Александр Попов, Любовь Симонова

Соседи по свету. Дерево, полное птиц

Выпускаю слова из неволи, вдыхаю жизнь, потом отдаю, они зрячи, не зову обратно: на свете много слов, им необходима жизнь, сердце бьется словом, и кровь из слов, я соткан из них, собран, составлен в одно предложение, поиском которого увлечен и опечален, и почти счастлив, пора такая, не прихоть, не вывих – выдох.

Я ступаю по раскаленной земле своего тела, пылающий зной, безумство полуденного солнца, мерцающее марево сознания, искрящийся источник, звон падающих струй! мираж… ступни обожжены, след черной линии на ослепляюще белом листе, и музыка, рисую, смотрите…

Диалог со вселенной

Слова придумали люди. Речь-это наше, сугубо человеческое, изобретение. И когда произносится «диалог» – сразу возникает образ двух людей, обменивающихся словами. Есть, однако, мнение, что для диалога вовсе не обязательны слова, более того, что подлинный диалог – это нечто, что происходит в до-, или, если угодно, за-словесном пространстве. Диалог – это взаимопроникновение двух сутей, в самом процессе диалога вдруг постигающих свое сокровенное, до-опытное единство. (Как сказал поэт: «И те, кому мы посвящаем опыт, до опыта приобрели черты…») Так понимаемый, диалог оказывается страшно дефицитным товаром в наше лишенное любых дефицитов время.

Природа, мироздание, до вторжения в него человека, – это абсолютный, утонченнейший, на всех мыслимых и немыслимых планах, диалог всего со всем. Всё откликается всему, зависит ото всего. Листок, в медленном кружении опускающийся на землю, может стать причиной лавины. Связи природного мира едва ли уловимы человеческим, привычным к децибелам социума, ухом и уходят корнями в незримое.

Нет, диалог – не человеческий феномен, а люди, какими они созидают себя сегодня, не диалогические существа. Да и как рассудить иначе, если даже любовь, эту возможность тотального диалога, они додумались обозвать сексом, свести до физиологического отправления.

Вывод прост: если взрослые сегодняшней эпохи – это люди, то дети их, конечно же, не-люди, дети – это нечто противоположное, нечто кардинально иное. Счастье и священный восторг самозабвенного диалога еще (до какого-то времени) ведомы детям, как ведомы они природным стихиям, растениям, птицам, зверям.

Но дети – взрослеют, мистерия жизни, частью которой они являлись, подменяется суррогатами ощущений, и лишь редкие одиночки находят в себе мужество – грезить, стремиться, устремляться к истокам. Их называли раньше – поэты. И миссией их во все времена было – снова и снова испытывать состояние диалога, снова и снова, сквозь боль и восторг, отдавать себя навстречу энергиям мира, входить в резонанс. По сути, уделом, задачей, путем их было – хранить свою душу, оживлять свою жизнь.

Простор мира распахнут навстречу нам ежемгновенно. Надо только выйти из капсулы своей отграниченности, сбросить ороговевшую за годы функционирования в социуме оболочку озабоченностей собственными проблемами. Надо лишь найти мужество открыться сквозному ветру диалога, пронзающему нас от корней до самых высоких вершин, – вольному диалогу, уводящему каждого в его заповеднейшее пространство. Надо научиться быть беззаботным. Хотя бы в том смысле, как беззаботны птицы небесные, которые, как известно, не сеют, не жнут…

А если уж заботиться, то – о возвращении. К диалогу, к Истоку, к сердцу вещей.

Эта сквозная забота – стержень книги, которая перед вами. Два ее автора – это два способа возвратного движения к сути, к истокам вещей. Две души, торящие каждая свою уникальную тропку, два опыта, раскрывающие навстречу читателю бутоны своих цветов. «Дерево, полное птиц», «Соседи по свету»… Каждая составляющая названия этой книги заявляет о ее диалогических истоках. Неблагодарное дело разбирать эстетику авторов, эстетику и концептуальные основы их способов говорить оставим критикам да искусствоведам. Отметим лишь то обстоятельство, что редактор и издатель не случайно объединили под одной обложкой творчество двух людей, разделенных как границами регионов, так и границами жанров.

В сквозящем всеми ветрами пространстве вольного диалога, коим держится мир, их созвучие, со-настройка очевидны. Вибрации мира, на которые откликаются их души, родственны в чем-то корневом и главном.

Андрей Яншин

Соленое счастье

Как узнать, есть ты на свете или нет тебя совсем? Спросить? Но сам о себе не спросишь. И у кого? Вот и не узнаю, был ли в жизни или все приснилось. В прошлое хочу, там родина. Вроде чего проще. Прыгаешь в воды и плывешь против течения. Докуда сил хватит добраться, там и окажешься, правда, мокрым. Сухим из других времен не выходят. Помню, дед, вернувшись с войны, выпытывал у бабушки:

– А какое оно, гражданское счастье?

Она растерялась, руки о фартук обтерла, лицом туда зарылась, в руки свои, черные от работы, честные до строгости ноябрьских веток:

– А вот скажу, и не поверишь. Помидоры да огурцы солить – счастье. Вот оно какое у меня соленое. В войну-то, кроме капусты, ничего не солили. Нужда поедала на корню.

– Да, несладко бабам.

– Было бы сладко, давно бы из счастья самогон гнали.

Потом их долго, мучительно отлучали от земли, под самый занавес родины лишили вдобавок.

Как-то перед смертью поинтересовался у деда:

– Дед, а земля – это что?

– Внучок, ты у дерева спроси, оно знает, а я что-то запамятовал совсем, прежде понимал, да вот вышибло начисто. Такие, как я, для опят годятся да для ребят малых.

Бабушка после его ухода долго горе мыкала. Кончики ее платка всегда были мокрыми. Тогда не понимал – в прошлое она уходила, туда, к деду. Мать с отцом видеть редко доводилось, работали до упора, на партсобраниях заседали, на субботниках горбатились. Уроки брал из бабушкиных рук, теплых от плиты и строгих от жизни.

– Бабуля, ты все о времени да о времени, давай о чем-нибудь другом.

– А ничего другого нет, внучок, всё из времени.

– А государство наше?

– Нет, государство – гость незваный на нашей родине, сынок. Запомни крепко да не говори никому.

И перекрестилась, и молитву в угол на образа прошептала.

– А крест твой, он что?

– Крест, милый, тень уходящего.

– А от кого он уходит, человек этот?

– От себя и уходит, от кого еще-то уходить?

Жаль, о вере не успел поспрашивать. Так и осталась тайной эта причудливая вязь четырех букв.

Помню, как влюбился. Взволновалось всё во мне неимоверно, бежал из школы как ошпаренный, боялся, с бабушкой что-то случится:

– Бабуля, скажи, а есть ли счастье?

– Человек есть, стало быть, и счастье где-то рядом.

– А какое оно?

– У каждого свое, другому не подойдет, по размеру не сгодится.

– А мама почему плачет?

– Снаряды вынуждают делать, в небо пулять. Какое тут счастье, слезы одни после ракет этих текут.

– А счастье от людей куда уходит?

– В землю, сынок, всё в землю. Думаешь, откуда она такая?

– Не знаю.

– А пора бы, раз девчонки нравиться стали. От счастья, каждое зернышко в землю от счастья прет.

После бабушки многие пытались учить уму-разуму, да только ничего не вышло. Прошлое потерял, настоящего не обрел. Одно время хотел в религию податься, да мудрый человек образумил:

– Религия – ремесло, каждая отколола кусок от Господа да дурачит народ, будто Господь с ними заодно.

Не поверил человеку этому, не приютил. Он на лестничной площадке проживал, бедствовал как мог. Я ему хлеб с водой да сигареты таскал. Так и болтался вне времени, доболтался до того, что потерял вкус настоящего. На всем вижу крест уходящего человека. А спросить, к чему такое, не у кого. Додумался до точки. Собрался тапочки покупать. Да вот подслушать такое довелось, что и пересказать не знаю как. Я сам в кустах отлеживался, пузырек очередной из аптеки глотнул, отходил – куда, одному Богу известно. А они почти передо мной на лавочке миловались, молоденькие оба, чистые-чистые, как из христовой запазухи. Время позднее подкатывало, по домам пришла пора. Слышу, и не верю:

– Счастье в моих часах. Они останавливаются вовремя и не дают отойти ему от меня ни на минутку. Стрелки им сообразительные достались.

– Родители подумают, подвела. Иди, поздно уже.

– Погоди, родители у меня такие же, как эти стрелки.

Может, тени от стрелок и на меня перепало, почувствовал вкус соленого счастья на губах. Ими выполз, и дорогу до дому нашел. А как водицы из крана глотнул, так и прозрел. Уходить пора – на беду глазами обзавелся. Вон за окошком темень непроглядная, а на лавочке той следы от стрелок так и светятся настоящим.

Дождь и Юля

Жизнь сто́ит искать на земле.

Космос – кость, брошенная глупцами невеждам. Мужчинам этого не понять. Не умеют смотреть под ноги. Голову задирать да нашпиговывать разными небылицами горазды. Гонору в них, что в доброй бочке пороху, гордость, что горчицу, во всякое блюдо готовы выдавливать. И чего так разволновалась сегодня? Салаты с вечера приготовила, пироги в печи, шампанское в холодильнике мерзнет, ждет не дождется, как за стол сядем, первое слово дадим.

Дочке моей, шоколадке ненаглядной, восемнадцать исполнилось. Вот пока никого, сижу у окна на кухне, вспоминаю счастье свое восьмимесячное.

На этом самом месяце доставили меня на скорой, безумную от температуры сумасшедшей. Перекатили на каталку и куда-то повезли. Думали, в беспамятстве я, тормошили, трогали, лазали, не церемонясь. А я твердила себе одно: рано, терпеть, терпеть, что есть мочи терпеть. Вдруг как обухом по голове:

– Там такие отслоения пошли, что о ребенке думать не может быть и речи, мамашку давайте спасать. Вон она какая молоденькая да красивая. Бог даст, еще родит не раз.

Я силилась возразить, но они не могли понять, видно, губы совсем отказали. Как-то им удалось заставить сжимать и разжимать кулак. Не сопротивлялась, лишь подумала, что все коллективное подло, даже пальцы и те в коллективе кулаком оборачиваются.

Потом сознание куда-то удалилось совсем. Начался то ли сон, то ли бред какой-то. Вижу отчетливо: вот муж мой, мама, рядом с ними девочка. Всмотреться силюсь, а она какая-то неясная, расплывается, вроде как еще и не родилась. Очнулась от крика и дружного хохота докторов:

– Ну и напугали вы нас со своей дочуркой, сестричку операционную чуть с ума не свели. Живот не успели разрезать, как малышка так разоралась от первого знакомства с белым светом, что у той от испуга руки онемели. И давай она визжать, что у вас, мол, судороги пошли. А вы рукой для внутривенного как начали двигать, так и не останавливались ни на секунду.

В памяти одно сохранилось, как уснула от счастья. А проснулась, ощупала все кругом – дочки-то нет рядом. Испугалась, давай просить. Мне не дают, говорят, температура высоченная. Да разве против счастья какая сила устоять может? Принесли, положили комочек родной рядышком, и температуру как рукой сняло. Мне подумалось, в высь ее потянуло, а на земле утвердилась еще одна жизнь. Мужчинам этого не понять. Они порой нам по глупости звезды дарят. А настоящий подарок на свете один – жизнь. И стало так хорошо-хорошо, что даже умирать не страшно.

Всё, пора стол накрывать. Сегодня день особый – трое нас будет. Нет-нет, четверо! Семья – и счастье.

В день выписки июль взобрался на самую макушку. И было настоящее утро, и дождь настоящий лил. Выхожу на крыльцо с пакетиком в руках. А там, под зонтами, он, и родители наши. И вдруг стало к горлу подкатывать. Думаю, откуда еще кусочек во мне взялся, когда все самое дорогое тут, в пакетике, теплится? Муж подбежал, какой-то маленький весь. Потом сообразила, что от страха колени у него подогнулись. Приоткрыл конвертик, увидел дочку, растерялся совсем, не знает, на ком взгляд остановить, кого выбрать в эту секундочку, самую важную на свете. И вдруг как разрыдается и успокоиться не может. Вот тут и поняла: счастье это к горлу подкатило, огромное-огромное. Куда там космосудо него.

Восемнадцать лет – век, венок из дней нашей молодости. Сколько раз разбегаться собирались, а как вспомним конвертик тот под дождем, так плохое все за двери просится.

А вот и пироги поспели, пора наряжаться. И мать я, и жена, и живу, и счастье до сих пор вижу. И сказать знаю что за столом:

– Расти, дочка, радуйся и люби.

За столом главной буду, как там, в роддоме. Второй тост тоже оставляю за собой:

– Любимый, жизнь началась тут, в этой квартире, с тебя. Век дружно прожили, даст Бог, проживем и второй.

Мне так хочется, чтобы он после слов этих обнял нас с дочкой крепко-крепко, как тогда, в том дождливом июле, и обязательно заплакал.

Восемь лет назад на дне рождения дочка спросила:

– Мама, а почему вы назвали меня так? Я что, там внутри вертелась много, да?

– Нет, просто торопыга ты, раньше срока родилась, в июле.

Звонят. Пойду двери отворять; чувствую, с папкой у подъезда встретилась, шоколадка моя ненаглядная.

– С днем рождения, Юлька! Счастья тебе, дочка. Руки мыть и за стол, живо!

– Мама, мама, мамочка…»

Тополиная грамота

Дворник почти дворянин. Имение есть. Мету метры. Дворовых собак – прорва, провались они пропадом, помощники еще те. Машу метлой, мешаю прохожим. У начальства инвентаря не допросишься. Обходят стороной. Инопланетянин, короче, среди добропорядочных граждан. Они гадят – я заглаживаю. Отгораживаю их от мусора, под себя гребу. Дворник не призвание, титул терпения и тема на всю оставшуюся жизнь.

