом надо четко представлять себе, что одна и та же политика в разные исторические периоды приводит к разным последствиям. В 30–40-е годы нужно было развивать окраины, оказывая им всестороннюю помощь. Однако в 50-е годы ситуация изменилась. Русские создали на окраинах базу, необходимую для самостоятельного развития. Теперь можно было сворачивать помощь и требовать от республик приложения собственных усилий.

Но бюрократии это показалось слишком хлопотным. Зачем что-то менять в национальной политике, когда можно и дальше использовать необъятную РСФСР? В результате поддержка окраин превратилась из временной меры в постоянную политику. Вряд ли тут стоит искать какую-то сознательную русофобию, скорее нужно говорить о бюрократической инерции. Объективно же политика кормления окраин за счет России наносила сильный удар по русским, большинство которых все-таки проживало в РСФСР.

Факт есть факт – в СССР существовал особый, льготный бюджетный режим для Закавказья, Казахстана, Средней Азии. Так, им полагались очень высокие (порой до 100 %) отчисления от налога с оборота (это был основной источник бюджетных поступлений). Кроме того, южные республики получали 100 % подоходного налога с населения. А вот Россия никогда не получала более 50 %. Зато из ее бюджета регулярно изымались огромные средства, которые и направлялись в республики в виде дотаций.

Диспропорции были особенно заметны в области сельского хозяйства. «Закупочные цены на одну из основных производимых в РСФСР сельскохозяйственных культур – картофель не восполняют даже затрат на его производство. В хозяйствах Нечерноземья себестоимость центнера картофеля составляет 9 руб. 61 коп., а сдают его государству по 6 руб. 06 коп., – писала еще в перестроечные времена Г.И. Литвинова. – Убыточно также производство льна и другой производимой на территории РСФСР сельхозпродукции. Вместе с тем цены на хлопок, рис, чай, цитрусовые и другие производимые в южных республиках культуры, дают возможность их производителям получать достаточно высокие доходы. Достаточно такого сравнения. Производство картофеля и цитрусовых требует почти одинаковых затрат труда, поэтому и цены на них во всем мире почти одинаковы, либо различаются в два-три раза, и только в СССР это различие 20–35-кратное: картофель стоит в 20 (по сравнению с апельсинами) или 35 (по сравнению с лимонами) раз дешевле, чем цитрусовые. Налоговая политика по-прежнему остается наименее благоприятной для РСФСР» («К вопросу о национальной политике»).

«Интересно, что неэквивалентный межреспубликанский обмен хитро маскируется деформированной системой цен, в которой цены на продукты российского вывоза занижены во много раз, – писал в начале 90-х годов Д. Ленденев. – Так, например, по данным Госкомстата, разница между объемами ввоза и вывоза продукции в РСФСР в отечественных ценах в 1988 году составила минус 33,32 млрд рублей. Если же перейти на мировые цены, то РСФСР оказывается единственной союзной республикой с положительным сальдо (30,8 млрд инвалютных рублей)!» («Что ждет Россию!»).

Приводились и такие цифры – в результате неэквивалентного обмена Россия ежегодно теряла 70 миллиардов рублей – при том, что общенациональный доход СССР равнялся 625 миллиардам рублей. Не удивительно – к примеру, цены на российское сырье, поставляемое в республики Прибалтики, были ниже на 40 % по сравнению с мировыми.

В то же самое время контроль над союзными республиками постепенно ослаблялся. При Сталине было взято за правило назначать вторым секретарем ЦК союзных компартий именно русского. Этот секретарь был чем-то вроде наместника, тщательно контролирующего ситуацию.

Вот, например, как с этим обстояли дела в 1979 году в 12 неславянских республиках (данные Ежегодника Большой советской энциклопедии. М., 1980).

Но при Брежневе местные кланы становились почти всесильными. Таким образом и «помощь» республикам становилась совсем уж абсурдной и более напоминала плату за лояльность.

Тем не менее критика позднесоветского альтруизма за счет русских часто перехлестывает через край, как бы обесценивая аргументы. Так, в свое время Кара-Мурза писал: «Вот как И.Р. Шафаревич доказывает на цифрах, что советская власть притесняла русских: «В 1973 г. на 100 научных работников имелось аспирантов: среди русских 9,7 человека, туркмен – 26,2, киргизов – 23,8. Таков же был и уровень жизни…» Попробуйте это растолковать. Кто здесь русские, кто туркмены – аспиранты или научные работники? Зачем такой сложный показатель? Есть же попpоще: в 1985 г. в РСФСР было 68 тысяч аспиpантов, а в Туpкмении 496 – в 130 pаз меньше. Русских кандидатов наук в 1982 г. было 257 265, а туркменов 1511 – в 170,3 раза меньше, чем русских. Среди докторов наук в 1982 г. русских было в 251 раз больше, чем туркменов, в 1987 г. в 223 раза больше. Но главное, как из всего этого вывести идею о дискриминации русских в науке? Всю науку в СССР заполонили туркмены? В 1970 г. в РСФСР была 631 тыс. научных работников, а в Туркмении 3,6 тыс. (из них больше половины русских)» («Советская цивилизация»).

Российская республика и красный глобализм

Никуда не уйти от того факта, что РСФСР была принижена и в политическом отношении. Ее лишили многих институтов, которые имели в своем распоряжении другие республики. Так, Россия не имела своей компартии, Академии наук и т. п. И это, конечно, давало повод для обид и создавало почву для политического конфликта. Во время перестройки на приниженное положение России указывали не только патриоты, но и демократы. И вот же какая «ирония судьбы» – созданная все-таки Компартия РСФСР оказалась в оппозиции к ельцинскому руководству России, которое пафосно вещало о «возрождении России».

Кстати, о Российской компартии. Вопрос о ее создании поднимался еще задолго до начала перестройки. За РКП ратовала «ленинградская группа», руководители которой (А.А. Кузнецов, Н.А. Вознесенский, М.Н. Родионов) были репрессированы в 1949 году. В патриотической среде принято сочувствовать «ленинградцам» и считать их «русской партией», разгромленной «антинациональной» бюрократией. При этом совершенно не просчитываются все последствия образования РКП. Вместе с ней возник бы гигантский партаппарат, равновеликий аппарату КПСС. Далее началась бы борьба между двумя могущественными центрами, которая закончилась бы развалом СССР. Собственно говоря, это мы и наблюдали в 1990–1991 годах, только тогда власть уже была не у партийных, а у государственных структур.

Дело-то было не в том, что РСФСР лишили своей компартии. Неверным был сам подход к национально-государственному строительству. По своей территории и экономическому потенциалу РСФСР превосходила все союзные республики, вместе взятые. Но ее сделали всего лишь одной из республик, искусственно принизив роль и значение этого огромного государственно-политического образования. За это надо сказать большое «спасибо» пламенному интернационалисту Ленину, который грезил о «земшарной республике Советов». Вряд ли здесь нужно искать какие-то коварные происки русофобов. Ленин воплощал в себе интернационалистическую тенденцию советизма. И он, пользуясь огромным авторитетом, принес Россию в жертву своим глобалистским замыслам, которые так и не осуществились.

Инерция от этого красного глобализма сохранилась даже после решительного разгрома сторонников мировой революции в 20–30-х годах. Сталин, покончивший с леваками, был еще достаточно осторожен в области внешней политики. Однако при Хрущеве и особенно при Брежневе началась какая-то «феерия красок». СССР поддерживал множество «прогрессивных» режимов и движений в странах «третьего мира». Это не говоря уже о западных компартиях, которые снабжались даже в странах, где их мало кто поддерживал. К примеру, Компартии США, которая насчитывала всего-то десять тысяч членов, давали около трех миллионов долларов в год. А всего компартиям Запада отваливалось 200 миллионов ежегодно.

Советской власти, как известно, это мало чем помогло. СССР пал в результате внутренних противоречий. (Хотя его падению, конечно же, изрядно поспособствовал Запад.) И многочисленные «симпатизанты» в критический момент оказались совершенно бесполезными. А ведь те огромные средства, которые утекли к разным западноевропейским «мечтателям» и афро-азиатским «марксистским племенам», могли бы потратить на модернизацию экономики, подъем Нечерноземья, освоение Сибири и т. д. И не нужно было бы поддерживать союзные республики за счет России.

Однако для этого нужно было отказаться от инерционного, бюрократического интернационализма. Но как это было сделать без наличия некоего центра силы, альтернативного бюрократии? Была в СССР «русская партия», объединяющая самых разных людей – от партфункционеров до национал-диссидентов. Однако она была слишком уж завязана на бюрократии и не смогла переформатироваться в самостоятельную политическую силу.

Представляется, что говорить о русофобии и угнетении русских не приходится. (Как, впрочем, и о каком-то их процветании.) Вообще, с конца 30-х годов костяк руководящих кадров составляли русские. Л.И. Брежнев, А.Н. Косыгин, Д.Ф. Устинов, М.А. Суслов – это все русские. Как и М.С. Горбачев с А.Н. Яковлевым и Е.К. Лигачев с Б.Н. Ельциным.

Правда, в последнее время принято этак презрительно разводить по разные стороны русских и «советских». Однако же это очень опасная технология, которая может сработать против русского народа. Ведь всегда найдутся люди, которые вкрадчиво зададут вопрос: «А почему же среди высокопоставленных советских большинство составили именно русские?»

Сработал старинный наш бюрократизм, который и до революции не отличался особой креативностью. Бюрократия – это исполнительная прослойка, призванная претворять в жизнь решения, принятые кем-то иным (монархом, буржуазией, аристократией). И когда ей доводится принимать решения самой, то она делает все для того, чтобы упростить их выполнение. Бюрократия ищет легких путей, а таковых в управлении государством быть не может. Вот и появляются у нее мысли о том, что легче отнять чуток у «большого» народа и передать народам «поменьше». Типа «от большого немножко – не грабеж, а дележка». Этот принцип и сделали долгосрочной стратегией.

Глава 6

Великая Октябрьская военная революция

Партия «красного национализма»

Принято считать, что Октябрьская революция 1917 года была делом рук исключительно левых радикалов-интернационалистов – большевиков, а также их попутчиков – левых эсеров, левых меньшевиков, анархистов и т. д. Между тем база октября была гораздо более широкой. Важную роль в октябрьских событиях сыграла армейская верхушка, настроенная националистически. Военная элита России часто пыталась играть ведущую политическую роль. Здесь нужно вспомнить и о гвардейских переворотах XVIII века, и о декабристах. Много написано о «заговоре генералов» (начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего М.В. Алексеева, командующего Северо-Западным фронтом Н.В. Рузского и др.), ставшего важнейшей составляющей Февральского переворота 1917 года. В то же время практически не рассмотрена роль военной верхушки в осуществлении переворота Октябрьского.

Сегодня следует говорить о наличии некоей элитарной военной партии, стоявшей на позициях «красного национализма». Эта партия сознательно поддержала большевиков, надеясь на установление национальной военной диктатуры.

Исследователь О. Стрижак пишет: «Вы помните паническую записку Ленина 24 октября 1917 года? – «Теперь все висит на волоске», «Нельзя ждать!! Можно потерять все!!» Далее у Ленина две совершенно загадочные фразы: «Кто должен взять власть? Это сейчас неважно… Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия». Ленин, выясняется из записки, напуган «удалением Верховского». Кто такой Верховский? Почему – «неважно, кто возьмет власть»? Генерал-майор А.И. Верховский был военным министром и одной из главных фигур в заговоре против Временного правительства. 20 октября Верховский в ультимативном докладе правительству потребовал немедленного заключения перемирия с Германией и Австро-Венгрией и демобилизации вконец разложенной армии» («Генералы в Октябре»).

Добавлю, что главным оппонентом Верховского в армейской среде был генерал А.И. Духонин, трагически погибший в декабре 1917 года. Он выдвигал проект создания принципиально новой – «Русской народной армии». Предполагалось создать ее на добровольческой основе, причем исключительно на деньги Англии и Америки. Любопытно, что весной 1918 года Троцкий создавал некую «Народную армию», которая должна была воевать с Германией на стороне Англии и Франции. Красный военачальник И.И. Вацетис, бывший в свое время командиром Латышской стрелковой дивизии, вспоминает: «Войска эти считались аполитичными, составленными на контрактовых началах». Не исключено, что Троцкий пытался реализовать все тот же самый «проект Духонина», крайне выгодный Антанте.

Керенский затею Духонина поддержал и принял его предложение. Тем самым он обрекал Россию на полную утрату своего суверенитета – в пользу стран западной демократии. Таким образом, в октябре 1917 годы было свергнуто не просто слабое и прозападное правительство А.Ф. Керенского. От власти отстранили клику предателей, вознамерившихся полностью запродать Россию иностранцам. (Такое развитие событий предугадал Сталин, писавший еще в июле, что Россия стоит перед угрозой превратиться в колонию Англии, Америки и Франции.) И свергали их не одни только большевики и их политические союзники – левые эсеры, анархисты и т. д. Свою руку приложили и многие армейцы-националисты.

Цитирую далее: «24 октября Ленин узнал, что Верховский уволен в отставку. Ленин зря тревожился, военным министром стал заместитель Верховского генерал-аншеф А.А. Маниковский, который тоже был в заговоре. В заговоре был и главнокомандующий армиями Северного фронта генерал-аншеф В.А. Черемисов. Еще в сентябре Черемисов увел подальше от Петрограда единственную опору Временного правительства – Конный корпус генерала Краснова. Черемисов растащил сотни и батареи корпуса по разным городам и селениям от Витебска и Ревеля до Новгорода и Старой Руссы. Корпус как боевая единица перестал существовать (генерал Краснов напишет в мемуарах, что это была «планомерная подготовка к 25 октября»)» («Генералы в Октябре»).

Действительно, история с Черемисовым выглядит очень странно – особенно если учесть, что он спонсировал большевистскую печать у себя на фронте. Командующий не только увел корпус подальше от Петрограда, но и отказался выполнять приказ Керенского (данный за полночь с 24 на 25 октября) направить в столицу полки двух казачьих дивизий (с артиллерией) и 23-й Донской казачий полк. Формально отказ от выполнения приказа обосновывался тем, что Временное правительство назначило оберуполномоченным по наведению порядка в Питере члена кадетской партии Н. Кишкина. Аргументация приводилась такая – дескать, войска на сторону кадета не станут.

Весьма любопытно выходит и со штурмом Зимнего дворца. Мало кто знает, что этих штурмов было несколько. И первый большевики попытались осуществить аж 23 октября. Тогда военные части, преданные большевикам, были выдвинуты к Зимнему дворцу, однако же оказались разогнанными кавалерийским эскадроном, верным Керенскому. Это была явная неудача, которая ставила под угрозу всю затею большевиков и «красных националистов». Вообще день 23 октября был днем успехов Керенского и его сторонников. Именно тогда Временное правительство приказало закрыть все большевистские газеты, что несколько опровергает миф о нерешительности «временных», которые якобы «сидели и ждали». «Это решение всех застало врасплох; никто не ожидал подобной смелости от угасающего режима, – пишет американский историк А. Улам. – И тут большевики поняли, что их штаб в Смольном… остается совершенно незащищенным. Достаточно небольшого отряда, чтобы арестовать штаб приближающейся революции. В Смольный тут же доставили пулеметы и орудия, правда, многие были в неисправном состоянии и из них нельзя было стрелять, но, по крайней мере, внешне Смольный производил устрашающее впечатление.

Центральный комитет собрался в Смольном и по предложению Каменева, стремившегося сгладить впечатление от своего малодушного поведения, принял решение, что никто из ЦК не должен покидать его без разрешения» («Большевики. Причины и последствия переворота 1917 года»).

Через сутки, 25 октября, на Зимний были брошены отряды рабочих и матросов. Они пытались взять его трижды – в 18.30, 20.30 и 22.00. И трижды у них ничего не получалось, юнкера и женщины-«ударницы» отгоняли красных своим огнем. Но в 2 часа ночи 26 октября за дело взялись бойцы 106-й дивизии, вызванные телеграммой Ленина накануне – из Гельсингфорса.

Командовал дивизией полковник М.С. Свечников – военный разведчик, герой двух войн – Русско-японской войны и Отечественной войны 1914–1918 годов. Он же и повел в атаку на Зимний отряд из 450 бойцов. «…Это были профессионалы, – пишет И.А. Дамаскин, – которых два года готовили как гренадеров. Сейчас их назвали бы спецназом» («Вожди и разведка. От Ленина до Путина»).

Помимо взятия Зимнего спецназ Свечникова отличился еще и тем, что предотвратил атаку 3-го конного корпуса генерала Краснова на Петроград. Вначале генералу сопутствовал успех, и он взял Гатчину и Царское село. «Но 30 октября мятежное войско Краснова было остановлено, а вскоре на помощь большевикам прибыл крупный отряд 106-й пехотной дивизии. Появление его бойцов решило исход дела. Краснов вспоминал впоследствии, что был потрясен, когда разглядел в бинокль офицерские погоны на плечах большевистских командиров» («Вожди и разведка»).

Выбор военных

Крайне интересна в данном плане версия о связях военных заговорщиков и Сталина. О. Стрижак обращает внимание на то, что Сталина не было в списке большевистских лидеров, которых предписывалось арестовать в начале июля 1917 года. Получается, что кто-то вывел Сталина из-под удара. И этим кем-то, по мысли Стрижака, был генерал Н.М. Потапов, убежденный монархист и начальник разведывательного управления Генштаба, который начал сотрудничество с большевиками задолго до октября.

Тут имел место быть сознательный и тщательно продуманный выбор, который сделало руководство русской разведки. О том, как это произошло, повествует С.Б. Переслегин: «Проигрыш Русско-японской войны… вынудил правящую элиту по-новому проанализировать вызовы, стоящие перед страной… Очень быстро стало понятно, что военное поражение – верхняя часть айсберга. Российская промышленность теряет конкурентоспособность, Россия все больше отстает от передовых европейских стран и США. Причину отставания выявили работы Д. Менделеева, окончательная точка была поставлена уже во время Первой мировой войны комиссией в. Вернадского, известной как КЕПС (Комиссия по естественным производительным силам России)… Если очень кратко, то вердикт КЕПС выглядел следующим образом: по мере развития индустрии протяженность России стала ее ахиллесовой пятой. Даже если производительность труда будет такой же, как на Западе, если плотность железных дорог и количество электростанций на единицу площади достигнет западных показателей, российская промышленность все равно останется неконкурентоспособной, поскольку среднее транспортное плечо – больше и, соответственно, выше транспортные издержки. Но проблема заключается в том, что до этих западных показателей – «дистанции огромного размера». Россия в начале ХХ века оказывается больной инфраструктурной недостаточностью, ей требуется подлинная революция в организации и обеспечении производства. Для этой революции нет средств, и найти их невозможно, потому что «таких денег не бывает». Острее всего проблему воспринял Генеральный штаб. Насколько можно судить, уже к 1910 году он подготовил два возможных решения. Первое было вполне очевидным: выиграть предстоящую войну с Германией и Австро-Венгрией, выиграть любой ценой, но так, чтобы победа выглядела неоспоримой. После этого ограбить поверженного противника дочиста и за его счет провести модернизацию. Но тогда нужно побеждать в скоротечной войне – до того как союзники развернут весь свой военный и промышленный потенциал. Понятно, что после Цусимы и Порт-Артура разумные люди в Генштабе обязаны были задать себе вопрос: а что делать, если быстро победить не получится? Затяжная война оборачивалась для России катастрофой вне всякой разницы от окончательного результата. В случае победы центральных держав инфраструктурная отсталость России была бы зафиксирована Германией, а в случае их поражения – союзниками. В обоих случаях вырисовывалась малоприятная перспектива полуколонии по образцу Турции или Китая. И тогда возникает второе, невероятное решение. Найти в России силу, которая способна провести модернизацию за счет внутренних ресурсов – за счет всего и невзирая ни на что – ни на закон, ни на обычаи, ни на человечность. Какое-то время Генштаб, очевидно, рассматривает средний вариант: верхушечный переворот, замена Николая II Великим князем Николаем Николаевичем. От этой компромиссной идеи отказались где-то между 1915 и 1916 годами. В 1917 году ставка была окончательно сделана на партию большевиков… «В людях» взаимодействие осуществлялось через братьев Бонч-Бруевичей, из которых один фактически заведовал орготделом партии большевиков, а после революции стал управделами СНК (по своим убеждениям – монархист. – А.Е.), а второй был офицером Генштаба и осенью 1917 года возглавлял Северный фронт… Не меньшее значение имела связь Потапова, заместителя начальника Генштаба и генерал-квартирмейстера, со старым большевиком Кедровым. Незадолго до революции Кедров свел Потапова с членом ВРК Подвойским» («Секретное оружие элит. Революция как элемент управления»).

Здесь очень важно коснуться деятельности генерала А.А. Маниковского, бывшего до революции начальником Главного артиллерийского управления Генштаба. Генерал выступал за сильную национальную власть, форсированное развитие промышленности и приоритет государственного сектора. Он резко критиковал частных предпринимателей за их антигосударственный эгоизм, выражавшийся, в частности, в чудовищном взвинчивании цен. Маниковский требовал, чтобы при распределении военных заказов преимущество отдавалось именно казенным заводам. За это тогдашние олигархи его пламенно ненавидели и приложили максимум усилий для устранения генерала от должности.

Не будучи либералом или социалистом, Маниковский тем не менее принял активное участие в деятельности антимонархической оппозиции, которая готовила свержение монархии. Генерал надеялся на то, что революция устранит от власти бездарных чиновников-вырожденцев и приведет к усилению государства. Кстати, в оппозиционных кругах на полном серьезе рассматривался вопрос о том, чтобы назначить Маниковского диктатором с самыми широкими полномочиями.

