Александр Дюма

Могикане Парижа

© Издательство «РИМИС», издание, оформление, 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть I

I. Автор поднимает занавес над сценой, на которой будет происходить действие

Если читатель захочет возвратиться вместе со мной во времена моей молодости, ровно на двадцать пять лет тому назад, то мы окажемся с ним в 1827 году, и он сможет узнать, что представлял собой Париж физически и нравственно в последние годы Реставрации.

Начнем с наружного вида современного Вавилона.

С востока, юга и запада город выглядел в 1827 году так же, как и теперь. Его левобережная часть была тоже неизменна и скорее вымирала, чем заселялась, так как вопреки путям цивилизации, направляющейся с востока на запад, Париж возрастает с юга на север, – Монтруж поглощает Монмартр. Капитальные строительные работы, проведенные с 1827 по 1854 г. на левом берегу, были не столь значительны: площадь и фонтан Кювье, улица Гюи-Лабросс, улица Жюссье, улица Политехнической школы, улица Бонапарта, вокзал Орлеанской железной дороги, вокзал Менской заставы и, наконец, церковь Св. Клотильды, высящаяся на площади Белль Шасс, дворец Государственного совета на набережной Орсе и здание министерства иностранных дел на набережной Инвалидов.

Совершенно иначе шло дело на правом берегу, т. е. в пространстве между Аустерлицким и Иенским мостами, у подножия Монмартра. В 1827 году Париж простирался, собственно говоря, только до Бастилии, так что всего бульвара Бомарше еще не существовало; на севе ре он доходил до улиц Тур д’Овернь и Тур-де-Дам, а на западе – до бойни Руль и аллеи де-Вев.

Но о квартале Сент-Антуанского предместья, идущего от площади Бастилии до заставы Трона, о квартале Попенкур, идущем от Сент-Антуанского предместья до улицы Мениль-Монтан, о предместье Сен-Мартен, о кварталах Лафайет, Бреда, Тиволи, Европейской площади, Божон, об улицах Милан, Мадрид, Шанталь, Бурсо, Лаваль, Лондон, Амстердам, Константинополь, Берлин и т. д., и т. д. – не было тогда еще и помину. Волшебный жезл богини, называемой Индустрией, точно из-под земли, вызывал улицы, кварталы, скверы, предместья, которые обратились как бы в почетную свиту князей торговли, называемых железными дорогами: Лионской, Брюссельской, Страсбургской и Гаврской.

Окинув взором тогдашний Париж с его физической стороны, взглянем теперь на нравственную.

На престоле уже два года сидел Карл X. В совете уже пять лет председательствовал де Виллель; Делаво уже три года как сменил Англе, сильно скомпрометированного в деле Мобрелль.

Король Карл X был человек добрый, религиозный, со слабым сердцем и честный. Вокруг него спокойно развивались две партии, которым предстояло, желая под держать, довести его до падения. То были партия ультра и партия-претр.

Де Виллель был скорее человеком коммерческим, чем политическим, и прекрасно распоряжался только общественными капиталами и ничем больше. Но сам по себе он был безукоризненно честен и, несколько лет имея дело с миллиардами, вышел в отставку таким же бедняком, каким и поступил на свое важное место.

Делаво был человек ничтожный, вполне преданный не самому королю, но партиям, которые вокруг него волновались. От подчиненных своих он требовал больше всего какой-то внешней набожности и даже в мушары при нем нельзя было поступить, не представив свидетельства о том, что был на исповеди, по крайней мере, недели за две перед тем.

Двор был печален, и единственным источником веселости являлись в нем молодость, утонченные вкусы и потребность в развлечениях герцогини Беррийской.

Аристократия делилась на партии и жила тревожно. Одна часть ее держалась умеренно-либеральных воззрений Людовика XVII и была того мнения, что вся прочность и спокойствие будущего должны основываться на разделении власти между тремя главными силами страны: между королем, палатой пэров и палатой народных представителей. Другая же часть сильно отодвигала надзор и силилась связать 1827 год с 1788-м, отрицала революцию, отрицала Наполеона и находила, что не нуждается ни в каких иных опорах, кроме тех, которыми пользовались ее предок Людовик IX и его потомок Людовик XIV, т. е. правами милостью Божьей.

Буржуазия была тем же, чем она бывает всегда. Она любила порядок и мир, желала перемен и в то же время боялась, что они произойдут, выступала против национальной гвардии и тягости этой повинности, а в 1828 году, когда она была уничтожена, пришла от этого в бешенство. Вообще, она следовала за генералом Фуа, брала сторону и Григория, и Мануила, подписывалась под изданиями Туке и миллионами раскупала табакерки с хартией.

Народ составлял явную оппозицию, хотя и не зная несомненно, что лучше – бонапартизм или республиканство. Он знал только, что Бурбоны, возвратясь во Францию, заполонили ее англичанами, австрийцами и казаками. Ненавидя англичан, австрийцев и казаков, он, естественно, ненавидел и Бурбонов и только выжидал удобного случая от них отделаться. Каждый новый заговор он встречал с восторгом и криками одобрения. Дидье, Бертон, Карре были, по его мнению, мучениками, а четыре Рошельских сержанта – богами.

После краткого обозрения трех ступеней обществен ной лестницы – аристократии, буржуазии и народа, – заглянем теперь на дно общества, едва освещенного тусклыми фонарями улицы Иерусалима.

Стоял вторник Масленицы 1827 года.

Маскарадов не бывало уже два года. Все экипажи, в два ряда тянувшиеся вдоль бульваров и нагруженные участниками карнавала в костюмах базарных торговок и шутов, которые приостанавливались и перекликались при каждой встрече, принадлежали частным лицам.

Некоторые из этих потешных колесниц составляли собственность премилого молодого человека, по фамилии Лобаттио, которому года через два-три предстояло ехать умирать от чахотки в Пизе. Но в 1827 году он был в Париже и делал все на свете, чтобы толпа знала и помнила, что этот огромный маскарад с трубачами, всадниками и экипажами принадлежит именно ему. Но толпа и на этот раз была толпой, – не хотела знать его имени и упорно продолжала думать, что обязана всей этой веселой забавой лорду Сеймуру.

Самыми модными кабаками в то время были Ла-Куртиль, Денуайе, залы Флоры и Тоннелье у заставы Мен.

Танцевальных залов было тоже не мало. Больше всего отличался Шомьер, содержавшийся Лагиром. В нем танцевали два ныне уже исчезнувших типа – студенты и гризетки. Заменившие их артуры и лоретки были в то время еще неизвестны. За Шомьер следовали зал Прадо, сиявший своими огнями против Пале-де-Жостис, Колизей, весело шумевший позади Шато д’О, Порт-Сен-Мартен и Франкони, в которых наравне с Оперой бывали маскарады.

Разумеется, что об Опере мы упоминаем лишь для памяти, так как в Опере не танцевали, а дамы в домино и кавалеры в черном только прохаживались и вели между собой более или менее интересные разговоры.

В залах же Денуайе, Флоры, Соваж, Тоннелье, Шомьер, Прадо, Колизея, Порт-Сен-Мартен и Франко ни, хотя тоже не танцевали, но шахютировали.

Этот «шахю» представлял безобразную пляску, бывшую по сравнению с канканом тем же, что махорка по сравнению с гаванской сигарой.

Еще ниже всех этих перечисленных мест, объединивших в себе все степени увеселения, начиная с театра и кончая кабаком, были заведения, называвшиеся в то время в Париже «тапи-франками».

Их существовало семь: в Ситэ на улице Старых Занавесок находилась «Черная кошка», против гимназии – «Белый кролик», на улице Бонди – «Семь билли ардов», на улице Сент-Оноре, против Сиветт, – «Отель д’Англетер», на Железной улице – «Поль Нике», на той же улице – «Баратт». Наконец, на углу улиц Обри-де-Буше и Сен-Дени размещался «Бордье».

Два из них имели свои особенности.

В «Черной кошке» собирались замочники, а в «Белом кролике» – извозчики.

Не станем утомлять читателя выражениями, созданными обитателями Биссетра и Консьержери, и поспешим объяснить те из них, которые были употреблены нами в силу необходимости.

Постараемся с самого начала отделаться от этих выражений и дадим им самые обстоятельные объяснения.

«Замочниками» называются воры, работающие с по мощью подбираемых ключей.

«Карманники» вытаскивают из карманов кошельки и носовые платки.

«Меняльщики» входят в лавки менял под видом нумизматов и под тем предлогом, что отыскивают монеты с изображением известных государей, чеканки такого-то года, искусно запихивают себе за обшлага еще штук пятьдесят.

«Давильщиками» назывались те воры, которые набрасывали на шею своей жертвы платок или веревочную петлю, придавливали ее и поддерживали на своих плечах, пока практиковавшие вместе с ними «очищатели» обыски вали ее карманы.

Наконец, «потемщики» воровали по ночам, залезая в окна с помощью веревочных лестниц.

Остальные пять «тапи-франков» были просто притона ми воров всех сортов и специальностей.

Для надзора за всеми этими каторжниками, мошенниками, ворами и девками существовало только шесть инспекторов и один офицер на каждый округ; современные же постовые полицейские были заведены там только Бельвейлем в 1828 году.

Все задержанные этим полицейским персоналом от водились в зал Сен-Мартен и там, получив комнату, платили по шестнадцать су за первую ночь, а за остальные – всего лишь по десяти.

Отсюда по истечении законного срока мужчин препровождали в Ла-Форс или в Биссетр, девиц сомнительного поведения – в Маделонетт на улице Тампль, а во ровок – в Сен-Лазар, в предместье Сен-Дени.

Казни производились на Гревской площади.

«Мосье де-Пари» жил на улице Маре, дом № 43.

Само собой разумеется, что теперь читатель вправе спросить:

– Если полиция так хорошо знала, где жили и пьянствовали воры и мошенники, то почему же она не хватала их?

Но полиция может арестовать преступников только с поличным. Закон высказывается в этом отношении очень ясно, и все воры отлично знают это.

Если бы полиции дано было право действовать иначе, то есть хватать мошенников и не на самом месте преступления, и без неопровержимых улик, так как она обыкновенно знает их всех наперечет, то, вероятно, в несколько дней совершенно очистила бы от них город или, по крайней мере, их осталось бы так мало, что обыватели почти не страдали бы от их зловредной деятельности.

В настоящее время этих «тапи-франков» больше уже не существует. Одни из них исчезли во время сноса домов при реконструкции Парижа, другие закрылись и угасли сами собою.

«Бордье» существовал дольше всех остальных; тапи-франк преобразился в красивую бакалейную лавку, в которой продают сушеные фрукты, варенье, ликеры и где нет и помину о той омерзительной грязи, в которую нам предстоит ввести читателя, перенося его в 1827 год.

II. Джентльмены рынка

Мы уже упоминали о том, что первые страницы нашего рассказа относятся ко вторнику Масленицы 1827 года.

Этот день народного веселья клонился уже к самому концу, наступала полночь.

Трое молодых людей, держась под руки, шли вниз по улице Сен-Дени. Двое из них напевали самые популярные места из кадрили, которую только что слышали в Колизее, где провели начало ночи, а третий задумчиво грыз золотой набалдашник своей трости.

Двое распевавших были костюмированы в одежды шутов.

Третий, который не пел, был старше, серьезнее и на целую голову выше своих товарищей и кутался в плащ-накидку с бархатным воротником.

Он возвращался с артистического вечера, который проходил на улице Сент-Апполен.

Под плащом на нем были короткие и узкие пантало ны, плотно обтягивавшие стройные и тонкие ноги, ажурные шелковые чулки и глянцевитые башмаки. Фрак его был застегнут по-военному, на все пуговицы, так что только через верхний и нижний разрезы виднелся белый пикейный жилет. На шее у него был свободный черный шелковый галстук, а на голове, кудрявой от природы – низенькая шляпа, которую, входя в зал, клали под мышку, а выходя на улицу, натягивали до самых ушей.

Если бы кто-нибудь из редких прохожих на улице Сен-Дени мог бы приподнять плащ молодого человека, то он тотчас же признал бы, что эти узкие панталоны, так плотно облегавшие ноги, красивый фрак и жилет из английского пике с золотыми резными пуговицами из мастерской одного из известнейших портных на бульваре Ган и были заказаны одним из тех щеголей, которых тогда называли «дэнди», а теперь обозначают несколько устаревшим названием «львы».

Тем не менее, человек, одетый с таким изяществом, видимо, нимало не претендовал на прозвание «щеголя». И действительно, с одного внимательного взгляда на него можно было убедиться, что он не принадлежал к разряду людей светских. В движениях его было слишком много свободы в сравнении с манерами манекенов, которые держатся в вечном рабстве у складок своего галстука или все повороты головы приурочивают к покрою своего воротничка. Только что выйдя из бального зала, он поспешил снять перчатки, которые надоели ему, и при этом на указательном пальце его руки блеснул большой перстень, какие в старину употребляли вместо печати, для чего вырезали на них какой-нибудь девиз, соответствующий личному вкусу, или герб своей фамилии.

Два других молодых человека составляли с этой байроновской фигурой резкую противоположность. На них были куртки из белого плюша с малиновыми воротниками, полосатые, белые с синим панталоны, белые шелковые чулки с золотыми стрелками и башмаки с бриллиантовыми пряжками. На плечах развевались плащи: на одном из желтого, на другом из красного кашемира, а вокруг косматых войлочных шляп вились гирлянды из белых и розовых камелий, из которых каждая в такое время года стоила у тогдашних молодых цветочниц, мадам Байон или мадам Прево, по крайней мере, по одному золотому экю. Со свежим румянцем молодости, с веселым блеском глаз и беззаботностью они казались олицетворениями истинно французского веселья.

Но что же свело этих троих, столь разных между собой людей, и куда шли они в такой поздний час по одной из пятидесяти грязных улиц, прорезавших Париж от буль вара Сен-Дени до Гревской набережной?

Этот вопрос объяснялся очень просто. Двое покинувших маскарад не нашли экипажа у подъезда Колизея, а с молодым человеком в темном плаще случилось то же самое на улице Сент-Апполен.

Два участника маскарада, уже достаточно разгоряченные пуншем и бишофом, решились зайти поужинать устрицами.

Молодой человек в темном плаще, удержавшийся в пределах благоразумия, благодаря нескольким стаканам оршада и смородинового сиропа, шел домой на Университетскую улицу.

Случайно они столкнулись на углу улиц Сент-Апполен и Сен-Дени. Молодые модники тотчас же узнали друга, который, вероятно, никак не узнал бы их в таких костюмах.

– Жан Робер! – крикнули они в один голос.

– Людовик! Петрюс! – ответил им молодой человек в темном плаще.

В 1827 году не говорили Луи или Пьер, а непременно Людовик или Петрюс.

Все трое радостно пожали руки, расспрашивая друг друга, что свело их на брусчатой мостовой в такой не урочный час.

Обе стороны обменялись объяснениями.

После этого художник Петрюс и медик Людовик стали так усердно настаивать, что убедили поэта Жана Робера идти с ними к Бордье есть устрицы.

Все трое шагали так быстро и твердо, что, казалось, не было ни малейшего сомнения в том, что решение было принято бесповоротно, однако, не доходя шагов двадцати до Батавского двора, Жан Робер остановился.

– Так решено? – спросил он. – Мы будем ужинать… А у кого?

– У Бордье.

– Ну, хорошо… хоть у Бордье.

– Разумеется, решено! – в один голос подхватили Людовик и Петрюс. – Что за вопрос?

– Вопрос очень основательный! – возразил Жан Робер. – Когда человек задумал сделать глупость, то для него всегда есть время остановиться.

– Глупость? Да какая же тут глупость?

– А такая, что вместо того, чтобы идти спокойно поужинать у братьев-провансальцев или Вери, или у Филиппа, вы придумали провести ночь в грязном кабаке, где нам дадут сандаловой настойки вместо бордоского и жареную кошку вместо кролика.

– Да что у тебя сегодня за ненависть к сандалу и кошкам, поэт? – спросил Людовик.

– Дело в том, мой милый, что Жан Робер только что имел большой успех во французском театре, – сказал Петрюс. – Он получает теперь по пятьсот франков каждый день, все его карманы набиты золотом, и он становится теперь аристократом.

– Уж не скажете ли вы, что собрались идти в кабак из экономии?

– Нет, – ответил Людовик, – а просто потому, что человеку следует знать и испытать всего понемножку.

– Пха! Какое мудрое изречение! – вскричал Жан Робер.

– Объявляю, что оделся в этот дурацкий костюм, в котором я точно мельник, только затем, чтобы поужинать сегодня вечером на рынке! – сказал Людовик. – Теперь я в ста шагах от моей цели и буду ужинать здесь или нигде.

– А! – вскричал Петрюс. – Ты говоришь теперь как истинный живодер! Больница и анатомический театр приучили тебя к самым ужасным зрелищам. Ты материалист и философ и закален против всяких неожиданностей. А я художник, и мне не всегда доводилось пить сандаловую настойку и есть жареных кошек. Я посещал больных обоего пола, которые были совершенные трупы, а если и отличались от них, то только тем, что еще имели души. Я входил в клетки львов и спускался в берлоги к медведям, когда у меня не было трех франков, чтобы заставить подняться к себе отца Сатурнина или мадемуазель Родину Белокурую, – я, слава богу, не взыскателен! Но вот этот чувствительный поэт, этот наследник Байрона и продолжатель Гёте, этот юноша по имени Жан Робер, какой вид будет он иметь среди ужасов, в которые мы его ведем? Разве со своими маленькими ручками, ножками и со своим прелестным креольским акцентом он может иметь хотя бы малейшее представление о том, как следует вести себя в обществе, которому мы собираемся его представить? Разве он, никогда не умевший во время своей службы в национальной гвардии ступить левой ногой вперед, разве он какой-нибудь тапи-франк? Разве нежные уши его, привыкшие к благородным звукам «Молодого больного» Мильвуа и «Молодой узницы» Андре Шенье, способны слушать свободные остроты, которыми обмениваются джентльмены ночи, посещающие такие заведения? Нет! Разумеется, нет! В таком случае, что же станет он делать среди нас? Мы не знаем его! Что это за незнакомец, который станет принимать участие в наших пирушках? Vade retro, Жан Робер!