Первый раз в армии старшина попробовал меня на этой стезе. Считал – наказал, оказалось, в будущее заглянуть позволил, ручку позолотил опавшей листвой. Там, на государевой службе, мнилось: «Вот до дембеля дотяну, в рай пустят». А оказалось, рожей не вышел. Правда, мама была другого мнения. Да кто же спрашивает мам наших стареньких? Больше стыдят да судят за нас, непутевых. После армии учился, в очередях мыкался, правда, до прилавка ни в одной не дошел. Но издали видел рай витрин, и ветрами перемен обмахнуло. Не сидел – больше стоял, рук не поднимал, рожи корчил. Да и к чему все это? Жил ожиданием чуда. Откуда во мне такое, Бог знает? Вот так, буква за буквой, подобрался к главному. В прежней жизни не кланялся, сейчас перед каждым листом, бутылкой, пакетом колени гну. Не гнушайся – вот и вся грамота, глупости человеческие от земли в мешок складывать. Мешают они ей. Снесу на свалку, и лежат там нос к носу, машину ждут. Жмурики, одним словом, но по сторонам не смотрят, друг в друга углубляются. А как все углы земли заполним глупостью, так и образумимся враз. Ну вот, можно присесть, пока молодежь с пивом не поперла, подумать – возможность самая благоприятная.

Девочка ко мне вчера подошла во дворе, ну крошка крошкой, три года, не больше. Думаю, обозналась, видно. А она:

– Дядя, поздравляю тебя с новым днем.

И протягивает лист тополиный. Я растерялся, чем ответить, не знаю. Пока в кашле заходился, она исчезла. До сих пор очухаться не могу. Милость это Божья или что? Держу лист в руках и чуть не плачу. Думаю, по плечу мне такое чудо или нет? Не каждого ведь с новым днем поздравляют, а раз так, зерно надежды зародилось. Загорелся желанием мир удивить.

Песня одна во мне теплится, знаю, людям главным образом не извилин, песен не хватает. Извелись они совсем, от забот замучились, на догадки времени недостает. Вот спою, пусть словам добрым порадуются. Господь, он нас уму-разуму через песни учит. Нотная грамота глазам нужнее, уши нынче на другие дела идут. Сотовая связь из них совесть выела. Вот, говорят, тараканы от нее бегут. Неправда. Не от сотовой наутек пустились – от содержания разговоров в ней. Да ладно, даст Бог, образумятся. Меня вон тополиный лист надоумил. Вернее, самому ума не хватило, девочка-крошечка подсобила, дураком помереть не дала.

– Спасибо тебе, детка, за грамоту нотную.

Ну, вот и выдохнул, а хватит ли сил на вдох, не знаю. Подмету почище, пускай люди любуются. Листья тополиные, правда, стороной обойду. Вдруг ей еще кого-нибудь поздравить понадобится. Вон их сколько осень от щедрот накидала. Смотришь – и петь тянет.

А эти все пиво пьют, пузыри, видно, пускать собрались. Как бы им соломинку протянуть, а не то, не дай Бог, подстилать придется. Дворник – почти дворянин. Имение есть, и до имени недалеко. Метры мету, место живое подыскиваю. Листок-то следующий вот-вот упасть обязан. Тут, главное, направление знать: локти – на север, ладони – на юг. И взорвутся тогда руки твои яростью пальцев, а на них время будет указано. Три-то стрелки, как на обычных часах, а две особенные. Одна от жизни бежит, другая – от смерти. А расстояние между ними есть имя твое.

Ева

Я маленькая девочка. Зовут Ева. Ум едва-едва проклюнулся. Недавно поняла: взрослые отличаются от детей. У них деньги. Они ими озабочены больше, чем нами. Мы сами по себе, без денег, они с деньгами и без нас. Мультфильмы хоть и муть, но подвиг соприкосновения с нами. Рост делу не помеха, как и худоба. Школа – сплошное издевательство. Скажем, люблю читать, но не в то время, когда им хочется. У нас во времени сдвиг по фазе. Фаза – любимое словцо отца. Он им, как перцем, в любое блюдо с перебором. Мама фыркает, мне такой факт не дозволен. Фартук, и к раковине – исполнять семейный долг. Дурость, семья не в этом. По вечерам родители загоняют в кровать, как в клетку зоопарка, и начинают вести взрослую жизнь. Не завидую, каждый раз одно и то же. Однообразие и занудство, две брови на серьезных лицах взрослых особей. Учат все кому не лень: от училки «дети, закройте форточки» до соседки, которая почти не ходит, но знает, как.

– Взрослые, дайте вздохнуть.

Молчу, молчу конечно, мечтаю. Метры детской жизни помечены минами и ловушками взрослых, в которые они чаще всего сами и попадают, несмотря на усы, бороды и боевую раскраску щек. Вот, говорят, дети любят рисовать. Во-первых, заставляют, во-вторых, кого-кого, а взрослых от бумаг за уши не оттянуть. Порой кажется, Сальвадор Дали в сравнении с ними просто душка. Все с высшим образованием дураки. Это одно из моих самых тонких наблюдений.

– Не жуй громко, замуж не возьмут.

– Мама, подслушивать нехорошо.

– Локти со стола убери, сколько раз говорить.

– Локти не мусор, они вещь неловкая, а тут на виду.

– Отправляйся в угол, знаешь, ты кто?

– Знаю, украшение многоугольников.

Взрослые загоняют в угол себя, а от скуки и нас заодно тащат. Мне что? Я Ева. У ребра самим Господом завещано стоять. А мой Адам пока в аду. Вот подрасту, узнает, что такое рай на пару с Евой.

Вчера наша «закройте форточку» отчудила. Собрала тетрадки и уткнулась. Думали, одумается, подождали немного и приступили к делам насущным. К концу урока совесть заела. Завертелась на стуле и давай орать:

– Итак, пишем тему, а заодно и форточки закройте. «Устаревшие суффиксы».

Звонок. Он всегда за нас. Не успела точкой ткнуть, он тут как тут. А надумала на этом уроке вот что. Подруг должно быть семь, по дням недели. Мне пяти недостает. Вот и ссоримся по пятницам. Ревность в дружбе не драма, но-но-но! Кстати, «но-но-но» – мое любимое словечко. Училке часто кажется, это эхо по классу прокатилось, она открывает фрамугу для потусторонних лиц. Эхо для уха, а если их четыре десятка, значит, это я!

– Девочка, покупай билет.

Банальная история по дороге от школы до дома:

– Тетенька, миленькая, нагнись.

– Говори, от салона секретов нет.

– Я вас очень-очень прошу.

Когда кондуктор подносит пыльное ухо к моим губам, вешаю лапшу слоями:

– Знаете, у меня покупалка не выросла.

– Это еще что такое?

– Покупательная способность. Женщина, не щипайте ребенка, у меня недовес.

– Что?

– Дефицит веса, понятно, гражданка, или справку показать? Кондуктор понуро тащится в угол лапшу переваривать, я на сдачу

показываю язык. Транспорт– ерунда. Маму в школу вызывают. Вот кошмар так кошмар. Дело было так: я оборвала лепестки цветов на подоконнике во время контрольной. Ответы занудливы, вздорны: «да» и «нет». А цветы мне хором кивали: «Да-да, да-да». Вот и оборвала, чтобы не подсказывали.

– Дети, закройте свои форточки. Ева, где цветы?

– У цветов осень, опадают, бедняги.

– И потом, у тебя не детские ответы, завтра жду вместе с мамой.

– Нет-нет-нет!

– Ну, это слишком. Выйди из класса немедленно.

Вышла, разревелась от несправедливости. У нас и технички педагоги – схватила одна и к директору приволокла.

– Вот, ревет, успокоить не могу, как заведенная воет.

– Ева, прекрати и ответь, в чем причина?

– Переведите на класс выше.

– Ты что, программу освоила?

– Да-да-да.

– Откуда уверенность?

– Не уверена, учительница сказала, что ответы мои взрослые.

– Ты не списала, случайно?

– Нет-нет-нет.

– И никто не подсказывал?

– Плагиат не мой путь.

– Да?

– Что-что?

– Да-да-да, говорю, иди, подумаю.

Вот и пойми, думают или маму вызывают. Сдвиг по фазе какой-то. А у директора короткое замыкание. Хорошо, что короткое, а то бы так и дадакал до пенсии.

– Мама, мамочка, меня перевели в следующий класс.

– Они что, сума сдвинулись?

– Не знаю, мамочка, но ты сможешь завтра убедиться в этом сама.

Замужество за ужином

Десять лет что десять дней, как десять пальцев в пересчете. И квартира есть, и на мебель наскребли, а внутри пусто. Вроде как гоняешь по маршруту туда-сюда, а никто в салон твой не садится, остерегаются чего-то. Пустой вагон – позор водителя. Сколько одних счастливых билетов переела, сколько из-за этого кондукторов поувольнялось. Как без счастья пассажиров заманивать? А ребенка как не было, так и нет. Любовь давно прошла, кроме ужина уже ничего не сближает, а он ужом свернется у телевизора и дрыхнет до полуночи. В полночь возьмет свое и на боковую со стеной в обнимку.

А тут как на грех на одном из перекрестков светофор сломался. Сколько писали по этому поводу, звонили, а он все так же печально взирает своими темными от тоски триадами глаз. Их вертикальность пугает до пяток. И вдруг в самый пик на этом злополучном месте зачем-то передают в кабину букет красных-красных гвоздик, и я помимо воли на тормоза жму. Господи, если бы не букет! Мимо на огромной скорости пролетел большегрузный автомобиль. И меня осенило, что от ужина вовек беременности не видать. Пусть он меня хоть каждую ночь оприходывает, ребенка без любви не бывает, организму в этом деле особый настрой требуется.

Вот как цветы собирают в букеты, так я стала из лиц пассажиров складывать облик любимого. Из сотен носов, щек, подбородков подбирала, сортировала, брила, мыла, одеколоном моднючим брызгала. И так захотелось целоваться всласть, аж под лопатками заломило. Словно вся озолотилась с головы до пят. Поцелуи считаю от остановки до остановки и обратно, и так до самого головокружения. Если сбиваюсь, останавливаю трамвай, заглядываю в салон и прошу загадать число на удачу.

Люблю красный цвет светофора, он как губы, дальше которых хода нет. На желтом предчувствую прикосновение пальцев. Зеленый завораживает приближением небывалого счастья внутри. Вот так все светофоры города переметнулись на мою сторону, видно, фортуна до самого железа дошла. Когда требуются другие цвета, смотрю на небо, и трамвай становится самолетом, рельсы – радугами-сестричками, близняшками длинноногими.

Порой пассажиры жалуются, что остановки пропускаю. Странные люди! Какие могут быть остановки на небесах? Влюбиться – это как убить двоих, двух одним махом из списка обычных вычеркнуть. Вот и ко мне она пришла, эта любовь, а он, глупый, и не знает, ходит и ходит по земле пешком. Я так загорелась желанием забеременеть, что все во мне заликовало от ожидания чуда. Господь человеку два глаза дал: одним видеть, другим хотеть. Вот захотела и увидела внутри себя ребеночка, и забеременела – одним словом, от ужина.

Мужик-то мой не поверил, заподозрил, подумал, на стороне согрешила. Долго-долго допытывался: «Как все это происходило и кто он?»

А я ему, бедняге, одно твердила:

– Глупый, у нас девочка будет скоро.

– Почему обязательно девочка, а вдруг парень получится?

Не стала обижать, нам, бабам, давно известно, Господь пол того из супругов выбирает, кто любит больше. От телевизора-то мало толку. Все на свете от любви: и свет из нее, и вода-поилица, и те же рельсы душа в душу живут, потому и трамваи до сих пор по ним куда следует катятся.

Нынче себя больше любят, вот и рождаемость вниз пошла. А нам, бабам, что, мы и без мужиков рожать можем. Допустим, как я, от ужина. От завтрака невозможно, он второпях происходит, обед на людях. А от ужина нате вам, пожалуйста.

Нажарю сегодня картошки с лучком, пусть лопает, отец все-таки по полу, не по сути, там мать и отец нашей девочки я, баба двенадцатого маршрута. Счастливых билетов в депо уйма, рулонами валяются, ешь не хочу. Да только счастья всего в жизни не перепробуешь. Глотнула разок и будет, дальше благодари людей и Господа. А эти, которые себя любят, их или клопы заедят, или… Лучше пускай пешком ходят, к себе в трамвай не пущу, он хоть и мужского рода, а пустоты не терпит.

– Ну, тронулись! Следующая остановка… А знаете, никакой остановки не будет!.

На вдохе

Он не был инопланетянином, и даже НЛО не интересовался, и фантастику не читал никогда. Но все же, все же отличался от людей. Сказки предпочитал по утрам, потому что утром уют малодоступен. И в гости ходил в самую рань, когда еще раны зари не забелены мыслями. Он любил людей полусонными, они в это время походят на детей. Ему хотелось пригладить их, приласкать. Они смущались, спешили принять взрослые позы и нежностью пренебрегали. И двери открывали все реже и реже. Вечерами довольствовался собой, вернее, своим недугом. Он от рождения не умел думать. Это не слишком было заметно, многие, кому положено думать, не думают совсем. Он выдумывал. Жизнь основана на вдохе-выдохе, у него был вдох, выдох отсутствовал. Это беда выдумщиков, при выдохе они гибнут.

Он выдумывал гномов – взрослых с ярко выраженным чувством отсутствия зрелости. Они разъезжали по городу в детских колясках, раздавали стихи. Люди смущались маленьких рук, брали, читали, плакали по утраченному. Оттого в этом городе утро длилось дольше, чем в других городах. А еще он выдумал лишние деньги. И не было в городе ни одного ребенка, который бы не попробовал пломбир в шоколаде, и ни одного старика, которому бы не хватило денег на лекарства. Контролеры в общественном транспорте угощали детей конфетами и фантики велели хранить до конца поездки. А когда летом отключали горячую воду, во всех парикмахерских головы людям мыли бесплатно.

Но жить на вдохе долго вредно, и он выдумал для себя выдох: «А какое оно, счастье, у людей?» Себя человеком не считал, возможно, оттого что счастье недоступно. Конечно, он мог выдумать, но выдуманное счастье смешно, а смеяться он не умел, для этого ум необходим. На вдохе был вскормлен, так устроен. По телефону доверия не звонил, всё, что до веры, не может иметь смысла. Вера открывает врата надежды на жизнь и руки, иногда это подвластно еще рукам. Пальцы часто указывают на то, что неведомо, например, на одиночество. Почерку его пальцев мешала крупица перца из-под ногтей.

Он не понимал, на чем остановиться, чтобы остаться жить на вдохе. Ладони – людное место, иногда он их разводил, как мосты разводят, и тогда наступал сезон дождей. Дожди всё видят, знают всё. Они целиком из шестого чуда света, из шеи тонкой, как талии трав. Они его так запутали, что он и свою шею стал считать частью дождя: «В щепоти пальцев соль молитвы».