Однако Февраль привел к власти безответственных плутократов и либеральных говорунов. Маниковский занял важную должность помощника военного министра, но никакой политической власти не получил. Тогда генерал решил сделать ставку на большевиков, которые, по его мнению, одни лишь и были способны на то, чтобы прекратить либеральный бардак. В этих целях Маниковский использовал только народившееся движение фабрично-заводских комитетов (ФЗК), выступавшее за установление рабочего контроля. «…первое территориальное объединение фабзавкомов возникло как раз из оборонки, непосредственно подчиненной артиллерийскому ведомству (ведомству Маниковского. – А.Е.), – пишет в своем блоге исследователь kesar-civ. – Это петербургское «Бюро и главный комитет представителей рабочих всех заводов артиллерийского ведомства», возникшее в марте – апреле 1917 года и СРАЗУ возглавлявшееся большевиками. По образу и подобию этого территориального объединения и на основании принципов организации собственно фабзавкомов, входивших в эту структуру, создавались фабзавкомы по всей стране. Маниковский… противопоставляет вчерашним союзникам по заговору домашнюю заготовку – боевые рабочие организации, руководимые фабзавкомами. И отдает их в руки большевиков, которые единственные не участвовали в заговоре, т. е. не предавали и финансовой корысти от Февраля, в отличие от прочих, не получали. И фабзавкомы становятся, с одной стороны, оружием в руках большевиков, а с другой – базой быстрого роста большевистской партии. Организационной формой ее роста… и средством изменения самой партии. Очень важно, что фабзавкомы очень четко соединяли в одном коллективе все классы – от последнего рабочего до капиталиста-владельца (если он соглашался). Т. е. строго вразрез с классовым подходом марксизма. И это делалось большевистской партией! То есть, по сути дела, партию большевиков образца 1917 года создали для небольшой ленинской группы с целью установления именно нормальной русской власти. И создали эту партию – военные. Маниковский и иже с ним».

В случае, если бы ФЗК стали базовой ячейкой советского строя, то история русской революции пошла по совсем иному пути. Тогда Советы получили бы и сохранили реальную власть, опирающуюся на самоуправляемые рабочие коллективы. Но большевики, использовав ФЗК в своих политических целях, вовсе не торопились сделать их хозяевами на местах. Показательно, что II съезд Советов так и не принял декрет о рабочем контроле. Закон о нем был принят только 14 ноября 1917 года. Однако его формулировки оказались весьма туманны и оставляли множество лазеек для сворачивания рабочего контроля – в пользу чиновничьих структур. И это случилось: «Важной вехой на пути ослабления органов рабочего самоуправления стал I Всероссийский съезд профсоюзов. Среди решений съезда нужно выделить два важнейших. Согласно первому, фабзавкомы были подчинены профсоюзам (по меньшевистским рецептам! – А.Е.). По сути, этот шаг означал усиление профсоюзной бюрократии. Вторым важным решением стало официальное провозглашение курса на огосударствление пролетарских организаций» (Д.О. Чураков. Судьбы рабочего самоуправления и октябрь 1917 года). Большевики выдвинули на первые роли бюрократические Советы народного хозяйства и подчиненные им заводоуправления. В июне 1918 года I съезд Советов народного хозяйства принял постановление, согласно которому областное управление СНХ назначает две трети фабрично-заводского управления. И только треть ФЗУ избиралась из числа профессионально-организованных рабочих предприятия». Неудивительно, что Советы на местах теряли свою власть – ведь они лишались источника своего могущества – самоуправляемого трудового коллектива. В результате реальная власть оказалась в руках у исполкомов Советов, которые, конечно, избирались, но уже во многом формально.

Проект Маниковского так и не был реализован до конца, хотя ФЗК сыграли важную роль в свержение либерального Временного правительства.

Надежды военных националистов осуществились, хотя и не в таком формате, на который они рассчитывали. Россия ликвидировала свое отставание от ведущих держав – при Сталине. К слову, любопытно и само поведение Сталина накануне и во время Октябрьской революции. Историки обращают внимание на то, что Сталин нерегулярно присутствовал на заседаниях ЦК, проходивших в августе – октябре 1917 года. Так, из 24 заседаний он отсутствовал 6 раз. Кроме того, Сталин «игнорировал» работу Советов и Центрального исполнительного комитета (ЦИК).

Иосиф Виссарионович отказался принимать участие в деятельности т. н. «Информационного бюро по борьбе с контрреволюцией», созданного в сентябре при ЦК для организации переворота. Сталин не вошел и в Военно-революционный комитет при Петросовете, который фактически и руководил Октябрьским восстанием. Правда, его включили в Военно-революционный центр при ЦК. Но, во-первых, ВРЦ не играл главной роли в организации выступления, а во-вторых, сам Сталин занимал там пассивную позицию. В протоколах заседания ЦК от 24 октября 1917 года ему не дается никаких поручений, связанных с подготовкой переворота. Сталин вообще не был на этом заседании.

Собственно, в организации октябрьского вооруженного, «рабоче-солдатского» переворота Сталин не участвовал почти никак. Но это вовсе не означает, что он был противником военного переворота. Такой переворот мог казаться Сталину некоторой гарантией предотвращения революционного хаоса. И не исключено, что свой вклад в октябрьские события он все же внес, но только не по линии военно-революционных структур большевиков.

Нерешительные большевики

И вот что показательно. Генералы, не состоявшие в РСДРП(б), были настроены весьма решительно, а вот в высшем руководстве партии большевиков какого-то особого энтузиазма по поводу вооруженного восстания не было. Как известно, старейшие большевики и сподвижники Ленина – Зиновьев и Каменев – вообще были против военного выступления. Их позиция была выражена в обращении к местным организациям партии большевиков (11 октября): «…мы глубочайше убеждены, что объявлять сейчас вооруженное восстание – значит ставить на карту не только судьбу нашей партии, но и судьбу русской и международной революции. Нет никакого сомнения, бывают исторические положения, когда угнетенному классу приходится признать, что лучше идти на поражение, чем сдаться в бою. Находится ли сейчас русский рабочий класс в таком положении? Нет и тысячу раз нет. Шансы нашей партии на выборах в Учредительное собрание превосходны. Разговоры о том, что влияние большевизма начинает падать и тому подобное, мы считаем решительно ничем не основанными. В устах наших политических противников эти утверждения просто прием политической игры, рассчитанной именно на то, чтобы вызвать выступление большевиков в условиях, благоприятных для наших врагов. Целые пласты трудящегося населения только еще начинают захватываться им. При правильной тактике мы можем получить треть, а то и больше мест в Учредительном собрании… Только на Советы сможет опереться в своей революционной работе и учредительное собрание. Учредительное собрание плюс Советы – вот тот комбинированный тип государственных учреждений, к которому мы идем» («К текущему моменту»).

Но дело было не только в них. Весь сентябрь и половину октября 1917 года ленинский ЦК, точнее его большинство, выступал против курса Ленина на вооруженное восстание. Имел место быть своеобразный «коллаборационизм» в отношении Керенского. Так, большевики приняли решение участвовать в работе «Демократического совещания», против чего Ильич решительно возражал. А 29 сентября ЦК принял проект воззвания, в котором выступил за мирный и парламентский путь прихода к власти. Большевистская фракция в ЦИК Советов огласила свою резолюцию, где не было ни слова про восстание, социалистическую революцию или передачу власти Советам. В резолюции утверждалось: «Нетерпимы далее ни исключительные полномочия Временного правительства, ни его безответственность. Единственный выход – в создании из представителей революционного пролетариата и крестьянства власти, в основу которой должно быть положено следующее: 1) Декредетирование демократической республики. 2) Немедленная отмена частной собственности на помещичью землю без выкупа и передача ее в заведование крестьянских комитетов впредь до решения Учредительного собрания… 3) Введение рабочего контроля в общегосударственном масштабе над производством и распределением. Национализация важнейших отраслей промышленности… 4)…Немедленное предложение всем народам воюющих государств всеобщего демократического мира. В качестве немедленных мер должно быть декретировано: 1) Прекращение всяких репрессий, направленных против рабочего класса и его организаций. Немедленная отмена смертной казни на фронте и восстановление полной свободы агитации и всех демократических организаций в армии. Очищение армии от контрреволюционного командного состава. 2) Выборность комиссаров и других должностных лиц местными организациями. 3) Осуществление прав наций на самоопределение, в первую очередь удовлетворение требований Финляндии и Украины. 4) Роспуск Государственного совета и Государственной Думы. Немедленный созыв Учредительного собрания. 5) Уничтожение всех сословных… преимуществ…» («О власти»).

О настроениях, которые были характерны для очень многих большевиков, свидетельствует следующий отрывок из письма А.В. Луначарского своей супруге (25 октября 1917 года): «…все должно решиться по трем точкам. 1. Либо Временное правительство победит целиком, тогда реакция быть может медленная, но верная. 2. Либо Петроградский Совет победит целиком. Тогда необходим ряд спасительных революционных мер, но какая тяжесть ответственности, какие чудовищные трудности. Либо 3-я линия: демократическая власть без цензовых элементов. Созыв Учредительного собрания при толковой оппозиции большевиков может быть при участии их в общедемократическом правительстве, и тут трудности велики, но это лучший исход…»

По этому поводу Ленин писал: «У нас не все ладно в «парламентских» верхах партии». Сам он настаивал на вооруженном восстании еще с начала сентября. Без какого-либо смущения Ильич предложил «не теряя ни минуты, организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство».

А уж участие большевиков в Демократическом совещании заставило Ленина адресовать ЦК следующие «теплые» слова: «Вы останетесь всего лишь группой предателей и простофиль, если не окружите совещание и не арестуете этих негодяев». Цекисты, судя по всему, были в шоке, поэтому и приняли решение сжечь письмо.

Предложение разогнать Демсовещание было серьезным ленинским «косяком», который ему припоминали даже и через несколько лет. Так, выступая по случаю 50-летия рождения Ленина, Сталин дал вроде бы весьма благожелательную, но на самом деле просто убийственную критику Ильича: «Нам казалось, что дело обстоит не так просто, ибо мы знали, что Демократическое совещание состоит в половине или по крайней мере в третьей части из делегатов фронта, что арестом или разгоном мы можем только испортить дело и ухудшить отношения с фронтом. Нам казалось, что все овражки, ямы и ухабы на нашем пути нам, практикам, виднее. Но Ильич велик, он не боится ни ям, ни ухабов, ни оврагов на своем пути, он не боится опасностей и говорит: «Встань и иди прямо к цели». Мы же, практики, считали, что невыгодно тогда было так действовать, что надо было обойти эти преграды, чтобы взять быка за рога. И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания».

А вот Троцкий в 1923 году всячески одобрял ленинскую нетерпеливость, что, впрочем, было вызвано обстоятельствами внутрипартийной борьбы – нужно было облить грязью «капитулянтов» Зиновьева и Каменева: «Настойчивый, неутомимый, непрерывный напор Ленина на Центральный Комитет в течение сентября – октября вызывался постоянным опасением его, что мы упустим момент. Пустяки, отвечали правые, наше влияние будет расти и расти. Кто был прав? И что это значит: упустить момент? Здесь мы подходим к вопросу, где большевистская оценка путей и методов революции, активная, стратегическая, насквозь действенная, наиболее ярко сталкивается с социал-демократической, меньшевистской оценкой, насквозь проникнутой фатализмом. Что значит упустить момент? Самая благоприятная обстановка для восстания дана, очевидно, тогда, когда соотношение сил максимально передвинулось в нашу пользу. Разумеется, здесь речь идет о соотношении сил в области сознания, т. е. о политической надстройке, а не о базисе, который можно принять как более или менее неизменный для всей эпохи революции. На одном и том же экономическом базисе, при одном и том же классовом расчленении общества, соотношение сил меняется в зависимости от настроения пролетарских масс, крушения их иллюзий, накопления ими политического опыта, расшатки доверия промежуточных классов и групп к государственной власти, наконец, ослабления доверия этой последней к себе самой. В революции это все быстротечные процессы. Все тактическое искусство состоит в том, чтобы уловить момент наиболее благоприятного для нас сочетания условий. Корниловское восстание окончательно подготовило эти условия. Массы, потерявшие доверие к партиям советского большинства, увидели воочию опасность контрреволюции. Они считали, что теперь пришел черед большевиков найти выход из положения. Ни стихийный распад государственной власти, ни стихийный прилив нетерпеливого и требовательного доверия масс к большевикам не могли быть длительным состоянием; кризис должен был разрешиться либо в ту, либо в другую сторону. «Теперь или никогда!» – повторял Ленин» («Уроки октября»).

Обращает на себя внимание то, что Ленину просто-напросто запретили (21 сентября) быть в Петрограде. Его элементарно боялись и явно хотели избежать вооруженного восстания.

Поэтому Ленин в начале октября тайно перебирается в Питер, где начинает убеждать своих соратников. В принципе решение о восстании было принято в ночь с 10 на 11 ноября. Но и после этого сохранились мощные разногласия. Многие цекисты считали, что надо занимать позицию выжидательную. Даже Троцкий и тот предлагал – сначала на съезде Советов потребовать от Временного правительства передать власть, и только если оно уже не согласится – действовать силой. «Наш принцип – вся власть Советам, – утверждал «демон революции». – На предстоящем заседании Всероссийского съезда Советов этот принцип должен быть воплощен в жизнь. Приведет ли это к восстанию или какой-либо другой форме действия, зависит не столько от Советов, сколько от тех, кто вопреки единодушной воле народа держит в руках правительственную власть… Является ли это восстанием? У нас – полуправительство, которому народ не доверяет и которое само не верит себе».

При этом именно Троцкий сыграл основную роль в решении большевиков бойкотировать Предпарламент. Сама большевистская фракция ПП была против бойкота, но «демон революции» настоял на нем. Но почему же он тогда был так скептически настроен в отношении вооруженного восстания. Складывается такое впечатление, что Троцкому важно было максимально расшатать ситуацию, долгое время не доводя ее до окончательного разрешения. Если бы вопрос о восстании был поставлен в зависимость от решения съезда Советов, то сам съезд мог бы заколебаться – а политический кризис продлиться как угодно долго.

В общем, цекисты продолжали колебаться. Окончательное решение было принято лишь 16 октября. И в немалой степени на него повлияло начало вооруженных столкновений между немцами и большевиками. Так, 11 октября немцы организовали поход (через Балтийское море) на Петроград, выдвинув 300 кораблей. Им противостоял Балтийский флот, который на тот момент даже не подчинялся Временному правительству. Впечатляющее сражение развернулось в проливе Моонзунд. По некоторым данным, немцы там потеряли четверть своих кораблей. В сражении при Моонзунде большую роль сыграли большевики-балтийцы, которые представили свое сопротивление как акт революционной войны. Сегодняшние адвокаты большевизма часто указывают на этот факт, утверждая, что он лучше всего опровергает версию о сотрудничестве Ленина с Генштабом. Одновременно они обращают внимание на то, что именно Временное правительство сдало Ригу.

Между тем сам факт столкновения еще ни о чем не говорит. Вообще существует довольно-таки обширная аргументация в пользу того, что Ленин сотрудничал с немецким Генштабом (впрочем, есть и такая же обширная контраргументация).

Однако рассуждать об этом сейчас не следует – это тема отдельного разговора. В любом случае немцы были объективно заинтересованы в победе Ленина, ведь она означала бы мирные переговоры и выход России из войны. Но почему же они тогда «вдарили» по большевикам?

А это становится понятным в свете сказанного выше. Ленин-то хотел прийти к власти, а его сотоварищи не хотели. Поэтому и немцы стали терять терпение, нервничать. Судя по всему, им пришло в голову оказать впечатляющее давление на большевиков. Вот они его и оказали – весьма наглядно, используя свою военную мощь. А тут еще и Ленин запугивал своих соратников тем, что Керенский может в любой момент взять Петроград: «Ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет. И Керенский с Ко не ждут, а готовят сдачу Питера…» («Большевики должны взять власть!»).

И очень многие большевистские лидеры должны были призадуматься. Перед ними встала «веселенькая» альтернатива – либо быть перевешанными немцами, либо попытаться стать вождями России. К тому же большевикам на пятки стала наступать более радикальная сила – анархисты. Они, кстати, имели очень сильную поддержку в рабочем движении. «Массовые настроения в столице были таковы, что если бы не большевики, то анархисты могли бы двинуть вооруженные отряды на социал-либеральное правительство, – пишет А.В. Шубин. – И большевики это учитывали. Тревога по поводу того, что анархисты могут опередить большевиков, сквозит даже на заседании ЦК от 16 октября, в самый канун октябрьского переворота: «…повсюду намечается тяга к практическим результатам, резолюции уже не удовлетворяют… замечается рост влияния анархо-синдикалистов…». Лидеры анархо-синдикалистов имели высокие рейтинги в движении фабзавкомов – на всероссийской конференции ФЗК 17–22 октября Шатов и Жук были избраны в Центральный исполком ФЗК, причем Шатов набрал наибольшее количество голосов» («Анархия – мать порядка. Между красными и белыми»).

Понятно и поведение Временного правительства, сдавшего Ригу и подумывавшего о переезде в Москву. «Временные» надеялись на то, что немцы изрядно потреплют большевиков в Петрограде, а большевики – немцев. Тогда Керенский и Ко вернулись бы в Питер на готовенькое.

Однако расчеты Керенского и его сообщников не оправдались. Большевики захватили власть и удержали ее – благодаря армейской верхушке.

Странный тоталитаризм

Как видим, большевики не так уж и стремились к власти. И это основательно подрывает один из базовых антикоммунистических постулатов, согласно которому партия ленинцев была этакой тоталитарной сектой маньяков, прямо-таки рвущейся к однопартийной диктатуре. Сами же большевики, в такой оптике, выглядят как людоеды, мечтающие побольше пострелять и помучить. Понятно, что этот миф, призванный вроде бы крушить большевиков, бьет по русскому народу. Возникает вопрос – как же это миллионы пошли за такими инфернальными существами, которым место в убойном западном ужастике? И как мог русский народ терпеть такую вот омерзительную диктатуру причмокивающих уэллсовских марсиан?

На самом деле все было гораздо сложнее. Большевики вовсе не ставили своей целью установить однопартийную диктатуру и вполне были готовы на создание коалиции социалистических партий. Так, 2 ноября была принята резолюция большевистского ВЦИК, в которой намечались контуры грядущего коалиционного правительства. Текст резолюции гласил: «Центральный Исполнительный Комитет считает желательным, чтобы в правительство вошли представители тех социалистических партий из Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые признают завоевания революции 24–25 октября, т. е. власть Советов, декреты о земле, о мире, рабочем контроле и вооружении рабочих… Правительство ответственно перед Центральным Исполнительным Комитетом. Центральный Исполнительный Комитет расширяется до 154 человек. К этим 154 делегатам Советов рабочих и солдатских депутатов добавляется 75 делегатов от губернских крестьянских Советов, 80 – от войсковых частей и от флота, 40 – от профессиональных союзов (25 – от всероссийских профессиональных объединений, пропорционально количеству организаций, 10 от «Викжеля» и 5 от почтово-телеграфных служащих) и 50 делегатов от социалистической части Петроградской городской думы. В Правительстве не менее половины мест должно быть предоставлено большевикам. Министерства труда, внутренних дел и иностранных дел должны быть предоставлены большевистской партии». (Показательно, что за союз с социалистическими партиями выступили пробольшевистские рабочие структуры – Петроградский союз металлистов и Московский совет заводских комитетов.)

Как очевидно, большевики согласны идти на коалицию, но оговаривают ее создание рядом условий. И эти условия нужно считать справедливыми. Действительно, ленинцы имели тогда большинство в Советах, поэтому они могли бы требовать не просто половины, но даже и большинства портфелей в советском правительстве. Несколько труднее кажется вопрос с властью Советов, ведь она была провозглашена еще до созыва Учредительного собрания. На самом же деле, как ни покажется странным, но большевистское требование признать советовластие было в тех условиях самым что ни на есть демократическим. Временное правительство, свергнутое большевиками, никто ведь и не выбирал. Более того, в феврале 1917 года оно лишило хоть каких-то рычагов политического влияния единственный орган народного представительства – Государственную Думу, которая должна была, по идее, выполнять роль промежуточного парламента – на время подготовки выборов в УС. Но «временные» на этот выборный орган просто наплевали, а выборы в УС сильно затянули. При этом в сентябре 1917 года была установлена диктатура Керенского и Ко, структурированная в некую Директорию, которая состояла из «главноуговаривающего» и еще четырех его министров. Именно эта либеральная хунта и провозгласила Россию республикой – без всякого УС. Получалось, что единственным органом народного представительства на тот момент были Советы. Вот они-то и получили власть, свергнув хунту Керенского.

Другое дело, что большевики сделали это не вполне легитимно – даже если иметь в виду советскую легитимность. Так, на съезде присутствовали посланцы всего лишь 19 крестьянских Советов. Сам крестьянский ЦИК решительно протестовал против созыва съезда. Есть и подозрительные моменты – некоторые депутаты направлялись на съезд в обход обязательной процедуры выборов, вход на съезд контролировала большевистская комендатура, не была избрана мандатная комиссия, регистрация велась с перерывами. Есть даже и такое мнение: «Почти все делегации, даже левые эсеры, покинули съезд, – пишет Е.А. Сикорский. – И он вообще перестал быть съездом, превратившись в частное заседание большевистской фракции. Кроме того, в зал набилась из коридоров Смольного посторонняя публика, околачивающаяся при Петросовете и ВРК – солдатня, красногвардейцы, служащие большевистского аппарата, вообще непонятный сброд. Вот этот «съезд» и избрал новое правительство, Совет народных комиссаров, состоявший из одних большевиков. (На следующий день часть второстепенных портфелей предложили левым эсерам, но те отказались.) Так большевики победили» («Деньги на революцию: 1903–1920. Факты, версии, размышления»).