– Милейший Петрюс, – ответил молодой человек, ставший предметом спора, тон и красноречие которого, бывшие в ходу у тогдашней молодежи, мы постарались сохранить, – ты пьян только наполовину, но гасконец – до мозга костей!

– А! Отлично! Я родом из Сен-Ло! Значит, если в Сен-Ло есть гасконцы, то нормандцы есть в Тарбе!

– Хорошо, пусть и ты будешь гасконцем из Сен-Ло! Ведь ты хвастаешься пороками, которых в тебе нет, чтобы скрыть добродетели, которые у тебя есть. Ты представляешься кутилой, чтобы не казаться наивным; ты прикидываешься повесой и бездельником потому, что тебе стыдно быть добродетельным. Ты никогда не входил в клетку ко львам и никогда не лазал в берлоги к медведям, как не бывал и в кабаках на рынке; точно так же, как и Людовик, и я, и все уважающие себя молодые люди, и даже все ремесленники, серьезно и честно занимающиеся своим делом.

– Аминь! – закончил Петрюс, зевая.

– Зевай, насмехайся, сколько тебе угодно, изображай всевозможные пороки, чтобы поразить сограждан, так как ты слышал, что все великие люди имели свои пороки, что Андреа дель Сарто был вор, а Рембрандт – обжора; ломай из себя буржуа, потому что ломаться и позировать в твоей натуре; но перед нами, людьми, которые тебя знают и знают как человека хорошего, да передо мною, который любит тебя как брата младшего, – оставайся тем, что ты есть на самом деле, – оставайся добрым, наивным, откровенным и увлекающимся Петрюсом. Слушай, милый, если когда-нибудь позволительно отуманивать себя развратом, – хотя, по-моему, это никогда не позволительно, то для этого надо быть изгнанным, как Данте, непризнанным, как Макиавелли, или отверженным, как Байрон. А был ли ты, юноша, хотя бы в одном из этих положений? Вправе ли ты смотреть на жизнь мрачно? Таяли ли в твоих руках миллионы, оставляя после себя единственным следом людскую наблюдательность и разочарование? Ты молод, картины твои покупаются, твоя любовница тебя любит, правительство заказало тебе «Смерть Сократа», – не подлежит сомнению, что я буду позировать в роли Алкивиада, а Людовик в роли Федона… Какого же черта хочешь ты еще?.. Поужинать в тапи-франке? Поужинаем, мой милый! Это будет, по крайней мере, дело с результатом, – эти кабаки покажутся тебе до того отвратительными, что ты на всю жизнь не захочешь больше заглядывать в них.

– Кончил ты проповедь, человек в черном одеянии? – спросил Петрюс.

– Да, почти кончил.

– Ну, так пойдем дальше.

Юноша быстро зашагал вперед, напевая полувакхическую, полуциничную песню и, видимо, стараясь убедить самого себя, что дружеский урок, который преподнес ему Жан Робер, не произвел на него ни малейшего впечатления.

Когда он допевал последний куплет, они были уже среди рынка. На башне церкви св. Евстахия пробило полночь.

– А! – вскричал Людовик, который вообще мало принимал участия в разговорах друзей и покорно шел туда, куда его вели, держась того мнения, что куда бы ни попал человек, он всюду найдет материал для наблюдения и размышления. – Теперь нужно выбрать! Куда мы пойдем: к Полю Нике, к Барату или к Бордье?

– Мне рекомендовали Бордье! Пойдем к Бордье! – сказал Петрюс.

– Хорошо! К Бордье так к Бордье! – согласился Жан Робер.

– Но, может быть, тебя тянет в какое-нибудь другое место, добродетельный питомец муз?

– О, для меня это решительно все равно. Ведь ты знаешь, что я даже не бывал никогда во всем этом квартале. Покормят нас здесь повсюду скверно, так не все ли мне равно, где именно.

– Ну, так вот мы и у пристани! Что, как тебе кажется, достаточно ли подслеповат этот кабак?

– Не то что подслеповат, а даже и совсем слепой.

– Тем лучше! Итак, идем.

Петрюс ловко нахлобучил свою шутовскую шапку на ухо и вошел в кабак с развязностью почтенного завсегдатая.

Друзья молча переступили за ним порог.

III. Тапи-франк

Кабак был буквально битком набит народом.

Нижний этаж, который едва ли можно было бы узнать, глядя на красивый магазин, заменивший его ныне, – состоял из низкого, закопченного зала, наполненного запахом сырости, водки и плохой кухни. Здесь собиралось несколько сотен мужчин и женщин в самых разнообразных костюмах, среди которых преобладали костюмы шутов и базарных торговок. Некоторые из женщин, и притом, надо заметить, самые хорошенькие и кокетливые, – одетые торговками, были декольтированы почти до поясов, рукава были у них засучены до плеч, но хриплостью голосов и множеством ругательств они превосходили даже пределы, допустимые их шелковыми и кружевными костюмами. Это означало, что они перерядились не только в отношении общественного положения, но и в отношении пола. Но по странной фантазии карнавала, толпа мужчин, составляющих добрую треть всего сборища, именно их-то и окружала своим исключительным вниманием.

Все это сидело, стояло, лежало, хохотало, болтало, пело и кричало самыми резкими голосами, и составляло какую-то пеструю и до того компактную массу, что разобрать что-нибудь в этом шуме и гаме не представляло никакой возможности.

В непроходимой толкотне, казалось, что мускулистые руки мужчин принадлежат женщинам, а свободно расставленные ноги женщин принадлежат мужчинам. Бородатая голова точно высилась над белоснежной шеей, а мускулистая грудь оказывалась под худенькой головкой пятнадцатилетней евреечки. Даже сам Петрюс, расставив все головы на принадлежащие им торсы, не мог бы разгадать, кому принадлежат все эти ноги, руки, локти, пальцы.

Тем не менее, и среди хаоса человеческих тел была одна группа, обращавшая на себя особое внимание. Она состояла из шута, который, казалось, спал, прислонясь к стене, и маленькой шутихи, которая, сидя у него на плече, прикрывала его голову своей коленкоровой юбкой, так что он казался гигантом с непомерно маленькой головкой. Мальчик, одетый обезьяной, в костюме, введенном в моду Мазюрье, то прыгал с одного стула на другой, то, перебегая от одного кружка к другому, заставлял богинь и богов карнавала издавать самые резкие и невеселые возгласы.

Троих друзей при их входе в залу встретили громоподобным «ура».

Шут, скрывавший голову под юбкой шутихи, выглянул оттуда и доказал этим, что он не гигант, а обыкновенный смертный.

Турок вздумал было поднять обе ноги сразу. Это кончилось тем, что сам он мгновенно полетел и изломал стол, на который упал.

Полишинель перестал кататься колесом и остановился, как звезда, готовящаяся пристать к комете.

Обезьяна одним прыжком очутилась на плечах Петрюса и при хохоте всей компании принялась отрывать украшения его шляпы.

– Сделай милость, уйдем отсюда! Меня просто тошнит, – сказал Жан Робер Петрюсу.

– Вот еще странная фантазия! Уходить, когда только что успели войти! – ответил художник. – Ведь они вообразят, что мы их боимся, и примутся гоняться за нами по улицам, как его величество король Карл X гоняется за кабанами в Компьенском лесу.

– А ты что думаешь? – спросил Жан Робер у Людовика.

– Думаю, что раз мы уже здесь, то нам следует идти до конца, – ответил тот.

– Однако послушай…

– На нас смотрят! – перебил Петрюс. – Ты ведь сам театрал и должен знать, что все зависит от дебюта.

Сказав это, он, все еще не сбрасывая со своих плеч обезьяны, подошел к роду кратера, образовавшегося от падения турка, который все еще лежал ногами кверху, и продолжил:

– Господин мусульманин, известно ли вам великое изречение патрона вашего Магомета бен Абдаллаха, племянника великого Абу Талеба, князя Меккского?

– Нет, неизвестно! – глухо ответил голос из глубины проломленного стола.

– Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

С этими словами Петрюс взял мальчугана, все еще сидевшего у него на плече, за шиворот, как щенка, и, хотя тот отбивался и визжал от боли, спокойно приподнял его над своей головой, как шляпу, и, кланяясь, проговорил:

– Привет тебе, почтенный мусульманин!

Он снова опустил обезьяну себе на плечо, но мальчик поспешно соскользнул на землю и со слезливой грима сой забился в уголок, в который не проникал свет трех или четырех ламп, освещавших зал.

Это доказательство веселости, остроумия и силы вызвало гром рукоплесканий.

Что касается турка, то тот ответил на привет, видимо, совершенно машинально, но зато довольно крепко вце пился в руку, которую протянул ему Петрюс, а художник одним взмахом выдернул его из проломленного стола и поставил на ноги, хотя они и представляли в эту минуту пьедестал слишком ничтожный для так сильно расшатанного монумента.

– Здесь действительно очень тесно, – заметил Петрюс, освобождаясь от турка. – Пойдем-ка наверх.

– Как хочешь, – согласился Людовик. – Хотя, по-моему, и здесь довольно интересно.

Гарсон, следивший за ними все это время в ожидании, что они попросят себе ужин, ловко подскочил к ним в ту же минуту.

– Вам угодно наверх? – спросил он.

– Да, не мешало бы.

– Так вот-с лестница, – показал он на узкую винтовую лесенку, при одном взгляде на которую невольно приходил на память подъем Матюрена Ренье в «Mauvais giste» – ступени были круты, и подъем очень труден.

Трое друзей не смутились от предстоящих трудностей и стали взбираться на лестницу под крик и хохот толпы, которая кричала и хохотала, сама не зная чему, а просто потому, что крики часто воодушевляют людей еще не пьяных и доводят до безобразия тех, кто только навеселе.

На втором этаже была такая же давка, как и внизу, такой же закопченный зал с продранными обоями и такие же красные занавеси с желтыми и зелеными разводами.

Но общество было здесь, по-видимому, еще ниже, чем в первом зале.

– Ого! – проговорил Жан Робер, который взобрался на лестницу первый и открыл дверь. – Кажется, ад у Бордье устроен наоборот, чем у Данте: чем выше подымаешься, тем ниже падаешь.

– Ну, что ты на это скажешь? – спросил Петрюс.

– Скажу, что сначала это было просто отврати тельно, а теперь становится даже интересно.

– Так пойдем выше! – решил Петрюс.

– Пойдем, – поддержал его Людовик.

И все трое стали взбираться на следующую лестницу, которая становилась все уже и круче.

На третьем этаже оказалось такое же сборище, почти такая же обстановка, и только потолок был не сколько ниже, да воздух еще удушливее и зловоннее.

– Ну, что? – спросил Людовик.

– Что ты скажешь, Жан Робер? – обратился Петрюс к поэту.

– Полезем еще выше! – ответил тот.

На следующем этаже оказалось еще хуже, чем на двух предыдущих.

На столах и скамьях и под столами и скамьями валялось штук пять-десять человек, если создания, павшие до уровня животных, еще заслуживают названия человека. Тут были и мужчины, и женщины, и дети, уснувшие среди разбитых тарелок и недопитых бутылок.

Все мрачное пространство закоптелого зала освещалось единственной стенной лампой.

Можно было бы подумать, что стоишь в каком-то подземном склепе среди мертвых тел, если бы громкий храп не свидетельствовал о том, что эти мертвецы еще живы.

Жану Роберу делалось почти дурно; но он был человек с характером, и воля его не уступила бы даже и тогда, если бы разорвалось его собственное сердце.

Петрюс и Людовик переглянулись: оба были готовы поскорей уйти отсюда.

Но Жан Робер заметил, что отсюда лестница поднималась уже не винтом, а лепилась прямо вдоль стен, как это устраивается на мельницах. Он превозмог свое отвращение и стал взбираться по ней, приговаривая:

– Ну, пойдемте, пойдемте выше, господа, вы сами этого желали.

На пятом этаже он тоже первый открыл дверь.

Здесь декорация была та же, но сцена иная.

Вокруг стола сидело только пять человек. Перед ними лежали колбасные объедки и стояло около десятка бутылок.

Одеты эти люди были по-городски.

Употребляя это выражение, мы хотим сказать только, что они были не в карнавальных костюмах, а в своих ежедневных блузах и куртках.

Трое друзей остановились у двери. Гарсон, сопровождавший их по всем этажам, вошел вслед за ними.

Жан Робер огляделся и кивнул головой, как бы говоря:

– Вот это-то нам и нужно.

Жест этот вышел у него так выразительно, что Петрюс тотчас же подхватил его.

– Черт возьми, да мы расположимся здесь, как цари!

– Совершенно верно, – согласился Людовик. – Здесь у нас будет все, кроме воздуха для дыхания.

– Можно добыть и его, сто́ит только отпереть окно! – нашелся Петрюс.

– Где прикажете накрыть-с? – спросил гарсон.

– Вон там! – ответил Жан Робер, указывая на конец зала, противоположный тому, в котором сидело пятеро собутыльников.

Потолок был здесь так низок, что, входя, поневоле приходилось снимать шляпы, но Жан Робер, даже и снявши свою, все-таки касался головой штукатурки.

– Чего прикажете подать? – спросил гарсон.

– Шесть дюжин устриц, шесть бараньих котлет и омлет, – распорядился Петрюс.

– А бутылок сколько прикажете?

– Три шабли первого сорта и сельтерской воды, если таковая у вас водится.

При этих словах, звучавших здесь особенно аристократически, один из пятерых, ужинавших у другого стола, оглянулся.

– Ого! – проговорил он. – Шабли первого сорта и сельтерской воды! Должно быть, какие-нибудь фертики!

– Наверно, сынки богачей-аристократов! – подхватил другой.

– Или сами лапы-загребалы! – добавил третий.

Все пятеро громко расхохотались.

В те времена еще не существовало современных нам романов, вроде «Воспоминаний Видока», посвящавших людей порядочного общества в выражения воровского жаргона, а потому трое приятелей вовсе не догадались, что соседи приняли их за воров, и не обратили внимания на хохот, вызванный этим оскорблением.

Жан Робер снял плащ и положил его на один из стульев.

Гарсон, видя, что услуги его в зале больше не нужны, хотел было идти за ужином, как вдруг тот из пятерых, который заговорил первым, схватил его полу камзола.

– Ну, что? – спросил он.

– Как, ну, что? – удивился тот.

– Разве у тебя не спрашивали карт?

– Спрашивали, но их в такие часы не выдают, и вы это хорошо знаете.

– Это почему?

– Спросите у господина Делаво.

– Это кто ж такой?

– Господин префект полиции.

– А мне что до него за дело?

– Вам-то, может быть, до него дела и нет, а вот нам есть.

– Да что ж он может вам сделать?

– Велит закрыть заведение, а нам было бы горько не видеть таких гостей, как вы.

– А если здесь нельзя играть, так что же нам у вас делать?

– Мы вас и не задерживаем.

– Вот как! А знаешь, парень, ты, я вижу, не из вежливых. Я твоему хозяину скажу.

– Да говорите хоть самому папе, если вам нравится.

– И ты думаешь, что этим от нас и отделаешься?

– Да уж надо думать, что так оно и будет.

– А если нам это не понравится?

– Ну, тогда знаете, что вы сделаете? – ответил гарсон с издевательским хохотом, которым простолюдины всегда сопровождают свои шутки.

– Нет, не знаем. Что же?

– Вы возьмете карты…

– Ах, черт тебя возьми! Да, никак ты надо мной шутить вздумал? – загремел пьяница, вскакивая со своего места и ударяя по столу кулаком так сильно, что тарелки и бутылки подпрыгнули дюймов на шесть.

Но гарсон был уже на половине лестницы, и пьяница тяжело опустился снова на скамью, очевидно, обдумывая, на ком бы сорвать свою досаду.

– Кажется, этот болван забыл, что меня зовут Жаном Быком, – ворчал он, – забыл, что я одним кулаком убиваю быка. Надо ему об этом напомнить.

Он схватил со стола наполовину отпитую бутылку, приставил горлышко ко рту и в один прием опорожнил ее до дна.

– Ну, расходился наш Бык, – прошептал один из его собутыльников на ухо другому, – наперед знаю, что кому-нибудь да несдобровать!

– Да уж, наверно, достанется не кому другому, как этим франтикам! – ответил тот.

IV. Жан Бык

Человек, сам прозвавший себя Быком, что, впрочем, вполне соответствовало всей его фигуре, был действительно сильно не в духе и только выжидал случая излить свою досаду.

Случай этот скоро представился.

Читатель, вероятно, не забыл, что, войдя в залу, Людовик сделал замечание насчет бывшего там воздуха.

И действительно, пар от кушаний, запах вина, табачный дым, испарина пьяниц решительно не давали дышать. Можно было смело держать пари, что окна здесь не открывались с последней осени. Само собою разумеется, что друзья прежде всего направились к окнам, чтобы от переть их.

Петрюс подошел первый, поднял за ремень нижнюю часть рамы и пристегнул ее к верхней.

Это дало Быку повод, которого он искал.

Он встал на стол и, обращаясь ко всем троим молодым людям, а к Петрюсу в особенности, громко про говорил:

– Кажется, вы открываете там окна, господа?

– Да, мой друг, как видишь, – ответил Петрюс.

– Я вам не друг! А окно вы заприте.

– Господин Жан Бык, – ответил Петрюс с насмешливой любезностью, – вот друг мой Людовик, считающийся отличным медиком, в две минуты поделится с вами сведениями о составе воздуха, которым можно дышать.

– Что он там о каких-то составах болтает?

– Он говорит, господин Жан Бык, – подхватил Людовик тоном той же вежливости, – что для того, чтобы атмосферный воздух не был вреден при вдыхании в человеческие легкие, он должен состоять из шестидесяти или семидесяти пяти частей азота, двадцати двух или трех кислорода…

– Да никак они с тобой по латыни разговаривают, Жан? – вмешался один из пятерки блузников.