Он вздрогнул, застучал по подоконнику, как по клавишам органа, и уверовал, что в этой мелодии и есть слова, которые необходимы. Врата надежды на жизнь приоткрылись, и просьба к людям обернулась словом: «Любовь – вдох, все остальное выдох. Любовь – явь, все остальное яд из страхов поспешных событий, из странствий по тропам бытия. Не спи-спящие голосуют за смерть. В колыбелях любви, в ладонях пальцы взорваны историей жизни. Подсвечники твоих рук на подоконнике освещают идущих навстречу. На кольцах, как на куполах церквей, всегда полдень. Сухота суток, судьи поступков останутся во снах. Вы явились. Вас двое на одно дыхание жизни. Не спи, сон – сор. Вы нашлись, значит, состоялись. Любовь – вход, все остальное – выход из жизни».

Он не был инопланетянином, родился с изъяном, не умел думать и дышал не так, как все. У него не было выхода, только вход. Такие невидимы, поэтому вы и не знаете его. А мне повезло.

Знания – вещь фиксированная, разве можно зафиксировать дождь? Попробуйте, и репутация будет подмочена. Займитесь-ка лучше поиском седьмого чуда – полусветом сомнений. На этих полустанках любви вам встретятся крупицы перца с его пальцев. Ладони – людное место: когда эти мосты разводят, открываются врата веры с надеждой на жизнь. Дышите. Любовь – вдох, а дальше как получится. В щепоти ваших пальцев – соль молитвы. Время пришло собирать постояльцев ладоней воедино во имя торжества вдоха.

Завтрак на закате

Я не говорящий попугай – пишущий, пусть уши собеседников простят. Пора пришла спотыкаться. Без этого дела забыть недолго, что на Земле живешь. Спотыкание – надежный признак живущего, чем чаще спотыкаешься, тем полнее ощущение присутствия.

Время хранится на кончиках пальцев, их тянет к перу подробностями света. Жизнь выстроена из элементарных кирпичиков времени. Стремление ощутить, ощупать первооснову, углубиться до пределов возможного и есть ощущение света в пальцах рук. Они много чувствительнее стрелок часов. Механизм отсчета времени у человека богаче любого хронометра. На жизнь не замахиваюсь, хватает минут и метров маленькой комнаты. До секунд требуется дорасти. Всё дело в лишней гласной «У». Любопытство клоунов к жизни – вещь естественная и удивительная. Жизнь у нас начинается с женщины, с мамы. И долгие-долгие часы состоят из общения с ней. Она рассказывает мифы о времени, о том, как Господь пометил всех тварей земных пятнадцатью годами жизни. Правда, свиньям столько быть свиньей не захотелось, взяли пяток и успокоились. Обезьянам рожи вечно корчить, ослам упрямиться, собакам сторожить чужое жилье показалось излишним. Клоуны остались при своих.

Мало быть клоуном, необходимо еще и верить. Истинно верующих в Господа, что доказано математиками, тоже пятнадцать процентов. К тому же клоун без поэзии – поза, не больше. Поэтов от живущих не больше пятнадцати. Пятнадцать – по теории, на практике всё много печальнее. Как говорила мама, главное, сынок, не запятнать себя остальными процентами. Позднее поведала, что Земля – осколок звезды, пятнадцатая часть ее. В конце века держава, в которой мама меня родила, раскололась на пятнадцать независимых государств. Мне довелось отведать, как скользко жить на осколке осколка. Тогда остро захотелось расколоть зеркало, разбил его на пятнадцать частичек, четырнадцать раздал, одну оставил на память, потом и ее разбил на пятнадцать. Разглядываю себе в этом осколке осколка, режу пальцы и понимаю, как больно быть.

Когда в школе выдавали аттестат, мама подозвала:

– С друзьями делись прошлым, с врагами – будущим, запомнил?

– Да, мама.

– Ну, иди за аттестатом своей незрелости.

– А настоящим с кем поделиться, мама?

– Вот ты и вырос, настоящее – это любовь. Дай Бог тебе настоящего, без прошлого и будущего можно обойтись. Ступай.

Когда вышел на арену, из меня торчали во все стороны лохмы вопросов:

– Люди, а люди, зачем вам слова? Каждому и так все ясно. Отдайте их другим.

В ответ смеялись, хлопали в ладоши, тыкали друг в друга пальцами, чипсами, булочками.

– Не дотрагивайтесь до слова. Оно не созрело. А то, что вы называете мозгом, пока придаток рта.

Хохотали пуще прежнего, брызгали слюной, пытались раздавить меня, как воздушный шарик, и заглянуть, что там, внутри.

Журналисты после представлений терзают отсебятиной:

– Вы человеком себя считаете?

– Был когда-то, да, слава Богу, вышел.

– А что так?

– Человеком быть стыдно.

– Стало быть, вы себя не любите?

– За те редкие минуты прошу прощения у Господа.

– Не жалеете, что покинули нас?

– Знаете, у меня вдали от вас хронический насморк проходит.

– О чем-то все-таки жалеете, сознайтесь.

– Если бы не мое человеческое прошлое.

– Что тогда?

– Тогда бы ответил.

– Ну и глупо.

– Не знаю, догадываюсь.

– О чем?

– О том, что возбудителем болезней является глупость человеческая. А вы, четвертая власть, от внутренней трусости обвиняете в этом бактерии, вирусы, птиц.

– Клоун.

Да, клоун. Для меня это комплимент. Мы, клоуны, – стрелки прибора, по которому определяют температуру культуры. А то, что над нами смеются, понятно. Что в клювах приносим, тем все и сыты. Стада неустыдимы, желудки ненасытны, от света наших пальцев прикуривают сигареты.

Мы завтракаем на закате, когда цирк зажигает огни. Им, бедолагам, одной буквы не хватает, вот за нее и платят. А мы выходим на арену в позе заглавной «У». Заказываем аплодисменты – это и есть завтрак на закате.

Я не говорящий попугай – пугало на огородах толпы. Пусть уши меня простят. Пора такая пришла – спотыкаться. Без этого и забыть недолго, что и Земле бывает больно. Время хранится на кончиках моих пальцев. Вы подумайте – и будете жить. Когда выходите из своих клубов, говорите наше клоуновское протяжное: – У-у-у-у!..

– Говорите, говорите, у клоунов большие уши.

Март на скотном дворе

Он своеобразен тем, что немногословен. Употребляет обычно только «да» и «нет» и редко-редко еще какое-либо слово, не целиком, а процентов на семьдесят. Друзья привыкли, прекрасно понимают. С дамами сложнее. Им кажется, он из глаз и ушей, а рот на лице появляется лишь в ясную погоду. Но не ртом единым жив человек, особенно мужчина. Есть в нем вещи и поважнее. Она любила слово извне, он внутри.

– Вот ты не такой, мой бывший муж Вова внимательный, а ты нет. Представь себе, шел дождь, так он за полчаса до встречи подъехал, боялся, промокну, простыну совсем. Ну, не смотри так, мы по делу встречались, сидели в уютном салоне… Нет, я его не люблю, но он какой-то надежный в отличие от тебя. Думаешь, дурачок, да? А он Лопе де Вега читает, газеты с его рук не сходят.

– Да, нет.

– Не перебивай меня. Поэтому и подъехал заранее, переживал, боялся, машину не узнаю, он их каждые три месяца меняет. Поговорил со мной, как обычно, на бытовые темы, а вот ты не можешь. Для тебя между твоим «да» и «нет» секс и ничего больше. Ты ко мне как к вещи относишься. А он до продуктового довез: «Буду, – говорит, – ждать сколько нужно». Я как раз в тот день зарплату получила. Ты понимаешь, о чем я?

В двоичной системе он разговаривал, а думал, как и все, букетом из тридцати трех цветов радуги: «Дождь, он для неимущих идет, у других и так все есть. А этим помогает утешиться».

– Дочке сотовый подарил, говорит, кто-то в офисе оставил, чего ему там валяться без толку. Потом до самого подъезда докатил. Нет, не подумай, в квартиру не поднимался. Я посторонних мужчин не вожу. И «Плейбой» по ночам не смотрю, лучше «Камасутру» почитать на сон грядущий. Там, на экране, они, как звери какие-то, кувыркаются, ничего нового. Молчишь?

Ему хотелось сказать: «Знаешь, кончай трепаться, тащи стаканы, воду Господню пить станем. Она того стоит. Солнце взойдет – с ним напополам, самое то будет».

Но вышло обычное:

– Да, нет.

– Ну, чего ты шампуни всякой натащил, лучше бы колбаски купил. Несерьезный ты в поступках и ко мне, как к кукле какой, относишься. Чем сейчас в голове занимаешься? Вот видишь, и не знаешь.

– Да, нет.

– Задумайся, в ней должно быть что-то. За Вовин телефон заплатил и думаешь, помог? У нас с тобой секреты бытовые должны быть в наличии, понял? Посмотри, холодильник пустой. Вот этим вы с ним удивительно схожи. Ты хоть раз приди, разговорись без секса. Можешь?

Из неживого ему ближе всего была нежность увядающих цветов за окном и собственная ненужность. Вот за это и хотелось выпить, а потом не рукавом, солнцем занюхать всласть.

– Ты понимаешь, мне себя до слез жалко, не тебя. Красивая, умная, с красным дипломом, и ты такой рядом, парадокс. Разуй глаза, посмотри. На службе у нас по мне все мужики сохнут. Скажи, у тебя в башке есть ласковые слова? Вспомни, может, в книгах видел, если читал, конечно, в чем сомневаюсь. Читал или нет?

Книги он читал до определенного возраста, потом наскучило, захотелось читать что-то другое.

– Все часы поснимала, попрятала, а ты все на что-то оглядываешься. Надежды в тебе ни на грош.

Квартиры разведенных дам как комнаты в гостиницах – все на одно лицо. На кухнях изобилие солонок, перечниц, кружек с сердечками, разделочных досок в узорах и заварных чайников. Все нужное бывшие мужья уносят с собой и собак заодно уводят. Ведра, кастрюли, сковородки сгрудились от безделья и обреченно ждут лучших времен. А чего ждать? Половина жизни не жизнь. Это не хлеб – разломил и поел. Тут половиной сыт не будешь. Если обе руки левые, это, понятное дело, справедливо, но уродливо.

– Даже у твоего «да» есть «нет», а у меня что? Ответь, что у меня есть, кроме стен? Вот, говорят, «счастье – мечта в срок», все сроки вышли, а его как не было, так и нет. Ну, скажи что-нибудь?

– Да.

– Дятел. Ау меня краны – калеки, замки заикаются, форточки хромоногие, потолок в подтеках. Словом, брак только после развода и начинается. Чего молчишь?

Ему хотелось выплеснуться, да жизнь убеждала, что это ни к чему не приводит. Он думал, что «дождь – грибная пора: шляпки зонтов, ножки людей, ягоды голов в ярких косынках. Дождь, он для неимущих. А второй брак – берег той же реки, которая не что иное, как та же жизнь. Справедливость – сорная трава. Если оба глаза левые – это уже не морда, а светофор какой-то».

Ее долгое молчание переполняло его неведомым: «Тащи стаканы, воду Господню пить будем. Она того стоит. Солнце взойдет– с ним напополам, самое то будет. Счастье в срок – суровое испытание. Всякого добра в жизни пробовать довелось, может, и этого жахнуть?»

Вдруг она спокойно произнесла:

– Было бы рублей триста-четыреста, я бы мартини попила в удовольствие. Ты хочешь?

Повисло молчание. Почему-то он подумал: мартини в эту минуту – что март на скотном дворе.

Она надулась, он надолго задумался. Кто из них раньше лопнет, не знаю. Может, Лопе де Вега? А счастье – высшая несправедливость. Ниспошли им его, Господи. Этого гостинца твоим людям так не хватает, они даже слова до конца выговаривать не могут, боятся сглазить.

Лада

Звонок – звук зари, зоркий глаз перемен. Парты – пристань, мы – корабли, перегруженные знаниями и эмоциями учителей, им кроме нас делиться не с кем. Якоря их улыбок ехидны и беспощадны. Но в паруса наших спин дуют южные ветра родительских уст.

Учителям я не по зубам, мной со второго сентября занимается директор.

– Ты откуда такая?

– Я?

– Ты-ты!

– Из двух нот: «ля» и «до». Мама с папой в орфографии не петрили, вот и вышло: «ла-да».

– А у тебя как с орфографией?

– Нелады, «ля» путаю с «лю», «до» с «ди». Кричу: «Люди-люди», а они не слышат. А вы кто?

– Я директор, Максим Максимович.

– Давайте звать вас коротко.

– Как?

– Квадратный Мак.

– Зови, двухнотная.

Вот так познакомились. Он

седой, строгий, и нос свой сует во все дела. От этого на самом кончике образовалась мозоль. Он может носом открывать двери и выдергивать клочки старых объявлений. Переворачивать страницы журналов и дневников. Его любопытство страшнее любого оружия.

Я шла по коридору широкому, как проспект. Коридор кормит и поит, и учит заодно. Директор двигался навстречу, отрезая туалет, последнее убежище убогих.

– Ты кто такая, почему не на уроке?

– Я кошка Лада, которая гуляет сама по себе.

– Ну и что я должен сказать в ответ?

– Скажите что-нибудь, сделайте милость.

– Брысь!

Пуговицы луж не переношу, предпочитаю молнии во всем. Они извилины земли и кардиограммы наших сердец.

– Лада, как с весной, сосульки поспели?

– Нормально, Максим Максимович, они сознались во всем. Слез дня на два хватит.

– Тебе их жалко?

– Не вам, педагогам, об этом печалиться. Вы ни мела, ни свеч не жалеете.

– Ладно, пойдем обедать.

– Я отдыхаю.

– От кого?

– От пищи и вообще.

– В столовой щи из кислой капусты.

– Капуста и аисты табу, соблюдайте диету, педагоги.

– Да, сложная штука жизнь, не завидую тебе.

– Жаловаться на жизнь нельзя. Не нравится, уходи.

– Откуда ты такая на мою голову?

– Из молний. И вам на пиджак одну не помешало бы повесить. Для куража.

– Хорошо, будет время, забегай, поболтаем.

Дня два была занята разборками с одноклассником. Он возле школы выследил мою маму и наябедничал:

– Ваша Лада подобрала подбитого голубя, обцеловала, как родного.

– Я рада за голубя и дочкой горжусь. Что ты хочешь, мальчик?