Как бы там ни было, но именно большевики выступали за власть Советов. Параллельной им советской системы так и не было создано. А противники большевиков сделали ставку либо на Учредительное собрание, либо на военную диктатуру и созыв нового, «национального собрания» – в будущем. Сами же «социалисты-демократы» впоследствии признавали свой уход как серьезную ошибку, давшую большевикам лишние политические козыри. «Мы ушли, неизвестно куда и зачем, – пишет меньшевик Н.Н. Суханов, – разорвав с Советом, смешав себя с элементами контрреволюции, дискредитировав себя в глазах масс, подорвав все будущее своей организации и своих принципов. Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции. Борьба на съезде за единый демократический фронт могла иметь успех. Для большевиков, как таковых, для Ленина и Троцкого, она была более одиозна, чем всевозможные «комитеты спасения» и новый корниловский поход Керенского на Петербург. Исход «чистых» освободил большевиков от этой опасности» («Записки о революции»).

При этом большевики сумели договориться и с крестьянскими Советами, и с левыми эсерами. (Правда, блок с последними распался в июле 1918 года.) А вот правые эсеры и меньшевики так и не пошли на создание правительственной коалиции с большевиками, чем только способствовали установлению политической монополии ленинцев. А ведь переговоры о создании однородного социалистического правительства велись – с представителями крупнейшего Всероссийского исполнительного комитета профсоюзов железнодорожников (ВИКЖель), лоббировавшими интересы меньшевиков. И большевистская сторона даже была готова пойти на серьезные уступки, ограничившись 5 министерскими портфелями из 18. Но меньшевики, что называется, «уперлись рогом», и переговоры окончились ничем. И то в знак протеста против прекращения переговоров из ЦК и правительства вышли такие видные большевики, как Каменев, Рыков, В.П. Ногин и др. Что-то не похоже на поведение тоталитарной партии.

Возразят – но как же быть с разгоном Учредительного собрания? Разве тут не проявилась тоталитарная сущность большевизма? Что ж, можно поговорить и об этом, тут тоже все очень и очень неоднозначно. Для начала надо бы вспомнить о том, что никем не избранное «демократическое» Временное правительство дважды переносило выборы – один раз на 17 сентября, а другой – на 12 ноября. И весьма вероятно, что так было бы еще не раз и не два. (Особенно если учесть, что «временные» даже и республику провозгласили самочинно.) Большевики переносить выборы не стали, но провели их точно в срок. На них, как известно, победили эсеры, получившие 58 % голосов. Вроде бы их триумф очевиден, но и здесь есть один существенный «нюанс». За время, которое прошло с момента выборов до созыва УС, партия эсеров успела расколоться – на правых и левых. Последние основали свою собственную партию левых социалистов-революционеров (интернационалистов). Однако избирательные списки создавались в условиях существования единой ПСР, и так вышло, что левые заняли в ней весьма скромные места, явно не соответствующие их реальному влиянию на массы. Поэтому расклад силы в УС явно не соответствовал раскладу сил в обществе. С «юридической», так сказать, точки зрения это ничего не меняет. Но для политической жизни революционных времен сие очень важно. Здесь легитимность зависит не столько от буквы закона, сколько от политической эффективности. Собственно, сама УС утверждалась на обломках монархии, разрушенной вполне насильственно и «нелегитимно».

В плане политического влияния очень показательно, что в выборах УС приняло участие чуть менее 50 % избирателей. Для сытого и довольного демократического общества, с сильными традициями парламентаризма, это был бы очень неплохой результат. Но Россия тогда бурлила, как огромный политический котел, и жгучий интерес к политике был характерен для самых широких слоев. А в этих условиях такой результат является показателем весьма слабого интереса масс к УС.

Еще один важный момент – большевики одержали убедительную победу в Петрограде (45 %), Москве (48 %) и вообще в Центральном промышленном районе. В то же время эсеры побеждали преимущественно на селе. Конечно, Россия была крестьянской страной, но средоточием политической жизни страны все-таки являлись города, и в первую очередь две столицы. То есть большевики имели колоссальную поддержку среди наиболее мобильных групп населения – в отличие от эсеров.

Кстати, очень любопытно, что второе место на выборах в Питере и Москве заняли не эсеры, а кадеты (в целом по стране набравшие всего 2,4 % голосов). Это показатель того, что оппозиционные большевикам мобильные группы городского населения предпочитали ориентироваться на либеральные силы. И в будущем, в Гражданскую войну, основное противостояние развернется как раз между большевиками и Белым движением, которое в идейно-политическом плане было близко к кадетам. Опять-таки получается, что именно результаты голосования в ЦПР выражают реальную расстановку сил в стране.

Далее – на открытие УС в январе 1918 года прибыло всего 410 депутатов из 700 избранных. Получается, что участники собрания представляли даже не половину, а всего лишь 30 % избирателей. Из них большевики и их союзники составляли весьма внушительную фракцию – 155 депутатов. Тем не менее большинство УС отказалось даже рассматривать проект «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», предложенной ленинцами. По сути, оно просто проигнорировало мнение влиятельной силы, которая опиралась на треть всех участников собрания. В результате большевики и левые эсеры покинули зал заседания, сузив и без того узкую базу УС.

Критики большевиков утверждают, что Ленин и его соратники хотели от УС всего лишь одного, чтобы оно приняло «Декларацию» и самораспустилось. Однако из текста «Декларации» это никак не следует: «Будучи выбрано на основе партийных списков, составленных до Октябрьской революции, когда народ еще не мог всей массой восстать против эксплуататоров, не знал всей силы их сопротивления при отстаивании ими своих классовых привилегий, не взялся еще практически за создание социалистического общества, Учредительное собрание считало бы в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставить себя советской власти. По существу Учредительное собрание полагает, что теперь, в момент решительной борьбы народа с его эксплуататорами, эксплуататорам не может быть места ни в одном из органов власти. Власть должна принадлежать целиком и исключительно трудящимся массам и их полномочному представительству Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Поддерживая советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное собрание признает, что его задачи исчерпываются общей разработкой коренных оснований социалистического переустройства общества».

Как очевидно, УС предлагается поддержать советскую власть и разрабатывать «коренные основания социалистического переустройства». А эсеровское большинство упустило уникальную возможность интегрировать УС в систему Советов, где оно могло бы стать чем-то вроде верхней палаты. Наряду с местными советами, которые избирались от трудовых и армейских коллективов, существовало бы еще и всероссийское народное собрание, избираемое от общегражданских территориальных округов. Это была бы уникальная и самобытная система, учитывающая в то же время и западный опыт. Но эсеры и близкие к ним меньшевики прочно держались за чуждый России западный парламентаризм, что и обусловило их поражение.

Утверждают, что при роспуске УС большевики прибегли исключительно к силовым методам (вплоть до расстрела массовых манифестаций). Действительно, насилия здесь хватало, хотя опять-таки нельзя забывать о том, что военная комиссия ЦК ПСР серьезно подумывала о госперевороте. А среди манифестантов были вооруженные боевики «социалистов-демократов». Но нельзя игнорировать и тот факт, что в данном случае ленинцы прибегли к достаточно ловкому политическому маневру. Сторонники УС созвали съезд Советов крестьянских депутатов, в работе которого приняли участие 300 делегатов. Большевики же организовали свой крестьянский съезд, гораздо более массовый – в составе 500 делегатов. И на нем было принято решения воссоединиться с Советами рабочих и солдатских депутатов. После этого состоялся третий (уже объединенный) съезд Советов, в деятельности которого приняли участие и меньшевики, и правые эсеры. Большевики действовали столь масштабно, что их поддержали меньшевистские лидеры – Ю. Мартов и Г.Д. Линдов. «Так закончился это этап внутренней политической борьбы, – отмечает А.А. Косаковский. – Хотя в ходе его раздавались залпы, падали десятки убитых и раненых, сила в основном применялась демонстративно и в виде угрозы. Преимущественным орудием борьбы были еще и политические средства: форумы сторонников, протесты, резолюции и постановления. Продемонстрировав глубокий раскол послефевральской политической элиты и непримиримую борьбу между ее главными двумя частями, стороны разошлись, чтобы готовиться к новым схваткам» («Драма российской истории: большевизм и революция»).

Если понимать под демократизмом только лишь соблюдение правовых норм, то все выглядит донельзя антидемократичным. А если учитывать фактор влияния на массы в условиях революции, то эсеровское большинство УС предстает в совсем ином свете. В высшей степени показательно, что разгон УС не вызвал каких-либо серьезных волнений. И эсерам, хранившим верность «учредилке», удалось заполучить властные рычаги лишь в результате восстания «белочехов» в мае 1918 года. Тогда советская власть была свергнута на огромных просторах Сибири и Поволжья, где утвердились несколько эсеровских и проэсеровских правительств. (Комитет членов Учредительного собрания в Самаре, Уральское областное правительство в Екатеринбурге, Временное сибирское правительство в Томске и т. д. Всего было создано три десятка правительств.) Поддержка в народе у них была минимальная – несмотря на то, что сами антибольшевистские настроения были распространены достаточно сильно. В этом весьма откровенно признался эсер П.Д. Климушкин на съезде членов Учредительного собрания в Самаре (июнь 1918 года): «Мы начали усиленную агитацию. Мы убедились, однако, что среди рабочих таких сил создать нельзя. Рабочие дошли до значительной степени разложения, распались на несколько лагерей и вели борьбу внутри себя. Мы обратили внимание на солдатскую, главным образом, офицерскую массу. Но сил было мало, ибо никто не верил в возможность свержения большевистской власти… И вот, в этот момент мы узнаем о выступлении чехов… В первые дни мы встретились с величайшими трудностями. Несмотря на всеобщее ликование, реальная поддержка была ничтожна. К нам приходили не сотни, а только десятки граждан. Рабочие нас совершенно не поддержали. И когда мы ехали в Городскую думу для открытия комитета под охраной, к сожалению, не своих штыков, а штыков чехословаков, граждане считали нас чуть ли не безумцами».

Ехали под «иностранными штыками». Да уж, апофеоз демократии – ничего не скажешь…

Под руководством Комуча была создана т. н. Народная армия, которая, вместе с отрядами чехословаков, летом 1918 года организовала успешное поначалу наступление на красных. Однако это наступление вскоре захлебнулось, а деятельность антибольшевистских правительств вступила в полосу политического кризиса. Дело в том, что социалисты попытались воспроизвести те «порядки», точнее их отсутствие, которые царили в февралистской России. Комуч практически ничего не делал в плане организации Народной армии, чьи части были вынуждены самостоятельно налаживали взаимодействие между собой. Не существовало никакого централизованного снабжения и единого плана боевых действий. В армии стали отменять «реакционные» знаки различия, отдание чести, дисциплинарные взыскания. Была даже предпринята попытка ввести коллегиальное управление войсками. Различные «правительства» постоянно ссорились между собой и лишь в сентябре 1918 года начали переговоры об объединении. И это великолепно показывает – как руководило бы Россией разогнанное Учредительное собрание.

В сентябре 1918 года «демократические правительства» сумели создать единый орган власти – уфимскую кадетско-эсеровскую Директорию, позже переехавшую в Омск. Но ее правление было недолговечно. В октябре 1918 года в Омске произошел государственный переворот, в результате которого к власти пришел адмирал А.В. Колчак, установивший военную диктатуру. Причем в декабре несколько депутатов УС, входивших в Директорию, были расстреляны колчаковцами. Большевики себе такого не позволяли.

«Левый фронт» на местах

Тем не менее на местах широкие социалистические коалиции были созданы и сыграли важную роль в политической жизни страны. На Дону был сформирован Военно-революционный комитет в составе большевиков, меньшевиков и эсеров. В Астрахани возник Комитет народной власти, которым руководили социалисты всех толков. В Томской губернии образовалась правящая коалиция, формируемая на паритетных началах – как представителями Советов, так и несоветскими элементами. На Дальнем Востоке Советы выступили вместе с Приморским областным земским собранием, в результате чего власть перешла к единому краевому комитету.

К слову, о Дальнем Востоке. Здесь уже на излете Гражданской войны возникло достаточно уникальное образование, которое также было основано на коалиции большевиков и других левых. Речь идет о «Дальневосточной республике», существовавшей в начале 20-х. В советской историографии о ней писалось и говорилось очень мало – слишком уж она не соответствовала историческим шаблонам. Ее существование рассматривалось через призму борьбы «хороших» красных с «плохими» белыми и не менее «плохими» интервентами. Между тем надо сразу сказать, что были разные красные и разные белые. То же самое – и с интервентами. Начнем с последних. В 1920 году за контроль над Дальним Востоком довольно-таки жестко боролись две державы – США и Япония. Причем белогвардейцы всех мастей ориентировались именно на Японию. Существовал даже секретный договор между Японией и Францией, согласно которому французы должны были поспособствовать переброске на Дальний Восток корпуса во главе с ген. П.Н. Врангелем. Особенно рьяным пособником японцев был атаман Г. Семенов, прославившийся своей невероятной жесткостью. Он считал необходимым создание в Сибири отдельного «русского государства», полностью зависимого от Японии. Для этого атаман даже состряпал некую «идеологическую» базу. Оказывается, русские – это «азиаты», которым «нечего делать» в европейском Зауралье. Показательно, что Семенов находился в жутких «контрах» с «верховным правителем» Колчаком, позиционировавшим себя как сторонник «единой и неделимой России». Противостояние между двумя белыми вожаками доходило и до вооруженных столкновений.

Но в 1920 году никакой «Колчакии» уже не было, в Иркутске же заседал т. н. Политцентр, состоявший из большевиков, эсеров и меньшевиков. А белые надеялись только на японскую оккупацию.

В то же самое время американцы решили сделать ставку на… большевиков. Предприимчивые капиталисты понимали, что красные имеют все шансы победить в тогдашней «буче» – в отличие от своих противников. И выводы из этого они сделали соответствующие. Вот что писал все тот же атаман Семенов: «За исключением некоторых отдельных лиц… большинство американцев во главе с генерал-майором Гревсом, открыто поддерживали большевиков, включительно до посылки одиночных людей и группами с информацией и разного рода поручениями к красным… Почти все вооружение и обмундирование, шедшее из Америки, не без ведома генерала Гревса, ярого противника Омского правительства, передавалось из Иркутска красным партизанам» («О себе»).

Американцы видели в красных силу, способную противостоять японской экспансии. Но открыто их поддержать было неудобно – хотя бы потому, что в Штатах были сильны антикоммунистические настроения. Да и сами красные не хотели масштабного столкновения с Японией – слишком уж мощной была императорская армия. В результате было найдено весьма остроумное решение. В Москве решили создать «буфер» между РСФСР и Японией – в виде «миролюбивой» парламентской республики, чей строй существенно отличался бы от «совдеповского». И 6 апреля 1920 года такая республика была образована на «съезде трудящихся» в Верхнеудинске (ныне – Улан-Удэ; позже столицу перенесли в Читу). Со временем республика распространилась на весьма обширные территории Забайкальской, Амурской и Приморской областей.

Создание Дальневосточной республики в США встретили с плохо скрываемым энтузиазмом. И не только потому, что она сдерживала японскую экспансию. Во главе правительства ДВР встал А.М. Краснощеков, бывший одновременно и коммунистом, и американофилом. Этот деятель присоединился к социал-демократическому движению еще в 90-е годы, а в 1908 году эмигрировал в США. Там он окончил Чикагский университет и долгое время пробовал себя в роли адвоката. Но после свержения русской монархии в 1917 году социалист взял в Краснощекове верх, и он вернулся в Россию, где принял живейшее участие в сибирском революционном движении.

Встав во главе ДВР, Краснощеков попытался сделать из нее нечто вроде гибрида РСФСР и США. И в данном плане показательны следующие строки из его письма к супруге: «Я продолжаю свое дело, стараясь решить мирным путем, но твердой рукой наши трудные проблемы освобождения и перестройки Дальнего Востока на новых основах, построить мир, где благоразумие, практичность, свойственные американскому строителю и исполнителю, должны объединиться и подчиниться идейности, человечности, эмоциональности, но непрактичности русских и создать новую жизнь, новый мир».

Отчасти ему это удалось. Коммунисты были ведущей политической силой, но при этом они признавали и другие партии (правительство было коалиционным). В конституции республики была особо прописана свобода частнопредпринимательской деятельности. При этом Краснощеков держался весьма независимо от Москвы, постоянно вступая в конфликт с правительством РСФСР. Было очевидно, что он воспринимает ДВР не как буфер, но как суверенное государство, имеющее свои перспективы в Азиатско-Тихоокеанском регионе. «Американцы проявляли к этому колоссальный интерес, – утверждает М. Кутузов. – Они видели ДВР как плацдарм свободы экономического действия в Азии – то, с чем не справились англичане во время всех опиумных войн. Они не захватили территории, с которых могли бы осуществлять экспансию, американцы предполагали, что с помощью ДВР это получится. Историк Генри Локфорд сказал, что, если бы ДВР просуществовала хотя бы десять лет, великой депрессии бы в США не было никогда, потому что они знали бы куда, за счет чего поправить свои экономические проблемы» («Дальневосточная республика»).

Возникает вопрос – а уж не был ли сам Краснощеков агентом влияния США? И не был ли он связан с теми кремлевскими вождями, которые ориентировались на западную демократию? И тут сразу же на ум приходит Троцкий, бывший убежденным коммунистом-западником и поклонником США. Вот, к примеру, отрывок из его воспоминаний об «открытии Америки» в 1916 году: «Я оказался в Нью-Йорке, в сказочно-прозаическом городе капиталистического автоматизма, где на улицах торжествует эстетическая теория кубизма, а в сердцах – нравственная философия доллара. Нью-Йорк импонировал мне, так как он вполне выражает дух современной эпохи».

Современные историки накопили достаточно материала, свидетельствующего о связях Троцкого с западными спецслужбами. (На эту тему был снят документальный фильм «Троцкий. Тайны мировой революции».) Утверждают даже, что во время своего пребывания в США он был завербован С. Вайсманом – агентом одновременно британской и американской разведок. А уж его тесные контакты с прожженным английским шпионом Б. Локкартом – вещь очевидная и не требующая доказательств. Так что, как видим, большевики были очень разными – в том числе и в плане внешнеполитической ориентации. (Вообще, внешняя политика вытворяла тогда странные зигзаги, которые нельзя понять, руководствуясь «красно-белой» схемой. Вот поистине курьезный пример – когда японцы захватили Дальний Восток, то они тронуть не тронули тамошних большевиков, хотя и расправлялись с красными партизанами. Почему? Да потому, что местными большевиками руководил П.М. Никифоров, бывший главным конкурентом Краснощекова в борьбе за власть.)

Был ли сам Краснощеков ставленником Троцкого? Кое-какие данные свидетельствуют в пользу этого. Показательно, что телеграмму, одобряющую создание ДВР, отправил не кто иной, как Троцкий. А в 1922 году Краснощеков стал заместителем наркома финансов, пост которого занимал убежденный сторонник Троцкого Н.Н. Крестинский.

Как бы там ни было, но планам Краснощекова не суждено было сбыться. В декабре 1921 года Белоповстанческая армия выбила при поддержке японцев части Народно-революционной армии ДВР из Хабаровска. Кремль, весьма недовольный сепаратизмом Краснощекова, использовал это как предлог для его смещения. Теперь во главе ДВР стал Н.М. Матвеев, а ее военным министром назначили В.К. Блюхера. Теперь ни о какой самостийности и речи быть не могло, и уже осенью 1922 года ДВР стала частью РСФСР.

Военная партия и большевики

Как очевидно, в разное время в союзе с большевиками выступали самые разные силы. И одной из таких сил являлись красные националисты в армии, состоявшие из военных специалистов.

Так называемые «военспецы» всех рангов внесли огромный вклад в победу Красной армии. Собственно говоря, без них никакой победы бы и не было. По некоторым подсчетам, в Красной Армии служили 75 тысяч военспецов. «Число их было велико среди младшего и среднего командного состава, – пишет историк С.С. Миронов. – Но особенно много их было среди комсостава старшего и высшего. Все главкомы Красной Армии в Гражданскую войну были военными специалистами. Из 20 командующих фронтами 17 являлись военспецами. И, соответственно, 82 из 100 – командующие армиями. Ими были почти 90 % начальников штабов армий и 70 % начальников штабов дивизий. Из 75 тысяч военспецов 65 приходилось на долю офицеров военного времени. То есть кадровых офицеров в Красной Армии служило 10 тысяч. Столько, сколько у Колчака, и в два раза больше, чем у Миллера и Юденича. Зато в армии Деникина кадровиков было в три раза больше – 30 тысяч… Но и цифра – 10 тысяч кадровых офицеров – очень внушительна. Именно они, занимая посты начальников штабов и помощников командующих, были подлинными руководителями фронтов и армий, корпусов и дивизий» («Гражданская война в России»).