– Хорошо же! Так я поговорю с ними по-французски!

– А коли они тебя не поймут?

– Чего не поймут, то вколотить можно.

И Жан Бык показал два кулака величиной с голову ребенка.

Несколько секунд он молча и грозно смотрел на своих противников, потом голосом, который навел бы страху на каждого простолюдина, повелительно крикнул:

– Ну, говорят же вам, заприте окошко, да поскорее!

– Может быть, вам этого, господин Жан Бык, и хочется, но я этого вовсе не желаю! – возразил Петрюс, спокойно скрещивая на груди руки, но не отходя от окна.

– Что? Ты этого не желаешь? Да разве ж ты можешь желать чего-нибудь?

– Отчего же? Каждый человек может иметь свои желания, если даже каждая скотина себе это нынче позволяет.

– Слышишь, Крючконогий, – проговорил Жан Бык, мрачно хмуря брови и обращаясь к своему товарищу, в котором можно было узнать тряпичника, – кажется, этот несчастный франтик назвал меня скотиной?

– Мне это тоже послышалось, – ответил тот.

– Ну, и что же мне остается после этого делать?

– Прежде всего запереть окно, потому что ты этого хотел, а потом поколотить его.

– Решено. Умные речи приятно и слышать.

Бык важно повернулся к приятелям и опять крикнул:

– Ну же! Запереть окно, вам говорят! Гром и молния!

– Грома и молнии нет, а окно запирать не следует! – спокойно ответил Петрюс, не изменяя положения.

Жан Бык так сильно и шумно потянул в себя воздух, казавшийся приятелям таким отвратительным, что действительно был в эту минуту похож на мычащего быка.

Робер видел, что затевается ссора, и хотел вступиться, хотя и понимал, что прекратить ее теперь уже поздно. Однако, если кто и мог это сделать, то единственно он со своим неизменным хладнокровием.

Он очень спокойно подошел к Жану Быку и сказал:

– Послушайте, милостивый государь, мы только что пришли, а когда сюда войдешь с чистого воздуха, то действительно можно задохнуться.

– Еще бы! – подхватил Людовик, – здесь вместо воздуха остается только углекислота.

– Так позвольте же нам отпереть окно для того, что бы освежить воздух, а потом мы можем и запереть его.

– Да, а зачем вы отперли его, не спросив у меня?

– Ну, так что же? – спросил Петрюс.

– А то, что следовало спросить, так вам, может быть, и позволили бы.

– Однако, довольно! – вскричал Петрюс. – Я отпер окно потому, что мне это так понравилось, и запру его, когда мне вздумается.

– Молчи, Петрюс! – перебил его Жан Робер.

– Ну, уж нет! Молчать я не стану! Неужели ты думаешь, что я позволю учить себя таким чудакам?

При этих словах товарищи Жана тоже вскочили со своих мест и подошли ближе, видимо, готовясь ответить на оскорбление.

Судя по их физиономиям, они были заодно с Жаном Быком и не прочь закончить свою последнюю карнавальную ночь хорошей потасовкой.

По костюмам их нетрудно было разгадать и их профессии.

Тот, которого Жан Бык назвал Крючконогим, был, собственно говоря, не настоящий тряпичник, а только принадлежал к числу одной из разновидностей этого ремесла, называвшейся «грабителями» и состоявшей в том, что они рылись в городских клоаках своими крючьями и иногда находили там вещи довольно ценные.

Промысел этот прекратился лет сорок тому назад, отчасти постановлением полиции, отчасти вследствие замены деревянных тротуаров каменными. Прежде же эти грабители находили в уличных канавах кольца, серьги, драгоценные камни и тому подобные драгоценные предметы, попадавшие туда часто даже при встряхивании ковров и скатертей через окна.

Третьего пьяницу товарищи обыкновенно называли Известковым мешком, а пятна извести, испещрявшие не только платье, но и лицо, и руки его, явно свидетельствовали о его ремесле каменщика.

К числу первых, т. е. ближайших друзей его, принадлежал и Жан Бык. Случай, при котором они по знакомились, настолько характерен и так ярко очерчивает силу человека, которому предстоит играть довольно видную роль в нашем рассказе, что мы находим уместным рассказать и его.

В Ситэ загорелся один дом. Лестница уже обвалилась. Наверху, у окна второго этажа, стояли мужчина, женщина и ребенок и громко, в отчаянии кричали:

– Помогите! Спасите! Помогите!

Мужчина оказался каменщиком и молил только, чтобы ему дали веревочную лестницу или хоть просто веревку, с помощью которой он мог бы спасти жену и ребенка.

Но окружающие потеряли головы и приносили то лестницы, которые были слишком коротки, то слишком тонкие веревки.

Огонь разгорался, дым черными клубами валил из окон.

В это время мимо проходил Жан Бык.

Он остановился.

– Да что ж это? – крикнул он. – Неужто у вас не найдется ни лестницы, ни веревки? Разве вы не видите, что те, там, наверху, сейчас сгорят.

Опасность была, действительно, очевидна.

Жан Бык пристально осмотрелся и, не найдя ничего подходящего, прямо подошел к окну.

– Эй, слышишь ты, Мешок с известкой, кидай ребенка сюда!

Каменщик, к которому обратились с этим прозвищем в первый раз в жизни, не успел даже рассердиться. Он схватил ребенка, поцеловал его два раза, поднял и бросил вниз.

Вокруг раздался крик ужаса.

Жан Бык ловко подхватил несчастное создание на лету и, тотчас же передав его окружающим, опять обернулся к окну.

– Теперь кидай и жену! – крикнул он.

Каменщик взял жену на руки и, несмотря на ее крики и сопротивление, бросил Жану и ее.

Бык молча принял эту новую ношу, но на этот раз пошатнулся и отступил на один шаг назад.

– Ну, вот и эта здесь, – проговорил он, спокойно ставя полумертвую от страха женщину на землю, при громких восторженных криках толпы.

– Теперь скачи сам! – крикнул он каменщику, снова возвращаясь к окну и сильно расставляя свои могучие ноги. – Вали!

Каменщик влез на подоконник, перекрестился, закрыл глаза и бросился вниз.

– В руки твои, Господи, передаю дух мой! – про шептал он.

На этот раз удар был ужасен! Под Жаном подогнулись ноги, он сделал три шага назад, но все-таки не упал.

Толпа застонала.

Все бросились к герою минуты, каждому хотелось поближе взглянуть на человека, проявившего такое чудо силы: но Жан, поставив каменщика на землю, широко взмахнул руками и упал навзничь. Изо рта у него хлынула кровь с пеной.

Ни на ребенке, ни на женщине, ни на самом каменщике не оказалось ни единой царапины.

У Жана лопнула жила в одном из легких.

Его отвели в Отель Дие, откуда он, впрочем, вышел на другой же день.

Третий из собутыльников был так же черен, как Мешок был бел, и, очевидно, принадлежал к почтенному цеху трубочистов. Звали его Туссеном, а Жан Бык, не лишенный природного остроумия и, вероятно, от архитекторов слышавший о гениальном негре, чуть не сделавшем в Сан-Доминго революцию, прозвал его Туссеном-Дыркой.

Четвертому было лет под пятьдесят. Это был человек с чрезвычайно живыми глазами, быстрыми движениями и сильнейшим запахом валерьяны. Одет он был в бархатную куртку, такие же штаны и котиковый жилет и шапку. Хорошие знакомые называли его дядей Жибелоттом.

Человек этот поставлял во все кабаки и трактиры низшего разряда кроликов именно того сорта, которых так опасался съесть Жан Робер, и пахло от него так сильно валерианой потому, что этим запахом он примани вал к себе свои несчастные жертвы, которых потом убивал, мясо продавал кабатчикам по десяти су, а шкурки – меховщикам по шести су за штуку.

Промысел этот был выгодный, но опасный, и я сам читал в 1834 или 1835 году процесс одного из собратьев дяди Жибелотта, которого, несмотря на красноречие защитника, доказывавшего несомненное превосходство кошачьего мяса над кроличьим, все-таки приговорили к тюремному заключению на год и к штрафу в пятьсот франков.

Наконец, пятым был сам Жан Бык, о котором было уже сказано столько, что можно было бы не прибавлять ничего больше, если бы мы не собирались подробнейшим физическим описанием дополнить изображение самого странного характера, который когда-либо доводилось встретить в жизни.

Жан Бык был пяти футов и шести дюймов роста, прям и статен, как дубовые балки, которые он обтесывал, так как был по ремеслу плотник. Это было нечто вроде Геркулеса Фарнезского, высеченного из одной скалы, и сам он был скалой, способной тремя взмахами одного пальца насмерть уложить троих молодых людей, имевших неосторожность рассердить его.

Лет ему было тридцать пять или сорок, лицо его было обрамлено черными, густыми баками, а богатырская шея вполне оправдывала его могучее прозвище.

Одет он был в рубаху, штаны, жилет и зеленоватую бархатную шапочку, лихо заломленную набекрень.

Из кармана у него торчал конец рубанка и небольшого плотничьего ватерпаса.

Таковы были пятеро противников, с которыми предстояло иметь дело троим – доктору Людовику, живо писцу Петрюсу и поэту Жану Роберу.

V. Драка

Петрюс стоял у открытого окна, спокойно скрестив руки и презрительно поглядывая на своих противников.

Людовик рассматривал Жана Быка с любопытством истинного ученого и был в таком восторге от этого великолепного экземпляра, что наполовину забыл опасность собственного положения. Он с радостью дал бы сто франков, лишь бы овладеть его трупом после его смерти.

Очень может быть, что вдумайся он посерьезнее, то согласился бы дать даже и двести, потому что видеть Жана Быка на анатомическом столе было неизмеримо безопаснее, чем стоять с ним лицом к лицу во враждебных отношениях.

Жан Робер вышел на середину зала отчасти затем, чтобы попытаться уладить дело миром, а отчасти затем, чтобы, в случае неудачи, принять первые удары на себя.

Несмотря на свою молодость, Жан Робер прочитал уже очень много и, в особенности, заняла его книга маршала Сакса о влиянии нравственной силы на физическую, а потому он и знал те моменты, в которые можно покорить одну другою.

Кроме того, он долго брал уроки бокса и борьбы. В то время искусство это было еще совершенно новое и лишь впоследствии доставило своему изобретателю громкое имя. Но Жан Робер познавал его из первых рук, и, будь перед ним не такой страшный противник, как Жан Бык, он мог бы и не опасаться исхода борьбы.

Но сначала он хотел употребить меры примирительные до тех пор, пока они не обратились бы в трусливое отступление.

С этой целью он заговорил первым.

– Позвольте, господа, – сказал он. – Прежде чем драться, лучше объясниться. Что вам угодно?

– Да это вы в насмешку, что ли, называете нас господами? – спросил тряпичник. – Мы не господа, слышите вы?

– Совершенно верно! – подхватил Петрюс. – Вы не господа, а сиволапые!

– Слышите, братцы, он назвал нас сиволапыми, – заворчал охотник на кошек.

– А вот мы им сиволапых-то и покажем! – вскричал каменщик.

– Да, вот только пропустите меня вперед! – про говорил угольщик.

– Молчите все! Это не ваше, а мое дело! – загремел Жан. – Жибелотт, на место!

– Да отчего же это именно твое дело?

– Во-первых, потому, что пятеро на троих не выходят, а особенно когда и одного достаточно! Жибелотт, Крючконогий, по местам!

Оба приятеля, хотя и с недовольным ворчаньем, но все-таки возвратились на прежние места и снова сели за стол.

– Вот так-то лучше! – заметил, оглядываясь в их сторону, Жан Бык. – А теперь, мои амурчики, – продол жал он, обращаясь к трем друзьям, – начнем песню сызнова и притом с самого начала. Запрете вы окно?

– Нет, – в один голос ответили все трое молодых людей, которые, несмотря на всю громоподобность его голоса, не могли не расхохотаться над его интонацией и своеобразной вежливостью.

– Да неужто же вы в самом деле хотите, чтобы я вас в порошок стер? – удивился великан, поднимая свои огромные кулачищи настолько, насколько позволял низкий потолок.

– Попробуйте, – холодно ответил Жан Робер, делая шаг вперед.

Петрюс рванулся вперед и в один прыжок очутился лицом к лицу с гигантом и заслонил собой Робера.

– Спровадь или держи в стороне тех двух, а с этим я сам справлюсь, – проговорил Робер, отстраняя худож ника рукою.

Он подошел к Жану еще ближе и дотронулся до его груди пальцем.

– Кажется, вы обо мне говорить изволите, ваше сиятельство? – шутливо спросил колосс.

– О тебе.

– А за что это вы изволили выбрать именно меня?

– Я мог бы сказать тебе на это, что ты самый дерзкий, так тебя больше тех и проучить следует, да на этот раз дело не в том.

– Так в чем же?

– А в том, что мы с тобой тезки: ты Жан Бык, а я Жан Робер. Ну, так нам и посчитаться промеж себя следует.

– Что меня зовут Жаном Быком, это правда, – сказал гигант, – а вот про себя так ты солгал. Зовут тебя совсем не Жан Робер, а Жан-Ф…

Но молодой человек в черном фраке не дал ему до говорить. До сих пор руки его были скрещены на груди, но в это мгновение одна из них вытянулась, как стальная пружина, и кулак ударил в висок великана.

Жан Бык, который не дрогнул, приняв на руки женщину, летевшую со значительной высоты, от этого удара зашатался, отпрянул на несколько шагов назад и упал навзничь на стол, у которого от его тяжести отскочили две ножки.

Почти то же самое происходило в это время и между другими борцами. Петрюс был мастер драться на палках; но так как на этот раз таковых не оказалось, он схватил каменщика и повалил его рядом с Жаном Бы ком. Людовик рассчитал свое дело по-научному и ударил доставшегося на его долю угольщика под седьмое ребро, прямо в печень, так что тот побледнел, несмотря на слой черной сажи, покрывавшей его лицо.

Жан Бык и каменщик снова встали на ноги.

Туссен, который удержался на ногах, едва переводя дух, добрался до скамейки и сел на нее, прислонясь к стене спиною.

Но молодые люди понимали, что все это было не больше, как только прелюдией настоящего боя, и потому все трое стояли наготове.

Тем не менее все действующие лица были и сами удивлены не менее зрителей.

Увидя поражение своих товарищей, тряпичник и Жибелотт опять встали со своих мест и подошли к ним.

Каменщик скоро сообразил, что получил удар не опасный, и поднялся со своей скамейки совсем сконфуженный.

Что касается Жана Быка, то ему казалось, что его ударил по голове камень, выброшенный какой-то адской катапультой.

Несколько секунд он был как бы в оцепенении, в ушах шумело, перед глазами носилось какое-то кроваво-красное облако.

Когда Жан Робер ударил его кулаком в висок, то задел и по лбу, на котором и образовалась раночка. Потекшая из нее кровь застилала великану один глаз.

– Ах, черт возьми! – вскричал Жан, подходя к противникам еще не совсем верными шагами. – Вот что значит, когда нападают невзначай. Малый ребенок, и тот может сшибить тебя с ног.

– Ну, хорошо, так соберись же на этот раз с силами, Жан Бык, да держись за землю крепче! – насмешливо посоветовал ему Жан Робер. – Смотри, не оплошай, потому что я намерен послать тебя доламывать остальные две ножки у стола.

Жан Бык бросился вперед с поднятыми кулаками, чем тотчас же и сделал громадную ошибку, потому что открыл себя всего противнику. Все искусство бокса и основывается именно на том простом соображении, что для того, чтобы описать в воздухе кривую, кулаку нужно гораздо больше времени, чем для нанесения прямого удара.

Однако на этот раз Жан Робер использовал систему не нападения, а защиты. Правой рукой он только принял страшный удар, который наносил ему Жан, но зато в тот момент, когда кулак великана уже опустился, Робер быстро повернулся и нанес как раз в середину груди страшный удар ногой, тайной которого в то время обладал только один Лекур.

Этим приемом Жан Робер исполнил обещание, которое дал плотнику: Жан задом попятился на свое прежнее место и, если не упал, то только потому, что опустился снова на тот же стол.

Он не вскрикнул и даже не проговорил ни слова: у него пропал от удара голос.

Между тем Петрюс и Людовик тоже делали свое дело.

Петрюс со свойственной ему подвижностью, заметив, что тряпичник направляется на него, схватил табурет и швырнул ему в голову, а пока тот, ругаясь, барахтался на полу, он, как истинный бретонец, ударом головы в живот повалил и каменщика.

Но Людовик, вместо того, чтобы воспользоваться этим преимуществом и придавить врага коленом, задумался, почему от этого человека так сильно пахнет валерианой.

Он еще размышлял над этой трудной задачей, когда тряпичник и каменщик, видя поражение всех своих сторонников, принялись кричать:

– Берись за ножи, ребята! За ножи!

В это время в зал вошел гарсон с устрицами.

Он с первого взгляда понял, в чем тут дело, быстро поставил посуду на стол и побежал по лестнице, очевидно, затем, чтобы предупредить кого следует.

Но сами участники сцены не обратили на его появление почти никакого внимания.

Они были слишком заняты собою, да и следом прихода гарсона остались только одни устрицы.

Гораздо действеннее оказалось появление гарсона на четвертом этаже.

При шуме, которое произвело падение Жана Быка, при треске изломанного стола, при криках: «За ножи, за ножи, ребята!» – спавшие пьяницы проснулись. Те, которые были несколько трезвее, стали прислушиваться; один, шатаясь, добрался до двери и отпер ее, а те, которые были еще в состоянии видеть, видели, как пробежал встревоженный гарсон.

Как люди, не раз бывавшие в подобных обстоятельствах, они тотчас догадались, в чем дело, и через несколько минут на лестнице раздались стук поспешных шагов, крик, ругательства и вой, точно от стада сорвавшихся с цепи животных.

То поднималась самая настоящая пена рынка, и скоро в зал стали один за другим входить пьяные, полусонные, одурелые и взбешенные субъекты, готовые мстить за то, что их разбудили.

– Э! Да здесь драка! Настоящая поножовщина! – кричали двадцать хриплых голосов.