– Она всем объявила, что вы его усыновите. Это правда или врет?

– Спасибо, заботливый, разберемся.

Мама вынула душу из меня, я из одноклассника вытрясла потроха. На табло нет нулей, там один-один стоит. Еще не вечер, будет и на моей улице праздник. Думаю, директор соскучился, учителя все на одно лицо, я разнообразнее. Стучусь.

– Лада, у тебя какое-то дело ко мне?

– Нет, вы приглашали, вот и пришла. Решила вами заполнить паузу.

– Говори, двухнотная.

– Гравитация – родной язык тел, электричество – иностранный. Вам как физику понятно?

– А магнетизм?

– Магия магнетизма присуща немногим.

– Инерция твоего инакомыслия просит ремня.

– Это что-то новенькое…

– Старо как мир, поворачивайся спиной.

– Не спешите, дайте справку, квадратный Мак.

– Какую?

– О том, что у вас была.

– Зачем она тебе?

– Ваши справки учителя в тонусе держат.

– У тебя сила воли есть, окаянная?

– Сила есть, сами знаете, и воли с лихвой, но однополость этих слов на союз не тянет.

– Брысь!

– Мяу!

Чудо земное

Дом остался в детстве. Жилье – пожалуйста. Живу диетически, по-идиотски, короче, живу. Жена есть, служба тоже. Книгу жалоб и предложений не заводил. На заводе другие законы. Заклинит – пьем, потом по полкам: кто на нары, кому в кровать, а кому обходной в зубы и повод продолжить. Жуликов с перебором, одни начальство облизывают, другие к Богу поближе жмутся, а те, кто никуда не годится, пашут, когда не пьют. Путного ни на грош, ладно бы на страну горбатились, а на хозяина спину гнуть охоты мало. Спецовку с рукавичками кинет, а себя, как ценность какую-то, обхаживает. Жулье, одним словом, и слева, и справа. Да вот, кроме заводской проходной, ни в одни ворота не пускают. Там пропуска из других бумаг ладят, для наших ладоней шершавости недостает. Огороды прежняя власть угробила, скотину успешно сократили строители коммунизма. Мы попристойнее смотримся, мычим потише.

И чего это я разошелся? С похмелья, одним словом, а колобашкам полный каюк вышел, ку-ку, короче. Баба моя отбрехалась, по соседкам сердоболить намылилась. Спать не могу, спину менты отбили, думали, копилка, дубасили, пока из ребер песок не посыпался. Я не в обиде, у каждого свои обязанности. Пива бы полторашку, нутро отмыть, мигом бы похорошело. Вон по ящику сколько его показывают, как Пушкина в прежние времена. В книгах ковыряться не привык, все больше вилкой в закусках, заплатил и хавай. Хоть паспорт продавай, больше-то за душой ни шиша. За него и красненького нальют, и морду по столу раскидают. Не в радость такое-то веселье. Руки бы на себя наложить, да откуда у бабы деньги на погребение, и начальник цеха от похорон опух. Скорее бы отходняк начинался, ночь-то вся еще впереди. Вертеться что с Востока на Запад, что с Запада на Восток – один хрен, не помогает.

Час от часу и часам не легче. Стрелки начисто стирают циферблат и лезут на стенку. В старых-то домах все стены пропитаны временем. Ветхость их не от ветра, время с удовольствием поедает и камни, и дерево. Древность-то держится на одном честном слове живущих, не более. Пространство – сторонний наблюдатель за этим делом. Такого вора, как время, вовек не сыскать. Вон сколько прожито, а кроме дум тягучих, которые что бабий напиток – ликер, ничего не нажил. Жизнь ко мне все больше боком поворачивалась. Партийцы к себе на пушечный выстрел не допускали. А эти, новые, так огородились, что покруче иностранцев рылом выглядят.

Еще не старик, а ступать некуда. Когда оступился, Бог его знает? Может, таким, как я, ничего не положено? Жаль, конечно, зато объявления типа «Сниму жир за сутки» не про нас писаны. Жир – жидкость вредная.

Что касается ума, он и до нас дурнее не был. Еще неизвестно, повезло ему с нами или нет. Слава Богу, сон у людей в наличии, а так бы давно Землю-матушку замордовали, за мурыжил и в пух и прах.

Так вот до заката и прокантовался у окна в обнимку с похмельным синдромом. А он такой выкатился – залюбуешься, одним словом. Вот скажите, разве чудеса целуют? Им цена выше поцелуя. Да вот беда, смотреть долго на свет нестерпимо, и не смотреть не могу. За что счастье такое привалило? Аж воздуха не хватает, ну никак не отдышусь. До губ горизонта не добраться, а другого добра и даром не надо. Не принижаться бы, жить в свой рост, вес не так важен. Земля все равно от себя никого не отпустит. Давление? Оно сверх нормы. Пульс зашкаливает. Главное – до земли доставать, пока дотягиваешься до нее – живешь, по крайней мере, в рост человеческий. Чай заварю, завидная она штука, эта жизнь, жадная, даже таких, как я, при себе держит. Жаль, до горизонта дотянуться не могу, а то, ей Богу, расцеловал бы это чудо земное.

Сентябрь земляники

Город комом в горле стоит, на шее камнем виснет. Пригород – притворство. Пока первая березка платком не помашет, грудью полной вздохнуть не получится. Земляника поспела. Еду заново знакомиться. Рискую, но уж больно свежей горечи захотелось. Как увижу, вокруг обойду, чтобы без свидетелей. Присяду подле, разговоры попробую завести. Весной с женщиной на рынке познакомился, она земляникой торговала с ладони.

– Ту, с которой беседу ведешь, и пальцем не тронь. Она, как первая любовь, неприкосновенна. Второй дыши. Третья сама в рот потянется. Вот ею одной и довольствуйся. Дальше не ходи, от многого и бед много. Горечи той на год с лихвой хватит.

– А как не хватит, делать что?

– Захочешь, и по осени сквозь землю к тебе пробьется.

Тридцать три года носил ее за пазухой. Замуж звал не раз. Сам дважды женат, а избавиться не получилось.

Помню, в седьмом классе перед зимними каникулами прямо на уроке вдруг с чего-то оглох. Вроде как одни глаза остались, и яркости хоть отбавляй. Вижу, за партами по-прежнему одноклассники, а она будто гибкая белая лилия на пруду. Головой туда-сюда мотаю, избавиться не могу. Звонком, как нашатырем, ошпарило, слух вернулся, а с глазами непорядок. Белая лилия стоит в них, и все тут. Побежал в туалет, у старших ребят куревом разжиться. Наглотался до дури и домой поплелся. В школу с того дня ходил с опаской, не понимал, что происходит. Краснел, когда она в класс заходила, от голоса ее, зазывно звонкого, бледнел, руки мешали, ноги заплетались на каждом шагу. В голове такое творилось, хоть подходи к трудовику и проси, чтобы отпилил к черту. Сосед по парте косился подозрительно, пришлось сказать, что болен, но болезнь не заразная совсем. Это было правдой. Так, как я ее любил, никто любить не мог. Многие болели ею, но выздоравливали, в отличие от меня.

Ей нравились знаменитости. Я шаг за шагом становился обыкновенной заурядностью. Из школы ее провожали чемпионы по прыжкам в высоту, по боксу, в крайнем случае по гимнастике. А я мечтал, мрачно замечая на ее шее отметины поклонников. Писал стихи, вымучивал дневник, надоедал окнам, луне. От сладостного имени Наташа мне перепадала «ша» – и ни шагу дальше. На выпускном с горя надрался. Кстати, все дурные привычки за эти годы приобрел благодаря ей. Стихоплетство положительным наследием не считаю.

Танец один-единственный на выпускном мне все же перепал. Она, оказалось, удивительно пахла недозрелыми, зелеными, ворованными яблоками из сада нашего забытого всеми богами поселка. На окраине было два развлечения – полигон да сад. С нами не церемонились, на полигоне помечали красной масляной краской, в саду – зеленой. Знак подавали родителям, чтобы знали, за что бить. Зеленые яблоки детства – моя слабость. До сих пор жду их, с наслаждением ем и вопреки вяжущему вкусу улыбаюсь во весь рот.

Перед армией позволено было провести с ней полвечера. Мы сидели на лавочке, белые лилии ее волос кружили мою бритую голову. Я изо всех сил пытался надышаться ими на два года вперед. Она торопилась на очередное свидание. Подругу нее не было, если не считать зеркал, витрин и дождя. Она писала в армию, рассказывала в подробностях об ухажерах. Однажды три зернышка от яблока прислала в конверте. Я их долго, бережно носил в нагрудном кармашке, потом они куда-то пропали.

Взамен пришла телеграмма: она выходит замуж. Гуляли с размахом всей ротой. Под конец старшина носился за мной вокруг казармы и не мог поймать. Хорошо бегать вокруг да около – порок и наследие безнадежной влюбленности.

Когда вернулся, она разводилась. Мне выпала честь подставить плечо в дембельском погоне и надышаться недозрелым ароматом ворованных яблок из сада. Мечталось о чуде. Но чуда не произошло. Она вышла замуж за грузинского князя, окончательно омрачив мою рабоче-крестьянскую рожу. Князя вскоре посадили на долгих семнадцать лет, она успешно родила от него ребенка. Я сбежал тогда из города. Устроился на новом месте, женился, развелся.

Столкнулись на поминках, она к тому времени перепробовала всех мужиков Союза, минуя меня. И вот на восемнадцатом году влюбленности мы наконец-то оказались в одной постели. Господи, как я готовился, в жизни так тщательно не мылся, не поливал себя премудрыми водами парижского парфюма. Под одеялом с ней – как в шикарном кадиллаке. Водительское место досталось мне. Протянул правую руку к груди и ничего не обнаружил. Удовольствия друг от друга не получили никакого. Разве что утро повеяло финишем. И потом вспоминалась ее искренняя удивленность моей длительной влюбленностью. Казалось, разбежались навсегда. Она попробовала заурядности, я вкусил мечты. Спокойно, без чувства мести, женился. После положенного срока родилась дочка-красавица. На службе заладилось. Пятый десяток пошел, яблоками стал питаться обычной спелости, от брюнеток балдеть.

И вдруг однажды услышал ее звонкий, зазывистый смех в своей квартире. Обошел все углы и решил, почудилось. А он опять, да из комнаты дочери. Ну, думаю, на старости лет крыша едет. Захожу, а там кроме дочки – ни души. Она сидит за книгой и смеется, как та моя лилия тридцать три года назад. Подошел погладить по голове, предчувствуя, что что-то произойдет. И оно случилось, чудо. Ее волосы пахли зелеными недозрелыми яблоками из сада моего детства. Упал на колени, начал молиться:

– Господи, счастье это мое или наказание? Тридцать три года, Господи, тридцать три.

Помчался на вокзал, купил билеты на проходящий, сел в купе и заплакал. Тридцать три года счастье за пазухой таскать. Это не комар чихнул и не индюк икотой зашелся. Так во второй раз мы оказались в одной постели. За рулем она, я на месте пассажира.

Если твои времена года совпадают с теми, что за окном, – это уже счастье. Но на дворе и на душе сентябрь.

Она была другой Наташей, никакого «ша», только «на». Эта ее небывалая осенняя щедрость и беззащитность перед временем возбудили необыкновенный прилив нежности. Было невероятное: в эту ночь мы так любили друг друга, будто она длилась все тридцать три года. К утру поседели, голос ее утратил звонкую зазывность. На аромат тела навалился склероз, оно забыло про недозрелость ворованных яблок, повеяло горьким покаянием позднего сентября и еще чем-то неведомым, забыто-желанным.

Еду за город знакомиться заново. Скажете, не бывает земляники в сентябре? Ерунда, бывает. В ней аромат влюбленности. Время примеряет грим лицу, на моем нарисовано счастье. Любовь, что январский мороз, отпустила на время. Еду на звенящей электричке и пою среднюю часть из имени возлюбленной.

– Та-та, та-та, та-та, та-та!

Земляники хочу. Третьей из сентября. Ее горечь пахнет освобождением. Еду знакомиться, рискую. Земляника, как заря, восходит в любое время года, даже для такой заурядности, как я.

Разные глаза

Эта картина находилась в одном из провинциальных музеев. На ней была изображена симпатичная девушка, рыжая, в меру курносая, с удивительно красивыми руками и глазами зелеными-зелеными. В провинции таких картин сотни и в залах, и в запасниках. Нынче посетители редки, не наблюдательны, равнодушны. В большинстве своем школьники да пенсионеры, люди подневольные, во что им ткнут, то и заметят. Ведь теперь как? Смотрители если не спят, так вяжут. Сотрудники рангом повыше заняты сигнализацией, сантехникой, водой, нехваткой средств. Картины современных художников постепенно вытесняют работы ушедших авторов в подвалы, где те от сырости гибнут, уходят в себя. Зеленоглазую давно собирались отправить – нависелась, пора и честь знать.

Случай помешал, директором музея назначили врача, страстного поклонника живописи. По этому поводу в городе много судачили. Он, как истинный ценитель искусств, мало обращал внимания на пересуды, внимательно выслушивал картины, как недавних пациентов в больничных палатах. Ставил диагнозы, определял, кто и чем болел в детстве, какие недуги нынче тревожат, обнаруживал зарождающиеся хвори.

И вдруг заметил, что у рыжей курносой девушки чуть-чуть дрожат руки. Решил, показалось, просто свет на закате заигрался. Вернулся, трепет ресниц заметил, волнение бровей. Испугался, отправился курить, домой позвонил предупредить, что вернется поздно. Дождался, когда все сотрудники покинули рабочие места, и опять возвратился кней, в эту поразительно живую зелень глаз, в рыжее беспокойство бровей. Прежде приподнятые руки были опущены, челка на лбу перекинута на другую сторону. Хотелось сбежать, закрыться в кабинете, кому-нибудь позвонить, но ноги не слушались, и невольно вырвалось, прокатилось эхом по залам музея:

– Скажи, ты настоящая?

«Настоящая, настоящая, настоящая…»

Он испугался голоса, пригнулся в надежде на спасительную тишину. Она чуть-чуть приоткрыла губы, обнажила ряд маленьких, нежных зубов и произнесла давно забытое:

– Да.

– Как ты туда попала?

– Возьми стул, садись, я так устала, посижу с тобой глазами.

Он покорно послушался, уселся на краешек, оставляя большую часть места печали давно забытых слез.

– Ты не спешишь?