Идейной платформой, объединяющей «кадровиков», был русский национализм. Как писал в своих воспоминаниях генерал А.А. Брусилов: «Я был, есть и буду русским националистом». Более того, большинство из «кадровиков» склонялось к монархизму. Об этом писал Деникин, сам занимавший весьма невнятные позиции – между монархизмом и республиканизмом. «В связи с такой оценкой становятся понятны и «откровения» выдающихся командиров Красной Армии, пришедших в ее состав из рядов кадрового офицерства армии царской, – пишет Ф. Вергасов. – «Я был и остался монархистом, – убеждал своего приятеля, известного барона Врангеля, генерал Одинцов. – Таких, как я, у большевиков сейчас много. По нашему убеждению – исход один – от анархии к монархии… В политике не может быть сантиментальностей и цель оправдывает средства»… «Мы убежденные монархисты, – так пересказывал признания командования 1-й Революционной армии, в том числе Тухачевского, его приятель и однополчанин капитан лейб-гвардии Семеновского полка барон Б. Энгельгардт, в 1918-м служивший в штабе Тухачевского, – но не восстанем и не будем восставать против Советской власти потому, что раз она держится, значит, народ еще недостаточно хочет царя. Социалистов, кричащих об учредительном собрании, мы ненавидим не меньше, чем их ненавидят большевики. Мы не можем их бить самостоятельно, мы будем их уничтожать, помогая большевикам. А там, если судьбе будет угодно, мы с большевиками рассчитаемся…» В этом «откровении» в сущности раскрывается тайна неосознанного полностью и многими идеологически «недопустимого», но внутренне глубоко естественного, органичного и логичного альянса монархистов и большевиков. Судя по свидетельствам современников, монархистами по своим убеждениям были также Альтфатер… начальник штаба фронта, комкор Петин… профессор, бывший генерал Свечин, который в свою очередь полагал, что генерал Зайончковский «по методам своего мышления представляет собой реакционера 80-х гг., восьмидесятника с головы до ног, и ни одной крупинки он не уступил ни Октябрьской революции, ни марксизму, ни всему нашему марксистскому окружению» («Россия и Запад. Советская военная элита 20–30-х гг. и Запад»).

Спецы-монархисты перешли на сторону большевиков потому, что считали белое движение с его национал-либерализмом большим злом. При этом их монархизм носил довольно абстрактный характер. Они не собирались взять и выступить на стороне кого-то из Романовых. Скорее, этих людей устроил бы военный переворот – с последующим решением вопроса о власти в традициях бонапартизма (возможно, и даже вероятно – без возрождения монархии).

Красные националисты выступили совместно с большевиками против белых. Но после разгрома Врангеля отношения между двумя центрами силы резко обострились. Серьезный конфликт между большевистским руководством и «военной партией» наметился в начале 20-х годов. В 1922–1924 годах в эмиграцию по самым разным каналам стала поступать информация о том, что в России зреет военный заговор. Кандидатом в «Бонапарты» называли М.Н. Тухачевского, командующего Западным фронтом. Об этом сообщалось и по линии «Русского национального комитета» А.И. Гучкова (имевшего контакты с Троцким), и по линии А. фон Лампе – представителя генерала П.Н. Врангеля. Были, впрочем, и другие ценнейшие источники информации.

Конфликт, безусловно, существовал – и конфликт серьезный. И лучшим подтверждением тому явилась мощная чистка руководства Западного фронта, начавшаяся в конце 1922 года. Ее жертвами стали первый помощник начальника штаба фронта, начальник разведывательного управления и другие важные (и не очень) лица. Пострадал и сам Тухачевский – правда, не очень. В марте 1923 года его на две недели отстранили от должности командующего. А вот начальнику штаба РККА Потапову, о котором шла речь выше, повезло меньше – он лишился своей должности навсегда. А вместе с ним и многие другие важные штабисты.

«В 1924 году Особый отдел ОГПУ начал наблюдательное дело под кодовым названием «Генштабисты», в соответствии с которым продолжалось наблюдение за всеми подозреваемыми, – пишет С. Минаков. – Параллельно с конца 1925 года было начато специальное наблюдение за Тухачевским… Завершающий удар был нанесен осенью 1926 года, когда из рядов РККА были фактически уволены (часто в форме перевода военруками в различные гражданские учебные заведения) многие высшие командиры из бывших кадровых офицеров старой армии» («Большая «чистка» советской военной элиты в 1923 году»).

Похоже на то, что «военная партия» в начале 20-х решила сыграть по-крупному. Не исключено, что некоторые ее вожди думали о военном перевороте и возлагали определенные надежды на Тухачевского. Условия для выступления сложились весьма подходящие. Ленин был тяжело болен, а его соратники сильно увлеклись борьбой за власть. Да и кандидатура казалась весьма «проходной». Тухачевский, хоть и был выходцем из старой армии, но дослужился там всего лишь до поручика. Поэтому он бы не вызвал раздражение красноармейских масс.

Однако же военспецы недооценили мощь ОГПУ. Они сыграли по-крупному, и по-крупному же и проиграли, лишившись важнейших рычагов влияния. А чистка 1930–1931 годов все довершила окончательно.

Правда, Тухачевскому удалось удержаться на плаву. Он создал свою военно-революционную группу (И.П. Уборевич, И.Э. Якир), большинство которой составят уже идейные большевики – «герои» Гражданской войны. При этом от «военной партии» Тухачевский взял милитаризм, чьи положения и попытается реализовать в 20–30-х годах.

Важно заметить, что на противоположной, белой стороне находились люди, также придерживающиеся принципов милитаризма. Ярчайший пример – адмирал А.В. Колчак, объявленный «Верховным правителем России». Из его дневников следует, что он «поклонялся «культу холодной стали», медитируя на японский «клинок Хотейсу». Соответствующее влияние на адмирала оказал некто Хизахидзе – самурай и последователь воинственной буддийской секты дзен. Вот какие мысли внушал он Колчаку: «Единственная форма государственного управления есть то, что принято называть милитаризмом. Ему противопоставляют понятия либерализма и демократии. Текущая война есть борьба демократического начала с милитаризмом». И Колчак, как следует из дневников, соглашался с этой «идеологией»: «Нет возрождения нации помимо войны, и оно мыслимо только через войну. Будем ждать новой войны как единственного светлого будущего».

А вот уж совсем интересный факт: «Удивителен приказ Колчака во время Петропавловской операции в конце 1919 года, когда из-за гулянок в своем штабе командарм-5 М.Н. Тухачевский допустил окружение своей армии колчаковцами. Единственный путь выхода красных из кольца был перекрыт сибирскими казаками, и вдруг адмирал приказал последним отойти. И армия Тухачевского была спасена от неминуемой гибели, устремившись в спасительный коридор. Наметившийся успех в контрнаступлении белых был сведен на нет» («Гражданская война в России»).

Что же получается, что «белый милитарист» Колчак решил спасти «красного милитариста» Тухачевского? А почему бы и нет? Конечно, милитаристы из обеих лагерей враждовали друг с другом, но должно было быть и какое-то взаимное их притяжение – на базе общего отторжения демократии – как либеральной, так и советской (декларируемой большевиками). В «Колчакии» было очень сильно западное влияние, но сам адмирал неоднократно шел поперек Западу. Возможно, что он надеялся на какое-то взаимодействие с националистами из РККА. (При этом, что показательно, взаимодействие с Деникиным он так и не наладил.)

И тут нельзя пройти мимо загадочной фигуры генерала В.А. Яхонтова, сторонника «сильной власти военных», то есть национальной военной диктатуры. Накануне октября генерал был товарищем военного министра Верховского (и его протеже). После октябрьского переворота Яхонтов очень недолгое время руководил военным министерством. При этом он категорически выступал против саботажа новой власти, войдя тем самым в противоречие с подавляющим большинством петербургских чиновников. Далее Яхонтов покинул свой пост и Петербург, отправившись в Японию, где у него была должность русского военного агента. Там он критиковал советскую власть, но в то же время почему-то поддерживал переписку с новым штабом, который возглавлял упомянутый выше генерал Потапов. И как только ему сообщили о том, что его смещают с поста агента, то он его тут же покинул – с тем, чтобы перебраться в Америку (там он убеждал разных эмигрантских деятелей выступить против белых). А за время своего агентства Яхонтов встречался с адмиралом Колчаком, пытаясь, очевидно, прощупать его на предмет сотрудничества. Переговоры, судя по всему, закончились неудачно, и Яхонтов стал не нужен – в Японии. Зато на его место был прислан В.П. Будберг, который через некоторое время стал управляющим военного министерства в правительстве Колчака.

Но и это еще не все. Накануне колчаковского переворота Яхонтов вернулся в Россию, где у него состоялась встреча с разного рода антисоветскими деятелями Дальнего Востока. Очевидно, что генерал вел некую хитроумную политическую игру, призванную обеспечить благоприятный результат. При этом он поддерживал связь с Будбергом и с генералом Ивановым-Риминым. Но и здесь его ждала неудача, военная диктатура за Уралом возникла, но она имела преимущественно прозападную ориентацию.

Совершенно очевидно, что Октябрьскую революцию нельзя представлять как дело рук тоталитарной партии большевиков. Наряду с большевиками в ней принимали участие самые разные политические силы, по-своему понимавшие национальные интересы России.

Глава 7

Языческий вихрь революции

Древние архетипы

Важнейшей составной частью русской государственно-политической традиции является идея «Третьего Рима». Россия в свете данной идеи рассматривается как страна, которая духовно и исторически наследует Второму Риму – Византии. Та же, в свою очередь, наследует Риму Первому. Налицо великое метаисторическое движение – и в пространстве, и во времени. Это своего рода «прогресс», но прогресс скорее духовного свойства. Сначала величайшая в мире государственность преодолевает свой языческий характер. Потом, став уже государственностью христианской, совершенствует себя и достигает некоего максимума. Так возникает Третий Рим – совершенная Империя.

При этом надо иметь в виду, что прогресс не является чем-то необратимым. Великое метаисторическое движение может пойти и вспять, возвращаясь к прежним формам. Конечно, полное возвращение невозможно, происходит лишь частичное обретение прежних признаков. Возникает копия, которая заметно хуже оригинала. И в то же время само возвращение происходит.

Как нам представляется, сталинизм и был таким вот возвращением. И оно было реакцией на иное историческое возвращение – к древнему русскому язычеству. И этот языческий ренессанс состоялся в Октябре 1917 года.

Вообще, надо заметить, что российские социалисты сумели разбудить некие глубинные архетипы, которые уходят корнями в славянскую и даже праславянскую древность.

Взять хотя бы слово «товарищ». В свое время недоброжелатели «совка» вдоволь поглумились над этим словом, иронизируя по поводу того, что оно произошло от слова «товар». Дескать, как же это социалисты взяли на вооружение столь «буржуйское» словечко. А между тем слово это вовсе не «буржуйское». Русский торговый капитал во многом формировался на базе русской дружины – могучего инструмента в руках княжеской власти. В Древней Руси купец был своеобразным воином, а воин своего рода купцом. «Правда Ярослава» ставит на один юридический уровень «мечника» и «купчину». Любопытно, что в словаре В.И. Даля слово «товар» имеет еще и значение военно-купеческого похода. В летописях князья ставят свои «товары» напротив «градов». Участников данных военно-торговых экспедиций в Древней Руси именовали «товарищами». В XIII веке это слово практически выходит из употребления, но возрождается в среде казачества. В XX веке его берут на вооружение социалисты, которые, борясь с буржуазностью, невольно пробудили некоторые древние русские архетипы.

Кстати, вот еще один архетип. Большевиков называли красными, а красный цвет у индоевропейцев был цветом воинской, кшатрийской касты. Слово «русский» этимологически связано со словом «красный» и, скорее всего, от него же и произошло. В этимологических словарях «русский» тождественно слову «русый», которое, в свою очередь, означает не столько «белый», как думают многие, а «ярко-красный» и даже «рыжий». Так, в словаре А.Г. Преображенского «рус(ъ)», («руса», «русо», «русый») означает «темно-рыжий», «коричневый» (о волосах). Ему соответствуют укр. «русый», словац. «rus», «rosa», «rusa glava», бел. и серб. «рус», чеш. «rusy» («Этимологический словарь русского языка»). М. Фасмер приводит словен. «rus» в значении «красный» («Этимологический словарь русского языка»). О красном «измерении» слова «русъ» писал в своем словаре И.И. Срезневский («Словарь древнерусского языка»).

Славяне называли Черное (Русское) море еще и «Чермным» (т. е. красным).

Вообще, красный цвет имел большое распространение в Древней Руси. Красные стяги были стягами киевских князей, они видны на старинных изображениях, о них говорит «Слово о полку Игореве». Согласно былинам, красный цвет широко использовался для раскраски русских боевых кораблей. Русы охотно красили в него лица, используя боевую раскраску. Ибн-Фадлан писал о русах, что они «подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом…». Низами Гянждеви («Искандернаме») изобразил это в стихах:

Краснолицые русы сверкали. Они

Так сверкали, как магов сверкают огни.

Большевики были краснее всех красных. Поэтому очень многие и воспринимали их как русскую партию, противостоящую «агентам Антанты» – кадетам, эсерам и проч. Было вообще что-то былинное и богатырское в слове «большевик». Оно сразу же вызывало ассоциацию с русской удалью, с нашей широтой и нашим размахом.

Большевистская революция, с ее яростным отрицанием «старого мира» носила гностический, манихейский характер. И в этом плане она наследовала древнему русскому язычеству, которому был присущ четко выраженный дуализм. В представлении наших предков Божественное начало имело как доброе, так и злое измерение. Добрый Белобог сражался со злым Чернобогом. В русском фольклоре постоянно встречается следующий сюжет. Белая утка творит мир и человека вместе с черной уткой. Причем белая создает душу человека, тогда как черная – его тело. Здесь наблюдается разительное сходство с различными гностическо-манихейскими доктринами, согласно которым материя и вещество есть творение злого или глупого демиурга, тогда как духовный мир принадлежит высшему абсолютному началу. Это сходство подтверждают данные «Повести временных лет». В ней содержится любопытный рассказ о беседе княжеского воеводы Яна Вышатича с плененными языческими диссидентами (событие датируется 1071 г.). Волхвы познакомили его со своей точкой зрения на сотворение человека: «Бог мылся в бане, вспотел, отерся ветошкой и бросил ее с неба на землю. И заспорил сатана с Богом, кому из нее сотворить человека. И сотворил дьявол человека, а Бог душу в него вложил. Потому, когда умирает человек, в землю идет его тело, а душа к Богу».

Безусловно, славянское язычество нельзя ставить на одну доску с такими доктринами, как гностицизм. Последний представлял собой подделку под христианство, созданную в условиях позднего, античного синкретизма. Язычество наших предков вовсе не сводилось к отрицанию материи и материального мира. Но оно это отрицание все-таки допускало. И, как в случае с гностицизмом, древнерусское язычество часто несло отрицание важнейших, базовых основ, без которых невозможно существование человеческого общества. (Социум в этой оптике предстает как одно из творений демиурга.) К таким основам относятся – государство, собственность, семья и т. д. Гностики и манихеи, как известно, отрицали указанные реалии, правда, не выступали против их насильственного устранения. Впрочем, были весьма характерные исключения. Так, в V в. н. э. персидский жрец Маздак, находясь под влиянием идей Мани, сумел внушить царю Каваду мысль о необходимости уравнительного раздела имущества.

Не было ли и у наших волхвов подобных коммунистических устремлений? «Повесть временных лет» свидетельствует о том, что такие устремления имели место быть. Рассказывая о событиях 1024 года, летописец утверждает: «В то же лето поднялись волхвы в Суздале, избивали зажиточных людей, по дьявольскому научению и бесовскому действию, говоря, что они держат обилие. Был мятеж великий и голод по всей стране…» В нескольких скупых строчках нам повествуют о попытке коммунистического переворота, организованного представителями древнерусского жречества. Переворота, который привел к общенациональной катастрофе («голод по всей стране»). Далее «Повесть» рассказывает: «Услыхав о волхвах, Ярослав пришел в Суздаль, одних он изгнал, других казнил».

Спустя девять веков коммунисты-идеократы «отомстили» за своих древних предшественников, снова устроив «голод по всей стране». Но при этом они уже не верили ни в белого, ни в черного «богов». Произошло обожествление того, кто «был ничем», то есть не имел каких-либо серьезных связей с миром злого демиурга.

Речь идет о пролетариате. Именно ему предстояло стать «всем», совершив «божественную», освободительную миссию разрушения «до основания». Предполагалось сокрушить базовые основы «мира насилия» – государство, нацию, собственность, семью. Ну, а в роли черного «божества» выступил капитал, к которому отнесли целые социальные слои.

Конечно, большевики действовали бессознательно, будучи убежденными, что они выступают против любой религии. На самом же деле они воспроизводили древние архетипы, присущие дуалистическому язычеству славян.

«Скифы – мы!»

Это сразу же учуяли язычествующие литераторы, чье творчество представляло смесь древней архаики и современного им модернизма. Гимны революции запели С.А. Есенин, Н.А. Клюев, А.А. Блок и другие. И у всех у них отчетливо просматриваются именно языческие мотивы.

Возьмем, к примеру, творчество Есенина, которое прямо-таки пронизано языческим космизмом. «Образы Есенина всем нам знакомы с детства, – пишет К. Кедров. – Вернее, это только так говорится «с детства», потому что в детстве особо запоминаются фольклорные образы русских сказок и даже древних магических заклинаний, отзвук которых слышится порой в какой-нибудь детской игре. Когда мы читаем строки: «Родился я с песнями в травном одеяле, / Зори меня вешние в радугу свивали», сразу вспоминается радуга-дуга из бесчисленных заклинаний, дошедших до нас в виде считалочки. Так называемая религиозная символика стихов Есенина на самом деле ничуть не более религиозна, чем «Повесть временных лет», «Голубиная книга», «Житие протопопа Аввакума», «Слово о полку Игореве».

Пожалуй, именно «Слово о полку Игореве», где языческий мир славянства передается в причудливом сплетении с христианской символикой, может быть прообразом поэтики раннего Сергея Есенина. Цветы и травы вплетаются в поэзию Есенина, как причудливый языческий орнамент: звери, птицы, растения сплетают единую ткань древнерусской живописи, архитектуры и поэзии. Об этом писал и сам поэт в статье «Ключи Марии».

Есенин называет себя внуком «купальной ночи» не случайно. В Рязанской губернии языческие обряды и песни звенели и в начале XX века. А. Лядов записал в Рязанской губернии три колядовые песни, в которых причудливо переплетаются черты языческие и христианские.

Бай, авсень, бай, авсень!

Мы ходили, мы блудили

По святым вечерам, —

распевали жители рязанской губернии в ночь перед Рождеством.

Может быть, поэтому Есенин так часто превращает религиозные христианские обедни в языческие обряды:

Квохчут куры беспокойные

Над оглоблями сохи,

На дворе обедню стройную

Запевают петухи.

Или:

И часто я в вечерней мгле,

Под звон надломленной осоки,

Молюсь дымящейся земле

О невозвратных и далеких.

(«Образы древнерусского

искусства в поэзии

С.А. Есенина»).

Причем язычество, переплетаясь с христианством, искажало смысл последнего, пародировало его. И в данном плане особенно показательна поэма «Двенадцать». «Пародийный характер поэмы непосредственно очевиден: тут борьба с церковью, символизируемой числом – 12, – обращает внимание автор доклада «О Блоке». – Двенадцать красногвардейцев, предводителем которых становится «Иисус Христос», пародируют апостолов даже именами: Ванька – «ученик его же любляше», Андрюха – первозванного и Петруха – первоверховного… Подставлены под знак отрицания священник («А вон и долгополый…») и иконостас («От чего тебя упас золотой иконостас»), т. е. тот и то, без кого и чего не может быть совершена литургия… Характер прелестного видения, пародийность лика являющегося в конце поэмы «Исуса» (отметим разрушение спасительного имени)… предельно убедительно доказывает состояние страха, тоски и беспричинной тревоги «удостоившихся» такого видения. Этот Иисус Христос появляется как разрешение чудовищного страха, нарастание которого выражено девятикратным окриком на призрак и выстрелами, встреченными долгим смехом вьюги. Страх тоски и тревоги – существенный признак бесовидения, указываемый агиографической литературой. На вопрос, по каким признакам можно распознать присутствие ангелов добрых и демонов, принявших вид ангелов, преп. Антоний Великий отвечал: «Явление св. ангелов бывает невозмутительно. Являются они безмолвно и кротко, почему в душе немедленно является радость, веселие и дерзновение…»

И здесь уже можно найти все, что угодно, – даже и алхимический символизм, окрашенный в русские народные, «языческие» цвета. «…Николай Клюев пишет цикл «Ленин» (1918–1919), включенный в сборник «Красный рык». Позднее, в 1924 году, вышла книга «Ленин», где Клюев вставил этот свой цикл в раздел «Багряный лев». Тексты эти составляют явное описание «великого делания», причем на «химический брак» указывает строка 2-го стихотворения: «Братья, сегодня наша малиновая свадьба…» Ниже читаем: «Оглянись, не небо над нами, а грива, / Ядра львиные – солнце с луной!» В конечном итоге Клюев в качестве «ребиса», «красного льва» некоего делания в глубине хаоса и крови выводит именно Ленина, а себя пытается слить с ним, причастить ему: «Я – посол от медведя К пурпурно-горящему Льву…» Это, конечно, не исчерпывает всего львиного символизма, но на одну деталь хочется обратить внимание. «Дикая львица является символом Великой матери» (Керлот Х.Э. Словарь символов). Последняя, итоговая поэма Клюева, о чем также говорилось, называется «Песня о Великой матери», причем в 3-м стихотворении цикла «Ленин» упомянута вселенская мать» (Г. Павлович. «В белом венчике из роз…»).

Возникло литературное направление «скифства», призвавшее вернуться к новому варварству. Оно явно указывало на «скифские», языческие истоки революции. Так, Блок, поднимая скифскую тему, явно апеллировал к «арийству», истоки которого уходят в глубь времен. В его дневнике можно прочитать такие строки: «Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним. Если вы хоть «демократическим миром» не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше… Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся – уже не ариец. Мы – варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ – будет единственно достойным человека… Последние арийцы – мы».