При виде этой толпы по телу Жана Робера, который был впечатлительнее своих товарищей, пробежала холодная дрожь, охватывающая каждого человека при приближении пресмыкающегося. Он оглянулся на Петрюса, и у него невольно вырвалось восклицание:

– Ох, Петрюс, куда ты нас завел!

Но Петрюс уже избрал совершенно новый план за щиты.

Каменщик и Туссен пришли в себя и тоже кричали:

– В ножи их, в ножи!

– На баррикады! – ответил им Петрюс возгласом, который получил в Париже историческое значение.

– На баррикады! – кричал Петрюс, помогая встать Людовику и вместе с ним увлекая и Жан Робера в угол зала, который они тотчас же и отгородили столами и скамьями.

Несмотря на всю краткость затишья, вызванного его победой над тряпичником и каменщиком, он успел тогда же овладеть палкой, которая поддерживала занавеску на окне. Жан Робер захватил свою трость, а Людовик остался при том оружии, которым его наградила сама мать-природа.

Таким образом друзья очутились под защитой не которого рода крепости.

– А! Вот это очень кстати! – вскричал Петрюс, указывая друзьям на кучу сброшенных в углу пустых бутылок, битых тарелок, изломанных ножей и вилок. – Это отлично! Значит, и за снарядами у нас дело не станет.

– Да, это хорошо, – согласился Жан Робер. – А како во у нас насчет ран и увечий? Что касается меня, то я только угощал ими, а сам ничего не получил.

– Я тоже цел и невредим, – объявил Петрюс.

– А ты, Людовик?

– Мне, кажется, попало кулаком в скулу. Да меня не это занимает!

– А что же? – спросил Робер.

– Мне ужасно хочется знать, почему от последнего субъекта, с которым я имел дело, так сильно пахнет валерианой?

В это время рев и ругательства пьяной толпы достигли таких пределов, что троим друзьям поневоле пришлось прекратить дальнейший разговор.

VI. Господин Сальватор

Вид толпы произвел на простолюдинов совсем иное впечатление, чем на светских молодых людей.

Плотник Жан Бык и его товарищи поняли, что к ним подошла помощь.

Жан Робер и его друзья видели во вновь пришедших пьяницах только новых врагов.

Свой своему поневоле брат.

Толпа, злобно поглядывая на баррикаду, устроенную друзьями, окружила Жана Быка и его товарищей, рас спрашивая, в чем дело.

Рассказать это правдиво было довольно трудно, так как во всех неприятностях был виноват сам Бык.

Во-первых, он сам вызвал раздражение молодых людей, требуя, чтобы они заперли окно. Во-вторых, – и по мнению слушателей, эта вина была гораздо важнее первой – он допустил, чтобы его ударили до крови в лицо и до потери голоса в грудь.

Он принялся рассказывать все это по-своему, но как ни хитрил, а скрыть правды все-таки не сумел.

– Я хотел запереть окно, а оно осталось открытым. Я хотел побить за это, а меня побили самого, – объявил он, наконец, коротко и ясно.

Толпа, как истинная толпа, все-таки несла в себе чувство справедливости и, услышав признание Быка, принялась хохотать над ним, несмотря на всю свою ненависть к черным фракам.

Это еще больше взбесило плотника.

Он был зол и раньше, но этот хохот довел его до ярости.

Бык оглянулся на врагов и, видя, что они загородились в своем углу, а четверо его товарищей уже начали осаждать их, громко крикнул им:

– Эй, вы, стой! Оставьте их! Дайте я сам сотру этого фрачника в порошок.

Но тряпичник, угольщик, кошачий охотник и каменщик так увлеклись своей осадой, что не обратили на его окрик ни малейшего внимания.

Положение их было незавидное.

Людовик так ловко бросил в лицо тряпичнику осколок разбитой бутылки, что глубоко рассек ему щеку.

Жан Робер швырнул в Туссена табуретом и расшиб ему голову.

Наконец Петрюс сквозь отверстие в баррикаде весьма чувствительно ткнул своей палкой кошачьего охотника в грудь, а каменщика – в бедро.

Все четверо ревели от боли и злости:

– Убить их! Убить!

Драка, действительно, начинала переходить в смертельный бой.

Окончательно разъяренный и хохотом окружающих, и видом крови на одежде товарищей и на своей собственной, Жан Бык выхватил свой ватерпас и, занеся его над головой, один ринулся на баррикаду.

Петрюс и Людовик схватили по бутылке и бросились навстречу, собираясь размозжить ему голову. Но Жан Робер, видя, что это единственный серьезный противник и что от него нужно, наконец, так или иначе отделаться, оттолкнул их назад, прошиб в баррикаде отверстие и, продев в него свою тонкую трость, громко крикнул Быку:

– Послушай, да ты никак с ума сошел!? Разве тебе еще мало?

Толпа хохотала и аплодировала.

– Нет, не достаточно! – рявкнул Бык в ответ. – Я до тех пор не успокоюсь, пока не загоню тебе ватерпас в брюхо!

– Это значит, Жан Бык, ты понимаешь, что ты не сильнее меня, и хочешь быть злее. Ты не можешь победить меня, так собираешься убить.

– Я хочу отплатить тебе, гром и молния! – кричал Жан, распаляясь даже от звуков собственного голоса.

– Берегись, Жан Бык, – спокойно возразил молодой человек. – Даю тебе мое честное слово, что ты еще не бывал в такой опасности, как теперь.

– Вы ведь мужчины, – продолжал он, обращаясь к толпе, – уговорите этого человека. Ведь вы видите, что я спокоен, а он совсем с ума сошел.

Четыре или пять человек вышли из толпы и встали между Быком и баррикадой.

Но это вмешательство не только не успокоило Жана, а вызвало еще большее его раздражение.

Он взмахнул рукой, и все пятеро отлетели в сторону.

– А! Так я никогда не бывал в такой опасности, как теперь? – кричал он. – Уж не этой ли щепкой собираешься ты напугать меня? Ну-ка!

Он взмахнул над головою ватерпасом и двинулся вперед.

– Вот в том-то и дело, что ты ошибаешься! – проговорил Жан Робер. – Моя трость вовсе не щепка, как ты думаешь, а нечто совсем иное.

Он несколько раз повернул набалдашник и вынул из трости тонкую стальную рапиру. Трехгранный клинок превосходной ковки зловеще сверкнул в воздухе.

Толпа завыла от удовольствия и страха.

Эпизод развивался по всем правилам драматического искусства: подробности становились чем далее, тем интереснее.

– Ага! – вскричал Бык, видимо, радуясь освобождению от упрека совести. – Значит, и ты не с голыми руками! Мне только этого и надо было!

Он опустил голову, поднял вооруженную руку и бросился на Жана Робера. Прием этот был в высшей степени наивен, потому что им Бык открывал противнику всю свою грудь.

Но вдруг чья-то сильная рука так схватила его за кулак, что он выронил ватерпас и с ругательством оглянулся.

– Ах! Это вы, господин Сальватор! Это дело, разумеется, другое!.. – проговорил он, мгновенно смиряясь.

– Господин Сальватор! Господин Сальватор! – загудела толпа. – Хорошо, что вы пришли! Тут без беды не обошлось бы!

– Господин Сальватор? – проговорил Жан Робер, – Это еще кто такой?

– Имя у этого молодца многообещающее! – заметил Петрюс. – Посмотрим, оправдает ли он эти обещания…

Человеку, который явился с неожиданностью древнего божества, чтобы дать кровавому делу благое окончание, было на вид лет тридцать. В этом возрасте красота достигает полного своего развития и возмужалости, и в тот момент, когда этот человек с кротким лицом стоял и смотрел на толпу своим повелительным взглядом, он был действительно хорош.

Но через секунду было бы уже трудно определить его возраст.

Когда он смотрел вокруг с участием и любопытством, лоб его был гладок и чист, как у юноши; но если зрелище не нравилось ему, черные брови его хмурились, лицо покрывалось глубокими морщинами.

Заставив Быка одним пожатием кулака выпустить ватерпас, он оглянулся вокруг. Молодые люди хорошего общества, видимо, случайно попавшие в этот вертеп, стояли за кучей беспорядочно нагроможденной мебели. Тряпичник с рассеченным лицом припал к столу; все платье каменщика было залито кровью; лицо угольщика мертвецки бледно, а кошачий охотник, держась за бок, кричал, что он убит. При виде этой картины лицо Сальватора приняло такое строгое и жесткое выражение, что самые буйные опустили головы, а те, которые еще не совсем протрезвились, побледнели.

Сальватору предстоит играть главную роль в нашем рассказе, а потому необходимо дать возможно более точное описание его личности.

Как уже было сказано, на вид ему было лет тридцать. Черные, мягкие волосы его вились от природы, отчего они казались гораздо короче, чем были на самом деле. Глаза у него были кроткие, голубые и светлые, как вода в озере во время затишья, когда в него смотрится небо. При этом они поражали такой выразительностью, благодаря которой в них отражалась каждая его мысль.

Овал лица отличался рафаэлевской чистотой, ни одна линия не нарушала его гармоничности.

Нос был прям, тверд, неширок; рот невелик и с пре красными белыми и ровными зубами, а губы прятались под красивыми черными усами.

Все лицо, скорее матовое, чем бледное, обрамлялось черной бородой, к которой, видимо, никогда не прикасались ни ножницы, ни бритва. Эта девственная, мягкая и блестящая борода скорее смягчала общее выражение лица, чем придавала ему резкость.

Но что особенно поражало во всем существе его, так это удивительная белизна его кожи. То не была ни желтоватая бледность ученого, ни белая отечность кутилы, ни мертвенность преступника. Цвет этого лица вернее всего было бы сравнить с грустным светом луны, играющим на белом лотосе или на девственных снегах Гималаев.

Одет он был в нечто вроде черного бархатного пальто, которое стоило только несколько стянуть у кушака, чтобы оно стало совершенно подобием казакинов пятнадца того века. Жилет и панталоны на нем были тоже черные, бархатные.

На голове небрежно и красиво сидела черная бархатная шапочка, так напоминавшая своей формой ток[1], что каждый невольно взглядывал на нее пристальнее, отыскивая традиционное страусовое или соколиное перо.

Особенно аристократический вид придавало этому костюму среди толпы то обстоятельство, что он был не из манчестера, который носили и все рабочие, а из настоящего шелкового бархата, как платье какой-нибудь герцогини или актрисы, а ярко-красный галстук, небрежно повязанный вокруг шеи, красиво выделялся на мягком черном фоне.

Изящество и оригинальность этого костюма поразили и Жана Робера, и Людовика, но в особенности Петрюса. После своего замечания:

– Имя у этого молодца многообещающее! Посмотрим, оправдает ли он эти обещания, – он тотчас же прибавил: – Вот так чудеснейшая модель для моего «Рафаэля у Форнарины». Я с радостью дал бы ему шесть франков вместо четырех за час, если бы он согласился позировать.

Что касается Жана Робера, то его, как драматического автора, особенно ценившего театральные эффекты, больше всего поразила та почтительность, с которой встретила толпа оборванцев этого человека и которая напомнила ему Нептуна, усмиряющего своим божественным трезубцем бурные морские волны.

VII. Жан Бык отступает, а толпа следует за ним

Как только тридцать человек, находившиеся в зале, заметили приход странного незнакомца, в нем воцарилась такая тишина, что слышалось только шумное дыхание людей, утомленных борьбою.

Жан Бык сначала растерялся и принял это молчание за выражение общего неодобрения; однако, несколько придя в себя, заговорил как можно мягче:

– Господин Сальватор, позвольте мне объяснить вам…

– Во всяком случае, ты виноват! – возразил молодой человек тоном судьи, произносящего приговор.

– А все-таки я хотел сказать вам…

– Ты виноват! – настойчиво повторил молодой человек.

– Да как же вы можете это знать, когда вас тут вовсе и не было, господин Сальватор?

– Разве мне нужно было быть здесь, чтобы знать, что тут у вас было?

– Черт возьми! Но мне думается…

Сальватор протянул руку по направлению к Жану Роберу и его двум друзьям, которые стояли теперь рядом.

– Посмотри-ка сюда, – сказал он.

– Ну, что ж? И смотрю! – ответил Жан Бык. – Что из этого?

– И что ты видишь?

– Вижу трех фертиков, которым обещал дать добрую встрепку, и задам ее непременно.

– Вот и врешь! Ты видишь трех порядочных молодых людей, которые виноваты только тем, что зашли в такой вертеп. Но из-за этого тебе еще не следовало ссориться с ними.

– Да разве я начал ссориться с ними?

– Уж не станешь ли ты рассказывать мне, что это они затеяли ссору и начали драться с тобой и с твоими товарищами?

– Однако ж они и при вас собирались защищаться.

– Оно и понятно! За них была и их ловкость, и их правда! Ты ведь воображаешь, что все дело в силе, и даже переменил свое настоящее имя Варфоломея Лелона на прозвище Жана Быка… Ну, вот теперь и уверяй, что это не так! Дай бог, чтобы этот урок остался у тебя в памяти!

– Да говорю же вам, что они сами называли нас чудаками, разбойниками, сиволапыми…

– А за что они вас так называли?

– Они говорили, что мы пьяные.

– Нет, я тебя спрашиваю, за что они вас так называли?

– За то, что мы хотели запереть окно.

– А почему тебе так мешало, что оно отворено?

– Да потому что… потому что…

– Ну, ну, почему? Говори же!..

– Потому что я не люблю сквозняка, – с видимым усилием выговорил Жан Бык.

– Потому что ты пьяный бываешь зол, любишь ссориться и ухватился за первый попавшийся случай; потому что ты и перед этим с кем-нибудь поссорился и хотел на ком-нибудь сорвать злость за капризы и неверности мадемуазель…

– Молчите, господин, эта злодейка меня в могилу загонит!

– Ага! Видишь, значит, я попал метко!

Сальватор с минуту помолчал и нахмурился.

– Эти господа поступили хорошо, что отперли окошко, – продолжал он, – воздух здесь отвратительный! А так как на сорок человек одного отпертого окна мало, то сейчас же ступай и отопри еще одно.

– Я? – переспросил плотник и бессознательно крепче расставил ноги. – Чтобы я пошел отпирать второе окно, когда сам требовал, чтобы заперли первое?! Ведь я все еще Варфоломей Лелон, сын моего отца.

– Ты, Варфоломей Лелон-пьяница и задира, который позорит имя своего отца и который сделал хорошо, что принял вместо этого имени кличку. А я говорю тебе, что в наказание за то, что ты рассердил этих господ, ты пойдешь и откроешь второе окно.

– Пусть разразит меня гром небесный, если я тебя послушаюсь! – вскричал Бык, поднимая кулаки к потолку.

– Хорошо! В таком случае я тебя не знаю ни под именем, ни под кличкой. Ты для меня не больше как мужик-грубиян, и я стану прогонять тебя отовсюду, где мы встретимся.

Сальватор повелительно указал рукой на дверь.

– Ступай отсюда, – проговорил он.

– Не пойду! – отрезал плотник с пеной у рта.

– Именем твоего отца, которого ты сейчас помянул, приказываю тебе: ступай отсюда!

– Нет же, нет, – гром и молния, – не пойду! – повторил Бык, садясь верхом на скамейку и хватаясь за нее руками, точно рассчитывая в случае надобности защищаться ею.

– Так, значит, ты хочешь довести меня до крайности? – спросил Сальватор так спокойно, что никому не пришло бы и в голову, что в словах этих заключалась серьезная угроза.

Говоря это, он медленно подходил к плотнику.

– Не подходите, не подходите, господин Сальватор! – вскричал тот, быстро отодвигаясь на всю длину скамейки. – Не подходите ко мне!

– Уйдешь ты отсюда? – спросил Сальватор, делая еще шаг вперед.

Жан Бык вскочил и поднял скамейку, точно собираясь ударить ею молодого человека.

Но вдруг отвернулся и бросил ее в сторону.

– Ведь вы знаете, что можете меня заставить сделать все, что захотите, – сказал он. – Лучше я сам отрежу себе руки, чем ударю вас. Но по доброй воле я отсюда все-таки не уйду!

– Ах ты, упрямый негодяй! – вскричал Сальватор, хватая его одновременно за галстук и за кушак.

Жан Бык захрипел от ярости:

– Уносите меня, коли хотите, я вам не препятствую, а по доброй воле все-таки не пойду! – сказал он.

– Ну, так пусть же будет по-твоему! – проговорил Сальватор.

Он сильно встряхнул великана, точно вырвал с корнем дуб из земли, сшиб его с ног, поднял, донес до лестницы и раскачал над нею.

– Как ты хочешь: сойти с лестницы по ступенькам или слететь с нее одним махом? – спросил он.

– Я ведь в ваших руках, делайте со мною, что хотите, а по доброй воле я все-таки не уйду.

– Ну, так ступай по моей! – ответил Сальватор и, как тюк, бросил его с четвертого этажа на третий.

Вслед за тем послышался стук, с которым тело Быка скатывалось с последних ступенек.

Толпа не вскрикнула и даже не произнесла ни слова: она была довольна; она восторгалась.

Но трое молодых врагов несчастного Быка были глубоко взволнованы. Вечно веселый Петрюс был мрачен. У флегматичного Людовика сильно билось сердце. И только один впечатлительный поэт Жан Робер был, по-видимому, спокоен.

Когда Сальватор вернулся в зал уже без плотника, Жан положил рапиру в ее оригинальные ножны и вытер платком пот со лба.

– Благодарю вас, милостивый государь, что вы избавили меня и моих друзей от этого осатанелого пьяницы, – сказал он, протягивая Сальватору руку, – но боюсь, не повредило бы ему это падение?

– О, не беспокойтесь! – вскричал Сальватор, пожимая своей белой, аристократической рукой, только что показавшей такое чудо силы, протянутую ему руку. – Он пролежит всего каких-нибудь две-три недели, и за это время успеет горько оплакать то, что теперь наделал.

– Неужели вы думаете, что это чудовище способно плакать?! – с удивлением спросил Жан Робер.