– Я врач в прошлом.

– Выслушай, я так долго молчала.

– Говори, я умею слушать.

– Наша мама умерла при родах, и у папы в каждой руке осталось по дочке. Мы с сестрой не позволили ему уйти из жизни. Он нас баловал, выполнял разные прихоти, любил с нами гулять по лесу весной. От нее мы и получились такими бурно-рыжими и зеленоглазыми.

– Твоя сестра в другом музее?

– Ее давно нет на этом свете, а мне много-много лет.

– Этого никак не скажешь.

– Разве ты не знаешь, что лица на картинах не старятся?

– Откуда, меня только-только назначили. Пару обходов всего и успел. А что с сестрой случилось?

– Отец перед днем рождения, отправляя нас ко сну, спрашивал, какие подарки хотели бы получить. В тот раз сестра попросила большое зеркало в красивой оправе. А я не знала, что попросить.

– Зачем ей зеркало? Она могла сколько угодно смотреть на тебя. А может, предчувствовала разлуку?

– Тогда я не знала, но за долгие годы, проведенные в раме, поняла. Она не любила меня, себя любила.

– И отец подарил ей то зеркало?

– Да, она утром проснулась, увидела его и больше никогда не отходила от своего отражения.

– А какой подарок получила от отца ты?

– Я сказала, что и так счастлива, радость сестры – моя радость, мы неотделимы. Ее восхищение этим большим, красивым зеркалом и есть лучший подарок на свете.

Отец разрыдался и вышел, а я открыла окно солнцу. И моментально сквозняк влетел в комнату, зеркало покачнулось, упало, разбилось вдребезги. С сестрой случилась истерика. Мы долго ее успокаивали с отцом, а когда она уснула, я решилась.

– На что?

– Стать отражением в зеркале.

– Как? Она не заметила, что ты исчезла из жизни?

– Отец утешил, сказал, что навсегда уехала к нашей одинокой тетке в другую страну.

– Вы переписывались?

– Почти нет. Я так уставала за день повторять за ней все ее движения, что на письма не оставалось сил. Отца было жалко. Он прятал зеркала по всему городу, камни кидал в водную гладь. Сестра быстро изменялась, а я оставалась прежней. Люди в рамах не стареют.

– И что было потом?

– Потом? Потом сестра ослепла. Мне очень хотелось выйти за рамки, помочь отцу в свалившемся горе. Но это оказалось невозможным. Не спрашивай, почему. Когда совсем забудешь, что был доктором, вопрос отпадет сам собой.

– А как ты попала к нам?

– Началась череда войн, революций. Меня передавали из рук в руки.

– И никто не заметил, что ты живая?

– Знаешь, все картины живые, одни более, другие менее, да немногие это заметить могут.

– Ты правду говоришь, не шутишь?

– Правду, правду. Глаз таких, как у тебя, почти не осталось.

– А какие они у меня?

– Разные.

– Я стыдился своих разных глаз, даже лечиться собирался.

– Нечего тут стыдиться, ведь это от Бога… Иди домой, поздно.

– А как же ты?

– Я привыкла.

– Что тебе подарить завтра?

– Ты отнеси меня на руках в лес, сможешь?

– Да, жди, не уходи никуда из моего музея.

Он явился рано утром, завернул картину в большое, теплое, красивое одеяло, взял на руки и понес. Когда добрался до леса, так устал, что еле хватило сил развернуть одеяло. Поставил картину и упал в траву – зеленую-зеленую, как ее глаза.

Разбудили две белые бабочки, они пытались приподнять его веки, заглянуть в глаза. Когда их открыл, закат окрасил бабочек рыжим светом, и те улетели на солнце.

Он вспомнил о картине, оглянулся и обмер. Рядом с зеркалом сидела рыжая зеленоглазая девушка и пыталась в нем что-то разглядеть. Зеркало уходило, теряло свою зеркальность, рамы оборачивались ветками молодых берез. Он подошел, взял девушку на руки, одним глазом проводил закат, другим улыбнулся своей необыкновенной ноше и понес туда, где зарождалось новое утро дня.

Кокетливый фантик

Мы с ней работали в одном из огромных советских учреждений, в разных отделах. Знакомство было гардеробным. Выкатился как-то из массивных дверей на волю и узнал: весна, оказывается. И так захотелось поделиться. Догнал стройную девушку в косынке, окликнул. Она обернулась, и мы опознали друг друга.

– Вы чувствуете, за вами

Весна?

– Знаете, не привыкла, когда со мной заигрывают без пряников.

Я было растерялся совсем, да кусочек сухого асфальта подсказал. Там на боку лежала шоколадная конфетка в кокетливом фантике.

– Вот, возьмите от Весны.

Она смутилась, приняла и тут же обиделась:

– Как смеете мне предлагать покинутую?

– Не сомневайтесь, исключительно для вас подброшена заранее.

Не ответила, сунула в карман и удалилась до следующего края весны.

Поднимаясь по широкому лестничному пролету учреждения, был ослеплен солнцем. Хотел было прикрыться свободной рукой, да прозрел. Сквозь длинную-длинную юбку на меня надвигались обворожительно стройные ноги, необыкновенные до наготы, доступной мне и солнцу. Я догадался чьи. Схватился за перила довоенной постройки и чуть не задохнулся от голоса с того края весны:

– Ну что, на этот раз судьба вам пряника не подбросила?

Подбросила комок в горло и четную чувственность наготы по другую сторону от солнца. Порой кажется, этими ногами бредил несколько весен. Но все так невесело сложилось. Страна рухнула. Развалилась на сотни киосков. Кто в такие времена смотрит на ноги сквозь солнце? Люди разучились. Хватаются за повод собачий, за руль авто, большинство за пульт экрана от тоски. Меня в науку бросило. Там ухватился за телескоп, уставился в небо, забыл о земле, посчитал себя на ней лишним. Умные не считают. Счет дураки любят. Как считать начнем, так не приведи Господи.

В своем деле выбился. Вот вернулся с международной конференции, где в числе других корифеев поставил подпись под тем, что Плутон не планета. Не дотягивает по параметрам. В нашем провинциальном городке мое возвращение – событие первоочередной важности. Не схожу с экранов. Сотни рук тянутся за автографами. Во мне стало проклевываться счастье.

Отворяю двери, выбираюсь на волю и загадываю: «Там Весна». Оказывается, осень. Ко мне, заслоняя солнце, приближается женщина, протягивая шоколадную конфетку в кокетливом фантике.

– Возьмите. Для вас.

– Зачем?

– Думаю, вам несладко.

– С чего вы взяли?

– Ответьте, что плохого вам сделал Плутон? За что лишили его статуса планеты? Вы спросили совета у звезд, у Солнца?

– Вы кто? Что вам надо?

Я узнал ее, сразу узнал. Она дотянулась до меня с тех самых двух окраин – окраин весны.

– Возьмите, возьмите, вам нужнее.

И удалилась туда, к солнцу. А я, отравленный жалостью, отправился в рюмочную. Не помню, собеседник был рядом или зеркальное раздолье барной стойки.

– Пойми, чудак, человек – посудина, куда и воды, и водки налито, и трава в самую середку воткнута.

– Что за трава такая?

– В той траве сила.

– Ты про волосья?

– Дурья башка, волос, он и после смерти растет.

– Скажи по секрету, как величать траву?

– Имя самое обыкновенное.

– Говори, не томи.

– Жизнь.

Помню, и допил, и конфеткой закусил, а вот фантик кокетливый отыскать не удается. Плутон не та сторона от Солнца, на которую заглядываться стоит. Четная стройность наготы нашему светилу ближе.

Open

Ax, какое это было утро! Кто-то на асфальт наклеил листья. Нет, они там не лежали, обнимали во всю свою ширь нетронутую радость тротуара. И думать, и дышать остерегался. Шаги предвкушали счастье. Нас подтолкнули руки. Она торговала в палатке сигаретами и прочими сопутствующими мелочами. Низкое окошко вынуждало клиентов кланяться ее рукам. Казалось, она и денег не брала, платой служило восхищение красотой необыкновенных рук.

– Поверьте, всего рубля недостает.

– Занесете завтра.

– Можно в залог букет оставить?

– Он не завянет?

– В ваших руках увядание невозможно.

Руки и утеха, и отрава, и правда в руках. Другие части тела в них, как в зеркалах, отражены. Они и орудие, и приправа, и приданое празднику любви.

– Отчего вы не возвращаетесь за залогом?

– Я так задолжал, мне неудобно.

– Ну, что такое вы говорите.

– Вы правы, хочется другого.

– Есть сигареты, чай, кофе.

– А можно увидеть вас целиком?

– Не боитесь разочарования?

– Боюсь остаться на первых страницах знакомства, мне невыносимо хочется читать вас дальше.

Потом, когда было позволено касаться, гладить руки до самых локтей, почувствовал возрастающую увлекательность текста. Не обошлось без губ, они тонули и до дна доводили. А глаза влекло все ниже, ниже. Познав сладостный яд восхода ямочки на животе, онемел от счастья. Руки не обманули, она была вся в шаге от восторга. На границах дозволяла целовать уходящую алость тела, оставленную резинкой трусиков. Спина, как и тыльная сторона ладоней, искрилась увядающей красотой заката и обещанием небывалого восхода скрытых тайн тела.

– Пожалей, не трогай. Я под тобой догораю.

Отступал до шеи, стройной, выразительной, как кипарисы во время восхода на берегу нетронутого моря. Упоенный едва уловимым стыдом обнаженности, уходил, унося волшебное ожидание, жар сомнений и недоступность последних страниц.

Нас спасал полумрак и кактус на окне, он возвращал утраченное благоразумие.

Я весь из рук, все остальное во мне неважно. Думал, и ее приручил. Но нет, ей хотелось глупости слов, призрачности обещаний. Оказывается, важно, чем я живу. Ничем, выживаю, когда не влюблен.

– Мы не бываем на людях.

– Мне без надобности.

– А я хочу людей вокруг.

– Разве меня недостаточно?

– Мне хочется делиться тобой.

– Давай вернемся к истокам, к нашим рукам.

– Не говори так.

– Знаешь, я вообще не люблю разговаривать.

– И со мной?

– Ни с кем.

– Уходи. Ты жадный, за все время три слова пожалел.

Ушел. Пару дней дышал правотой, потом рукам перестало хватать воздуха. Она не подходила к телефону. Сигареты по привычке брал там же, но из других рук. Они утратили вкус, просто дымили и думали за меня. Люди раздражали, время взбунтовалось, им вместе взятым до нее не дотянуться никогда.

И вдруг, это было вчера, ее руки взошли из низкого окошка табачной лавочки. Я ослеп, тыкался мордой мимо, пытался что-то сказать.

– Говори, ну говори ты.

– Я!

– Что – ты?

Не знаю, как другие такое выдавливают из себя, в моем тюбике губ с пастой слов негусто.

– Люблю.

Как страшно сушат слова, невыносимо захотелось пить, хоть из лужи. Нет, лучше из ее рук.

– Не может быть. Позвольте узнать, кого?

На последнем шаге запнулся, пытаясь вспомнить, на какую букву начинается это злополучное слово, мысленно повторил алфавит. Спасло то, что сигарету трепыхало на ветру. Выдохнул желаемое.

– Тебя.

– Ты остолоп, повтори весь пароль.

– Как?

– А так, на одном дыхании.

Долго вбирал воздух и выдохнул всего себя без остатка:

– Я люблю тебя.

– Завтра жду, пароль не забудь прихватить, без него не приходи, слышишь?

Вот и иду, и сглазить боюсь, и дую на пальцы, и пароль повторяю почти во весь голос. Подъезд. Набираю на домофоне ее любимое число двадцать восемь, нажимаю кнопку вызова.

– Пароль, говори пароль.

Забыл, напрочь забыл, оглянулся – никого, подсказать некому. На табло высветилось: «Open». Не вникая, прочитал вслух: «Open».

– Кто?

– Open.

– Кто-кто?

– Open.

Как взлетел на пятый этаж, не помню. Дверь в квартиру оказалась открытой. Коридор пустовал, кухня отмолчалась. Она лежала в комнате обнаженной и ждала. Ее губы что-то такое шептали нежное-нежное, как пена долгожданного моря.

Нагнулся и услышал знакомое, повторенное много-много раз.

– Open.

И руки вошли в руки. Кто-то стал небом, а кто-то остался землей. Кактус на окне улыбался, иголки, оцарапанные осторожностью пальцев, светились на солнце. Мне хотелось петь, и я вспомнил забытое:

– Я тебя люблю, слышишь, люблю.

– Ты мой Open.

– А что это значит?

– А это значит всё!

Странно, зачем столько слов? Есть одно волшебное «Open», оно на устах подъездов светится. Стоит только протянуть руку, и всё состоится.

Сердечная недостаточность

С детства голова мешала. В два года заполз в будку собачью, попытался избавиться. Вытащили, не дали псу полакомиться. Потянуло в бочку с дождевой водой, бултыхнулся, да дед ноги заприметил, не позволил небесной влагой воспользоваться. Тогда, естественно, не осознавал неистовой тяги жития без головы. Сейчас понимаю, сочувствую несмышленышу. Лишнее у нас в России это место. И бьют по нему, и за него же наказывают крепко. Всю жизнь мечталось поменять голову на еще одно сердце. С одним счастью не справиться. Куда только глобус головы не пристраивал, на какие аукционы не выставлял. Сердце в цене растет, мозги до ливера дошли.

В очередь записался, пересадки жду, вместо мозгов в голову обещают сердце впендюрить. Этой штукой, что сверху торчит, нашу жизнь понять невозможно. Предупредили, правда, зрения лишусь, слуха, обоняния и вкуса впридачу. Доктора боятся, бодаться начну. Нет, дорогие мои, бунт – головная боль.

Осязание – вот осознанная необходимость. Поцелуи пальцев прикарманили. Губы промолчали. На лицах факт плагиата отметиной куксится. Признаю, и пальцы кланяются, но в другую сторону, туда, где сердце от счастья бьется.

Пару слов о теории большого взрыва. Когда ладонь разорвало на пальцы, это было рождением человека. Дарвин дурачит, а вы верите. Попробуйте опустить голову до сердца, и всё станет на свои места. Занимайте очередь, пока не поздно. Воздух возможностей на вашей стороне. Спросите, где сердец столько набрать? А голова вам зачем? Вертите почаще, глядишь, и отвалится, главное, чтобы упала куда следует.