Комментируя эти строки поэта, исследователь И.Л. Бражников замечает: «Не вызывает сомнений, что здесь идет речь о вековом (а скорее, и многовековом) споре о цивилизационной идентичности – ведь блоковское «вы» в дневниковой записи предельно конкретизировано: «рвань немецкая», «Англия и Франция», а «мы» здесь, конечно же, относится к русскому миру, или «славяно-русскому культурно-историческому типу», по Данилевскому, который должен прийти на смену «романо-германскому». Причина этой смены поэту видится как утрата западным миром своего лидерства среди «арийских» народов. Слово «арийцы» здесь проясняет контекст: Блок, как непосредственно перед ним Достоевский и в какой-то степени Вл. Соловьев, исходит из положения о первоначальном единстве индоарийских народов, он видит их общую миссию в истории, общую судьбу, которой «изменяют», с точки зрения поэта, европейцы и исполняют те, кого они считают «варварами» и «скифами», – те, от лица которых поэт уверенно говорит «мы» («Скифский сюжет»).

Кровавая поступь большевистского титана

Крайне любопытно, что один из ведущих красных военачальников – М.Н. Тухачевский – на полном серьезе выступал за восстановление язычества. Об этом вспоминают его современники. Литератор Сабанеев пишет: «Им был составлен проект уничтожения христианства и восстановления древнего язычества, как натуральной религии. Докладная записка о том, чтобы в РСФСР объявить язычество государственной религией, была подана Тухачевским в Совнарком… В Малом Совнаркоме его проект был поставлен на повестку дня и серьезно обсуждался».

П. Фервак (Р. Рур), сидевший в лагере с Тухачевским, вспоминал: «Однажды я застал Михаила Тухачевского, очень увлеченного конструированием из цветного картона страшного идола. Горящие глаза, вылезающие из орбит, причудливый и ужасный нос. Рот зиял черным отверстием. Подобие митры держалось наклеенным на голову с огромными ушами. Руки сжимали шар или бомбу, что именно, точно не знаю. Распухшие ноги исчезали в красном постаменте… Тухачевский пояснил: «Это – Перун. Могущественная личность. Это – бог войны и смерти». И Михаил встал перед ним на колени с комической серьезностью. Я захохотал. «Не надо смеяться, – сказал он, поднявшись с колен. – Я же вам сказал, что славянам нужна новая религия. Им дают марксизм, но в этой теологии слишком много модернизма и цивилизации. Можно скрасить эту сторону марксизма, возвратившись одновременно к нашим славянским богам, которых христианство лишило их свойств и их силы, но которые они вновь приобретут. Есть Даждьбог – бог Солнца, Стрибог – бог Ветра, Велес – бог искусств и поэзии, наконец, Перун – бог грома и молнии. После раздумий я остановился на Перуне, поскольку марксизм, победив в России, развяжет беспощадные войны между людьми. Перуну я буду каждый день оказывать почести».

В этом плане показательны некоторые обстоятельства возникновения красноармейского символа номер один. Приказ Наркомата по военным делам № 321 от 7 мая 1918 года, регламентирующий ношение красной звезды, гласил: «Красноармейский значок есть принадлежность лиц, состоящих на службе в войсках Красной армии. Лицам, не состоящим на службе в войсках Красной Армии, указанные знаки предлагается немедленно снять. За неисполнение сего приказа виновные будут преданы суду военного трибунала». Историк А. Первушин пишет по этому поводу: «Свой выбор руководство РККА объясняло следующими мотивами. Во-первых, форма звезды представляла «древнейший символ оберега». Во-вторых, красный цвет символизировал революцию, революционное войско» («Оккультный Сталин»).

Очевидно, в самом начале красная звезда должна была служить символом исключительно военного слоя, а не партии большевиков. А если так, то и продвигала ее именно что военная верхушка. Причем здесь имела место быть некая воинская мистика, если только не сказать магия. Красный цвет – цвет пролитой в боях крови – тут есть о чем порассуждать.

Любопытно, что еще до революции А. Богданов – социал-демократ, находящийся еще левее большевиков, написал роман «Красная звезда», в котором речь шла о Марсе, Красной планете. Богдановские марсиане, живущие в условиях коммунизма, достигли бессмертия благодаря особым технологиям обмена кровью между молодыми и пожилыми. Они изображены уродливыми, причмокивающими существами. Потрясает сходство между романом Богданова и произведением Герберта Уэллса «Война миров». Последний приписывает жителям красной планеты тот же самый вампиризм – инопланетные захватчики у него пьют кровь людей. (Знатоки «оккультных наук» обращают внимание на то, что Марс получил название «красной планеты» благодаря древнеегипетским жрецам – в их астрологии он имел огромное значение.) К слову, в советской фантастике, особенно ранней, чаще всего звучит именно марсианская тема (ярчайший пример – «Аэлита»).

И вообще, в большевистской революции явно заметна тема вампиризма, которая связана еще и с темой великанов. Уже само слово «большевик» вызывает ассоциации с чем-то большим, огромным, титаническим. Большевизм, затрагивая многие древние архетипы, воспроизвел миф о восстании титанов и гигантов против богов. Само собой, воспроизвел он его на новом уровне. (Титанический характер большевизма великолепно выразил художник Б.М. Кустодиев в своей картине «Большевик».)

У русских есть предания о некоем народе «чудь», который ушел под землю, скрываясь от Белого Царя. В преданиях эта чудь была великанского роста. Кроме того, она имела красный цвет кожи, что сразу заставляет вспомнить о красном цвете революции и о красном значении слова «русь». Само собой, речь здесь идет не о летописной финно-угорской чуди. Хотя любопытно, что Иван Бунин в «Окаянных днях» описывал революцию как «чухонский» бунт. Он утверждал, что в народе есть два типа: «Русь» и «Чудь». И революцию он явно считал порождением последней: «А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно асимметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, – сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая…»

Но дело здесь, конечно же, не в расе. В сказании под чудью воспринимались какие-то древние исполины, которых одолел такой же древний герой и властелин – Белый Царь. Это уже за гранью известной нам истории – в каких-то неведомых глубинах.

Очевидно, что великаны – существа, у которых брутальное, воинское начало развито чересчур сильно. В силу этого они противопоставляют себя богам, царям и героям. (Как поется в «Интернационале»: «Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни Царь и не герой, добьемся мы освобожденья своею собственной рукой».) Есть былина о том, как древние богатыри вступили в бой с ангельским войском, а проиграв, испугались содеянного и сбежали под землю (исход великанской чуди!), к Святогору, который спал мертвым сном. Но ведь и сам Святогор – великан, причем связан с красным цветом – засыпая, он исходит кровавой пеной. И тут нужно вспомнить, что красный цвет – это цвет кшатриев (воинов) и цвет крови, которая проливается в бою. Только в случае с большевизмом мы имеем дело с тем кшатризмом, который часто превращается в бандитизм. Отсюда – и красный террор, который напоминал кровавое жертвоприношение.

В этом плане большевизм выступает прямым продолжателем идейного разбойничества а-ля Стенька Разин. Сам Разин в народных преданиях связан с подземным народом – дивьими людьми (якобы он имеет доступ к их сокровищам). В некоторых преданиях он и сейчас находится под землей. А дивьи люди – это та же самая мифическая Чудь («чудно»-«дивно»).

Вот и еще одна отсылка к мифологии – древние кельты рассказывали о великанах фоморах, которые обожали труд и любили сооружать гигантские, но бессмысленные сооружения. Большевики тоже обожествляли труд, а некоторые их проекты отличаются гигантоманией. Например, они хотели построить Дом Советов в виде гигантской (великанской!) статуи Ленина. (В этой оптике «капиталисты» выступают как карлики, хранители золота.)

Любопытно, что умирающий Святогор предлагает Илье Муромцу полизать свою кровавую пену, чтобы передать ему всю силу. Богатырь отказывается от этого, не желая принимать избыточную силу титана и удовлетворяясь мощью героя. Но если бы он согласился, то данное действо было бы чем-то вроде вампиризма. И вот ведь что интересно – в древнерусском «Слове об идолах» (XII в.) приводится информация, согласно которой наши древние предки на первых порах «клали требы упырям и берегыням». Затем они «начали трапезу ставити Роду и рожаницам». А уж впоследствии начали поклоняться «проклятому Перуну и Хорсу и Мокоши и Вилам». Явно здесь имеются в виду не киношные вампиры – с огромными зубами и кожистыми крыльями. Очевидно, автор «Слова» указывал на какой-то очень древний период славянской истории. Возможно, что речь идет даже о временах индоевропейского единства. Тогда славяне (или протославяне) поклонялись великим героям – воинам с запредельной отвагой, которые практиковали кровавые магические ритуалы. (Считалось, что в крови содержится некая духовная энергетика.) Таким вот героем и был Святогор – великан, исходящий кровавой пеной и предлагающий свою кровь в целях некоей титанической инициации. При этом былины описывают конец Святогорова времени – на смену титану приходит герой Илья Муромец, который отказывается вместить в себя всю силу умирающего исполина. Взятая в своей полноте эта сила стала бы источником тотальной деструкции, сокрушающей все и вся и в конечном итоге разрушающей сознание своего же носителя. Герой отличается от великана тем, что смиряет, ограничивает себя, направляет свою силу на созидание. И высшей своей целью герой считает служение Богу и Царю.

Большевики вернули русское сознание к титаническим глубинам Святогора, высвободив огромную энергию отрицания. При этом она сокрушила не только традиционные устои, но и нарождающийся либерально-буржуазный уклад. Плутократы всех мастей (отечественные и западные) ждали от русской революции установление «торгового строя», но получили военную коммуну, несущую смерть и разрушение многочисленным врагам – подлинным и мнимым. Подчинить ее плутократы не смогли, хотя и приложили к этому огромные усилия (воздействуя на интернационалистов типа Троцкого и Бухарина). Зато эту титаническую силу сумел скрутить Сталин, который урезал великанское начало и попытался свести его к богатырскому. Показательно, что еще в знаменитом «Кратком курсе» он серьезно предупреждал большевиков, сравнив партию с эллинским титаном Антеем. Последний во время поединка с Гераклом лишился соприкосновения с матерью-землей, дававшей ему силы, и был побежден. Сталин заклинал большевиков не терять связи с землей, но они увлеклись своими мегаломаническими проектами и были вырезаны в ходе чисток 1937–1938 годов. (Святогора, согласно былинам, также не могла носить мать сыра земля.) Но их мощь была обращена на благое, имперско-героическое дело. (Святогор также дал часть своей силы богатырю Илье.) Возникла великая космическая держава, чьи звездоплаватели преодолели «тягу земную», чего так хотел, но не смог титан Святогор.

Красный византист

Сталин использовал энергию (действительно национальную) красного неоязычества. И он же бросил ему вызов. Адепты красного культа вознамерились вернуть Русь к первобытной общине с ее уравнительным распределением материальных благ. В данном плане весьма характерна идея «Советов», которая была (не во всем, но во многом) воспроизведением вечевых собраний, присущих т. н. «военной», «варварской» демократии. В языческой Руси, как и у других индоевропейцев в определенные периоды, основные вопросы внутренней и внешней политики решали собрания вооруженных мужчин, составляющих народное ополчение. (При этом они имели некоторую альтернативу в лице профессионального войска – дружины. Из нее потом вырастет власть киевских великих князей.) По новейшим реконструкциям, вечевыми собраниями руководили волхвы – жрецы, которые, очевидно, навязывали свою волю путем определенных интеллектуальных и магических махинаций. Советская власть, в известном смысле, была попыткой возродить эту самую вечевую, а на самом деле жреческую демократию. Низовые Советы избирались открытым голосованием на собраниях солдат, а также рабочих и крестьян – в огромном количестве случаев вооруженных. Эти низовые органы и посылали своих представителей в вышестоящие Советы и на съезды Советов. Создавалась многоступенчатая пирамида, которую венчал Всероссийский съезд Советов и ВЦИК. А руководила всей этой пирамидой жреческая, партийная идеократия РКП(б). Жрецы во главе вооруженного народа – каково? Вот уж действительно, нет ничего нового ни под луной, ни под красной звездой.

Сталин в 20–30-е годы эту систему ликвидировал. Советы при нем стали избираться от обычных территориальных округов, а идеократия была существенно ослаблена. Зато возросла роль государственной бюрократии. И это обстоятельство позволяет сравнить СССР с Византией, в которой власть императора-базилевса имела первейшей своей опорой именно бюрократию. Сталин выдвинул против «бессознательного» неоязычества такой же «бессознательный», но весьма действенный византизм.

Он ни в коей мере не разделял внешне марксистских (на самом деле – варварско-языческих) упований на отмирание государства. В своих трудах и публичных выступлениях Сталин неоднократно, пусть и в завуалированной форме, полемизировал с «классиками» – Марксом и Энгельсом. Особенно критически он относился к Энгельсу, который наиболее радикально утверждал неизбежность отмирания государства по мере строительства социализма. В работе «Вопросы ленинизма» (1923 год) Сталин утверждал, что данная формула Энгельса правильна, но не абсолютно. Она применима лишь для того периода, когда социализм победит в большинстве стран мира. А если учесть, что Сталин вовсе не хотел победы социализма на Западе, то признание им правоты Энгельса носит, безусловно, формальный характер.

Сталина нельзя причислить к сторонникам коммунизма, ибо коммунизм, как явствует уже из самого названия, предполагает создание коммуны – полностью самоуправляющегося общества. В работе «Экономические проблемы социализма» (1952 год) Сталин признавал возможность построения коммунизма даже во враждебном капиталистическом окружении. То есть, согласно его представлениям, «коммунизм» вполне сочетается с сильным государством, противостоящим серьезному геополитическому противнику. Само собой, такой «коммунизм» не имеет ничего общего с коммунизмом Маркса, Энгельса и Ленина.

Выступая с Отчетным докладом на XVIII съезде ВКП(б) (1939 год), вождь партии большевиков открыто объявил, что высказывания Энгельса и Ленина по поводу отмирания государства не имеют практически никакого отношения к Советскому Союзу. Он заметил «отсутствие полной ясности среди наших товарищей в некоторых вопросах теории, имеющих серьезное практическое значение, наличие некоторой неразберихи в этих вопросах. Я имею в виду вопрос о государстве вообще, особенно о нашем социалистическом государстве». Сталин полемизировал с ортодоксальными марксистами, утверждающими, что отсутствие эксплуататорских и враждебных классов должно неминуемо сопровождаться и отмиранием государства. По его мнению, Маркс и Энгельс лишь заложили краеугольный камень теории о государстве, которую надо было двигать дальше. Кроме того, Сталиным «кощунственно» были замечены просчеты «классиков»: «…Энгельс совершенно отвлекается от того фактора, как международные условия, международная обстановка». Этот фактор, согласно Сталину, и был главным препятствием на пути отмирания государственной организации.

Сталинский СССР, вне всякого сомнения, был империей. Но он более напоминает Византию, чем Российскую империю. Византия представляла собой государство вождистского типа, которое опиралось прежде всего на бюрократию. Монархия же, каковой была Российская империя, предполагает наследственное правление. И опирается она главным образом на систему сословий. Византийский вождизм, безусловно, пытался подняться до высот истинной монархии. Базилевсы провозглашали себя «слугами Божьими» и стремились передавать власть по наследству. Но при этом они продолжали считать свою власть «делегацией от народа». Императора выбирали армия и народ. Конечно, выборы были формальны, но эта формальность все же подчеркивала его зависимость от воли людей. И базилевсы, как правило, не задерживались долго на престоле – государственные перевороты были обычным явлением в византийской политической практике.

Идеолог монархизма Тихомиров пишет: «…совместительство народной делегации и Божия избранничества давало византийской императорской власти возможность широкого произвола. В случае нарушения народного права, можно было сослаться на волю Божию, в случае нарушения воли Божией – ссылаться на безграничную делегацию народа. Однако нельзя не видеть, что то же совмещение, давая власти императора возможность произвола, в то же время не давало ей прочности. Эту власть нужно было отнимать у недостойного ее тоже на двойном основании: за нарушение воли Божьей, либо на основании воли народа…» («Монархическая государственность»).

Сталин оказался близок именно к статусу византийского императора. С одной стороны, он, как партийно-государственный деятель, был зависим от воли народа и партии (официально объявленной на XVIII съезде ВКП(б) «лучшей частью народа»). При этом сам «народ» делегировал ему всю полноту власти, провозгласив «вождем».

С другой стороны, Сталин не был только вождем СССР и его народа. Он официально именовался «вождем всех времен и народов». Это определение возносило Сталина над народом, как источником власти. Он вещал от имени всех времен, т. е. прошлого, настоящего и будущего. И это надвременное положение делало его «вождем всех народов», повелителем ойкумены (подобно византийским автократорам). Любопытно, что само время, вождем которого себя называл Сталин, в православной мистике именуется «движущейся вечностью» (св. Максим Исповедник). Знал ли об этом сам Сталин, выбирая себе столь амбициозную характеристику? Вполне возможно, если учесть, что он учился в семинарии. В работе «Марксизм и вопросы языкознания» Сталин утверждал, что нация и язык связывают воедино поколения в прошлом, настоящем и будущем. Получается, что он верил в некое вечное, надвременное бытие.

Таким образом, Сталин позиционировал себя и как выразитель воли народа, и как избранник некоего высшего начала. И тем самым он, как и византийские императоры, попадал в двусмысленное положение.

Одним из побочных эффектов советизма и сталинизма был бюрократизм, с которым Сталин боролся – но так его и не победил. И это опять дает основание для того, чтобы сравнить сталинизм с византизмом.

Снова процитирую Тихомирова: «Идея делегации народной воли и власти одному лицу сама по себе предполагает централизацию, а затем и бюрократизм. Действительно, как сосредоточие всех властей народных, император есть власть управительная. Он по смыслу делегации всем сам управляет. Он должен вершить все дела текущего управления. Посему все централизуется около него, в нем. Но так как фактически все государственные дела вести одному человеку, хоть и самому гениальному, все-таки невозможно, то они поручаются слугам, чиновникам. Так развивается бюрократия. Для царя «Божия служителя» обязательно только направление дел страны в дух Божией воли. Народное самоуправление не противоречит его идее под условием, что он сохраняет над этим управлением контроль «Божия служителя» и направляет всех на истинный путь правды, в случае каких-либо от нее уклонений. Но для императора, которому «народ уступил всю свою власть и могущество», какое бы то ни было проявление народного самоуправления есть уже узурпация со стороны народа, некоторого рода отобрание народом назад того, что он «уступил» императору».

Чем сильнее бюрократия, тем больше она ощущает себя замкнутой корпорацией, чьи интересы во многом расходятся с интересами страны. Еще раз обратимся к Тихомирову: «Византийские чиновники недурно подбирались и вырабатывались. Они были даже преданы своему государству, в смысле преданности своей правящей ассоциации, своей бюрократической организации. Но интересы страны, отечества, для них существовали очень мало… Императоры, в которых жило чувство «служителя Божия», были полны недоверия к своим чиновникам. Именно это сознание их неблагонадежности производило такие явления, как поручение епископам контроля за управлением. Но значение высшей управительной власти неудержимо погружало императора в мир бюрократии, делало его не главой народа, а главой бюрократии». Параллели со сталинизмом, опять-таки, очевидны.

Но, может быть, Сталин воспроизвел именно Первый Рим с его языческим империализмом? Такой вывод был бы неверен. Рим все-таки отличался преобладанием аристократического принципа. Аристократия доминировала в республиканский период, во время которого Рим, собственно говоря, и превратился во всемирное государство (напомним, что именно республика разгромила Карфаген и обеспечила римское господство над Средиземноморьем).

Сталинский СССР был больше похож на «монархический» Рим, причем эпохи Диоклетиана, которая отличалась жесточайшей централизаций. Однако эта централизация была уже зародышем нового Рима. К тому же поздний Рим был подчеркнуто антихристианским, тогда как Сталин в 40-е годы фактически прекратил гонения на Церковь. И это сближает его с первым императором Второго Рима – Константином Великим.

Сталинский византизм спас страну от гибели в нигилистическом хаосе красного «неоязычества». Речь идет даже не о том, насколько «плох» или «хорош» был сталинизм. Он просто сохранил Россию как субъект, которому может быть «плохо» или «хорошо».

Получается довольно любопытная картина. Большевики-жрецы убили Николая II Александровича, потомка киевских великих князей, один из которых – Владимир Святославович – крестил Русь, опираясь на свою верную дружину. Тем самым они окончательно ликвидировали государственность Третьего Рима. Но реализация их собственного, «вечевого» проекта оказалась сорвана бюрократами-византистами. То, чего не могли сделать дегенерировавшие потомки дружинников-аристократов, сделали византийствующие красные чиновники.

Царский город

А ведь у Сталина был свой Царьград, что еще раз указывает на византизм, присущий его личности и его эпохе. Это – Царицын (позже – Сталинград, а ныне – Волгоград), имя которого обладает мощнейшим символизмом. Принято считать, что оно восходит к тюркскому «сары-син». Однако вначале эту волжскую крепость называли «Новым городом на Царицыне острове», а потом «Царевым городом на Царицыне острове». «Царев город» – это и есть подлинная, мистическая суть города на Волге, который строился как крепость-форпост царской Руси.

Во время гражданской войны у стен Царицына развернулась грандиозная битва красных и белых. Город был осажден войсками монархиста П.Н. Краснова. В последующем белые армии А.И. Деникина и А.В. Колчака упустили шанс соединиться в низовьях Волги, используя царицынское направление. (Колчак выступал за то, чтобы белые соединились на севере.) И это было символично – кадетствующие генералы проигнорировали не только царицынское направление, но и царское дело. Подними они знамя царизма, и красные были бы повержены.

Русскую державность, бой за которую проиграли белые, возродил Сталин, который был одним из руководителей обороны Царицына. Он же и совершил разгром безродного Интернационала в конце 30-х, парадоксальным образом подняв Белое знамя. Возможно, в те царицынские дни Сталин как-то проникся белыми энергиями своих врагов, соединив их, на благо державы, с красной энергетикой. Вождь СССР сделал красную империю наследницей царской России. И поэтому Царев город закономерно стал городом Сталина, Сталинградом.