– Говорю вам, что он будет плакать горючими, кровавыми слезами… Это самый честный человек с прекраснейшим сердцем, которое я когда либо знавал. Следовательно, беспокойтесь не о нем, а о себе.

– Почему же обо мне?

– Да, о вас… Позвольте мне дать вам один дружеский совет.

– Сделайте одолжение!

– В таком случае, – проговорил Сальватор так тихо, что его мог слышать только один его собеседник, – не ходите сюда никогда, мосье Жан Робер.

– Как?! Разве вы меня знаете?

– Знаю, как знают и все, – ответил Сальватор с безукоризненной вежливостью, – ведь вы один из наших знаменитейших поэтов.

Жан Робер покраснел до корней волос.

– А теперь, – продолжал Сальватор, обращаясь к толпе и мгновенно изменяя тон, – надеюсь, вы довольны и получили за свои деньги все, чего могли желать? Сделайте же одолжение, уберитесь отсюда поскорее. Воздуху здесь достаточно только на четверых; это значит, что я хочу остаться с этими господами один.

Толпа повиновалась ему, как стая школьников учителю, и, кланяясь молодому человеку, лицо которого было так же спокойно после предшествующей бурной сцены, как небо после грозы, стала молча спускаться с лестницы.

Четверо собутыльников Жана Быка прошли мимо него с опущенными головами и раскланялись перед ним так почтительно, как солдаты перед своим начальником.

Когда все они ушли, в дверях появился гарсон.

– Прикажете подать ужин, господа? – спросил он.

– Прикажем, и еще скорее, чем прежде, – ответил Жан Робер… – Надеюсь, вы будете так любезны отужинать с нами, мосье Сальватор? – прибавил он, обращаясь к молодому незнакомцу.

– Очень охотно, – ответил тот, – но не заказывайте для меня ничего лишнего. Я уже заказал себе ужин внизу, но услыхал шум и пришел сюда.

– Слышите? Ужин господина Сальватора подать сюда, – сказал Жан Робер гарсону.

– Слушаю-с! – ответил тот и убежал.

Спустя несколько минут, четверо молодых людей сидели за ужином.

Выпили сначала за победителей, потом за побежденных и, наконец, за того, кто подоспел так вовремя, чтобы предотвратить еще большее кровопролитие.

– А вы, кажется, отлично знаете и бокс, и борьбу, и фехтование, – заметил Сальватор, с улыбкой обращаясь к Жану Роберу – Вы дали бедняжке Жану ловкого туза в висок, превосходно лягнули его в грудь и собирались угостить премилым уколом рапиры, но я вошел и помешал вам… Ну, да это все равно!.. Стояли вы превосходно, и, будь я на месте мосье Петрюса, непременно нарисовал бы вас в этой позе.

– Как!? Вы знаете и меня? – вскричал Петрюс.

– Да, знаю, – с легким вздохом ответил Сальватор, точно это воспоминание навеяло на него облако грусти. – Прежде, чем завести мастерскую на улице Уэст, вы жили на улице дю-Регар, и там-то я и имел удовольствие видеть вас два или три раза.

Людовик все время молчал и сидел, задумавшись, точно сосредоточенно разрешал какую-то трудную задачу.

– Что это с вами, мосье Людовик? – спросил, обращаясь к нему, Сальватор. – Вы, кажется, чем-то озабочены? Так задумываться можно разве только перед экзаменами, а ведь у вас это дело, слава богу, окончено уже три месяца тому назад.

Жан Робер взглянул на Сальвадора с удивлением. Петрюс расхохотался.

– Вот, кстати, мосье Сальватор, – совершенно серьезно заговорил Людовик. – Вы знаете, кажется, все на свете…

– Вы очень любезны, – с улыбкой заметил Сальватор.

– Ну, так если вы знаете моих друзей, поэта Жана Робера и художника Петрюса, знаете, что я доктор, не знаете ли вы также, почему от кошачьего охотника так сильно разило валерьяной?

– Вы ловите рыбу, мосье Людовик?

– Да, иногда, в свободные минуты, хотя вообще я большей частью занят.

– В таком случае, как бы вы мало ни занимались рыболовством, вы, вероятно, знаете, что семена, которые употребляют для приманки карпов, сначала пропитывают мускусом или анисом.

– Ну, это знают не только рыболовы, но также и натуралисты.

– Тем лучше. А валерьяна для кошек то же самое, что анис или мускус для карпов, – она их привлекает. А так как дядя Жибеллот занимается охотой на них…

– О! – перебил Людовик, обращаясь к самому себе, с той несколько комичной флегмой, которая составляла одну из черт его характера. – О, наука! О, таинственная богиня! Неужели края твоего покрывала всегда открываются перед глазами смертных только случайно? И подумать только, что если бы Петрюсу не пришла фантазия ужинать в кабаке, если бы мы не поссорились с блузниками, я не дрался бы с кошачьим охотником, а вы не пришли бы вовремя разнять нас, то наука, может быть, еще десять, двадцать, наконец, сто лет все еще не знала бы тайны, что валерьяна для кошек то же, что анис и мускус для карпов.

Ужин шел весело.

Петрюс на жаргоне тогдашних мастерских рассказал, как ему однажды пришлось нарисовать в одном трактире двадцать портретов за неимением десяти франков двадцати сантимов, так что каждый портрет обошелся его счастливому обладателю по пятидесяти одному сантиму.

Людовик с математической точностью доказывал, что хорошенькие женщины никогда не могут быть больны серьезно, и четверть часа отстаивал этот парадокс с жаром, которого почти нельзя было ожидать от такого флегматика.

Жан Робер рассказал план драмы, которую собирался написать для Бокажа и мадам Дорваль, а Сальватор сделал по этому поводу несколько весьма метких замечаний.

Бутылки быстро сменялись одна другою. Петрюс и Людовик условились подпоить Сальватора, чтобы заставить его разговориться; но, как оно всегда в подобных случаях бывает, кончилось тем, что Сальватор был совершенно трезв и спокоен, а сами они сильно захмелели.

Что касается Жана Робера, то он даже в кабаках пил только одну чистую воду.

Между тем, вино разбирало Людовика и Петрюса все более и более. Они дошли до того, что стали рассказывать бессмыслицу, повторяли одни и те же слова и остроты, наконец осовели окончательно и заснули.

VIII. Пока Людовик и Петрюс спали

Как только мерный храп возвестил, что двое младших собеседников окончательно отказались от всякого участия в разговоре, Сальватор поставил локти на стол, подпер голову руками и, пристально глядя в лицо Жана Робера, спросил его:

– Скажите, пожалуйста, господин поэт, зачем вы пришли сюда сегодня ночью?

– Затем, чтобы доставить удовольствие моим друзьям Петрюсу и Людовику.

– Только единственно за этим?

– Единственно!

– И ничто другое не побуждало вас оказать им эту любезность?

– Насколько мне известно, ничто.

– Вы в этом вполне уверены?

– Насколько вообще можно быть уверенным в самом себе.

– В таком случае вы не обманываете меня, но обманываетесь сами… Нет, эти двое молодых людей, которые почивают теперь невинным сном, были вовсе не причиной, а только предлогом для вашего прихода сюда. И знаете ли, зачем вы сюда пришли? Ну, так я скажу вам это. Вы пришли сюда ради наблюдений, необходимых для философа, поэта, романиста и драматурга. Вы пришли изучить сердце человеческое inanima vili, как выражаются в школе. Правда это?

– Да, в ваших словах есть доля правды, – улыбаясь, согласился Жан Робер. – До сих пор я писал только для театра, но не хочу ограничиваться этим. Мне хотелось бы начать писать бытовые романы, но писать их так, как писал свои пьесы Шекспир, охватывая целый исторический период и выводя на сцену все общество целиком, от могильщика до принца Гамлета включительно. И, признаюсь вам, в «Гамлете» сцена с могильщиком не кажется мне хуже других, а гробокопателей и осквернителей трупов я не нахожу худшими философами, чем остальные.

– Да, я, может быть, даже вполне согласен с вашим мнением, но, говоря откровенно, вы взялись за это дело не так, как следовало, вернее, вы избрали не то место для своих наблюдений. Как и где показывает своих могильщиков Шекспир? По колено в могиле, с голым черепом в руках, на самом месте их назначения, а вовсе не в кабаке виноторговца Иоганна, к которому первый могильщик посылает второго за стаканом эля. Если хотите быть поэтом, влюбитесь в женщину и бродите по лесу. Хотите сделаться драматургом, – бывайте в свете до полуночи, изучайте Мольера и Шекспира до двух часов, проспите часов шесть, закрепите свои воспоминания чтением и пишите от девяти часов утра до полудня. Если хотите написать роман, возьмите Лесажа, Вальтера Скотта и Купера, т. е. художников характеров, нравов и природы, изучайте человека у него дома – в его мастерской, если он художник, за его конторкой, если он негоциант, в его кабинете, если он министр, на троне, если он король, – но никогда не смотрите на него в кабаках, куда он приходит утомленный и откуда уходит пьяный. Вот именно на кабаках-то и следовало бы вывешивать знаменитую дантовскую надпись: «Оставь надежды всяк сюда входящий». И затем: что за отвратительную ночь выбрали вы для своих наблюдений! Последнюю ночь карнавала, когда ни один из этих людей не на своем месте, когда все они заложили все, до последнего тюфяка, чтобы раздобыть костюмы получше, чтобы под их прикрытием обворовывать людей богатых, – одним словом, в сегодняшнюю ночь они сами на себя не похожи! Да, господин наблюдатель, – заключил Сальватор, пожимая плечами, – нельзя не заметить, что вы делали свои наблюдения довольно странным способом!

– Продолжайте, продолжайте, – промолвил Жан Робер, – я вас слушаю.

– Хорошо. Что сказали бы вы о человеке, который вздумал бы изучать сердце человеческое в сумасшедшем доме? Не правда ли, вы могли бы принять и его самого за сумасшедшего? А между тем, вы сами только что сделали то же самое. Послушайте, мосье Жан Робер, нас свел случай, а жизнь, может быть, сейчас же разъединит нас так, что мы никогда больше не увидимся… Так позвольте мне дать вам один совет. Вероятно, я кажусь вам очень навязчивым?

– О, нет! Клянусь вам, нисколько!

– Да, если хотите, я сам сочиняю роман.

– Вы??!

– Да, да, но, успокойтесь, – это не из тех романов, которые печатают, – я конкурировать с вами не стану. Я хотел только сказать вам этим, что и я также имел претензию быть наблюдателем. Романы, многоуважаемый поэт, сочиняет само общество. Ищите у себя в мозгу, терзайте свое воображение три месяца, полгода, целый год и все-таки не создадите ничего подобного тому, что случайность, фатум или провидение – называйте это как хотите – создает в несколько мгновений, что оно связывает и развязывает в одну ночь и в особенности в таком городе, как Париж. Есть у вас сюжет для вашего романа?

– Нет, нет еще. К вещам театральным я отношусь гораздо смелее, – они почти не смущают меня. Меня привлекают романы с их эпизодами, перипетиями и лестницами от низших до высочайших ступеней общества, роман с будуаром принцессы и мансардой простой ремесленницы, с Тюильри и тапи-франком, вроде того, в котором мы сидим теперь, с Нотр-Дам и Гревской площадью. Признаюсь вам, я с некоторым ужасом отступаю перед огромным трудом, который представляется целым миром, мне остается надеяться…

– А я на этот раз думаю, что вы ошибаетесь, – возразил Сальватор.

– В чем же дело?

– В том, что вы намерены что-то сделать, создать.

– Это разумеется.

– А вы не создавайте, а дайте ему сложиться самому.

– Я вас не понимаю.

– Вы знаете, как действовал Асмодей?

– Он поднимал крыши домов и говорил дону Клеофасу: «Посмотрите».

– А разве у вас есть власть Асмодея? Разумеется, нет. Я же скажу вам: поступайте еще проще. Выйдите из этого вертепа и ступайте за первым мужчиной или женщиной, которые вам попадутся. Следите за ними на улицах, в переулках, на набережных. Этот первый попавшийся человек или первая попавшаяся женщина, может быть, и не будут героем или героиней вашего романа, но, наверно, окажутся сыном или дочерью того колоссального, всеобъемлющего романа, который сочиняет сам Бог… Зачем Он это делает, известно только Ему одному. Сделайтесь просто-напросто его сотрудником и, уверяю вас, что с первого же шага нападете на след какого-нибудь или ужасного, или смешного происшествия.

– Да, но теперь ночь.

– Тем лучше. Ведь ночь, собственно, и создана для поэтов, влюбленных, часовых, патрулей, воров и романистов.

– Значит, вы хотите, чтобы я начал мой роман сейчас же?

– Да он уже начат.

– В самом деле?

– Разумеется.

– С какого же это часа?

– С той минуты, когда друзья ваши сказали вам: «Пойдем ужинать в кабак».

– Вы шутите!

– Нет, честное слово, я вовсе не шучу. Жан Бык будет одним из действующих лиц вашего романа, Жибелотт тоже, так же как и Туссен, и Мешок с известкой. Двое ваших друзей, которые теперь спят и вовсе не подозревают, что мы назначаем им роли, будут тоже действующими лицами вашего романа. Да даже я сам, если вы почтете меня достойным этого, буду одним из героев вашего романа.

– А знаете что! Ведь то, что вы говорите, совершенная правда, и я вполне готов последовать вашему совету.

– В таком случае начните, сказав себе, что вы сами автор великой человеческой драмы, сценой которой служит весь мир с его лесами, горами, реками и океанами, где каждый действует, на первый взгляд, в своих интересах, по своей фантазии и капризу, а, в сущности, движется только по мановению невидимой, но всемогущей руки предопределения. Слезы, которые будут проливаться на этой сцене, будут подлинными слезами, кровь, которую мы там увидим, будет настоящей горячей кровью, и вы сами можете примешивать к ним ваши слезы и вашу собственную кровь. Вы действительно именно такой человек, каким я вас представлял. Смотрите-ка, начало подмораживать, ночь чудная, светлая. Пойдемте искать продолжения истории, первую главу которой мы, если не написали, то разыграли.

– Но ведь нельзя же мне оставить здесь своих друзей.

– Почему же нет?

– А если с ними что-нибудь случиться?

– О! Об этом не беспокойтесь. Я переговорю с гарсоном, а когда здесь будут знать, что они состоят под моим покровительством, то ни один, хотя бы даже самый наглый бродяга в этом вертепе, не посмеет прикоснуться к их головам.

– Хорошо, – согласился Жан Робер, – только будьте так любезны, отдайте это распоряжение при мне.

– Очень хорошо.

Сальватор подошел к лестнице, нагнулся над нею и свистнул каким-то особенным образом.

Казалось, что этого человека здесь никогда не заставляли ждать. Свист его еще не успел стихнуть, как по лестнице взбежал гарсон.

– Вы звали, господин Сальватор? – спросил он.

– Да.

Он протянул руку и, указывая на двух спящих молодых людей, пояснил:

– Эти господа – мои друзья, мэтр Бабилас. Понял?

– Точно так, господин Сальватор, – коротко ответил гарсон.

– Теперь мы можем идти, – сказал молодой человек поэту.

Жан Робер остался еще на несколько минут, спросил счет и расплатился.

Давая гарсону пять франков на чай, он прибавил:

– Скажи, братец, пожалуйста, кто этот барин, который сейчас велел тебе беречь моих друзей?

– Это не барин-с, это господин Сальватор. А разве вы их не знаете?

– Нет. Поэтому-то я тебя и спрашиваю.

– Это комиссионер с улицы Фер.

– Что ты говоришь!?

– Я говорю-с, что это комиссионер с улицы Фер.

Гарсон проговорил это так серьезно и просто, что заподозрить его во лжи не было возможности.

– Да, кажется, этот господин Сальватор сказал правду, и мы начинаем с ним какой-то доселе небывалый роман! – проворчал Жан Робер, поспешая за своим спутником.

IX. Два друга Сальватора

Комиссионер с улицы Фер сказал правду – ночь сто яла великолепная.

На часах рынка пробило два.

Когда молодые люди вышли из кабака, вправо от них блестел шедевр единственного французского архитектора – скульптора Жана Гужона, – «Фонтан невинных», залитый фантастическим светом луны. Его прекрасные пилястры коринфского стиля четко выделялись на темном фоне во всей чистоте своих гармоничных линий. Казалось, будто наяды, эти капли кристальной воды, преображенные в женщин, спускали со своих прекрасных тел легкие покровы, чтобы броситься в зеркальный бассейн или окунуть в него свои прелестные ножки.

Молодые люди, несмотря на разницу в общественном положении, которое их, по-видимому, разделяло, взяли друг друга под руку и направились на улицу Сен-Дени, мимо Пале-де-Жюстис. Дойдя до площади Шале, они остановились. Перед ними беззвучно струилась Сена. Нотр-Дам высился в своей печальной неподвижности; Сен-Шапель гордо поддерживал свою кружевную вер шину над крышами домов, как Левиафан свой хобот над волнами. Можно было подумать, что судьба перенесла их в Париж пятнадцатого столетия.

Для довершения иллюзии вдоль по набережной шла толпа молодых людей в костюмах времен Карла VI.

– Два часа четырнадцать минут! – кричали они во все горло. – Мы успокоились! Спите, парижане!

И, действительно, ничто не нарушало уверенности, что то была одна из тех депутаций, которые время от времени отправляла к королю Карлу VI царившая в ту пору в Париже корпорация мясников, чтобы вытребовать у него какие-нибудь новые льготы. Тут был и Гуа, и Тиберий, и Люилье, и Мелотт, со страшным живодером Кабошем во главе.

Казалось, они спокойно прогуливались по улицам, ожидая для начала своих проказ захода луны или пробуждения короля.

Сальватор и Жан Робер пропустили маскарад мимо себя, быстро перешли Меняльный мост и очутились на небольшой площади, лежащей между мостом Св. Михаила и улицей Лагарпа.

Человек тридцать студентов и гризеток с веселыми криками плясали вокруг нескольких снопов пылающей соломы.