Ладно, юмор – явление потустороннее, вирус юмора занесен извне. На земле смеяться не над чем, начудили достаточно. Люди много внимания уделяют событиям, которых нет. Их отклик на прошлое, как на настоящее, деформирует сознание. Для стороннего наблюдателя человек смотрится существом замедленных реакций на происходящее, возможно, даже производит впечатление умственно отсталого. Немгновенность мысли, длительность преобразования в слово отталкивает человека от реальности. Голова давно отброшена назад, не туда ее, короче, занесло. Как включить человека в настоящее, как дать ему возможность счастья обладать тем, что есть на самом деле? Намекну. Вот я о пальцах да о пальцах. А почему? Другими частями тела держать неудобно. Если вы не используете возможности рук, диалоги выглядят, словно слепой глухому про радугу рассказывает. Доходит, что счастье не в голове? Вот и откажитесь от пережитка. Ищите его в других частях тела. Глупость ваших поступков из башки, нормальные органы на других орбитах вертятся. Живите настоящим, чего проще: кроме головы, помех нет.

Да, пересадка удалась. Доволен. Бьется во мне парочка таких чудес, что сказки поползли по телу и ничего не чешется. Желаете? Перестаньте жевать, моргать, рожи корчить. Включайтесь в процесс. Тут одна дамочка интересуется, с шеей как быть. А ну ее, от шеи шуму много. Хороший человек начинается с плеч. Подставляйте друг другу, драм не будет. Возьмите себя в руки, ощупайте. Потрогали? Я настоящее. Сердце я ваше. Вот оно и есть счастье. Прикиньте, если их два? Вот так. Правда – взрослая игрушка, взрывается.

Вступительный экзамен

Соседская девушка к нам порой забегала книги брать. Однажды вошла особенной, игривой. Ее, как котенка, было не унять. Ну, я шутливо шлепнул по попке, а она враз засветилась, похорошела вся. Потянулась ко мне. Разговорились ни о чем, а на самом деле о самом важном. Засиделись допоздна. Родители в соседней комнате давно спать улеглись.

– А ты красивый, оказывается.

Она гладила мое лицо, а я дышал майской теплотой ее пальцев.

– Давай просто так полежим, как брат с сестрой.

– Давай, а так можно?

– Тебя сестра целовала когда-нибудь?

– Не помню, может, в детстве.

Я гладил по плечам и чуть ниже, терся о пылающие щеки, путался пальцами в волосах. Я не умел целоваться, хотя всем рассказывал о своих неимоверных победах.

– Почему мы не можем так всю ночь быть рядом, разве от этого кому-то худо?

Язык я свой проглотил основательно, лишь осмелился руки опустить чуть ниже поясницы. Она поспела, как ягода на кустах августа, казалось, тронь покрепче – и соком брызнет, и весь дом проснется от удивления. Какже, весной август зашел в наш подъезд и припозднился до самого утра. Да мы и не спали почти, подремывали, чуть касаясь друг друга руками. В нарастающем свете утра она на какие-то святые минуты стала такой безнадежно беззащитной, выставив навстречу первым лучам маленькую грудку. Вернее, та сама вышла из-под рубашки навстречу солнцу.

Розовый детский сосок смущал, притягивал неимоверно. Мне так хотелось эту единственную желанную ягоду на белом снегу ее груди. Нагнулся дышать спелостью, свежестью святая святых, женской нетронутой грудью.

– Перестань, закричу.

Не сдержался, согрешил, поцеловал, не выдержал, повторил дважды. Она заплакала, отвернулась. Вышел на балкон курить. Она прислонилась кспине и спросила:

– Как будем дальше?

– А так и будем, по-соседски.

– Не шути, я серьезно.

– Ты приходи.

– Ладно, приду.

Она стала забегать вечерами, устраивалась подле меня с книгой и молчала.

– Родилась потрясающая идея.

– Ты хочешь пригласить в кино?

– Фу, как банально, давай целоваться учиться.

– Давай.

– Только по-настоящему.

– А я с тобой всё хочу по-настоящему.

Целый месяц тренировались, вроде что-то начало вырисовываться. Губы освоились, притерлись. Если она не заходила хотя бы пару вечеров, в сахаре исчезала сладость, хлеб терял какую-то свою изначальную нежность, вода становилась излишне пресной.

На лето родители отправили ее погостить к родственникам. Обратно вернулась невестой, с женихом намного старше ее. Но по-прежнему вечерами заходила ко мне заниматься привычным делом – поцелуями. Они с каждым разом становились не по-соседски страстными. Порой пытался руками любопытствовать, она уклонялась, укоряла по-взрослому:

– Не делай этого никогда больше, ты понял меня?

Ничего я не понимал, мне хотелось двух красных ягод августа на белом снегу груди. Про жениха не говорили, в основном целовались мучительно и молча. Поцелуи стали такой же потребностью, как вода, как ежедневный хлеб.

– Завтра утром дождись меня, не уходи из дома.

– Это приказ? Я вроде не жених.

– Да, приказ.

– От кого, можно поинтересоваться?

– От преподавательницы поцелуев.

– Зачем?

– Завтра узнаешь, потерпи, дурачок.

И пришла, и оголилась, и взошла на белые простыни, и место мне указала. И как мы тут вцепились друг в друга, будто с водой впервые встретились, захлебывались, отдыхивались. А руки неумолимо шли дальше и дальше, и казалось, открытиям не будет конца.

– Если ты никому не расскажешь, то делай со мной всё, что пожелаешь.

– Что значит всё?

– Всё-всё, до самого главного.

Нет! Я не мог! Не умел! Не хотел! Боялся! Осмелился лишь поцеловать нежную поверхность треугольника в мелких кудряшках русых волос.

– Как мило, как славно ты это сделал.

– Нам пора, скоро родители заявятся.

Мы вышли из подъезда пройтись, в себя прийти. Лето как-то убого сворачивалось в осень. Рябина пялилась на меня розовыми сосками глаз, тыкала ветками в спину.

– Вот два латунных кольца, возьми. Разбогатеешь, обменяешь на золото.

Взял, испугался, к друзьям убежал куролесить. Во время последнего вступительного экзамена, я тогда в театральный подал документы, она нашла меня там.

– Как мне поступить, скажи?

– Ну, твои же родители все давно решили.

– То родители, а не я. Как поступить, скажи?

У меня маячила театральная карьера, я умел хорошо целоваться. Меня ждали на последнем экзамене. Она вырвала руку и ушла. А нас отправили в колхоз убирать картошку. Она в это время вышла замуж. Я завел полевой роман с девчонкой из группы, выслушал кучу комплиментов по искусству поцелуя. Соседка еще какое-то время, по привычке, забегала ко мне за книгами, мы порой даже целовались. Мне хотелось красных ягод на белом снегу груди.

– Нет, нет, не твое. Ты хотел научиться целоваться?

– Хотел.

– Я тебя хорошо научила?

– Хорошо.

– Хочешь – повторим.

– Хочу.

Из института с успехом выгнали, отправили в армию. А она начала рожать. Нынче трижды бабушка, а я артист погорелого театра. Подрабатываю, где придется. В основном жду сна. Он моя единственная и желанная собственность. Жизнь не задалась. Сон не подводит, каждую ночь является спасать от жизни.

– Как мило ты это сделал.

– Ты никуда не торопишься?

– Нет, ты со мной, куда торопиться?

– Можно, повторю столько раз, сколько волосков на нём?

– Не спеши, там вечность.

– Она моя?

– Твоя, только никому не рассказывай об этом.

– Вот, возьми.

– Что это?

– Золотой обмен.

– А не поздно, соседушка?

– Поздно, да подлым быть надоело.

– Давай-ка почаевничаем, пока внуки гуляют.

– Можно, поцелую, как тогда?

– Дурак ты старый, я этими губами внучатам сказки рассказываю.

– А жить как?

– Руки мой, щец горяченьких плесну.

Девушка из декабря

Девушка в декабре вместе с подружкой вышла из подъезда и так славно улыбнулась, что подумалось – улыбка принадлежит мне. Глаза ее – две декабрьские ночи, и новогодние ресницы, и стройность, неподвластная зиме, и ладные следы от сапожек помутили рассудок. Ходил за ней полдня, у светофора не выдержал, предложил познакомиться.

– Не смейте покушаться на мою свободу.

И перебежала на другую сторону дороги, а я остался один в декабре. Его скудная медность обронила солнце мелочью на сдачу. Думал, доживу до весны и подойду снова. Птицы весной счастьем всех потчуют.

В ожидании время оживает, а ты замираешь, наблюдая за живым временем. Оно убегает, ты убываешь. Стыд несостоявшегося поедает целиком. Неоцененный, теряешь рост, вес. Весь прогибаешься вопросом-и так до первых птиц весны.

Март дал отмах, попросил продлить тот день девочки из декабря. Накупил ворох цветов, побежал дежурить к ее дому. Квартиры не знал, надеялся угадать по окнам, они похожи на глаза своих хозяев. На удивление, все окна оказались на одно лицо. Дом готовился к сносу. Он пустовал уже несколько дней. Вошел в подъезд, стал искать квартиру девочки из декабря. Обои обмирали от страха одиночества, в них шевелились тени ушедших вещей, краны что-то пытались подсказать пересохшими устами. С подоконников подмигивали покалеченные рюмки, стаканы, вазы и царапались оголенные провода. В одной из комнат оказались часы с забытой секундной стрелкой и две реснички. Вы не поверите, я их узнал – это были ее новогодние ресницы из тех дней декабря. Дотронулся – и током дернуло, и вспомнилось, и обожгло:

– Не смейте покушаться на мою свободу.

Руку так разнесло, что пришлось идти в поликлинику. Там дежурил старый, добрый доктор. Он сразу все понял:

– Парень, ты понимаешь, что произошло с тобой?

– Кажется, ударило током, доктор.

– Дурачок, просто кто-то подарил тебе две секунды своей жизни.

Гном

Нет, я не гном, но мой рост слишком мал. В школе на уроках физкультуры служил последней точкой. В армии после меня никого не ставили, стеснялись, хотя тянулся из всех положенных солдату суставов. Успокаивали древние греки: «С краю всегда на одного болтуна меньше». Вернулся в значках и лычках, весу добавляло, на рост не оказывало влияния. Купил туфли на каблуках, споткнулся, каблук сломал, на другой рукой махнул. Против природы не попрешь.

Прошлое подвело, деды мои маленьких баб любили. Настоящее не лучше, мне нравятся дылды длинноногие, высокое солнце их губ и горные перевалы горячих ключиц. Хемингуэй утверждал, что «в кровати все равны», да разве мне под силу такое вымолвить. Высокие дышат другим воздухом, недоступным для меня. Многоэтажки ходячие, всю душу порвали, она у меня карманная, сунул руку, сжал кулак и придавил. Хоть стульчик с собой таскай, вот такая тоска у гномов.

Втюрился я по самые уши в модель длинноногую. Слышал, Сергей Параджанов тоже небольшого роста. Однажды друзья предупредили, что заявятся с шикарной девицей. Он приоделся, ждет, и вдруг видит: входит дама баскетбольного роста, а за ней друзья от хохота давятся:

– Знакомиться будешь?

– Буду, но сидя.

Так что теоретически я довольно подкованный Карлсон. Посылал цветы корзинами, всякие открытки изящные. Даже осмелился звонить. От наглости такой колени подогнулись. Дотянусь до зеркала, гляну, а там карлик лупоглазый. Луплю себя по морде, луплю, а любовь не проходит. Она первой потребовала встречи. Отказать не мог, купил билеты в театр. Отправил в конверте вместе с сопроводительной запиской. Сходил в парикмахерскую, угробил кучу денегна взъерошенность волос. В театре заранее на кресле приладил подушечку, понятно для каких целей. Я, конечно, не Параджанов, ну, хотя бы посижу рядом. Обслугу околотеатральную оплатил основательно. Они в зал ее запустят после третьего звонка, как главная люстра погаснет. Гномы тоже не лыком шиты, головы у нас обыкновенные, но без обмана.

И вот настал момент: модель моя многоэтажная в полумраке протискивается между рядами, я ей ручкой приветливо машу. Усаживается, обвивая обворожительным ароматом духов. Я вынимаю заветную коробочку из кармана, короче – душу свою.

– Вот, Олечка, колечко для вас.

– Господи, как это мило.

Мы сидим на равных, плечо к плечу, голова к голове, а то, что ноги короче, одному полу известно. Будь, как будет, но первый акт за мной и рука ее с колечком в моей руке.

В одном из сценариев Параджанова гном, умирая, завещает похоронить себя по-человечески, в большом гробу. Антракт далек, как Антарктида, и я, ее наивный пингвин, влюблен по самое не могу в жирафу из Африки.

Когда полярники обнаружат ее следы на снегу, нашу любовь назовут сенсацией. Она головой обязательно заденет солнце, и льды растают. Первые цветы Антарктиды потрясут научный мир, море букетов захлестнет океан.

Накаркал. Она головой достала до главной люстры, и та предательски переоделась в платье из света. Зал рукоплещет, орет «браво». Моя любовь начинает подниматься со своего места. Я под свое вползаю, перебираюсь под кресло другого ряда и выбегаю из зала вон. Гномы могут быть великанами, но только один акт, на антракт нас не хватает. Аттракцион закончен, Карлсон в своей квартире пьян в стельку.

Она через пару дней позвонила:

– Куда вы так загадочно пропали? Я испугалась.

– Я был потрясен вами, в этом восторге весь и растворился. Голос есть, а тела нет.

– Что вы такое говорите?

– Я голос, который вас любит, извините за отсутствие тела.

– Вы шутите надо мной?

– Нет, не шучу, будут цветы, голос будет, но это все, на что я способен.

– Вы хотите избавиться от меня?

– Нет, я избавился от себя.

– Разве так можно?

– Понимаете, Ольга, я из сказки, а жизни до сказки не достать.

– Но колечко на моей руке разве сказка?

– Колечко – любовь, а любви всё по плечу – и сказка, и даже жизнь!

Суп из аистов

Расставаясь после двух суток счастья, мы обещали больше не встречаться, понимая, что и так хватили с лихвой. Но жизнь сжалилась. Моя любовь стояла на автобусной остановке, тщетно пытаясь застегнуть босоножку левой ноги. Та отчаянно сопротивлялась. Я бросился на помощь босоножке. Опустился на колени, руки перепутались, им мучительно хотелось снять совсем обувку, забрать желанную стопу в ладони и не выпускать ее никогда.