Кстати, сам Сталин был категорически против переименования. В архивах хранится письмо Сталина секретарю Царицынского губкома ВКП(б) П.Б. Шеболдаеву. Вот его текст: «Я узнал, что Царицын хотят переименовать в Сталинград. Узнал также, что Минин (один из активных участников обороны Царицына в Гражданскую войну. – А.Е.) добивается его переименования в Мининград. Знаю также, что Вы отложили съезд Советов из-за моего неприезда, причем думаете произвести процедуру переименования в моем присутствии. Все это создает неловкое положение и для Вас, и особенно для меня. Очень прошу иметь в виду, что: 1) я не добивался и не добиваюсь переименования Царицына в Сталинград; 2) дело это начато без меня и помимо меня; 3) если так уж необходимо переименовать Царицын, назовите его Мининградом или как-нибудь иначе; 4) если уж слишком раззвонили насчет Сталинграда и теперь трудно Вам отказаться от начатого дела, не втягивайте меня в это дело и не требуйте моего присутствия на съезде советов, – иначе может получиться впечатление, что я добиваюсь переименования; 5) поверьте, товарищ, что я не добиваюсь ни славы, ни почета и не хотел бы, чтобы сложилось обратное впечатление» (публикация М. Леушина).

Однако выяснилось, что Шеболдаев уже успел раззвонить о переименовании, протолкнув это решение через городские и уездные съезды, а также заручился поддержкой им же и организованных «беспартийных рабочих собраний». Бесспорно, этот князек переименовывал Царицын в Сталинград, надеясь, что он и сам со временем сможет дать свое имя какому-нибудь городу. Пройдет девять лет, и сей подхалим станет активным участником антисталинского заговора регионалов на XVII съезде, прошедшем в 1934 году. (Тогда группа партийных олигархов предложит С.М. Кирову стать генсеком ЦК вместо Сталина.) Как очевидно, сам Иосиф Виссарионович вовсе не покушался на то, чтобы отнять царское имя у Царева града. Однако мистическим образом Царицын превратился в Сталинград, а интриган Шеболдаев выступил в роли этакого бессознательного проводника высшей воли.

В 40-е годы давний противник Сталина – Краснов вновь выступит в поход против большевизма – теперь уже в составе немецкой армии. Вермахт, разгромленный под Москвой, устремится на Волгу, стремясь захватить город Сталина. И это должно было стать символической смертью красной империи, стиранием ее главного – сталинского – имени с политической карты. Но теперь уже за Красновым не было никакой правды, ибо весь расклад поменялся. Коминтерновщина была разгромлена, а СССР прошел через огненное сталинское перерождение. И русско-германская война была выгодна только «англо-саксонским», западным демократиям.

Гитлер вел за собой немцев и других европейцев, думая, что он воспроизводит разгром Хазарского каганата, располагавшегося в низовьях Волги. На самом же деле он воспроизводил бунт европейских окраин против Царьграда, против Второго Рима. Некогда запад Европы был своеобразной периферией православной Византийской империи, считавшейся Вторым Римом. Так, франкские императоры из династии Меровингов признавали первенство Константинополя.

Историк и писатель в. Карпец пишет по этому поводу следующее: «…Заметим, что Хлодвиг получает именно от Византийского Императора титул «Августа» и, хотя и подчинялся по уставу Римскому первосвященнику, в своей внешней политике опирался прежде всего на Византию… Главным праздником годового цикла у Меровингов была святая Пасха, день Воскресения Христова – отсюда красные, червленые стяги Царского Дома – цвета пасхальных одежд и пасхального яйца… В castellum-ах же мажордомов… Пасху часто вообще не праздновали, ограничиваясь только Рождеством – но именно такова вообще латинская тенденция. Наиболее почитаемым меровингским святым был св. Дионисий Ареопагит, автор мистических сочинений, легших позднее в основу исихазма… Мажордомы же почитали прежде всего святого Петра – покровителя Римской кафедры».

В самом раннем средневековье Европа входила в «Византийское содружество наций», что, безусловно, оказывало на нее благотворное воздействие. Но потом Меровинги были устранены своими же мажордомами (управляющими), которые переориентировались с Царьграда на папскую курию. Тогда Запад отпал от Востока, став источником постоянных революций и потрясений. Он неоднократно пытался покорить Третий Рим, и Гитлер выступал всего лишь продолжателем этой политики. Но его армады были разбиты защитниками Сталинграда – так же как и под Москвой (Третьим Римом), а позже – и под Питером. Это должно было произойти. И это произошло.

Показательно, что покровителем и города на Волге, и города на Неве является св. Александр Невский – великий русский вождь, давший отпор Западу много столетий назад. Именно благодаря Невскому мы не попали в орбиту западного влияния, сохранив себя как православная страна, наследующая Византии. Если бы Запад подчинил себе Владимиро-Суздальскую Русь, то нас бы ожидал жесточайший прессинг, по сравнению с которым любой ордынский набег показался бы доброй сказочкой. Нас бы мяли и перемалывали, пропуская через европейскую мясорубку, пытаясь изжить наш «византизм». Европейские элиты были совершенно беспощадны по отношению к собственным народам, к своим же единоверцам. А уж православных русичей они, скорее всего, ликвидировали бы как народ, включив отдельных вестернизированных представителей в «семью братских народов».

Неудивительно, что образ Александра Невского сыграл такую важную мобилизационную и вдохновляющую роль во время Великой Отечественной войны.

Первомайские мистерии

Одним из проявлений красного неоязычества стал праздник Первого мая, торжественно отмечавшийся при большевиках (причем само его празднование претерпело существенную эволюцию). Первомай, если обращаться к его самым древним истоком, возник именно как религиозный, языческий праздник. В древней Италии он был посвящен богине Майе, которую почитали как покровительницу земли и плодородия. По ее имени, собственно говоря, и был назван месяц май. В первый день этого месяца древние италийцы приносили Майе жертву – с тем, чтобы весенний труд земледельца не пропал даром.

Этот же праздник был и у других индоевропейских народов. Славяне тоже отмечали 1 мая и посвящали его богине Живе. При этом они еще и праздновали 2 мая. Древний славянский аграрный календарь, который изображен на сосуде IV в. н. э., начинается со 2 мая. Тогда отмечался день первых ростков. Позже в народном сознании этот праздник отождествили с днем свв. Бориса и Глеба, который также отмечается 2 мая. (В 1071 году в этот день мощи злодейски убитых братьев были перенесены в новую церковь, построенную князем Изяславом Ярославичем в Вышгороде.) «На памятниках прикладного искусства XI–XII вв. изображения Бориса и Глеба очень единообразны: рядом с поясной фигурой обязательно помещалась идеограмма молодого ростка – «крин», – пишет академик Б.А. Рыбаков. – На цветных эмалевых колтах и киотцах нимбы их всегда заполнены зеленой эмалью. Плащи обоих юношей во всех случаях представляют собой как бы поле, покрытое условными схемами семян (круглые маленькие пятна) и молодых ростков – трехлистное растеньице, заключенное в сердцевидную рамку. Представляет интерес каменная иконка из Старой Рязани начала XIII в. Здесь одежды святых тоже покрыты символическим узором, но разным у каждого из братьев: у Бориса («Хлебника») плащ покрыт знаками семян, а подол одежды – символическим изображением пашни… Борис и Глеб надолго стали связаны в народных легендах и поверьях с земледелием и плодородием. На Украине записан целый ряд легенд о том, как Борис и Глеб в далекие сказочные времена запрягли злого змия в рало и пропахали на нем огромные Змиевы валы» («Язычество Древней Руси»).

Как видно, в народном сознании Борис и Глеб были отождествлены с каким-то древним богом – скорее всего, со Сварогом. Ведь это именно небесный кузнец Сварог подчинил Змея, использовав его на благо земледельцев.

В средние века древнеевропейский (правильнее даже сказать – индоевропейский) первомай получил некое темное измерение. В германских землях возникло представление о том, что в ночь с 30 апреля на 1 мая ведьмы, вместе со всякой нечистью, слетаются вокруг горы Броккен – для того, чтобы помешать весне, навести порчу на человека, скот и т. д. Эта ночь получила название Вальупургиевой – по имени святой Вальпургии, праздник которой отмечался 1 мая. (Возможно, что тут имели место быть какие-то осколки представлений о валькириях – девах-воительницах, летающих на крылатых конях. Их могли отождествить с ведьмами, летающими на метлах и вилах. К слову сказать, древние скандинавы отмечали первомай именно ночью.) Язычество превратилось в угасшую традицию, которая потеряла свою сакральную энергетику и стала вместилищем темных, оккультных энергий.

И, кстати, вот какое занятное совпадение – 30 апреля свел счеты с жизнью Гитлер. «Бесноватый фюрер», которого многие обвиняют в оккультизме, так и не встретил Первомай, который в Германии отмечали как День национального труда.

С Вальпургиевой ночью и темной стороной первомая связывают возникновение тайного общества иллюминатов («просвещенных»). Он был основан 1 мая 1767 года – бывшим иезуитом Адамом Вейсгауптом, бросившим вызов религии, традиции и государству. Конспирологи довольно-таки пристально изучили деятельность иллюминатов. Они уверены, что эти «просвещенные» стоят за многими «великими» революциями. Так, иллюминаты серьезно «наследили» во время Великой Французской революции. Исследователь Р. Эпперсон описывает одну из провокаций этого сообщества, призванную дестабилизировать ситуацию в предреволюционной Франции: «…герцог Орлеанский, один из иллюминатов, скупил огромное количество зерна, чтобы вызвать среди народа недовольство королем, который, как пытались убедить людей, был якобы виновником нехватки. Не кто иные, как иллюминаты, распространяли молву, будто король невольно устроил нехватку зерна» («Невидимая рука»).

Что ж, получается весьма символично. В древности первомай отмечали как действительно светлый праздник, призванный накормить людей плодами земными. А первомайский орден «просвещенных» эти плоды, напротив, прятал от людей – с тем, чтобы поднять их на бунт. (Вспомним про восстание волхвов, организовавших голод.) Это излюбленная «технология» подрывных сил, которые любят все переворачивать с ног на голову. На то они и подрывные, чтобы взрывать – часто и в прямом смысле. И очень символично, что левые стали отмечать Первомай в память о чикагских анархистах-подрывниках.

«Орден иллюминатов» был создан в Баварии, и там же в 1919 году возникла «советская республика» – одна из немногих в Европе. (Кроме Баварии, «советы» победили на короткое время в Венгрии и Словакии.) И вот еще одно совпадение – контрреволюционный войска вошли в ее столицу – Мюнхен – аккурат 1 мая. (Опять же о совпадениях – именно в Мюнхене начал свою политическую карьеру Гитлер.)

В России у Первомая была не такая драматичная судьба. На Руси о празднике богини Живы скоро забыли. Но Первомай становится днем гуляний при Петре I. И уже только в конце XIX в. последователи иллюминатов и чикагских анархистов стали устраивать в этот день пресловутые революционные «маевки».

Из этих маевок и выросла коммунистическая революция, творцы которой попытались сделать Первомай неким «сакральным» празднеством Интернационала. Первое мая воспринималось как праздник освобожденного труда, что воспроизводило (на новом уровне) языческий циклизм – с его сакрализацией мая, как месяца начала весенних работ. Очевидно, что все это великолепно совпадает с камланиями «крестьянских поэтов», воспевавших «мать-землю» и т. п. Теперь угасшая языческая традиция была поставлена на службу интернационалистов, тесно связанных с международной олигархией и международными же оккультными сообществами (теми же иллюминатами). Однако Сталин переплавил Первомай в имперское празднество. С 30-х годов в советское время праздник 1 мая отождествлялся с песней:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Конечно, в сталинском и послесталинском СССР это был никакой не день «международной солидарности трудящихся», хотя формально его и считали таковым. Иосиф Сталин сделал из Первомая державный праздник, основное содержание которого было в проведении демонстрации на Красной площади.

Это был еще один ежегодный плебисцитарный марш подданных Советской империи, призванный выразить верность ее Вождю. А военный парад, проводившийся в тот же день, как бы подтверждал имперскую суть праздника.

Кстати, некоторые историки уверены, что Тухачевский и его сторонники готовили смещение и арест Сталина именно во время первомайского парада 1937 года. Исследователь Ю. Емельянов ссылается на воспоминания очевидцев: «Английский журналист Фицрой Маклин, присутствовавший 1 мая 1937 года на Красной площади, писал, что ему бросились в глаза повышенная напряженность в поведении руководителей, стоявших на Мавзолее Ленина: «Члены Политбюро нервно ухмылялись, неловко переминались с ноги на ногу, забыв о параде и о своем высоком положении». Лишь Сталин был невозмутим, а выражение его лица было одновременно и «снисходительным, и скучающе непроницаемым». Напряжение царило и среди военачальников, стоявших на трибуне у подножия Мавзолея. Как писал бежавший из СССР в. Кривицкий, присутствовавшие на Красной площади заметили, что Тухачевский «первым прибыл на трибуну, зарезервированную для военачальников… Потом прибыл Егоров, но он не ответил на его приветствие. Затем к ним присоединился молча Гамарник. Военные стояли, застыв в зловещем, мрачном молчании. После военного парада Тухачевский не стал ждать начала демонстрации, а покинул Красную площадь» («Сталин. На вершине власти»).

У Тухачевского тогда не заладилось, и вскоре его группировка оказалась разгромленной. А «невозмутимый», «непроницаемый» Сталин утвердил себя в качестве хозяина древнего Кремля.

Первомайское шествие оставалось плебисцитарным и после Сталина – при других вождях. А с 1992 года красные первомайские шествия стали проводиться уже как вотум недоверия власти, как смотр оппозиционных сил. И в этом плане особенно выделяется 1993 год, когда на первомайскую годовщину оппозиция сошлась в жесточайшей схватке с милицией. Тогда она потерпела поражение, но уже на 9 мая «красно-коричневые» вывели такие внушительные силы, что им позволили пройти на Красную площадь. И это был, пожалуй, самый крупный успех еще той – «непримиримой» – оппозиции.

После 1993 года первомайские шествия красной оппозиции (откуда почти вымыло всех националистов) свелись к сугубо праздничному ритуалу, мало чем отличающемуся от народных гуляний.

Октябрьская революция подняла глубинные пласты русского национального сознания, что дало ей дополнительный импульс. Произошло столкновение древних архетипов, которые выражали себя в разных формах красного модерна.

Глава 8

Культ Победы и культ беды

Спасительный Праздник

Великая Победа 1945 года является центральным моментом советской истории. Центральным – и переломным, ибо именно тогда «Красный проект» окончательно превратился в проект государственнический, державный. В последнее время довольно часто можно встретить утверждения о том, что вокруг празднования Победы 1945-го складывается нечто вроде «светской религии». Истоки этого многие ищут во временах правления Л.И. Брежнева, при котором память о Великой Отечественной войне действительно была поднята на гораздо более высокий уровень, чем при И.В. Сталине и Н.С. Хрущеве. Этот генезис детально описывает в. Голышев в своей «скандальной» статье «Ничего святого». Согласно ему, Сталин хотел, чтобы народ отдохнул (и морально, и материально) от ужасов войны, освободив энергию для мирного, послевоенного строительства: «Отмена карточной системы. Постоянное снижение цен. Пафос восстановления хозяйства и организации мирной жизни. «Кубанские казаки» – как обещание изобилия. И так далее. В фильме «Место встречи изменить нельзя» отрицательный герой Соловьев, оправдывая свой отказ делиться с товарищами выигрышем, ссылается на «партию и правительство» – мол, они специально «устроили тираж», чтобы «сделать людям облегчение», мол, «наголодались, намучились за войну».

Поэтому Победе (да и Войне в целом) не уделялось тогда особого значения.

«Хрущев пошел по этому пути еще дальше, – пишет Голышев. – Плюс реанимация марксизма-ленинизма… Культ Победы Хрущеву был без надобности».

Однако же Хрущева отправили в отставку, и пришли иные времена: «…На смену политику-футуристу в украинской рубахе пришел бровастый консерватор в шляпе. А что может быть консервативнее отеческих гробов? …Война и связанные с нею переживания/воспоминания были полностью национализированы (т. е. присвоены «партией и правительством)… Отныне скорбеть, помнить, гордиться и пр. следовало в соответствии с циркулярами из конторы товарища Суслова – «Победоносцева-2».

В. Голышев подходит к проблеме с либеральных позиций, поэтому и оценивает возникновение государственного Культа Победы резко отрицательно. Но если смотреть на произошедшее с точки зрения национально-государственой, то напрашиваются совершенно иные оценки. Культ Победы стабилизировал Державу и серьезно потеснил марксизм-ленинизм, который, как правильно пишет Голышев, был «реанимирован» при «политике-футуристе». Руководство СССР осознало, что «единственно верное учение Маркса» перестало вдохновлять народ. И на смену ему начало потихонечку приходить губительное либеральное преклонение перед Западом, с которым столь жестко боролся Сталин после войны. Нужно было срочно искать некий новый мировоззренческий ориентир, причем ориентир конкретный, связанный с историей СССР, но в то же время отстоящий далеко от революционной эпохи – со всеми этими троцкиствующими «комиссарами в пыльных шлемах». (При Хрущеве этих деятелей реабилитировали и выставили этакими «святыми» страдальцами, забыв о том, что они-то и залили Россию кровью во времена красного террора и расказачивания.)

Великая Война и национальная независимость

Естественно, таким вот ориентиром могла быть только Великая Отечественная война и Победа 1945 года. Вокруг них и был создан некий гражданский культ, который существенно выходил за рамки официальной идеологии. Да, важнейшей частью этого культа было восхваление партии и ее «руководящей роли». Но в целом Война изображалась как битва СССР за независимость – против захватчиков. Можно было бы показать Войну как столкновение двух идеологически враждебных государств – социалистического и капиталистического. Но это оставалось где-то на заднем фоне. В центре всего была именно тема борьбы с захватчиком. Главная идея «брежневского» Культа Победы – идея национальной независимости. Кстати, тут руководство следовало за Сталиным, который в одной из бесед с Г. Димитровым так сформулировал свое видение политического развития: «Через социальное освобождение к национальной независимости». Не случайно же при Сталине лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был почти везде сменен на лозунг «За нашу Советскую Родину!»

Культ Победы спас страну, отложив либеральную катастройку ровно на двадцать лет. За это время СССР сумел создать множество новых мощностей, укрепив свою материально-техническую базу. Именно эта база, созданная еще сталинским руководством, и спасла страну в лихие 90-е.

К сожалению, Культ Майской Победы так и не вытеснил Культ Октябрьской Революции – с его марксизмом-ленинизмом, пролетарским интернационализмом и неизменными «комиссарами в пыльных шлемах». Здесь сказался уже излишний консерватизм брежневского руководства. Оно считало, что коммунистическая идеология в СССР давно уже лишилась своего революционного содержания и выполняет функцию одной из стабилизирующих опор. Между тем в недрах коммунистического официоза таился опасный вирус разрушения и саморазрушения, оставшийся в наследство еще с троцкистско-ленинских времен. До поры до времени он себя особо не проявлял. Но тут грянула перестройка, и группировка реформаторов во главе с М.С. Горбачевым бросила лозунг «новой революции». Тогда заговорили о возврате к социализму, реабилитировали русофоба Бухарина и стали всячески очищать фигуру Троцкого. При этом «реформаторы» апеллировали именно к официозу, логично указывая на то, что СССР сильно уклонился от того курса, который был намечен Лениным и его кликой «пламенных революционеров». В результате «новой революции» СССР был разрушен и отдан в руки капитализаторов, проведших нашу страну через шоковую терапию, ваучерную приватизацию и прочие прелести 90-х.

Показательно, что перестроечный «возврат к ленинизму» совпал с «разоблачением» Победы. В 1987–1991 годах на нее постоянно велись открытые или замаскированные атаки. Постоянно преувеличивались масштабы военных потерь и просчеты руководства, что, конечно же, вызывало самую нигилистическую реакцию масс, «разбуженных перестройкой». Новоявленные революционеры отлично понимали, что Культ Победы является самой важной идейно-политической основой Державы. Поэтому-то на Войну, а следовательно, и на Победу, было вылито столько грязи.

Однако же руководство 90-х так и не решилось окончательно разорвать с советским державным наследством. Сказался все тот же консерватизм, присущий номенклатуре. Тогдашние аппаратчики-«демократы» посчитали, что демонтаж Культа Победы может излишне взбудоражить российское общество, которое и так весьма болезненно пережило распад СССР и последующую капитализацию. Победу продолжили отмечать, хотя и не так пышно, как раньше. В «нулевые» годы, когда наметился поворот в сторону державничества, Культ Победы обрел второе дыхание. Но уже безотносительно к жесткой идеократии советского времени. Характерно, что широкое распространение получил обычай ношения Георгиевской ленты, с неподдельным воодушевлением поддержанный «снизу» – и без какой-то «обязаловки» сверху. Победа стала восприниматься как безусловная ценность, стоящая превыше всех и всяческих идеологических разногласий. Если брежневский Культ можно еще было охарактеризовать как «директивный», то теперь налицо едва ли не стихийное почитание Победы, совершенно свободное от каких-то «директив».

Да, тут уже созрело нечто среднее между идеологией и религией. И название этому будет придумано позже, когда окончательно оформится новый Культ Победы. Да и зачем вообще зажимать широкий национальный порыв в некие жесткие рамки?