Жан Робер, который в это время изучал историю Франции, невольно начал искать глазами тумбу с человеческой головой и с кошельком на шее, так как французские хроникеры свидетельствуют, что тумба стояла на этой площади вплоть до начала семнадцатого столетия.

Казалось, что вся эта молодежь, одетая в средне вековые костюмы, которые в то время начинали входить в моду, собралась сюда, чтобы через четыреста лет протестовать против измены, совершенной на этой площади.

И действительно, 12 июля 1418 года стояла такая же ясная, тихая ночь, когда Перине Леклер вытащил из-под подушки своего спящего отца ключи от Сен-Жерменских ворот и отпер их восьмистам воинам герцога Бургундского, которые ожидали этого за стенами, под предводительством Вильера, владельца Пель-Адама.

Всех, кто попадался под руку, бургундцы убивали без всякой пощады: детей, женщин, стариков. Епископы Кутанса, Сента, Байе, Сенлиса, д’Евре были убиты в собственных постелях. Коннетабля и великого канцлера вы тащили из домов, забили до смерти, разрубили на куски, части тела разбросали в разные стороны, а головы таскали по улицам.

Разгром продолжался целых восемь дней, но к концу этого времени парижане выгнали бургундцев и снова заперлись в своем городе. Тотчас после этого принялись отыскивать предателя, навлекшего на город столько позора и несчастий. Однако, несмотря на все розыски, Перине Леклера в Париже не оказалось.

Он исчез, и никто никогда не узнал, когда и куда он бежал.

Какой-то скульптор наскоро сделал грубое изображение предателя. Толпа носила его по улицам, плевала ему в лицо, била по щекам, осыпала его проклятиями. Тот же скульптор вылепил голову этого Иуды пятнадцатого века на тумбе и повесил ему на шею кошелек. Историки того времени видели эту тумбу и упоминают о ней на страницах своих сочинений.

Вспоминая обо всем этом, Робер отвернулся от ярко освещенной группы пляшущей молодежи и силился найти эту памятную тумбу в каком-нибудь из темных углов площади.

– Хотел бы я знать, где именно она стояла? – проговорил он вполголоса.

– На углу площади и улицы Сент-Андре-д’Арк, – ответил Сальватор, точно он все время следил за мыслью Жана Робера, которая закончилась этим вопросом.

– Каким образом знаете вы вещь, которой не знаю я? – с удивлением спросил Жан Робер.

– Во-первых, ваше удивление для меня не особенно лестно, – смеясь, ответил Сальватор, – а во-вторых, не ужели вы думаете, господин поэт, что хорошо знают не которые вещи именно те люди, которым подобает их знать по их специальности? Я думал, что незнание друга вашего, Людовика, относительно валерьяны, послужило вам достаточно назидательным примером.

– Извините, – ответил Жан Робер. – Сознаюсь, что у меня вырвалось глупое слово, и обещаю, что больше этого не будет. Я начинаю приходить к заключению, что вы знаете все на свете.

– Нет, это сказано слишком сильно, – возразил Сальватор. – Всего на свете я не знаю и знать не могу; но я живу с народом, а он знает очень многое. Это гигант, который осуществляет античный миф об Аргусе, имевшем сто глаз, и о Бриаре, имевшем сто рук, – он сильнее короля и умнее самого Вольтера. Одно из достоинств или, может быть, и один из пороков этого народа составляет память и притом память, особенно долго хранящая воспоминания об изменах, за которые он всегда готов мстить. Злодей, которого помиловал король и удостоил своего благоволения, которого с распростертыми объятиями приняла аристократия, перед которым почтительно раскланивается буржуазия, для простого народа всегда и несмотря ни на что остается злодеем. Очень может быть, что недалеко уже то время, – продолжал Сальватор, заметно омрачаясь, так что лицо его приняло такое жесткое выражение, на которое за минуту до этого его едва ли можно было считать способным, – именно недалеко время, когда вы увидите яркий и убедительный пример того, о чем я вам говорю. А что касается имени Перине Леклера, подробности о котором известны только незаурядным ученым, то могу сказать вам, что в народе оно еще живо и окружено непримиримой и беспощадной ненавистью, которая говорит в нем тем ожесточеннее, что постыдное преступление его осталось и до сих пор безнаказанным, до сих пор не было искуплено соответствующей казнью, точно даже само провидение действовало на этот раз как усыпленный или подкупленный судья и как бы закрыло глаза, чтобы дать пройти преступнику. Однако пойдем дальше.

Сальватор взял Жана Робера опять под руку.

Поэт покорно шел за странным человеком, которого только случайность сделала его проводником, и вместе с ним очутился среди темных и пустынных улиц.

Между улицей Макон и площадью Сент-Андре-д'Арк Сальватор остановился перед белым и очень опрятным домиком, имевшим всего три окна по уличному фасаду.

Вход был заперт дверью, отделанной под дуб.

Сальватор достал из кармана ключ, видимо, собираясь войти.

– Не правда ли, решено, что мы проведем остаток ночи вместе? – спросил он, обращаясь к Жану Роберу.

– Вы мне это предложили, и я принимаю ваше предложение с удовольствием. Или вы, может быть, передумали?

– Слава богу, нет еще. Но, видите ли, хоть я человек и очень ничтожный, но есть два существа, которые стали бы тревожиться о моем отсутствии, если бы я не вернулся в известный час домой. Два существа эти – женщина и собака.

– Так ступайте и успокойте их, а я подожду вас здесь.

– Что это? Вы отказываетесь войти ко мне из скромности? В таком случае вы ошибаетесь. Я принадлежу к числу тех людей, которые ничего не скрывают и которые, тем не менее, остаются таинственными при полной силе солнечного света. Ведь еще Талейран сказал, что дипломат вернее всего обманет своих противников, если скажет им правду. Я именно такой дипломат, с той только разницей, что мне некого обманывать, потому что мною никто не интересуется.

– В таком случае я скажу, как говорят итальянцы, – «Permesso!» – проговорил Жан Робер, которому ужасно хотелось войти в дом странного комиссионера с улицы Фер.

Дверь отворилась, и молодые люди очутились в галерее.

– Постойте, я посвечу, – сказал Сальватор.

Он вынул из кармана спички и только хотел зажечь одну из них, как наверху лестницы появился свет.

Чей-то мягкий звучный голос проговорил:

– Это ты, Сальватор?

– Да, я, – отвечал молодой человек. – Теперь сами увидите, что не я обманул вас, – прибавил он, оборачиваясь. – Вы увидите женщину и собаку.

Собака явилась первая. Услышав голос хозяина, она слетела с лестницы, как ураган.

Остановившись перед хозяином, она поставила свои передние лапы ему на плечи и, прижавшись головою к его щеке, стала радостно лаять и взвизгивать.

– Ну, ну, хорошо, хорошо, Роланд, пусти меня, – ласково отпихнул ее Сальватор. – Видишь, твоя хозяйка Фражола хочет мне что-то сказать.

Но вдруг собака заметила Жана Робера, продвинула морду через плечо Сальватора и зарычала не то злобно, не то вопросительно.

– Это друг, друг, Роланд, не дури! – сказал ей Сальватор.

Он поцеловал собаку в ее черную косматую голову и, оттолкнув еще раз, прибавил:

– Ну, довольно, пусти!

Роланд посторонился, пропустил мимо себя и Жана Робера, мимоходом обнюхал его, лизнул ему руку и пошел сзади него.

Жан Робер тоже оглядел его. То был великолепный сенбернар. Стоя на задних лапах, он был футов пяти с половиной ростом, а цветом шерсти напоминал льва.

Поднявшись с нижнего этажа на второй, Жан Робер сосредоточил свое внимание на Фражоле.

Это была женщина лет двадцати. Роскошные белокурые волосы ее обрамляли бледное, кроткое лицо, сквозь чрезвычайно нежную кожу которого просвечивал румянец. Свеча в хрустальном подсвечнике, которую она держала в руках, освещала ее большие синие глаза и прекрасные улыбающиеся и полуоткрытые губы, между которыми блестел ряд жемчужных зубов.

Под правым глазом у нее было родимое пятнышко, в известное время года принимавшее цвет земляники. Вероятно, за него и назвали ее поэтическим именем, поразившим Жана Робера.

Появление незнакомца сначала встревожило и ее, как Роланда, но после слов Сальватора – «Это друг», она тоже успокоилась.

Когда он поравнялся с нею, она несколько нагнулась вперед, и он нежно и почтительно поцеловал ее в лоб.

– Друг моего друга – друг и мне! – сказала она, обращаясь к Жану Роберу – милости просим.

В одной руке она продолжала держать свечу, другой обняла шею Сальватора и так вошла в комнату.

Жан Робер пошел за ними.

Но войдя в небольшой зал, служивший, по-видимому, столовой, он скромно остановился.

– Надеюсь, что ты до сих пор не легла не из-за беспокойства, дитя мое, – сказал Сальватор, – а то я, право, не простил бы себе этого.

Он произнес это с оттенком отеческой нежности.

– Нет, – кротко ответила девушка, – но я получила письмо от подруги, о которой иногда рассказывала тебе.

– От какой же именно? – спросил Сальватор. – Ты часто рассказываешь мне о трех.

– Можешь прибавить еще одну. У меня их четыре.

– Верно! Но о которой же говоришь ты теперь?

– О Кармелите.

– С ней случилось какое-нибудь несчастье?

– Да, мне кажется. Мы хотели встретиться завтра во время обедни в Нотр-Дам: она, Лидия, Регина и я, как делаем это каждый год, и вдруг она почему-то назначает нам свидание в семь часов утра.

– Где же это?

Фражола улыбнулась.

– Она просит сохранить это в секрете.

– Ну и храни его, мой прелестный ангел. Ты ведь знаешь мое мнение насчет всяких тайн. Это своего рода святая святых.

Говоря эти слова, Сальватор обернулся к Роберу.

– Через минуту я буду к вашим услугам, – сказал он. – Знаете вы Неаполь?

– Нет. Но года через два собираюсь туда съездить.

– Ну, так займитесь обзором этой столовой. Это очень точная копия со столовой в доме поэта в Помпее. А когда окончите осмотр, побеседуйте с Роландом.

Говоря это, Сальватор вошел с Фражолой в соседнюю комнату и закрыл за собой двери.

X. Беседа поэта с собакой

Оставшись один, Жан Робер взял свечу и подошел к стене, а Роланд со вздохом удовольствия опустился на толстый ковер, разостланный у той двери, в которой исчезли хозяева, и, по-видимому, бывший его всегдашней постелью.

Несколько минут Жан Робер смотрел на стену и не видел ничего, потому что глаза его были устремлены как бы внутрь, и воспоминания точно заслонили от него то, на что он смотрел.

Перед ним стоял образ девушки, наклонившейся со свечой в руках над темной лестницей, ее золотистые волосы, ее прекрасные глаза, в которых светилось небо даже тогда, когда неба не было видно, ее тонкая, почти прозрачная кожа, подобная лепестку чайной розы, ее грация, которую придает некоторым людям и животным несколько излишне длинная шея. Между людьми примером этой грации служит Рафаэль, между животными – лебедь.

Все в ней казалось ему необыкновенным, даже это родимое пятнышко под глазом, за которое, вероятно, Сальватор дал ей имя Фражола, из которого так легко складывалось сладкозвучное уменьшительное – Фражолетта.

Затем имя «Регина», которое произнесла девушка, вызвало в воображении Жана Робера воспоминание об аристократке, которая, разумеется, не могла иметь ничего общего со скромным мирком, с которым и он столкнулся лишь на мгновение, но который, тем не менее, тотчас заставил зазвучать чуткие струны его поэтической души.

Но мало-помалу завеса воспоминаний начала разрушаться, и он, как сквозь туман, увидел картины, изображенные на стене.

Артистическое чутье брало верх над мечтательностью; воображение отступало перед действительностью. Перед Жаном Робером был образец поразительно точной копии с декоративной живописи древности.

Четыре главные части стены составляли рамы, окруженные кессонами. В каждой раме было по пейзажу, который виднелся как бы сквозь коллонаду перистиля или из окна комнаты.

Кессоны представляли все те фантастические фигуры, которые снова вызвала к жизни археология, – часы дня и ночи, пляшущих стрекоз, правящих двумя улитками, запряженными в колесницу, голубков, пьющих из одной вазы.

Все это было скопировано с поразительной точностью и верностью колорита.

Присутствие таких вещей в доме комиссионера могло бы удивить Жана Робера, если бы и сам Сальватор со всем, что его сколько-нибудь касалось, не был для него предметом беспрерывного удивления.

Он задумчиво поставил свечу на круглый стол, занимавший посреди столовой место не более шести футов в окружности, и сел на ближайший стул.

Взор его бессознательно скользил некоторое время по различным частям обстановки и наконец остановился на собаке.

Ему припомнились слова Сальватора:

– Когда окончите осматривать столовую, побеседуй те с Роландом.

Жан Робер улыбнулся.

Эти слова, которые любой другой мог бы принять за грубую шутку, показались ему совершенно естественным советом и внушили ему еще большую симпатию к новому знакомому.

Жан Робер со своим чистым, нежным и добрым сердцем не допускал мысли, чтобы Бог наградил душою толь ко человека. Он, как восточный поэт или индийский бра мин, склонен был думать, что животное тоже имеет душу, но будто уснувшую или заколдованную. Часто он воображал себе, как при сотворении мира появлению человека предшествовало создание младших его братьев: зверей и даже растений, и ему казалось, что именно эти прежде явившиеся младшие братья и были наставниками и воспитателями. Ему думалось, что они своим, уже окрепшим инстинктом вели еще шаткий разум человека и что с на шей стороны теперь несправедливо презирать их.

– Побеседуйте с Роландом.

Он оторвался от своих размышлений и окликнул со баку.

При звуке своего имени, произнесенного с привычной охотничьей интонацией, Роланд, который лежал, про тянув морду вдоль лап, поднял голову.

Жан Робер позвал его еще раз и хлопнул себя по колену.

Роланд поднялся на передние лапы и сел в позе сфинкса.

Жан Робер окликнул его в третий раз.

Роланд встал, подошел к нему, положил свою голову к нему на колени и дружески взглянул на него.

– Что, милый? – ласково спросил поэт.

Роланд провизжал не то жалобно, не то дружественно.

– Ага! Кажется, твой хозяин Сальватор сказал правду! Мне сдается, что мы поймем друг друга.

При имени Сальватора пес коротко пролаял с видимым удовольствием и оглянулся на дверь.

– Да, да, он там, в той комнате, с твоей хозяйкой. Верно? Так ведь?

Роланд подошел к двери, приложил морду к щели, образовавшейся между нижним ее краем и полом, и шумливо втянул в себя воздух, потом вернулся к Жану Роберу, положил ему свою голову опять на колени и закрыл свои умные, почти человеческие глаза.

– Ну-ка, посмотрим, кто такие были твои родители, – сказал Робер. – Дай-ка сюда лапу.

Пес поднял лапу и с удивительной осторожностью опустил ее в руку поэта.

Тот раздвинул и пристально осмотрел его пальцы.

– Ну, да, я так и думал, – заметил он. – Ну, а лет тебе сколько?

Он поднял губу Роланда, под которой оказалось два ряда страшных, белых, как слоновая кость, зубов; но в глубине пасти челюсти уже заметно ослабли.

– Так! – сказал Робер. – Мы с тобой, Роланд, уже не первой молодости. Если бы мы были дамами, то уже лет десять скрывали бы свои года.

Пес сидел перед ним невозмутимо. Ему, очевидно, было совершенно безразлично, знал ли Жан Робер его настоящий возраст или нет, а тот продолжал свой бесцеремонный осмотр, силясь найти подробность, которая более заинтересовала бы самого его косматого собеседника.

Через несколько минут он напал именно на то, что искал.

Шерсть у Роланда напоминала львиную и только на животе была несколько длиннее и курчавее. Но на правом боку Жан Робер заметил между четвертым и пятым ребром белый клочок.

– Что ж это у тебя такое, мой бедный Роланд? – спросил он, нажимая на эту точку пальцем.

Роланд слегка взвыл.

– Эге! Это рана! – проговорил Робер.

Он знал, что возле ран или на рубцах, которые от них остаются, окрашивающие шерсть масла теряют свою силу и что на конских заводах, пользуясь этим обстоятельствам, делают лошадям белые звездочки на лбах, прикладывая к ним раскаленное железо.

Но у собаки была скорее рана, чем ожог, потому что под пальцем складки шрама выступали довольно чувствительно.

Жан Робер принялся внимательно осматривать другой бок.

Там оказался точно такой же след, с той только разницей, что он приходился несколько ниже.

Робер и его нажал пальцем, а Роланд взвизгнул на этот раз несколько сильнее прежнего. Рана была, как оказалось, сквозная.

– А, мой милый! – вскричал поэт, – значит, ты воевал, как и твой великий тезка.

Роланд поднял голову и пролаял так грозно, что Робер невольно вздрогнул.

Этот ответ добродушного пса заставил Сальватора выйти из спальни.

– Что у вас тут случилось? – спросил он.

– Ничего особенного… Вы посоветовали мне побеседовать с ним, – ответил Жан Робер, смеясь. – Я стал расспрашивать о его истории, и он только что собрался мне рассказать ее.

– Ну, и что же рассказал он вам? Это в самом деле становится любопытно. Нужно же узнать о нем, наконец, правду.

– Да зачем же стал бы он лгать? – возразил Жан Робер. – Ведь он не человек.

– Тем больше основания, чтобы вы повторили мне ваш разговор! – вскричал Сальватор с нетерпением, в ко тором слышалась и тревога.

– Извольте. Вот вам наш разговор с Роландом слово в слово: я спросил его, чей он сын. От ответил мне, что он помесь сенбернара с ньюфаундлендом. Я спросил, сколь ко ему лет, он ответил – девять или десять. Я спросил, что значат белые пятна у него на боках; он ответил, что это след пули, которая переломила ему ребро и вышла сквозь левый бок.

– Все совершенно верно! – подтвердил Сальватор.

– И доказывает вам, что я наблюдатель, достойный ваших уроков.