В те двое суток краска удивления и стыда не покидала ее, а мои губы, ладони не могли и на миг оторваться от удивительной красоты и стройности ног. А тут набросились десятки любопытных глаз, им было занятно – справлюсь с босоножкой или нет? Когда подъезжал очередной автобус, нас оставляли вдвоем. В паузах счастья я жадно целовал ее пыльные ноги, она перебирала мои волосы, передавая из одной руки в другую. Мне мучительно хотелось и ног, и рук, и всего того, что между ними.

– Прекрати, доломаешь окончательно. Отпусти меня.

– Последняя попытка, и можешь садиться в свой автобус.

– Перестань. Это невозможно. Меня ноги не держат, я сейчас упаду.

– Ты куда ехала, скажи?

– Не сходи с ума, отдай ногу, это моя нога.

Обезумев, начал гладить бедра. Она схватила мою руку и больно укусила, и уехала, а я остался, укушенный счастьем. Порой спрашивают: «Откуда отметина?» Да разве кому такое сказать, что я счастьем укушенный.

Этот шрам – единственный текст от нее, заскучаю, подниму руку к глазам и читаю, читаю, пока рука не валится от усталости.

До счастья мы встречались в разных компаниях. Был шапочно знаком с супругом. Однажды довелось пригласить ее на танец. Вот тут и произошло. Наши пальцы от голода так вцепились друг в друга, что нас со смехом еле-еле растащили по разные стороны. Мало ли что происходит с руками, они голове не подвластны. Долгое время не пересекались, да и надобности не испытывали, если не считать тоски, поселившейся в пальцах. Мне мои вдруг стали любопытны, я их разглядывал, пытался понять, что там такое происходит?

Столкнулись в местном аэропорту, каждый по своим делам летел в Москву, оказалось, одним рейсом, который всё откладывали и откладывали. Наши пальцы, не спрашивая, переплелись в том же, казалось, забытом узоре и зажили какой-то своей особенной, отличной от нас жизнью. Когда объявили посадку, наши места оказались в разных салонах, но пассажиры и стюардессы вошли в положение наших рук, в течение всего полета не беспокоили.

– Если браки совершаются на небесах, а на земле мы уже запятнаны браками, мы кто?

– Окольцованные аисты.

– Хозяева колец у нас с тобой разные.

– Забудь, они на земле хозяева. Наше с тобой небо безгрешно.

Долетели. Ей требовалось в одну ведомственную гостиницу, мне в

другую. Так бы и разбежались, ведомственность – штука жестокая. Пальцы не расцеплялись, и ноги не держали на земле. Забрались в какой-то автобус, устроились на последних местах и стали так обстоятельно целоваться, что водитель свет отключил в салоне.

– Мне завтра рано вставать, поспать бы чуточку, придумай что-нибудь.

– Разве у нас может быть завтра?

– Дурачок, я привезла отчет, от него зависит работа всего института. Сообрази, где бы нам соснуть самую капелюшку.

Я и сейчас плохо соображаю, а тогда? Да разве аисты могут думать, они дышат для того, чтобы любить.

Помог водитель, люди любят помогать аистам.

– Молодые люди, вам, может, комната нужна?

– Да, на двое суток.

Так оказались на квартире какого-то деда. Он выделил комнату с тремя казенными кроватями, заправленными строго по-армейски. Меня заговорщически затянул на кухню, предложил, пока бабка не вернулась с дежурства, попробовать бражки.

– Погоди, дед, минутку, мигом за закусью сгоняю.

Она сидела на краю кровати, что-то правила в отчете. Когда стал рыться в сумке, спиной почувствовал, как вся сжалась и почужела.

– Мы уже не аисты?

– Не мешай работать, иди, развлекай деда.

А дед поносил на все лады бабку, и мы пили с ним отменную брагу, настоянную на землянике. С каждой кружкой крылья аиста спадали с меня все ниже и ниже. Дед в конце концов уютно приземлился на взлетной полосе стола. Я опрокинул еще стаканчик для храбрости и поплелся в ангар комнаты зачехлять крылья после полета.

– Вместе стелить или ты спать отдельно предпочитаешь?

– Аисты не живут в разных гнездах, длинноногая.

– Ты напился, Аист?

– Глупенькая, со страха, от меня всегда хмельной земляникой тянет.

Оказалось, только аисты и могут быть так греховно счастливы. Наши усталые от полета пальцы заменили глаза, мы не могли наглядеться друг на друга. Столько открытий в одну-единственную ночь больше не случалось никогда в жизни. Первые слова взошли лишь под утро:

– Принеси из ванной мои колготки, я с вечера их простирнула.

Эта милая обыденность вызвала во мне прилив небывалой нежности. Никуда не пошел и не оставил на ее теле ни единой нецелованной клеточки. А она просила еще и еще, будто бы перед этим и ночи не было у нас. Солнце всходило и закатывалось, оно так устало, что ему сразу пришлось перевалить за полдень. Потом мы мирно, по-семейному пили чай на кухне, а дед доканчивал брагу. Когда в очередной рейс его голова коснулась взлетки, она взяла мою ладонь в свои руки, поцеловала и прошептала в самую глубину ладони, как в колодец:

– Спасибо тебе.

– За что?

– За бабье счастье. Пять лет замужем, а бабой с тобой стала.

В последнюю ночь дед подселил в комнату еще одного постояльца. Он нам не мешал, мы ему заснуть не давали.

– Странно, на мужа с женой не похожи, а оба при обручальных кольцах.

– Мы аисты, мужик, просто аисты, которых люди окольцевали.

– Дела, вот я атеист, а помолиться за вас почему-то хочется. Пойду. С вами не заснуть. Дай вам Бог счастья, птицы небесные.

Вот он нам его и дал. Сколько лет прошло, а пальцы от тоски светятся. Счастьем я укушенный, спина порой чешется, видно, крылья даром не проходят. Самая страшная штука в жизни – сама жизнь. Половой научила жить. С аистами такой напасти не происходит, небеса не дозволяют.

Однажды она позвонила, пригласила в ресторан отметить те двое суток счастья. Пришел с огромным букетом цветов, в новом дорогом костюме. Она ждала за столиком, заказ сделала: шампанское, салаты всякие. Под горячее принесли водку, выпили, аппетит разыгрался, пустился в воспоминания. Она была какой-то скованной, я не придал этому значения, думал, стесняется, столько лет не виделись. Пытался растормошить, а она ждала, оглядывалась часто. И вдруг успокоилась, пристально всматриваясь в меня. Подошел официант с подносом, там возвышались две дымящиеся тарелки первых блюд.

– Вот, пожалуйста, как вы просили, суп из аистов.

С тебя подснежник, дурачек

Со мной ехало счастье. Не мое. Но в одномерном мире не больно-то разминешься. Хочешь не хочешь, а долька в чае с подстаканником вдруг да перепадет. Тесная квартира купе – терем из сказки. Сколько теремов в вагоне, столько и тайн. А еще и коридор, не приобняться в котором невозможно, и тамбур-трубадур в придачу. На окнах занавески застенчивые с двумя заглавными согласными «ЖД», после которых рука сама тянется приписать еще «И», и тогда полный порядок. Поезд – лучшая извилина в мозгах человечества и неплохая черта характера. А проводник, как пионервожатая из детства, и разбудит, и накормит, и пальцем пригрозит.

Мы оказались в купе вдвоем: мужчина и женщина, и весна вдобавок за окном. Чрезмерная удаленность глаз от переносицы, смущая, не позволяла долго вглядываться в лицо спутницы. Да к тому же воспитанность волос, не переставая, играла в прятки. Я успел схватить, что в статике она не симпатична, но каждым движением завораживает, питая память ароматом очарования. Она уловила любопытство и то, что я не прекращаю ни на минуту путешествовать по ее внешности. Другая бы смутилась или прикрылась грубостью, потребовала бы у проводника поменять купе. А эта сказала просто:

– С вас подснежник.

Вышел, и если бы их даже не было на перроне, успел бы добежать до ближайшего леса и доставить к отходу поезда. Букет приняла как должное и окончательно добила белыми полуглобусами коленей.

У самого главного поезда на свете имя короткое, как писк птенца, – поиск. Тут и исток, и поступок, и песня из репродуктора: «Я долго буду гнать велосипед».

– Давайте же скорее пить чай, так хочется разговориться.

Чай всегда нечаянная радость, а в поезде и возможность откровения, доступная лишь в одномерном мире железных дорог. Сахар в поездах ни к чему, разговоры слаще, лимоны тоже в этом деле лишние.

– Знаете, я из хорошей еврейской семьи, где мама – это мама и наличие папы обязательно. И больше для счастья никто не нужен. Романы случались, но не в ущерб дому. Последние годы даже службу хотелось бросить, побыть побольше с ними рядом. А они ушли, мои родители, один за другим. Осталась совсем одна в огромной квартире, окруженная молчаливыми словами дорогих сердцу вещей. Из дома практически не выходила, казалось, выйду – предам. Вот и перебирала мамины наряды да папины ордена. Они хотели внука от принца. Но принцы ко мне не цеплялись. После ухода родителей готова была хоть от дворника забеременеть, но наш всегда пьян. Вот так и осталась на бобах. А за подснежники спасибо. Давайте спать. Сейчас выдадут по порции простыней и по сладкому сну на полках. Вам какая по вкусу?

– Та, с которой есть возможность видеть вас.

– Вы всегда такой любопытный или что-то случилось?

– Не всегда. Вы особенная. Вроде и печальная, а радость из вас на волю так и просится.

– Вы наблюдательны. Но завтра, всё завтра. Сегодня не поделюсь, устала, сил нет.

Мы засыпали под медленный вальс колес, и она стала казаться сестрой, которую много лет не видел и вдруг понадобился. Вот так и сторожил и сон ее, и улыбку, которая порой освещала древнюю печаль лица.

Господи, как она красиво меня остановила: «С вас подснежник».

Утро неторопливым бытом как-то нас сроднило. Мы привели себя в порядок, накрыли, не сговариваясь, праздничный стол.

– Давай я поделюсь с тобой счастьем.

– Давай. А сглазить не боишься?

– Мне кажется, ты какой-то совсем свой, мне тебя не хватало. Я просила у родителей братика. Но мама работала рентгенологом, боялась, что он родится с заячьей губой. А когда ты принес подснежник, решила, что ты мой брат.

Поезд еще что-то пытался досказать, она его перебила:

– Ты не боишься счастья?

– Своего боюсь.

– Вот и я прежде боялась. Нынче ничего не боюсь и не буду бояться. Оно у меня внутри.

Мы еще долго пили чай и молчали, разглядывая потусторонность полустанков и откровенную наготу апрельских веток на белых островах уходящих снегов.

– Мы с ним в одной группе учились, да и после он порой заглядывал к нам. Стеснительный, опрятный мальчик. До постели добираться получалось, но все происходило так тускло, вяло, что ни ему, ни мне не доставляло радости. Но вот однажды, уже после смерти мамы – папа ушел первым, – он стал захаживать все чаще и чаще. Порой приходилось даже отказывать, так он утомлял. И оно случилось – необычайное. Меня как что-то приподняло и закрутило враз и понесло-понесло неведомо куда. Вдруг почувствовала, будто что-то в меня добавилось, совсем иное. Потом, когда он ушел, осознала: счастье состоялось.

Сейчас ему четыре месяца.

– Кому?

– Твоему племяннику, дурачок. С тебя подснежник.

У самого главного поезда на свете имя короткое, как писк птенца.

Было замечено, что со всех станций вплоть до Москвы исчезли подснежники. Благо в нашем купе два свободных места, на них они и ехали до самой столицы. Счастье – величина одномерная. В двухмерном не удержать. Через пять месяцев оно родилось и ходит, и ручки протягивает людям. А с подснежниками на станциях по-прежнему сложно.

Счастливые семечки

Однажды был голоден, денег со всех карманов на кулек семечек наскреблось. Пришлось идти на рынок, там дешевле. Купил, набросился грызть. Ополовинив кулек, заметил буквы. Семечки лезли в рот, буквы – в слова. Так, слово за словом, начал вырисовываться текст. Смысл вытеснил вкус семечек, остатки скормил воробьям. Затем с нетерпением развернул лист, разгладил, и вот читаю до сих пор, дышу ароматом меда и мяты, сохранившимся на сгибах, в бахроме вырванного из древней Книги листа. Тогда, помню, хотелось вернуться на рынок за кульками. Да что-то остановило. Текст без зерен не в рост, оттого и пуст. К тому же и другим людям необходимы тексты. Я почувствовал себя настолько сытым и счастливым тогда, что этого ощущения сытости хватает до сих пор.

«Она из своего имени нарвала букв, составила букет и подала ему. Посуды под рукой не оказалось, он втолкнул букет в рану и попросил научить читать. Буквы, если их не читают, вянут быстро, текст теряет смысл надолго, порой навсегда. Она согласилась, назвала цену. Каждая буква – поцелуй, после которого смерть, иначе оцарапаешь первоначальный смысл слова. Рана не давала покоя, и он решился тридцать два раза умирать. Человеческий запас непрочен, она не ведала, дойдет ли дело до последнего, тридцать третьего поцелуя. Когда он его исполнил, поставила зеркало и приказала: «Выбирай: смерть или сердце?» Он предпочел щемящее сочетание трех несопоставимых «рдц». С тех пор сердце состоит из тридцати трех частичек. Из ритма его узоров рождаются песни. В их памяти пульсирует непрочтенная боль раны. Сердце до сих пор – самое близкое место от Бога».

Нынче читают мало, предпочитают развлечения. Люди не виноваты, буквы устали, вот и устраиваются как могут. Тем моим из кулечка повезло: соседство с зернами сохранило. Писать всегда страшно и непонятно. Когда пером бередишь рану, сердце от испуга забивается в угол, и тогда все становится сердцем. А поцелуи случаются редко. Доживешь ли до момента, когда твоя рана для стороннего радугой привидится, Господу ведомо.

Кленовое фламинго

Окружающие удивляются, как седею за считанные дни. Как теряю волос, становлюсь абсолютно лысым. Их начинает трясти, когда на моем голом черепе появляется детский пушок, чернеет – и голова тонет в густой шевелюре. Подозревают в пижонстве, подходят подергать в надежде, что парик свалится. Нет, дорогие мои, все натурально, без обмана. Лето на моей голове, лето. Не завидуйте, навалится и осень, и перхоть посыплется, а не песок, как считают некоторые геологи доморощенные. И подкатывают ко мне, и подпаивают, мечтают выведать секрет. Он, естественно, есть. Но боюсь цирюльников, со света сживут, а банщики им помогут. Тайны так бы никому не открыл. Да вот в зимний период головы, можно сказать, в самый ледниковый сезон, когда трещала она от морозов, а весной на горизонте не пахло, плохо стало. Влюбился. Кстати, временами года с краем, в котором живу, не совпадаю.