Метаморфозы и пораженцы

Когда мы говорим о культе победы, то речь идет не только о Победе 1945 года. Речь о национальной Победе – как таковой. Прошлый, XX век был для русских невероятно трагедийным. Дважды падала Империя, нескончаемо шли революционные ломки. Неоднократно нацию склоняли к пораженчеству. В период Отечественной войны 1914–1918 годов разномастные левые радикалы, повязанные с мировой закулисой, вовсю кричали о необходимости поражения «реакционной России». Им яростно противостояли патриоты разных направлений. Но из них же в период эмиграции формировались разнообразные коллаборационисты, призывающие к вторжению иностранных армий в СССР – для ликвидации большевизма. Случилось нечто чудовищное – «русские рыцари» превращались в чудовищ, присягая внешнему врагу во имя патриотизма. И совершенно уже запредельным было использование «технологии» – «Хоть с чертом, лишь бы против большевизма!».

Увы, драконоборцы превращались в драконов. Тысячи «рыцарей белой борьбы» обращались в своих врагов (а эти враги – фанатики мировой революции в то время гибли в жерновах внутрипартийной мясорубки), побуждаемые к тому жгущим, выматывающим душу чувством исторической обиды. В то же время против них стояли сотни тысяч русских людей, ставших членами партии в годину сталинских «антитроцкистстких» чисток. Они не участвовали в Гражданской войне, не были заражены троцкистско-ленинской горячкой и думали о том, как бы усилить «индустрийную» мощь Страны Советов, как бы сделать «нашу Советскую Родину» самой передовой державой мира. Именно эти строители «социализма в одной отдельно взятой страны» первыми шли на армады немецких армий, прикрывая собой столь любимую ими молодую Советскую империю. На их праведной крови и расцвела Победа 1945 года, которая даровала нам жизнь. Именно этот передовой авангард русских патриотов советского призыва сгорел в огненной круговерти Великой Войны.

Все эти метаморфозы проявились и взорвались в эпоху разрушительных «реформ». Старые обиды вспыхнули в России с какой-то пугающей, новой силой. Как будто души красных и белых воинов возродились в поколениях новых политиков. Но на сей раз эти политики спорили друг с другом уже не на полях сражения, а в уличных дискуссиях времен легендарного Гайд-парка на «Пушкинской». Воистину карикатурными были уже эти бои, но они перепахали души тысяч молодых спорщиков. И вот снова пророс ядовитыми сорняками культ Беды, чьи адепты сделали своей «религией» бесконечный плач о наших бедах. Многие из них оценивали и оценивают всю нашу историю как одно сплошное поражение русских, которых якобы всегда угнетала «антирусская верхушка». Коллаборационисты, проклятые и забытые русскими, вновь «ожили» на страницах газет, а позже во всеядном Интернете.

«Гибель богов» и страх перед пространством

Современные коллаборационисты восхищаются Гитлером, совершенно упуская из виду, что он всего лишь выполнил функции тарана, который должен был нанести удар по России. Конечно, было бы совсем неверным примитивизировать Гитлера, выставляя его как некоего дурачка. Фюрер нацистов понимал всю опасность войны на два фронта. Что же побудило его начать войну?

Есть много оснований в пользу того, что при подготовке нападения на СССР Гитлер получил гарантии со стороны Англии. Лондон пообещал Гитлеру приостановить военные действия и даже выйти из войны в том случае, если Германия нападет на большевистскую Россию.

Скорее всего, гарантии были переданы Гитлеру через Гесса, который в мае 1941 года совершил свой знаменитый перелет в Англию. Очевидно, что никакой личной инициативы здесь не было – зачем это нужно было Гессу?

Такие дела в одиночку не делаются. В самом деле, не верить же в версию о его сумасшествии! Нет, тут имело место быть создание некоего канала связи между Германией и Англией. Гитлеру нужен был не просто надежный человек, осуществляющий связь между двумя странами. Ему нужен был человек сверхнадежный, каким и стал Гесс, заместитель фюрера по НСДАП. Вот через него, возможно, англичане и сообщили Гитлеру о том, что готовы договориться с ним, если только он нападет на Россию. «Москва серьезно опасалась, что Гесс выполнял специальное поручение Гитлера, прилетел в Англию с проектом договора о совместных боевых действиях против СССР и, возможно, рассказал о согласии СССР осуществить вместе с Германией высадку в Англии, – пишет историк А.Н. Осокин. – Не исключено, что Черчилль в ответ на это обманул немцев, подписал этот договор и отправил его Гитлеру. А когда Гитлер ударил по СССР, фактически открыв гибельный для себя второй фронт, Черчилль никаких действий против СССР не предпринял, а, напротив, немедленно предложил Сталину союз и всемерную помощь. Известно, что до последних своих дней Гитлер в кругу соратников восхищался Сталиным, под руководством которого Германия была разгромлена, и проклинал Черчилля, армии которого внесли в этот разгром несравненно меньший вклад. Может быть, именно за то, что Черчилль переиграл его в 1941 году и столкнул Германию с Советским Союзом, что и стало началом ее краха? («22 июня 1941 года: новая версия»). Вот эта версия способна объяснить – почему Гитлер вел войну на два фронта, которая после поражения в Первой мировой войне была «страшным сном», кошмаром для немецких военных стратегов.

Между прочим, советская разведка как раз и сообщала о том, что нападение Гитлера на Россию зависит от договоренности с Англией. «Сведения о дате начала войны Германии с Советским Союзом, поступавшие к нам, были самыми противоречивыми, – пишет гений русской разведки П. Судоплатов. – Из Великобритании и США мы получали сообщения от надежных источников, что вопрос о нападении немцев на СССР зависит от тайной договоренности с британским правительством, поскольку вести войну на два фронта было бы чересчур опасным делом…» («Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы»).

После полета Гесса Гитлер был убежден в том, что Англия так или иначе выступит на его стороне, включившись во всемирный антибольшевистский фронт. А ему, Гитлеру, выпадет великая честь возглавить военную операцию по сокрушению коммунизма.

Очевидно, англичане побудили Гесса выступить инициатором перелета – с целью прощупать почву для сближения. Гитлера эта идея прельстила – тем более что он сам желал этого сближения. Обставили же все дело как личную инициативу «безумного Гесса». Сам Гесс, судя по всему, был одним из лидеров проанглийской «партии» в Рейхе, отсюда и высокое доверие англичан к нему. При этом они жертвовали очень важной, можно даже сказать, важнейшей фигурой. Иметь во вражеском стане такого агента влияния – это грандиозный успех! Но игра стоила свеч. Гессом пожертвовали для того, чтобы натравить Гитлера на СССР.

В Кремле догадывались о том, что перелет Гесса – дело рук англичан. Позже, уже в октябре 1944 года, Сталин почти открыто сказал об этом Черчиллю, демонстрируя свою осведомленность. Во время разговора о Гессе Сталин неожиданно предложил тост за английскую разведку, которая, по его мнению, и заманила Гесса в Англию. Руководитель СССР был убежден, что высокопоставленный перелетчик не мог бы приземлиться без сигналов с земли. Черчилль отверг такую интерпретацию с негодованием, но Сталин на ней настаивал. И тем самым советский вождь показывал, что ему известно – кто стоял за спиной Гесса. А еще раньше, осенью 1942 года, Сталин в открытую предположил, что Черчилль держит Гесса про запас. Для вождя СССР было совершенно ясно – бывший гитлеровский зам является креатурой Лондона.

Когда же в 1943 году, уже после Сталинграда, крах агрессоров стал очевиден, англо-саксонский истеблишмент серьезно задумался над тем, как бы «переформатировать» нацистский режим и полностью перенаправить его на войну с Россией. В августе 1943 года с подачи Черчилля Англия и США разработали план «Рэнкин». Он предусматривал сговор с Германией. Не гитлеровской, конечно, Гитлера планировалось свергнуть – прежде всего, руками военных. После чего новое руководство должно было «распустить» Западный фронт и оказать поддержку союзникам при высадке в Нормандии. Далее предполагалось «быстрое продвижение союзников через Францию, Германию, выход на линию, где они удерживают советские войска. Под контроль США и Англии попадают Варшава, Прага, Будапешт, Бухарест, София, Вена, Белград… При этом немецкие войска на западе не просто сдаются, а организованно двигаются на восток для укрепления там немецкой линии обороны. Есть документы, никуда от них не уйдешь» (В. Фалин. Как вторая мировая переросла в третью). Данный план так и не реализовали – и потому только лишь, что был ранен «лис пустыни», генерал Э. Роммель, которому отводилась одна из важных ролей.

Летом 1943 года в испанском городе Сантандер прошли секретные переговоры руководителей разведслужб Германии (В. Канарис), США (У. Донован) и Англии (С. Мензис). Во время этих переговоров Канарис подтвердил, что согласен выполнить программу западных демократий – устранить от власти Гитлера, заключить перемирие с Западом и продолжить войну с Россией.

Почему же Гитлер поверил англичанам? Конечно, большую роль тут сыграла его закоренелая англофилия, однако же она вовсе не была единственным фактором, иначе бы он никогда не пошел на войну с Англией. Конечно, Гитлер мечтал достичь сразу две цели – разгромить «азиатскую» Россию и установить союз с «нордической» Англией, однако этим дело не исчерпывается. Еще один глубинный фактор – это довлевший над нацизмом пафос разрушения (и саморазрушения), погружения в бездну смерти и мрака. В конце концов, Гитлер и многие его сообщники покончили жизнь самоубийством, что весьма символично. В этом, собственно говоря, вся суть гитлеризма. Он был воспроизведением германо-скандинавского мифа о «гибели богов». Некоторые почему-то считают скандинавское язычество, легшее в основу нацистского «германизма», чуть ли не эталоном пресловутого «нордизма». Между тем Север у германо-скандинавской мифологии никак не сакрализируется. Там помещают страну мрака и тумана Нифльхейм и страну мертвых Хель. В других традициях эту страну обычно располагали на западе, где заходит (закатывается) солнце. В конце времен именно из Хеля приплывет корабль мертвецов во главе с богом-трикстером Локи.

Впрочем, и юг в мифологии Эдды тоже не выглядит сакральным. Отсюда придет темный Сурт со своими воинами, чтобы схватиться с богами.

Да и вообще предки тевтонов как-то не склонны были выделять сакральное значение разных сторон света. И это отделяет их мифологию от мифологий других индоевропейских народов, у которых на первом плане обычно всегда стоит священный Север, – Гиперборея, Вара, Вараха и др. Но и Запад тоже часто сакрализируется – в первую очередь, в кельтской мифологии с ее островами блаженных. Впрочем, о западной чудесной стране знали и эллины.

Так в чем же дело? Откуда же такое отношение к пространству? Наверное, германизм был очень и очень специфической традицией. Возможно, что внутри его всегда существовали сильнейшие течения, бывшие в оппозиции к пространству как таковому. И даже в оппозиции к бытию. Здесь как бы запрограммировано какое-то самоуничтожение, все как будто дышит деструкцией, волей к Хаосу. И во время последней битвы все участники сражения убивают друг друга, подтверждая стремление к этой деструкции.

Сознанием нацистов владели очень древние и очень опасные архетипы. Кстати, характерно, что Гитлер был в оппозиции сразу ко всем сторонам света, ведя, по сути дела, войну со всем миром. Сегодня эта мифология становится популярной среди поборников т. н. «русского сепаратизма», уцепившихся за идею «многополярной Руси», подразумевающей создание множества «русских республик» («Залесской», «Новгородской» и т. д.). И они, конечно же, симпатизируют Гитлеру и всей его войне против СССР.

Каков же их идеал? Это – Локотский автономный округ, почему-то называемый «республикой». Во время войны немцы допустили создание полицайского автономного образования на территории нескольких районов Орловской и Курской областей. Данное образование возглавлял Б. Каминский, лидер т. н. Народной социалистической партии «Викинг» («Витязь»). Именно эту «республику», население которой не дотягивало и до миллиона, наши гитлерофилы считают чем-то вроде русской республики. Причем таких республик они мечтают наплодить по всей Руси.

Между тем сам Каминский и его приспешники контролировали лишь часть своей же республики. «Посмотрев на карту, нетрудно убедиться, что под контроль Каминского отдавались территории вокруг железнодорожных веток Брянск – Навля – Льгов и Брянск – Навля – Хутор Михайловский, – пишет А. Дюков. – Именно в этих областях действовал так называемый «Южный Брянский партизанский край… Таким образом, Каминскому передавались территории, де факто контролируемые партизанами. Для того чтобы сэкономить «немецкую кровь», командование 2-й танковой армии пошло на предоставление… Брониславу Каминскому «милитаризовать» подчиненный ему район и вести борьбу с партизанами – естественно под немецким контролем» («Die Aktion Kaminsky»). В связи с этим один из «каминцев» – Михеев – вспоминал: «Только 10 % леса принадлежали нам». По сути, немцы делали некий эксперимент над подчиненными им «русскими унтерменшами», а наши гитлерофилы принимают его за некую честь, оказанную «русским антикоммунистам».

Каминский провел мобилизацию, сумев создать «Русскую освободительную народную армию», в которой было примерно 10 тысяч человек. Прославилась она, главным образом, карательными мероприятиями. Что же до военных действий, то здесь успехи были намного скромнее. Генерал Бернхард по этому поводу констатировал: «Боевики инженера Каминского не могут отразить крупных нападений на себя».

Коллаборационизм, сепаратизм, самоубийство

Конец Каминского был бесславен – его расстреляли сами же немцы – во время подавления Варшавского восстания. Его действия даже им показались чересчур жестокими.

Ну и что тут можно воспевать? Это же какая-то сплошная история позорных поражений. И «подстав» – как англичане подставили нацистов в 1941 году, так и нацисты постоянно подставляли коллаборационистов.

И тут уместным было бы вспомнить про еще одних «героев» антибольшевистской борьбы. «Член, а затем и руководитель российского Имперского Союза-Ордена Н. Сахновский воевал в составе Бельгийского Валлонского легиона войск СС под командой глубоко верующего католика Леона Дегрелля, – сообщает в. Ларионов. – Оружие батальон Сахновского получил только на Украине, и, вырываясь из окружения, в Корсунь-Шевченковской операции Красной Армии, батальон почти поголовно погиб в героической рукопашной схватке» («Витязи Святой Руси»).

Это прямо какая-то феерия – «погиб в рукопашной схватке». Понятно – за кого немцы держали русских. Но как русские люди могли хватать такую смертоносную наживку?

Впрочем, Сахновский действовал вполне под стать своему командиру. Так, уже зимой 1945 года «народный вождь» валлонов Дегрелль повел три батальона и три отдельные роты валлонских добровольцев на помощь немецким городам. И после боев под Старгардом в живых осталось только 625 валлонов. Вот – образец «вотанического» фанатизма. Фанатики типа Дегрелля с маниакальным, самоубийственным упорством приносили своих соплеменников в жертву гитлеровским амбициям.

Но это, конечно, исключение. Европейцы – люди в целом прагматичные. И большинству участников гитлеровского «крестового похода против большевизма» не было особого дела до нацизма и фашизма. Они рвались на Восток для того, чтобы пограбить. А когда выяснилось, что Гитлеру «капут», – многие его союзники побежали прочь от «великого фюрера». Так, поступили в Италии, так сделали в Румынии. Что ж, гитлеровским союзникам и симпатизантам не помешало бы вовремя разглядеть все безумие гитлеровской политики, всю одержимость нацистских лидеров.

Показательно, что многие гитлерофилы и «неовласовцы» вовсю пиарят казаков, которые пошли за Красновым и были в конечном итоге выданы Сталину западными демократиями. Как известно, многие из этих несчастных покончили жизнь самоубийством, опасаясь «ужасов большевизма». (Ужасы эти, кстати сказать, были изрядно преувеличены. Зачастую отношение к коллаборационистам было весьма либеральным. Так, 31 октября 1944 года английские власти передали СССР 10 тысяч советских репатриантов, служивших в вермахте. По прибытии в Мурманск им было объявлено о прощении и освобождении от уголовной ответственности. Около года они проходили проверку в фильтрационном лагере НКВД, после чего их отправили на шестилетнее поселение. По истечении срока большинство было оттуда освобождено с зачислением трудового стажа и без указания в анкете на какую-либо судимость.)

Это – страшный конец, который показывает все отчаяние и всю обреченность «русского коллаборационизма». Тысячи борцов с большевизмом не представляли никакой самостоятельной силы. Сначала они пошли за немцами, а потом бросились искать покровительства англо-американцев, надеясь на их помощь. И это при том, что среди коллаборационистов было достаточно людей, отлично понимающих, что такое западные демократии, которые были и являются самыми настоящими плутократиями, враждебными в отношении России и русской традиции. Тот же самый Краснов в романе «От двуглавого орла к красному знамени» вкладывает в уста своего главного героя слова о том, что главный враг – Англия. И вот – эти люди, еще вчера воевавшие за антидемократа Гитлера, с какой-то слепой надеждой бросаются в объятия главного врага.

Возразят, что Краснов и его люди использовали последний, пусть и призрачный шанс для спасения. Да, это так, но показателен сам факт того, что «красновцы» считали себя чем-то сугубо зависимым от внешних сил. В этом видна ущербность всего коллаборационизма, которая выражалась в страшной болезни воли. Будь эти люди действительно уверены в своей правоте, то они бы продолжили борьбу, вступили бы, например, в союз с сербскими четниками Д. Михайловича.

Попытку уж в любом случае можно было сделать – все лучше, чем сводить счеты с жизнью, совершая страшный грех самоубийства. Но на поверку оказалось, что никакой веры в себя у этих людей не было, а была только слепая ненависть к большевизму, перерастающая в какой-то дикий страх перед ним. Эта ненависть, этот страх ослепляли и оглушали коллаборационистов, выводя на тот же тонкий лед. Встав под знамена иностранных захватчиков, они сначала стали самоубийцами политическими. Потом многие из них закономерно совершили самоубийство буквальное.

Вот показательные строки из дневника некоей Л. Осиповой, страстно ненавидящей большевизм и желавшей прихода немцев: «Бомбят, а нам не страшно. Бомбы-то освободительные. И так думают и чувствуют все. Никто не боится бомб… А я решила по приходе большевиков отравиться сама и отравить Николая (мужа. – А.Е.) так, чтобы он этого не знал». Читать все это просто дико, тут открываются какие-то совсем уж инфернальные бездны. Вот до чего доводит ненависть, возведенная в абсолют!

И вряд ли можно признать случайным совпадением тот факт, что Краснов сделал ставку на казачий сепаратизм. В 1944 году на курсах пропаганды в Потсдаме атаман сказал следующее: «…Москва всегда была врагом казаков, давила их и эксплуатировала. Теперь настал час, когда мы, казаки, можем создать свою, независимую от Москвы жизнь». А вот и еще одно показательное высказывание: «Недуг большевизма поразил в основном русские области России, казачество наиболее стойко противостояло «красной заразе». Спасать здоровое необходимо, жертвуя больным, при этом имея в виду, что наиболее многочисленный больной народ (русский) может поразить народ здоровый».

Есть во всем этом какая-то страшная логика, которая связывает воедино самоубийство, коллаборационизм и сепаратизм. Здесь какое-то расщепление сознания, раздробление собственного «Я».

Победа над суицидом

Надо признать, что за всей брутальностью «наших» гитлеристов, за всей «арийской» бравадой заметен этакий черный пессимизм. Вот пример. В 2007 году, накануне Дня Победы они размещали в Сети плакаты, на одном из которых написано: «9 мая 1945 г. Поражение Арийской Европы. Поражение Арийского Мира. Поражение Арийского будущего». (Будущее почему-то написано с маленькой буквы.) Вот так-то вот. Их будущее уже потерпело поражение. И прошлое – одна сплошная цепь поражений. Вот почему они так ополчились против Победы. Это не только отрицание конкретно-исторической Победы 1945 года. Это (сознательное или бессознательное) отрицание Победы как таковой. Какая уж там победа, если все закончится «гибелью богов»… И понятно, почему многие гитлеропоклонники предпочитают славянскому язычеству – скандинавское. Кстати, возглавлявший «Локотское самоуправление» Каминский также щеголял «нордизмом». В манифесте его партии «Викинг» читаем: «Наша партия – партия национальная. Она помнит и ценит лучшие традиции русского народа. Она знает, что викинги-витязи, опираясь на русский народ, создали в седой древности Русское государство». Очень характерно – русское государство строят нерусские викинги, которые только «опираются» на русский народ!

Также понятно, почему они в качестве эзотерического уровня своей «религии» выбирают гностицизм (а это последний писк «коричневой моды»), который объявляет злой саму нашу реальность как таковую. Преобразовать эту реальность, с точки зрения гностика, невозможно – из нее можно бежать – по частям, забрав душу и бросив тело, что уже есть суицид, ибо человек представляет собой единство души и тела. Ее можно разрушить – вместе с собой, но никакой Победы в этом мире невозможно.

Победа 1945 года была Победой над разрушительным и саморазрушительным Хаосом, над самоубийством. В мире было много войн. Но только в эту войну свою армию повели в бой не только убийцы, но и самоубийцы – в прямом и переносном смысле (кое-кто покончил с собой и на самом деле). И это суицидальное воинство Хаоса разгромила наша страна. Поэтому и отношение к Победе у нас почти религиозное. Это была Победа Жизни над самой отвратительной формой Смерти. Над убивающим самоубийством. Вот почему, вспоминая о пути, пройденном с 22 июня 1941-го по 9 мая 1945-го, мы продолжаем повторять: СЛАВА НАШЕЙ ПОБЕДЕ!

Дегероизация Победы

Власовцы с их культом героев РОА, адепты полицаев и «русских фашистов» (К.Р. Родзаевского и А.В. Вонсяцкого), радетели полицайской «Локотской республики» и прочие «ревизионисты» ринулись снова «переигрывать» Великую Отечественную и Гражданскую войны. Дело безнадежное и даже абсурдное, но как же это хорошо легло на «разоблачительные» мифы либералов.