– Это доказывает, по-моему, просто только то, что вы охотник, а следовательно, по перепонкам, которые есть между пальцами у Роланда, и по его шерсти вам нетрудно было узнать, что он помесь водолаза с горной собакой. Вы посмотрели ему в зубы и по цвету десен увидели, что он уже не молод. Вы пощупали два пятна у него на боках и по неровностям на коже и по вогнутости кости узнали, что пуля вошла через правый бок, а вышла через левый. Верно я вас понял?

– До того верно, что я чувствую себя уничтоженным.

– А больше этого он не сказал вам ничего?

– Вы вошли именно в тот момент, когда он сказал мне, что помнит свою рану и при случае, наверно, узнает и того, кто ее нанес ему. Рассказать же мне все остальное, я попрошу уже вас.

– К сожалению, я и сам знаю не больше вашего.

– Неужели?!

– Да. Лет пять тому назад я охотился в окрестностях Парижа…

– Охотились в окрестностях Парижа?!

– То есть, вернее, браконьерствовал… Ведь комиссионерам прав на охоту не полагается. Я нашел этого пса в канаве, он был прострелен навылет, лежал весь в крови и едва дышал. Красота его меня просто поразила. Мне стало жаль его. Я донес его до ручья и обмыл ему рану водой с водкой. От этого он точно ожил. Мне подумалось, что если хозяин решился оставить его в таком положении, то значит, не особенно дорожил им, и мне захотелось взять его себе. Мимо проезжала телега на рынок, я уложил его на нее и отвез домой. С того же вечера я стал лечить его так, как лечили у нас в Валь-де-Грасе раненых людей; мне удалось его вылечить, и вот и все, что я сам знаю о Роланде. Впрочем, нет, виноват, я забыл прибавить, что с тех пор он относится ко мне с беспредельной преданностью и готов дать убить себя за людей, которые мне дороги. Так ведь, Роланд?

При этом обращении пес весело залаял и опять оперся передними лапами на плечи хозяина.

– Ну, хорошо, хорошо! – сказал Сальватор. – Ты у меня хороший, честный пес! Я это знаю, знаю! А теперь лапы долой!

Роланд покорно опустился на пол, отошел и улегся на прежнее место вдоль дверей.

– Хотите отправиться со мной сейчас же? – спросил Сальватор, обращаясь к Жану Роберу.

– С радостью! Хотя, право, я боюсь стеснить вас.

– Это чем?

– Мадемуазель Фражола хотела идти куда-то сегодня утром, и, стало быть, вам нужно проводить ее.

– Нет! Ведь вы же сами слышали, что она не может даже сказать мне, куда идет.

– И вы не боитесь так отпускать ее совершенно одну, да еще в такие места, которых она не хочет даже назвать? – смеясь, спросил Жан Робер.

– Дорогой поэт, знайте, что там, где нет доверия, нет и любви. Я люблю Фражолу всеми силами моего сердца и, кажется, скорее заподозрю мою родную мать, чем ее.

– Прекрасно, но для молодой девушки вообще опасно выезжать так рано за город с одним только кучером.

– Совершенно верно, но ведь с нею будет Роланд, а под его защитой я отпущу ее одну хоть на край света.

– Вот это другое дело.

Жан Робер не без некоторого щегольства закутался в свой плащ.

– Ах, да, кстати, – сказал он. – Мне показалось, что мадемуазель Фражола упомянула имя Регины.

– Да.

– Это имя необыкновенное. Я знал дочь маршала Ламот Гудана. Ее тоже звали так.

– Да это она и есть подруга Фражолы… Отправимся.

Жан Робер молча пошел за своим проводником.

Этот человек удивлял его все больше и больше.

XI. Душа и тело

В те несколько минут, которые Сальватор провел в спальне, он полностью переоделся.

Теперь вместо оригинального и изящного черного бархатного костюма на нем был белый косматый казакин, пестрый жилет, застегнутый доверху, и темные панталоны. В этом костюме невозможно было бы определить, к какому классу он принадлежал. Это можно было узнать по тому, как он надевал шляпу: если он надвигал ее на ухо, то казался принарядившимся ремесленником, а если надевал ее прямо, то имел вид небрежно одетого светского человека.

Жан Робер, пристально наблюдавший за всем, за метил и этот тонкий оттенок.

– Куда хотите вы отправиться? – спросил Сальватор, выходя на улицу и запирая дверь своего дома.

– Куда вы полагаете лучше. Ведь вы обещали быть моим проводником сегодняшней ночью.

– Так поступим же, как поступали древние, – ответил Сальватор, – бросим перо по ветру и, в которую сторону он отнесет его, туда мы и направимся.

Сальватор вырвал листок из своей записной книжки и подбросил его на воздух. Ветер подхватил его и понес в сторону улицы Пупе.

Следуя за ним, друзья дошли до улицы Ла-Гарп.

Здесь они бросили вторую бумажку, и она привела их к улице Сен-Жак.

Они шли, сами не зная куда, полагаясь на случайность, без цели, без направления, обмениваясь мыслями и впечатлениями еще свежих и сильных душ.

Жан Робер несколько раз пытался проникнуть в тай ну жизни странного молодого человека, но Сальватор каждый раз ловко увертывался от него, как лисица увертывается на охоте от преследующей ее гончей.

Наконец, когда Жан Робер поставил свой вопрос прямо, он сказал ему:

– Ведь мы вышли с вами искать роман, – не правда ли? А то, до чего вы доискиваетесь теперь, есть роман уже оконченный. Если бы я уступил вашей просьбе, то это значило бы, что я веду вас назад. Так лучше пойдемте вперед.

Жан Робер понял, что он твердо решил остаться неизвестным, и перестал настаивать.

Кроме того, мысли их приняли скоро другое направление, благодаря одной случайности.

Несколько мужчин и женщин толпились около какого-то человека, лежавшего на мостовой.

– Он пьян! – говорили одни.

– Нет, он умирает! – возражали другие.

Человек продолжал хрипеть.

Сальватор растолкал толпу, опустился возле него на колени, приподнял его голову, заглянул ему в лицо и, обращаясь к Жану Роберу, сказал:

– Это Варфоломей Лелон. У него прилив крови к мозгу, и если я сейчас же не пущу ему кровь, то он умрет. Здесь должна быть где-то аптека, сходите туда. Аптекари должны вставать в любое время.

Жан Робер осмотрелся. Сами того не замечая, они дошли до середины предместья Сен-Жак и были невдалеке от больницы Кошен.

Напротив госпиталя красовалась вывеска:

Аптека Луи Рено.

До имени аптекаря ему, впрочем, не было никакого дела, – лишь бы он поскорее открыл. Он громко и сильно постучался.

Минут через пять дверь со скрипом отворилась, и в амбразуре появилась фигура Луи Рено в ночном бумажном колпаке.

Он спросил Жана Робера, что ему нужно.

– Приготовьте таз и перевязок, – ответил тот. – Там на улице лежит человек, которому грозит удар. Ему необходимо пустить кровь.

В это время внесли больного, который был совершенно без сознания.

– А есть с вами доктор? – спросил Луи Рено. – Я пускать кровь не умею, и вообще, я, скорее, травник, чем аптекарь.

– Об этом не беспокойтесь, – возразил Сальватор. – Я учился хирургии и сделаю все, что будет нужно.

– Да у меня и ланцетов нет.

– У меня мой футляр с собою.

Толпа мало-помалу заполнила аптеку.

– Господа, хотите вы быть полезны этому человеку? – спросил Сальватор.

– Известное дело – хотим, господин Сальватор, – отвечали зрители, протягивая руки.

– Тогда у меня к вам просьба: пока я стану пускать ему кровь, сходите в больницу, достучитесь там и предупредите, что сейчас принесут больного.

Трое или четверо из толпы ушли с человеком, с которым разговаривал Сальватор.

Между тем остальные с помощью аптекаря развязали галстук бедного Жана Быка, сняли с него казакин и стащили с одной руки рукав рубашки.

Жилы на шее были до того напряжены, что казалось, они вот-вот лопнут.

– Нужно перевязать руку? – спросил Жан Робер.

– А есть готовые перевязки? – обратился Сальватор к аптекарю.

– Пойду поищу, – ответил Луи Рено.

– Сожмите руку покрепче над локтем, мосье Робер, – сказал Сальватор. – Я надеюсь, что и этого будет достаточно.

Робер нагнулся и сделал то, что ему поручили. Один из толпы взял руку за кисть, другой держал таз, третий – лампу.

– Смотрите, не потеряйте из виду артерию, – про говорил Жан Робер с тревогой.

– О! Не беспокойтесь! – ответил Сальватор. – Мне не раз приходилось пускать кровь по ночам при одном свете луны или уличного фонаря. Эти вещи очень часто случаются с бедняками, особенно, когда они выходят из кабаков.

Он еще не договорил, как прикоснулся к руке Жана Быка ланцетом, и из нее хлынула кровь.

– Черт возьми! – продолжал он, покачивая голо вой, – чуть-чуть не опоздал!

Всю операцию он произвел с быстротой и ловкостью привычного практика.

Жан Бык вздохнул.

– Скажите мне, когда крови выйдет достаточно, – проговорил возвратившийся аптекарь.

– У него ее можно выпустить сколько хочешь, не жалея, – ответил Сальватор. – Он на малокровие пожаловаться не может. Оставьте, оставьте, пусть течет.

Когда крови натекло около двух тазов, Жан открыл глаза.

Поначалу взгляд его был мутным и как бы бессознательным, но затем глаза его мало-помалу прояснились и уставились на хирурга-любителя.

– А! Господин Сальватор! – проговорил он. – Это хорошо! Бог мне свидетель, я рад вас видеть.

– Тем лучше, тем лучше, мой милый! – ответил молодой человек. – И я тоже рад вас видеть! А ведь чуть было не лишился я этого удовольствия навсегда.

– Гм! Значит, это вы пустили мне кровь? – спросил Жан, все больше и больше приходя в себя.

– Да, да, я, – говорил Сальватор, тщательно выти рая ланцет и укладывая его обратно в футляр.

– Значит, вы не хотели, чтобы я умер?

– Я? Да с чего же бы мне этого хотеть?

– Когда вы меня сбросили с лестницы, я думал, что это всегда делают, чтобы убить человека.

– Полноте! Вы просто с ума сошли!

– Нет, я очень хорошо понимаю, что можно убить человека, когда он вас взбесит, а я вас взбесил тем, что не хотел открыть окно. А только вы сами рассудите, если я сам требовал, чтобы его заперли, то как же было мне идти самому же и отпирать его, хоть вы мне это приказали? Ведь это ж значило бы осрамиться в моих собственных глазах! А эти фертики еще стоят да смеются!

– Один из этих франтиков помог мне спасти вас от смерти, Варфоломей. Из этого вы видите, что и они вам зла не хотели.

Жан Бык повернул голову, взглянул на Жана Робера и улыбнулся.

– А ведь и в самом деле! – вскричал он.

Жан Робер протянул ему руку.

– Ну, полно, забудем ссору! – сказал он добро душно.

– О! Я человек не злопамятный! – ответил Варфоломей, – и если вы сами протягиваете мне руку…

– Да я и раньше с этого бы начал, – ответил поэт, – но признайтесь, что вы сами этого не хотели.

– Это правда! – согласился Варфоломей, хмуря брови. – Глупы мы, по правде сказать! Накликать на себя вот этакую беду из-за того, что женщина… Да вы только поймите, господин Сальватор, ведь она опять вернулась от Бобино с этим капельным уродом. А я все-таки не могу расколотить его вдребезги, и он этим пользуется!.. О, она знает, эта несчастная, что делает, если не хочет взять человека!..

– Полно, полно, успокойтесь, Варфоломей.

– Да, вам это легко говорить. Вы живете с ангелом, господин Сальватор! Вы этого и сто́ите, потому что толь ко затем и живете, чтобы делать добро другим, а чтобы сделать вам зло, надо быть настоящим извергом!.. Ну, да и про себя скажу, я хоть и стар, а отец я хороший и вовсе не заслуживаю, чтобы у меня отнимали мою девочку. Вот уже целых три дня я, как сумасшедший, разыскиваю своего ребенка. Она, наверное, запрятала ее где-нибудь у своей мошенницы-матери… а ведь к той не пойдешь да не обыщешь! Она вон что теперь при думала: как только меня увидит, так и принимается кричать благим матом, что ее хотят убить! До того ведь дело дошло, что я из-за нее уже две ночи в зале Сен-Мортен ночевал. Ну, да это-то еще бог бы с ним, я не прочь проночевать так хоть пять, хоть десять ночей, лишь бы опять увидеть мою девочку!.. Ведь истинный она херувимчик!.. В Ива́нов день два годочка исполнится.

И колосс заплакал, как женщина.

– Ну, и что я вам говорил? – спросил Сальватор, обращаясь к Жану Роберу, который с удивлением следил за всей этой странной сценой.

– Да, правда! – ответил он.

– Ну, слушай, Варфоломей, тебе отдадут твою дочку, – сказал Сальватор больному.

– Вы их заставите, господин Сальватор?

– Обещаю тебе это.

– Ну, да, да!.. Простите!.. Я совсем одурел!.. Ведь уж если вы сказали, то так тому и быть! Ах, сделайте это, господин Сальватор… сделайте. Тогда, вот ей-богу же, я не заставлю вас больше трудиться кидать меня с лестницы. Тогда вы только скажите мне: «Жан Бык, кинься с лестницы» – я сейчас и кинусь.

– Господин Сальватор, – сказал, входя в аптеку, человек, который ходил в больницу, – там все готово, от крыто.

– Это уж не для меня ли? – спросил Варфоломей.

– Что ж? Разве это тебе не нравится? – сказал Сальватор.

– Нет. Я туда не пойду.

– То есть как же это?

– Я не люблю больниц. Они годятся только для всякой дряни да для нищих, а я, слава богу, еще достаточно богат, чтобы лечиться на свой счет и лежать в своем углу.

– Все это очень хорошо, только у тебя не станут так хорошо ухаживать. Дома ты и поешь не вовремя, и выйдешь некстати; ну, а если человек дома так хорошо угостит себя раза три или четыре, да потом попадает в больницу, уже поневоле и не выходит оттуда никогда. Полно, не дурачься, Варфоломей.

– Нет, не хочу я в больницу! Как хотите, не пойду!

– Ну, хорошо, тогда отправляйся домой и ищи свою дочку, как знаешь. Ты мне надоел, наконец!

– Господин Сальватор, я пойду туда, куда вы прикажете!.. Где эта больница, господин Сальватор? Я туда с радостью!.. Ну, ну… где ж она?

– Вот так-то лучше, Варфоломей.

– Ну, а вы ведь возьмете у нее мою маленькую Фифиночку?

– Обещаю тебе, что не пройдет трех дней и ты узнаешь, где она.

– Ах ты, господи! А что я стану делать в эти три дня?

– Ты будешь лежать спокойно.

– Ну, а раньше-то, пораньше разве нельзя узнать о ней, господин Сальватор?

– Будет сделано все, что возможно. А теперь ступай, с богом.

– Иду, иду, господин Сальватор! Вишь ты, ведь как смешно! Ноги точно не мои… Не слушаются!

Сальватор махнул рукой. Двое мужчин подошли к Варфоломею и подхватили его.

– Ну вот, ну вот я и ушел, господин Сальватор, – слабым, разбитым голосом лепетал великан. – А вы не за будьте, что дня через три обещали известить меня, где моя девочка.

Дойдя до противоположной стороны улицы, до дверей больницы, которые должны были закрыться за ним, он еще раз крикнул:

– Так не забудьте же мою Фифиночку, господин Сальватор.

– Ваша правда, – проговорил Жан Робер. – Людей следует наблюдать не в кабаке.

XII. Во дворе аптекаря

Операция кровопускания была закончена, больной от правлен в больницу, и молодым людям оставалось толь ко уйти, утешая себя мыслью, что если бы им не пришла фантазия бродить по улицам Парижа в три часа ночи, то умер бы человек, которому предстояло, может быть, прожить еще тридцать или сорок лет на свете.

Но, прежде чем уйти, Сальватор попросил у аптекаря таз и воды, чтобы вымыть свои испачканные кровью руки.

Вода, которую ему подали, была обыкновенная; но таз представлял в аптекарском обиходе своего рода ред кость. Тот, в который Сальватор выпустил кровь Жана Быка, оказался единственным, а хирург-дилетант настаивал, чтобы кровь эту непременно сохранили и показали доктору, который станет лечить больного.

Аптекарь огляделся вокруг и сказал:

– Черт возьми! Если вы хотите вымыть себе руки, так ступайте во двор и вымойтесь под краном… Там и воды больше.

Сальватор беспрекословно согласился. Несколько капель крови попало и на руки Жана Робера, а потому и он пошел за ним.

Но на пороге двора оба остановились.

Среди тишины прекрасной лунной ночи до них доносились откуда-то волшебные звуки музыки.

Откуда лились они? Рядом со двором высилась мрачная каменная стена монастыря. Может быть, то был западный ветер, который, проникая под своды храма, выносил оттуда сладкие и стройные звуки орга́на и услаждал ими слух редких прохожих улицы Сен-Жак.

Уж не сама ли святая Сесилия слетела с небес, чтобы ознаменовать в святой обители наступление Великого Поста? Или то были души юных послушниц, умерших в ангельском возрасте, которые возносились к небесам под звуки райских арф?

Действительно, мелодия, доносившаяся до слуха молодых наблюдателей, не походила ни на оперную арию, ни на песни юного музыканта, возвращающегося с маскарада. То был не то хвалебный гимн, не то песнь покаяния, а вернее, отрывок какой-то древнебиблейской духовной пьесы. То была песнь Рахили, оплакивающей сынов своих, павших в Риме, и не желающей внимать утешениям, потому что они погибли.

Если бы человеку, обладающему чутьем и пониманием, предложили дать этим звукам названье, он, наверное, не задумываясь назвал бы их «Покорностью». Однако ни одно название не выразило бы этого в полной мере. Но, так или иначе, они в высшей степени располагали слушателя в пользу музыканта.