Изломы ее рук походили на крылья. Она была настоящей рыжей, без примесей. Когда впервые увидел на пляже, подумал, фламинго по ошибке попала в наши широты.

– Вы не окольцованы?

– Нет, вольная птица.

И отвернулась, и отвергла надежды. Всё рыжее с детства казалось цветом мечты. С того дня приходил на пляж ежедневно, сооружал из песка кратеры гнезд. Загорающие разоряли. Однажды она приземлилась в одно из них и бросила в мою сторону взглядом. Я продолжал сооружать гнезда, устилая их свежескошенной травой. И был удостоен:

– Вы кто?

– Юннат.

– Это юмор?

– Нет, желание уюта.

– Спасибо за заботу.

– Нравится?

– Польщена.

– Дозвольте продолжить юннатские забавы?

– Дозволяю, пляж преобразился, люди чаще улыбаются.

– Им просто стыдно плевать в ваши гнезда.

Вот та к, провожал, чувствовал жар и голос веснушек. Ветер дышал Атлантикой розовых крыльев Фламинго.

– Хотите кольцо?

– Зачем?

– Птица без кольца не в цене.

– Вы боитесь?

– Очень.

– Я боюсь вас.

– Почему?

– Вы лысый.

– Не волнуйтесь, временное явление.

– Как?

– А вы никому?

– Ни за что!

– Подставляйте ухо.

Она моментально подвела его к моим губам, и я отдал тайну. На следующее утро она не явилась на пляж. А еще через пару дней меня от-

ловил ее отец и стал жестоко избивать.

– За что?

– Ты, гад, что сделал с дочкой?

– Я люблю ее.

– Так не любят, мерзавец, она облысела.

– Не беспокойтесь, волосы восстановятся.

– Говори, когда результата ждать, паршивец?

Шепнул секрет, он прекратил мутузить, потряс за плечи и удалился. Через месяц измордовали основательно. Волосы не появлялись, даже намека на пушок не было. Она ходила лысой, я – избитым. Били часто, поумнел, догадался о причине неудачи.

В меня внедрены стволовые клетки клена. По любви поделился ими. А рыжим клен противопоказан, рябина необходима. Повторная пересадка опасна.

Ей дали канадское гражданство. Я ушел в подполье. Цирюльники грозятся искромсать на мелкие части и опилками посыпать. Сижу. Ботанику заново учу, генетику повторяю. Тут в новостях передали, в Канаде за полярным кругом обнаружили фламинго невиданной красоты.

А на нашем пляже в гнездах стали находить яйца Фаберже. Говорят, они из Эрмитажа. Вот так частной собственности лишили. Одним словом, кленовое фламинго…

Красная нитка

Однажды, в одной никудышной стране, в которой ничего хорошего не происходило, случилось невероятное. Обыкновенный мужик смотрел телевизор и от уныния чуть было не заснул. Встрепенула череда умных, деловых, государственных лиц.

«Неужели они все вместе при таких галстуках и костюмах не могут сотворить что-то полезное хотя бы для одного человека? Допустим, случайно выбор пал на меня». Тут сон как рукой сняло, он бодро встал, отправился на кухню курить, пить чай и думать.

«Нет, машина не нужна, и квартира габаритная со всеми удобствами, и жена новая ни к чему. Людьми властвовать лень, зарплата, как и латка на штанах, привычна и удобна. Детства, как воздуха хочется детства. Интересно, если бы вся страна возжелала этого? Неужели ничего бы не сдвинулось с места?»

Страна страдала, искала идею. От безделья, равнодушия люди потребляли водку и всякие ее заменители в неуемных количествах. Идея в политике – как клей в быту: нет клея под рукой, вот все и рушится.

Ясновидящие они в любом государстве имеются. Одна среднепоставленная баба поймала мысль мужика, переварила, донесла до правительства, а те президенту подсказали. Тот чесал, чесал затылок – и решился.

«Ах, была не была, надо сделать. Хоть один человек добром да помянет мой президентский срок».

Перед тем как командой к мужику на родину нагрянуть, решили посовещаться. Жил в стране старец один-единственный, вот ему и позвонили. Выслушали, ушам не поверили, подумали, совсем из ума выжил, буровит черт-те что.

Мужика отловили в супермаркете, он там селедку брал под пиво. Испугали не на шутку: он селедку за пазуху заныкал, а пиво на глазах изумленной публики на пол все и вылил.

– Говори, что для детства требуется.

– Песочницу в моем дворе восстановить.

– Пустяк, еще проси.

– Лужи верните, те, без бензиновых пятен.

– Сделаем. Ты давай, думай крепче, исполним в лучшем виде.

– Гудок заводской, народ прежний, чуть подвыпивший, а лица добром светятся: каждого встречного ребенка по голове гладят, конфетку в карман суют.

– Выполнимо, нагоним киношников, вмиг сварганят. Ты для себя

проси.

– Девчонку мою из общаги сможете отыскать?

– Фотографию давай.

– Не обманете?

– Дурак, тебе президент слово дал, всю страну на уши поставил. Валяй дальше, чего хочешь.

– Сделайте снег оттуда, пушистый-пушистый, как ее ресницы, и пусть на ней будет красное пальто с воротником из зайца, полушалок на голове, вязаные варежки, да еще и валенки, валенки не забудьте.

– Ну, ты мужик и малохольный. Перекури пока.

Включили магнитофонную запись разговора президента со старцем:

– Скажи, дед, детство сколько длится?

– Пока хочется необычного, значит детство.

– Существуют ли другие признаки детства?

– Ощущение дома как божья данность.

Старца хоть и не привечали, но на слово верили. К народу, правда, не допускали, сами пользовались.

– Кончай дымить, иди сюда.

– Пусть меня в армию не загребут.

– Минутку, созвонимся с министром обороны.

«Так, так, понятно, слушаюсь».

– Оставляют при заводе, как незаменимый кадр, можешь вкалывать сколько душе угодно.

– Помогите с ней в один цех определиться, чтобы могли в столовке почаще на глаза друг другу попадаться.

– Можно.

– Дружка моего тогда за хулиганку замели, амнистию замылили. Выпустите, он полсрока отсидел.

– Погоди, прокурору брякнем. Повезло, прокурор дает добро на амнистию. Мелкий ты человечишка все же, проси покруче.

– Мне бы след от ее валенок в руках подержать, а больше ничего и не требуется. Понимаю, шутите. Вон телевизионщиков сколько понагнали.

– Дурак ты, мужик, совсем дурак. На вот, пару стаканов шибани, икоркой красной занюхай, черной закуси и вались на боковую, а как проснешься, так все тебе и будет. И бабы в валенках, и друг после отсидки.

Уснул мужик счастливым-счастливым, да так и не проснулся, паленой оказалась водка та. А вот со страной что-то произошло. Песочниц во дворах понастроили. Детишек не обижают, пацанов за мелочи в тюряги не тянут. Короче, все хоть на миг, а попали в детство. Страна заулыбалась, смысл обозначился.

А следы ее валенок у его могилы появились, и снегом их не заносит, и люди не затаптывают. Кружат они и кружат, и нитку красную от пальто от одного следа до другого ветер на руках носит. В цеховой столовке у мойщицы посуды из рук два стакана вывалились и разбились вместе. Она осколки собрала, сложила в вязаные варежки, попросилась подменить и ушла под пушистый-пушистый снег, чем-то похожий на ее ресницы.

Пуговицы

1

В далеком-далеком детстве, когда оставался один, у меня замирало сердце. Я на цыпочках, оглядываясь, крался в мамину комнату, где в комоде в заветной коробке из-под леденцов таилось мое счастье. Бледнея от шорохов, краснея от недозволенного, высыпал несметные богатства на ковер и, закрыв от удовольствия глаза, оглаживал липкими ладонями лица своих друзей. Тех, что с пальто и костюмов, определил в мужской род. Они были смуглые и темноволосые, как и я. Яркое разноцветье девочек волновало, они постоянно выпадали из рук и закатывались под стол. Приходилось выманивать их оттуда элегантной логарифмической линейкой. Порой она мне служила и скрипкой, а сердцевина ее – смычком. Там не было и двух одинаковых пуговиц, они все разнились, как и лица людей. И вот наступал самый ответственный момент соединения в пары.

– Вы какие конфеты любите?

– В фантиках.

– Разве они вкуснее?

– Да.

– Почему, объясните, пожалуйста.

– Они, проснувшись, шелестят страницами своих снов.

Мои многочисленные тетки по линии матери жили почти во всех республиках Союза. Они всегда в подарок маме привозили пуговицы изумительной красоты. А мне всякие кубики, конструкторы, которые меня совсем не трогали. Я слыл довольно развитым ребенком, мне подсовывали книжки в ярких обложках, которые почему-то даже листать было лень. Всю жадность и нетерпение к жизни я отдавал играм в пуговицы, никому в голову не могло прийти, что они и друзья, и учителя мои.

– Кто мастерит кормушки для птиц?

– Очень-очень бедные люди.

– Почему?

– У них нет своего подоконника.

Стесняясь, осознавая порочность, в пуговицы играл класса до седьмого. Несколько раз давал твердое слово бросить, прекратить глупости, но отказаться от этого сладостного удовольствия не хватало сил. Неполноценность смущала, пугала, хотелось с кем-нибудь поделиться тайным, но страх падения в чьих-то глазах останавливал.

Дошло до того, что даже вне дома я уже не мог обходиться без своих друзей. Пуговицы-близнецы на пальто, на пиджаках, на платьях не оставляли меня без внимания. По ним, не поднимая головы, мог узнавать людей. В ответ они улыбались, одни в два, другие в четыре глаза.

Лишь в шестнадцать лет, увлекшись Тургеневым, с удивлением открыл, что он вместе со своим слугой до самого университета увлекался игрой в оловянных солдатиков. Этот факт чуточку приободрял. Но стыд не покидал моих щек, казалось, я всеми прочитывался.

До сих пор карманы полны пуговиц, с ними увереннее.

– Вы рук нетерпение чем кормите?

– Весной восходящих вопросов.

– А я пуговицами.

Круг – он от Бога, люди его разорвали, назвали подковой. И стали преподносить друг другу на счастье. Мне мои друзья дарят пуговицы, правда, не догадываясь об этом.

– Хотите загадку?

– Давай.

– Тылом к телу, лицом к солнцу. Кто?

– Это мы, твои пуговицы.

Помню, в первом классе на уроке труда учительница пыталась заставить тыкать иголкой в круглые глаза моих друзей. Я отказался, а когда она в дневник закатила пару, заплакал. До сих пор предпочитаю свитера и пуловеры, друзей предавать нельзя.

Уже будучи совсем-совсем взрослым, случайно попал в специализированный магазин, где кроме пуговиц ничем не торговали. Меня там как током ударило детством.

– Вам чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо.

– Вам плохо, может быть воды?

– Не стоит, выберите пуговицу по своему вкусу, я ее куплю на память.

– Вы странный.

– Возможно, но в других местах.

– Почему?

– Там пуговицами не торгуют.

Стал постоянно захаживать в этот удивительный магазин, смотреть на руки, которые, как и мои, не отрывались от глянцевых лиц пуговиц. Вот так пуговицы за меня сделали выбор: эта женщина – моя жена. В магазин заглядываю по-прежнему, и много лет слышу один и тот же вопрос:

– Скажи, почему ты выбрал меня?

– Потому что конфеты в фантиках вкуснее.

– При чем тут фантики, я дома в фартуке хожу?

– Отгадай загадку.

– Иди домой.

Я богатый человек, у меня хранятся пуговицы людей, которые мне нравятся. Я имею возможность беседовать с любым из них. Иногда, когда дома никого, – глазами, чаще наощупь. Вот только не знаю, как поделиться богатством. И поймут ли, примут ли? Взглянул на солнце, оно усомнилось.

Когда настанет пора уходить, обернусь пуговичкой с детской рубашки. И жизнь повторится, и буду любить, и ревновать, и восхищаться. Я богат и сказочно счастлив.

Вчера на службе странный разговор вышел:

– Вот ластик.

– Ау меня карандаша нет.

– Им стирают прошлое.

– Мое не сотрется.

– Почему?

– Оно светится.

Память моих карманов переполнена детством. Кораблики для весны делают только дети, взрослые сооружают для собственных нужд. По жизни как меня только не обзывали.

– Ты пробка.

– Нет, только проба на алиби.

– И что ты этим хотел сказать?

– То, что мне непонятно, как при вас себя поведет весна.

– А что там, в этой весне, особенного?

– Там ливень детских ладоней и бутоны вопросов, а главное-вера во всем.

– Во что, например.

– В то, что даже у снегов весной есть будущее.

2

– Мама, почему на этом пляже всем снятся удивительные сны?

– Тут берег, сынок, особенный.

– Чем, мама?

– Говорят, давным-давно один чудак что-то такое просыпал здесь из карманов. С тех пор люди не загорать приходят, а смотреть сны из сказок.

– Почему он чудак?

– У него не вышло расстаться с детством, ему на это не хватило карманов. – А почему дырки в камушках?

– Это ушки.

– Они слышат?

– Да, люди подбирают для них самые хорошие слова.

– Мама, мамочка, мне, кажется, приснилось счастье.

– Какое оно, сынок?

– Мое счастье похоже на двойку в дневнике.

– Точно на двойку, не на пятерку?

– На двойку, на двойку, мама.

– Почему?

– Счастье – простое и четное.

Content

Александр Попов, Любовь Симонова
Соседи по свету. Дерево, полное птиц

Диалог со вселенной

Соленое счастье

Дождь и Юля

Тополиная грамота

Ева

Замужество за ужином

На вдохе

Завтрак на закате

Март на скотном дворе

Лада

Чудо земное

Сентябрь земляники

Разные глаза

Кокетливый фантик

Open

Сердечная недостаточность

Вступительный экзамен

Девушка из декабря

Гном

Суп из аистов

С тебя подснежник, дурачек

Счастливые семечки

Кленовое фламинго

Красная нитка

Пуговицы