«Либеральные борцы» против тоталитаризма всегда с большим восторгом щипали Войну и Победу – еще со времен перестройки. Лицемерно скорбя о павших, они не упускали ни малейшего шанса ткнуть в лицо читателя «фактами» о «неоправданно высоких потерях», о «всевластии СМЕРШа», о Сталине, «который гнал миллионы на убой». Этим они увлекались и увлекаются поныне. Страшные вещи происходили со многими уважаемыми людьми. Так, известный писатель В.П. Астафьев в годину перестройки обрушился на Победу: «Да, до Берлина мы дошли, но как? Народ, Россию в костре сожгли, залили кровью. Воевать-то не умели, только в 1944 году навели порядок и стали учитывать расход снарядов, патронов, жизней». И вот же какое любопытное совпадение – в первые годы ельцинизма он решительно выступил на стороне капитализаторов и поддержал расправу над Домом Советов.

Кстати, еще один любопытный момент. Все мы помним о демократическом лидере первой волны Г.Х. Попове (недавно он высказался о необходимости «мирового правительства»). Так вот, в либеральной «Новой газете» читаем «чудесный» диалог: «Гавриил Попов. «Вызываю дух генерала Власова». Итак, о чем же беседует Г.Х. с А.А. Власовым:

«Г.Х.: Андрей Андреевич! Суд Сталина вы в основном выиграли. Это доказывается тем, что Сталин был вынужден сделать суд закрытым – чуть ли не впервые в советской истории. И тем, что суду не удалось согласовать вашу измену и отношение к вам Гитлера и США. И, наконец, вашим поведением на суде, когда вы прямо взяли на себя полную ответственность за лидерство во всем антисталинском движении. В общем, в историю России вы вошли…

А.А.: Для меня, с моей точки зрения, важны такие моменты:

– очищение истории от несуразностей, неясностей, нестыковок и прежде всего явного вранья;

– восстановление правды, особенно фактов, так как интерпретации фактов всегда были и будут различными;

– оценка для меня главного: было ли стратегическое решение начать борьбу со Сталиным правильным вообще и во время войны в частности;

– были ли правильными избранные мною тактики реализации антисталинской стратегии;

– оценка выдвинутой мною в пражском Манифесте модели преодоления социализма. И как идеи модели для всех, кто хочет выйти из социализма. И конкретно для России, для СССР;

– какой реабилитации я хотел бы и от кого в современной России.

Г.Х.: Я бы от себя добавил вопрос о соотношении вашей программы и программы демократической России в антисоциалистической революции 1989–1991 годов». Какой насыщенный разговор «сквозь толщу времен»! И какое любопытное раскрытие сущности 1991 года!»

А вот и еще одно «прелестное» высказывание журналиста А. Минкина: «Нет, мы не победили. Или так: победили, но проиграли. А вдруг было бы лучше, если бы не Сталин Гитлера победил, а Гитлер – Сталина? В 1945-м погибла не Германия. Погиб фашизм. Аналогично: погибла бы не Россия, а режим. Сталинизм. Может, лучше бы фашистская Германия в 1945-м победила СССР. А еще лучше бы – в 1941-м!»

Понятно, что дегероизация Великой Войны многим очень выгодна – она «доказывает» «рабский характер русских», которые якобы зря лили кровь и жертвовали миллионами жизней. А дальше последует следующий тезис – «Ну какой тут может быть суверенитет? Ничего этим русским доверять нельзя».

Победа как Чудо

Но русская натура – она ведь всего этого пораженчества чурается. Она взыскует побед – и их же добивается. Вот почему и возник культ Победы – в противоположность культу беды. И не получится сделать из 9 мая – «тихий, грустный праздник» с упором на поминовение павших (хотя и павшим свое воздаваться будет). Это всегда будет праздник шумный и веселый, триумфальный. И будет именно культ Победы. Нет, вовсе не языческий. Язычество предполагает почитание «богов». Во время христианизации Рима из сената был вынесен алтарь Победы, в центре которого находилась языческая богиня Виктория. И яростный противник ее нахождения там, св. Амвросий Медиоланский, нисколько не был против почитания героев, он был против того, чтобы приписывать римским победам волю ложных божеств. Подвижник возражал тем, кто выдвигал жалобу против удаления идола «богини»: «Рим не поручал язычникам ее (жалобу. – А.Е.) произносить. Напротив, он обращается к ним с совсем иными словами. Для чего, говорит он, вы ежедневно обагряете меня кровью, принося в жертву целые стада невинных животных? Не в гаданиях по внутренностям, а в доблести воинов залог вашей победы. Иным искусством я покорил мир. Моим солдатом был Камилл, который оттеснил победителей – галлов с Тарпейской скалы и сорвал их знамена, уже вознесенные над Капитолием: тех, кого не одолели языческие боги, победила воинская доблесть. А что мне сказать об Аттилии, самая смерть которого была исполнением воинского долга? Африканец добыл свой триумф не среди алтарей Капитолия, а в боевом строю, сражаясь с Ганнибалом».

Но многие римские традиции могут серьезно пособить в укреплении великого Культа Победы. У публициста и философа Е.Х. Холмогорова (holmogor) читаем (в блоге): «…в Севастополе придумали новую великолепную традицию, которую надо будет попробовать на будущий год и в Москве, – на параде и просто на улице ушедших дедов-ветеранов заменяют их потомки с фотографией и жизнеописанием. Акция потрясающая – называется «заменим вас в строю». Тут вполне может реализоваться прогноз Ашкерова о том, что 9 мая станет днем общения с предками: «С течением времени этот день имеет все шансы превратиться в гражданский праздник общения с ушедшими предками, наподобие тех мемориальных торжеств, что существовали в Древнем Риме. Римская традиция предполагала, что предки, даже закончив земное существование, сохраняют статус членов цивитаса, а следовательно, правомочны выражать свою волю – в том числе и по политическим вопросам. Если 9 мая и в самом деле станет основой «гражданской религии», связывающей нас с дедами и укрепляющей внутренний аристократизм самосознания русских, как то произошло с римлянами, то это будет громадным достижением» («Новая традиция и память предков»).

Русские переживают Победу не только как триумф, но и как чудо. Само национальное бытие России и русских следует считать самым настоящим Чудом. С рациональной точки зрения никакой России и быть не должно – настолько сложным было геополитическое положение русских земель, зажатых между Западом и Востоком.

Вспомним древнюю нашу историю. В XIII веке никакой Руси уже не было, а была совокупность русских регионов, предельно ослабленных взаимными междоусобицами и монгольским нашествием. Одна часть Руси находилась в подчинении у польских и литовских феодалов, другая именовалась «улусом Джучи», составляя часть Золотой Орды. Гибель Руси была бы вполне логическим следствием того геополитического расположения, заложницей которого русские стали еще в незапамятные времена. Человечество, в лице тогдашних «эффективных менеджеров», признало Русский проект нерентабельным.

Однако у Господа Бога, как это часто бывает, существовала точка зрения, отличная от человеческой. Он явил миру некое Чудо и спас наш народ, прекратив «естественное» развитие событий. Русь сумела одолеть Степь, более того, ей удалось включить ее в свой состав, осуществив невероятный триумф. Это было в Московский период. А в период Петербургский Россия одержала великий реванш над Западом, наголову разбив нашествие «двунадесяти языков». Тогда Российской империи удалось, на определенный срок, завоевать мировое лидерство, выстроив систему Священного Союза. Теперь Русская Победа приобрела свой законченный сверхисторический характер. Не случайно XIX век стал веком окончательного складывания территориального комплекса Империи, завершившегося присоединением к России Туркестана, что знаменовало окончание марша на Азию. (Марш на Европу был закончен взятием «столицы мира» – Парижа.)

Конечно, Победа не была дарована русским просто так. Русские заслужили и выстрадали право на Чудо тем, что проявили волю к Победе, волю к Жизни. Причем проявили ее не только героизмом, но и изворотливостью, умением терпеть и использовать врага в своих интересах. Об этом не надо стыдиться говорить – да, не одним лишь Крестом и Мечом спасалась Русь. Ее выручала еще и мошна прижимистых московских князей, кропотливо собиравших русские земли по крупицам. Необходимо четко определить, что одно дело творили и те князья, кто не примирился с ордынцами, приняв от них мученическую смерть, и те, кто постепенно, шаг за шагом, идя на немыслимые компромиссы, уводили «улус Джучи» из под надменно вздернутого носа завоевателей.

Безусловно, мы заслужили Победу, но это был прежде всего Дар, при том Дар особенно великий – ввиду своей очевидности. Все происходит по воле Бога или по Его попущению, однако не так уж часто многие исторические свершения выглядят настолько противоречащими самому ходу развития Истории.

Русская Победа – это самое яркое свидетельство наличия Божественного промысла. Поэтому она так священна для каждого настоящего русского, пусть даже он и не верит в Бога. Даже тот, кто не верит, – чувствует, что здесь заложена нездешняя воля. В России существует самый настоящий культ Победы, которую мы признаем воплощением нашего национального духа.

Исходя из этого, стоит взглянуть на события 1917 года с некоей новой стороны. Государь отрекся от престола не в силу слабости своего характера (Николай II был волевым политиком), но ради Победы над германцами. Будучи главным выразителем национального духа, он поставил Победу превыше своей власти (заметим, не превыше монархии как таковой). В своем тексте отречения он призвал Россию сражаться до победного конца. Это было деяние, достойное великого воина и благородного рыцаря. Позже, в 1918 году государь пойдет на еще одну жертву, он не примет предложение большевиков признать Брестский мир. Этим признанием царь купил бы свою жизнь у большевиков, но он ставил Победу превыше не только своей власти, но и своей жизни.

К сожалению, общество не поняло смысла царской жертвы, его широкие слои пошли по пути пораженчества. Результат известен – ужасы гражданской войны, обоюдного террора и коммунистических экспериментов. Понадобилось пройти через великую кровь, чтобы снова обрести смысл Победы. Безбожное государство отказалось от безумной идеи истребить Церковь, оно вспомнило о преемственности поколений. И Россия была спасена, хотя этого и не должно было произойти с «рациональной» точки зрения. Тевтон стоял у Москвы, нас схватили за самое горло, готовясь впиться в него множеством заостренных клыков (своего часа ждали Япония и Турция). И снова Россию спасло Чудо, которое явил Бог, взирающий на мужество русского человека, на его готовность – если не вернуться к Богу, то, по крайней мере, примириться с Церковью.

Снова Промысел показал себя в Истории со всей очевидностью. Обрушенными оказались расчеты и подсчеты очень многих неглупых людей, среди которых были и германские стратеги, и американские дельцы, и русские антикоммунисты, которые проявили потрясающую духовную слепоту. Последние считали, что Бог не может помочь безбожникам, что их государство рухнет едва ли в мгновение ока. Но они забыли о том, что завзятый безбожник, защищающий Родину, лучше благочестивого фарисея, который ее предает. Зато это поняли сотни тысяч верующих, с оружием в руках выступивших против германцев. И ярчайшим свидетельством того, что эта Победа была угодна Богу, является тот факт, что Берлин был взят за четыре дня до Пасхи, которая, кстати сказать, совпала с днем Георгия Победоносца – «несущего Победу».

Сегодня наше положение тоже сложно, может быть даже кое-где сложнее, чем в 1941 году. Многим снова «очевидно», что Россия кончилась, что спасение только в одном – встраиваться в мировое сообщество, причем не в качестве целого (не примут!), а исключительно по частям. Но ничего еще не очевидно. Чудо может произойти снова, надо только проявить волю к Победе. Нашей Победе.

Заключение

Красный проект возник из коммунистической утопии, которая была рождена на Западе. Большевики выступали как наиболее радикальные поборники западного модерна, они хотели довести его до крайности. Они поставили своей целью сокрушить не только феодализм или капитализм, но и разрушить сами основы общества – государство, нацию, собственность, семью. В Европе и в США этот радикализм наткнулся на отторжение большинства, которое хотело постепенных социальных реформ. Но он оказался востребован в России, которая была потрясена мировой войной и переживала крушение вековых устоев. Великая восточная страна оказалась разбужена, растревожена и рассержена, ее охватил хаос, грозящий расчленить тело Русского государства и покончить с национальным бытием русского народа. Никакие умеренные проекты не могли бы привлечь наиболее мобильные и активные группы населения, которыми были – фабрично-заводские рабочие и солдаты (в массе своей – вчерашние крестьяне). Либералы, консерваторы, демократические социалисты – все они пытались умерить революцию, тогда как в сложившихся условиях она должна была вспыхнуть со всей силой. И лишь большевики с их огненным радикализмом смогли войти в это яркое пламя. Эти саламандры революции вобрали энергетику распада и смели вокруг себя многие прежние реалии. Потом данная энергетика была перехвачена убежденным государственником Сталиным и направлена на созидание великой державы. «Красный проект» превратился из утопического в государственнический. Вместо тотальной перестройки общества он свелся к восстановлению прежнего автократического и сословного устройства на новом уровне.

Тому в немалой степени способствовал этатизм, присущий русским в еще большей степени, чем бунтарство. Русские умеют бунтовать, когда теряют реальность, уходящую у них из-под ног. Так было в Смуту, так было в эпоху Раскола, так случалось и во времена Екатерины II, когда русская элита максимально отдалилась от русского народа. Так произошло и после свержения монархии. Но русские очень быстро понимают, что бунт пробуждает хаос, а хаос растворяет государство, без которого их огромная Родина окажется просто-напросто проглочена сонмом внешних и внутренних врагов. И тогда русские отдаются государственному творчеству с удвоенной и утроенной энергией. Результатом такого творчества в XX веке стала великая держава Сталина.

К сожалению, бунт и последующее его преодоление привели к огромным затратам национальной энергии. Вторая мировая война эти затраты увеличила в несколько крат. Нация устала от великих потрясений и свершений. Поэтому у нее не хватило сил даже на реформирование системы. В 80-е годы переродившиеся постсталинские элиты объявили капитуляцию перед Западом. Однако растраченная энергия медленно, но верно накапливается. Придет время, и русские выдвинут новый Большой проект, который на этот раз будет уже проектом самобытным. И там, конечно же, найдется место красным идеям и красным смыслам.

Книги, статьи, интернет-сообщения

Абаринов В. Шпион, ушедший в холод-2 // http://vlad-ab.livejournal.com/8762.html

Агурский М. Идеология национал-большевизма. Париж, 1982.

Александров А. Дело чучхе // http://rksmb.ru/get.php?1938

Алешкин П., Васильев Ю. «Мы добиваемся власти советской, а не коммунистической…» // «Политический журнал», 2007. № 27.

Антонов М. Капитализму в России не бывать. М., 2005.

Бражников И.Л. Скифский сюжет // http://pravaya.ru/look/17693

Бутаков Я.А. Белое движение на юге России: концепция и практика государственного строительства. М., 2000.

Бутаков Я.А. Русские националисты и Белое движение на юге России в 1919 году // http://www.nivestnik.ru/2002_2/1.shtml

Вдовин А.О. Российский федерализм как способ решения национального вопроса: История и современность // Власть и общество в России в XX веке. М. – Тамбов, 1999.

Вергасов Ф. Россия и Запад. Советская военная элита 20–30-х гг. и Запад» // http://www.pseudology.org/information/Russia_and_West/gl03-3.htm

Власть и реформы. От самодержавия к советской власти. М., 2006.

Ганин В.В. Тенденции. Интервенция и гражданская война. М., 2004. Т. II.

Голышев В. Ничего святого // http://www.nazlobu.ru/publications/article1860.htm

Гуськова Е. Хаос, управляемый синдикатом // http://www.russdom.ru/node/1576

Дамаскин И.А. Вожди и разведка. От Ленина до Путина. М., 2008.

Драма российской истории: большевики и революция. М., 2002.

Дюков А. «Die Aktion Kaminsky» // Мифы Великой Отечественной войны. М., 2008.

Елисеев А.В. Социализм с русским лицом. М., 2007.

Емельянов Ю.В. Сталин. На пути к власти. М., 2002.

Емельянов Ю.В. Троцкий. Мифы и личность. М., 2003.

Жуков Ю.Н. Иной Сталин. М., 2003.

Иванов А.М. Логика кошмара. М.,1993.

Ильина Н.Н. Общественные организации в политической системе СССР в 1920 гг. // Власть и общество в России. XX век. М. – Тамбов, 1999.

Калашников М. Гиганты и карлики // http://forum-msk.org/material/society/1336720.html

Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. М., 2002. Т. 1–2.

Карпец В.И. Советская номенклатура: несостоявшаяся инициация // http://www.pravaya.ru/look/16760

Кедров К. Образы древнерусского искусства в поэзии С.А. Есенина // Есенин и современность. М., 1975.

Коняев Н. Гибель красных Моисеев. Начало террора. М., 2004.

Кутузов М. Дальневосточная республика // http://dvr-info.do.am/news/2008-11-25-6

Прот. Митрофанов Г. «На самом деле большевизм не сломил Россию, а стер ее с лица земли» // http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id= 70680&cf=

Прот. Лебедев Л. Великороссия. Жизненный путь. СПб., 1999.

Литвинова Г.И. К вопросу о национальной политике // http://www.libereya.ru/public/vektor.html

Майсурян А.А. Другой Ленин. М., 2006.

Минаков С.Т. Большая «чистка» советской военной элиты в 1923 году // http://www.oiros.org/publick/p06/001.htm

Минин Д. «Почему Сербия?» // http://zavtra.ru/cgi/veil/data/zavtra/99/280/42.html

Миронов С.С. Гражданская война в России. М., 2006.

Мультатули П.В. Александр Колчак: герой или антигерой? // http://www.rusk.ru/monitoring_smi/2008/10/17/aleksandr_kolchak_geroj_ili_antigeroj

Национальная политика в СССР // http://cherniaev.livejournal.com/463869.html

О реальном содержании революции // http://kesar-civ.livejournal.com/76455.html

Осокин А.Н. 22 июня 1941 года: новая версия // http://www.moskvam.ru/2007/06/osokin.htm

Павлович Г. «В белом венчике из роз…» // Волшебная гора, 1997, № 5.

Первушин А.И. Оккультный Сталин. М., 2006.

Переслегин С. Секретное оружие элит. Революция как элемент управления // http://www.psychotechnology.ru/publication/item64.html

Платонов О.А. Терновый венец России. Заговор цареубийц. М., 1996.

Попов Г. Вызываю дух генерала Власова http://www.novayagazeta.ru/data/2007/69/38.html

Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1910–1914. Т. 2.

Репников А.В. Консервативные концепции переустройства России. М., 2007.

Роговин В.З. Сталинский неонэп. М., 1994.

Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси. М., 1988.

Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. М., 1997.

Севастьянов А.Н. Ленина – в могилу! // http://www.sevastianov.ru/content/view/129/116/1/1/

Семенов Ю.И. Белое дело против красного дела // http://www.istmat.ru/index.php?menu=1&action= 1&item=149

Сикорский Е.А. Деньги на революцию: 1903–1920. Факты, версии, размышления. Смоленск, 2004.

Слассер Р. Сталин в 1917 году. М., 1989.

Солженицын А.И. Двести лет вместе // http://lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/200let.txt

Солоневич И.Л. Великая фальшивка февраля // http://www.rus-sky.com/history/library/february.htm

Солоневич И.Л. Народная монархия. М., 1992.

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. М., 1989. Т. 3.

Стогов Д. Черносотенцы и большевики: правый взгляд на триумфаторов // http://www.rusk.ru/analitika/2008/11/14/chernosotency_i_bol_sheviki_pravyj_vzglyad_na_triumfatorov_oktyabrya

Стрижак О. Генералы в Октябре // http://delostalina.ru/?p=476

Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М., 1997.

Тихомиров Л.А. Вопросы экономической политики. М., 1900.

Тихомиров Л.А. Религиозно-философские основы истории. М., 1996.

Туполев Б.М. Германия // Монархи Европы. Судьба династий // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Mon_Evr/26.php

Улам А. Большевики. Причины и последствия переворота 1917 года. М., 2004.

Усовский А. Сталин и испанская война // http://stalinism.ru/Stalin-i-gosudarstvo/Stalin-i-ispanskaya-voyna.html

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971.

Филиппов Б. Неудавшаяся ревизия // http://www.expert.ru/printissues/expert/2009/42/book_neudavshayasya_reviziya

О. Павел Флоренский. О Блоке // http://www.pereplet.ru/text/florenskiy25ynv02.html

Фроянов И.Я. Уроки Красного октября. М., 2007.

Холмогоров Е.С. Новая традиция – память предков // http://holmogor.livejournal.com/3088386.html

Чичкин А. Чего не позволили Сталину? //http://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/chto_ne_pozvolili_ stalinu.htm

Чураков Д.О. Роль правых социалистов в становлении системы белого террора // Альтернативы. 2004, № 4.

Чураков Д.О. Сталинская национальная политика и решение русского вопроса в СССР в 20–30-е годы // http://www.portal-slovo.ru/history/39063.php

Чураков Д.О. Судьбы рабочего самоуправления и октябрь 1917 года // Власть и общество в России. XX век. М. – Тамбов, 1999.

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М., 2004.

Шишкин В.А. Власть. Политика. Экономика Постреволюционная Россия (1917–1928). СПб., 1997.

Шубин А. Анархия – мать порядка. Между красными и белыми. М., 2005.

Эпперсон Р. Невидимая рука. Киев, 2003.

Content

Александр Елисеев
Русские в СССР. Потерпевшие или победители?

Введение

Глава 1 Творцы или жертвы?

Глава 2 Антисоветские стрелы в Россию

Глава 3 Русская кровь – на всех

Глава 4 Ленин против Сталина

Глава 5 Советский ответ на русский вопрос

Глава 6 Великая Октябрьская военная революция

Глава 7 Языческий вихрь революции

Глава 8 Культ Победы и культ беды

Заключение

Книги, статьи, интернет-сообщения