Можно было поручиться, что он был так же грустен и кроток, как его музыка, и обоим молодым людям это пришло в голову в один и тот же момент.

Они начали с того, что сделали то, зачем пришли: вымыли руки, а затем решились во что бы то ни стало отыскать таинственного и талантливого музыканта.

Когда они умылись, аптекарь подал им полотенце, а Жан Робер дал ему в награду пять франков.

За эту цену Луи Рено согласился бы, чтобы его будили ночью хоть через каждый час.

Он рассыпался в благодарностях.

Жан Робер попросил у него позволения остаться во дворе еще несколько минут, чтобы дослушать этот жалобный мотив, который развивался с неистощимостью вдохновенной импровизации.

– Да, оставайтесь, сколько вам угодно! – ответил аптекарь.

– Но вы-то сами? – спросил Жан Робер.

– О! Меня это ничуть не стесняет! Я запру дверь и улягусь спать.

– Ну, а мы-то? Как же мы потом выйдем?

– Калитка на улицу запирается только на задвижку и щеколду. Вам только стоит поднять щеколду – и вы на улице.

– А кто же запрет за нами?

– Это калитку-то? О! Хотелось бы мне иметь столько тысяч доходу, сколько раз она остается незапертой!

– В таком случае все обстоит благополучно.

– Да, да, да! – подтвердил аптекарь в восторге.

Он вошел в дом, запер за собой дверь и предоставил молодым людям полную свободу.

Между тем Сальватор подошел к одному из окон нижнего этажа, сквозь ставни которого пробивался свет.

Волшебно-грустные звуки слышались именно оттуда.

Сальватор потянул ставни к себе, оказалось, что они не заперты изнутри и легко отворяются.

Оконные занавеси были спущены, но сквозь оставшуюся между ними щель виднелась внутренность комнаты, посреди которой на довольно высоком табурете сидел молодой человек и играл на виолончели.

Перед ним на пюпитре лежала раскрытая нотная тетрадь, но он не смотрел в нее и даже, по-видимому, сам не сознавал того, что играет. Во всей фигуре его сказывалось состояние духа человека, глубоко ушедшего в свои мысли. Рука его бессознательно водила смычком, но мысли были, очевидно, далеко.

Казалось, в сердце его происходила тяжелая душевная борьба – борьба боли со страданием. Временами чело его омрачалось, и он продолжал извлекать из инструмента самые жалобные звуки. Вдруг виолончель, как человек, терзаемый агонией, издала ужасный, раздирающий душу крик, и смычок выпал из его рук. Он плакал.

Две крупные слезы сбежали по его щекам.

Музыкант достал платок, отер глаза, снова положил его в карман, нагнулся, поднял смычок, положил его на струны и опять заиграл именно с того места, на котором оборвал мелодию.

Сердце было побеждено, а дух величаво возносился над личным страданием.

– Вот вам роман, который вы искали, дорогой поэт, он в этом бедном доме, в этом страждущем человеке и рыдающей виолончели.

– А вы знаете этого человека?

– Я? Нисколько! – ответил Сальватор. – Я никогда не видел его и даже не знаю, как его зовут. Но мне вовсе и не нужно знать его для того, чтобы сказать вам, что в нем олицетворяется одна из самых мрачных страниц истории человеческого сердца. Человек, который утирает слезы и снова берется за дело с такой простотой, наверно, сильный. Я могу в этом поклясться! А для того, чтобы такой человек заплакал, необходимо, чтобы страдание было невыносимо. Хотите? Войдем и попросим его рассказать нам, что его мучит.

– Послушайте! Да ведь это же просто невозможно! – вскричал Жан Робер, останавливая его.

– Напротив, я нахожу это больше чем возможным, – ответил Сальватор, подходя к двери и отыскивая молоток.

– И вы думаете, – продолжал Жан Робер, еще раз останавливая его, – вы думаете, что он расскажет о своем горе каждому, кому вздумается о нем расспрашивать?

– Во-первых, мы не «каждые», мосье Робер… Мы…

Сальватор остановился. Жан Робер обрадовался, рассчитывая услышать такое, что дало бы ему возможность узнать что-нибудь о прошедшей жизни своего таинственного товарища.

– Мы философы, – закончил Сальватор.

– Ах, да, философы!.. – повторил несколько растерявшийся Робер.

– Кроме того, – продолжал Сальватор, – мы не похожи ни на пьяных бакалавров, ни на расшалившихся студентов, ни на сплетничающих буржуа. Звание порядочных людей у нас на лбах написано. Не знаю, какое впечатление произвел я на вас, но я вполне уверен, что каждый, кто только увидит вас, хотя бы даже впервые, так же охотно сообщит вам свою тайну, как я протягиваю вам руку.

И он пожал руку Жана Робера, точно выдавая ему диплом порядочности.

– Итак, пойдем смело, – продолжал он. – Все люди – братья и обязаны помогать друг другу. Все горести – сестры и должны сочувствовать одна другой.

Эти последние слова он произнес с глубокой грустью.

– Ну, если хотите, то войдем, – сказал Жан Робер.

– Как неуверенно вы это сказали! Разве я недостаточно разбил ваши сомнения?

– Нет, не то… Но я все-таки далеко не так уверен, как вы, что музыкант этот будет доволен нашим приходом.

– Он страдает, а следовательно, у него есть потребность жаловаться, – наставительным тоном произнес Сальватор. – И мы будем для него посланниками божьими. Человеку, доведенному до отчаяния, терять уже нечего, и, делясь своим горем, он может только выиграть. Говоря откровенно, теперь меня влечет к этому человеку уже не любопытство, а обязанность.

Не дожидаясь ответа Жана Робера и не найдя ни звонка, ни молотка, Сальватор по-масонски постучал три раза в дверь.

Между тем Жан Робер через окно наблюдал за впечатлением, которое это произведет на виолончелиста…

Тот встал, положил смычок на табурет, прислонил инструмент к стене и направился к двери без малейшего признака удивления.

Это спокойствие вполне совпадало с мнением, высказанным Сальватором.

Этот человек или ждал кого-то, или ему было все равно, кто бы ни пришел.

Да, было очевидно, что все дела мира стали ему настолько чужды, что уже ничто не могло удивить его, а поэтому и к приходу ночных посетителей он отнесся без удовольствия, но и без досады.

– С кем имею честь говорить? – спросил он, увидев Сальватора и Жана Робера.

– С незнакомыми вам друзьями вашими, – ответил Сальватор.

Виолончелист, по-видимому, довольствовался этим ответом.

– Войдите, – сказал он, почти не обращая внимания на всю странность этого посещения и данного ему объяснения.

Они пошли за ним. Жан Робер, вошедший последним, запер за собой дверь. Они очутились в той самой ком нате, в которой сидел виолончелист, когда они наблюдали за ним через окно.

Эта комната поражала простотой, которая придавала ей особенную прелесть. Белые стены были безукоризненно чисты, точно в келье монахини, а обстановка – как в спальне молоденькой девушки. Даже странно было видеть в ней молодого человека. Невольно возникала мысль, что за белой кисейной занавеской сладко спит прелест ная девочка, а маленькие букетики роз поставлены в хрустальные стаканы ее нежной ручкой. Очевидно, или виолончелист зашел сюда случайно, или жил здесь с сестрой.

Вся комната производила своей изящной чистотой такое впечатление, что казалось, будто здесь могла жить именно только сестра. Женщины, уже покорившиеся греху, в таких комнатах не живут.

Но все эти впечатления молодых людей объяснялись очень просто. В комнате действительно жил молодой человек, но обустраивала и убирала ее его сестра.

Но почему же тосковал он так в своем веселом уголке?

Виолончелист пригласил их сесть, и они начали с того, что объяснили причину своего прихода.

– Позвольте мне прежде всего предложить вам один вопрос, – начал Сальватор. – Вы, очевидно, огорчены чем-то. Скажите, возможно ли для сил человеческих уничтожить причину вашего горя?

Виолончелист взглянул на него с тем же равнодушием, с каким отпер дверь в три часа ночи, даже не спросив перед тем, кто стучался.

– Нет, – ответил он просто.

– В таком случае нам остается только уйти, – сказал Сальватор. – Но мне все-таки хотелось бы объяснить вам, почему мы позволили себе вас беспокоить. Этот господин, – продолжал он, указывая на Жана Робера, – собирается писать книгу о человеческих страданиях и изучает этот вопрос всегда и везде, где только для этого представляется случай. Войдя во двор этого дома, мы услышали вашу игру, подошли к вашему окну и увидели, что вы плачете.

Молодой человек вздохнул.

Сальватор продолжал:

– Какова бы ни была причина этого горя, слезы ваши глубоко тронули нас обоих, и мы пришли предложить вам наши кошельки, если вы бедны, наши руки, если вы слабы, наши сердца, если вы огорчены.

На глазах виолончелиста опять заблестели слезы, но на этот раз они были вызваны чувством благодарности.

В словах Сальватора, в тоне, которым они были сказаны, наконец, во всем существе этого прекрасного мо лодого человека было столько величия, простоты, глубокой любви к ближнему, что он увлекал окружающих даже против их воли.

Поддаваясь этому обаянию, виолончелист горячо по жал его руки.

– Я одобряю тех людей, которые скрывают свои раны от ближних, – сказал он. – Но показывать их брать ям, значит, научить их, как избежать этих ран. Сядьте, братья, и выслушайте меня.

Молодые люди устроились каждый по-своему. Жан Робер бросился в кресло, а Сальватор остался стоять, прислонясь к стене.

Виолончелист вздохнул, призадумался, потом начал свой рассказ.

XIII. Ученик и его учитель

Этот человек был настолько порядочен и скромен, что, передавая свою историю, умалчивал о многих подробностях, которые, тем не менее, так характерны, что для полного понимания его личности, безусловно, необходимы. Из-за этого мы вынуждены повести его рассказ уже от своего имени, приводя все те факты, упоминать о которых он считал недостойным себя самохвальством.

За семь лет до посещения этой комнаты Сальватором она имела совершенно иной вид.

Вместо белых кисейных занавесок, которые скрывали кровать и придавали алькову вид капеллы, вместо гипсовой статуэтки Богоматери на камине, как бы благословляющей присутствующих своими распростертыми руками, вместо свечей в прекрасных подсвечниках здесь была одна тьма, сырость и запустелость старых мрачных стен, не оклеенных даже обоями.

Единственным украшением этого печального жилища была копия «Меланхолии» Альбрехта Дюрера и висев шее против нее четырехугольное зеркало в простой раме, с двумя усохшими и привязанными крест-накрест ветками. Задняя половина комнаты была скрыта за зеле ной саржевой занавеской, которая была прибита к одной из балок потолка и спускалась до плит, заменявших пол. Не было сомнения, что она скрывала за собою какое-нибудь жалкое, нищенское ложе.

Одним словом, эта комната представляла одно из самых убогих и печальных убежищ в цивилизованном мире. При взгляде на него невольно сжималось сердце, и глаз нигде не находил отрадного предмета. Стены были темны и сыры, потолочные балки безобразно выгнулись под тяжестью, которая давила их уже целых триста лет, воздух был сырой и спертый. Это было нечто среднее между кельей схимника и казематом беснующегося умалишенного.

За исключением старого дубового стола, черной классной доски и старого пюпитра, на котором лежала тол стая нотная тетрадь сочинений Генделя или псалмов Марчелло, да длинной скамейки человек на восемь или десять и одного соломенного стула, комната была совершенно пуста.

Обитателем этого убогого жилища был бедный школьный учитель квартала Св. Якова.

В 1820 году благодаря терпению, трудолюбию и выносливости ему удалось основать в предместье школу.

За жалкие пять франков в месяц, которые ему вы плачивали и то неисправно, он обязывался обучать чтению, письму, закону Божьему и четырем правилам арифметики, но, в сущности, учил гораздо большему.

Он был сын провинциального фермера. С десяти лет его стали посылать в колледж Св. Людовика, и как только он несколько освоился с книгами, его наставники, добросовестно относившиеся к своему делу, признали за ним исключительные дарования и желание учиться.

Один из них был хороший скромный человек, с юным любящим сердцем, который, если бы на него приветливо глянуло солнце, был бы одним из видных столпов своего отечества, и только потому, что неприглядно сложилась судьба, зачах под сырыми стенами провинциального колледжа. Через год после поступления нового ученика он горячо привязался к нему, как отец к своему Вениамину.

Он также тридцать лет тому назад пришел в Париж, потому что родом был тоже из глубокой провинции, и тоже чувствовал себя чужим среди мирка, составляющего колледж. Он был беден, а вокруг него жили и обучались сыновья знатных фамилий и богачей, так что как бы единственным человеческим существом, способным понять его, являлся этот ребенок, так напоминавший ему его собственную судьбу и также часто вздыхавший о зеленеющих лугах отцовской фермы.

Эта общность бедности, талантливости и одиночества скоро внушила учителю глубокую симпатию к ученику, к маленькому Жюстену, как его называли.

Передавая ему первые начала науки, он старался смягчить их сухость и горечь, устранял от него острия шипов и жгучесть крапивы и вообще не щадил труда и изобретательности, чтобы облегчить ему доступ в эту неизвестную и таинственную страну знаний.

Со своей стороны и Жюстенскоро почувствовал в отношении к учителю горячую привязанность почтительного сына.

Как только раздавался звонок на перемену, он запирал свои тетрадки и книги, и потому ли, что у него не было товарища одних с ним лет, или потому, что ему не привились школьные забавы, или же, наконец, потому, что самым симпатичным человеком в этом мире был для него старый профессор, он одним прыжком перескакивал через двор, оказывался в его комнате и между ними начинались самые задушевные разговоры.

Они говорили то об истории, то о мифологии, то о путешествиях, то о творениях древних поэтов или о произведениях современных художников.

В мрачную и сырую комнату вдруг точно врывался веселый солнечный луч, приносящий с собою воспоминание о раздольных полях, об аромате лесов и о стихах Гомера и Виргилия, этих двух великих жрецов природы. Старик восхищался поэзией через природу и заставлял ребенка изучать природу через поэтическое мироощущение великих писателей.

Особенное наслаждение и свободу приносили воскресные дни.

В эти дни можно было долго, без перерыва оставаться вместе, – зимою – в уголке у камина, летом – под зелеными сводами Версальского, Медонского леса или Монморанси.

Этого дня оба ожидали в течение целой недели и заранее обдумывали свои беседы по поводу какого-нибудь вопроса.

В одно из воскресений к старому профессору приезжал один из его друзей, в другое – они вместе пере читывали старое семейное письмо, в третье – толковали о сельской жизни; но, так или иначе, разговор между ними бывал всегда поучительный, интересный и задушевный.

Если иногда, – а это случалось всего два-три раза в году, – учителя приглашали участвовать в какой-нибудь церемонии или на парадный обед к поставщикам или высшим чинам университета, куда ему нельзя было взять с собою и Жюстена, ребенок проводил воскресенье с одним из бедных и одиноких товарищей, которые, однако, поголовно уступали ему в уме и познаниях.

Этот мальчик был почти единственным близким ему человеком в колледже, и сложилось это вовсе не потому, что все остальные сверстники были ему антипатичны. Напротив, он был готов любить их всех, но они сами отталкивали его от себя.

Имущественное неравенство сказывается даже на школьной скамье, и два школьника, расхаживающие обнявшись по двору или саду школы, наверняка или оба богаты, или оба бедны.

Однажды учитель Жюстена высказался перед ним совершенно по-новому.

Он уже давно готовил для него сюрприз, полный неожиданности и глубокой нежности. Комната, в которой жил добрейший старик Мюллер, – так звали профессора – приходилась над лазаретом колледжа. Пол в ней был так тонок, что внизу совершенно явственно слышался каждый его шаг, каждое движение. В доброте своего честного сердца, он старался жить как можно тише и неподвижнее, чтобы не тревожить шумом больных, и из-за этого отказался от единственной страсти, когда-либо волновавшей его сердце, – он боготворил музыку и играл на виолончели с искусством и любовью истинно немецкого виолончелиста.

Но в течение тех трех лет, которые он прожил над лазаретом, что почти совпадало с поступлением Жюстена в колледж, он не прикасался к виолончели и терпеливо, без малейшей жалобы, ожидал, когда ему отведут другую комнату, которую ему обещали уже целых восемнадцать месяцев.

Наконец этот так горячо ожидаемый день наступил.

Трудно передать восторг и удивление Жюстена, когда он, весело войдя в новую квартиру учителя, увидел того с инструментом в руках и услышал звуки печальные и могучие, как жалоба леса.

С этой минуты он не давал покоя Мюллеру, постоянно упрашивая играть ему еще и еще и учить его самого.

Мальчик стал брать эти уроки каждый день и употреблял на это все свое свободное время, которое, впрочем, и прежде было не чем иным, как трудом обучения, скрытым под увлекательной формой задушевной беседы.

Скоро они начали разбирать творения великих мастеров, сравнивать старинных с новейшими, Порпору с Вебером, Баха с Моцартом, Гайдна с Чимарозой, осуждали похитителей чужих творений и в таких разговорах прошли всю историю музыки от начала грегорианского пения до Гюи д’Ареццо, а от него – до наших времен. От музыки они переходили к изучению поэзии и живописи, и, таким образом, учитель, введя юношу сперва в зеленые долины науки, вознес его теперь в лазоревые сферы искусства.

Все эти семена, брошенные в сердце юноши крот кой и умелой рукой, принесли в уединении, в котором жили эти странные друзья, роскошные плоды.

Уединение имеет, между прочим, ту хорошую сторону, что вынуждает человека осознать необъятную пропасть, которая таится в его сердце и которой, затерявшись среди эгоистического общества, он никогда не осознал бы. Одиночество вынуждает человека постоянно сосредоточиваться на себе самом.

В уединении в душе человека складывается совершенно новое отношение к жизни и ее явлениям – дурное становится сносным, хорошее – еще лучшим. В уединении сам Бог беседует с душою человека, а человек обращается мыслью к самому сердцу своего Творца.

Такая жизнь составляла заветную мечту старого учи теля, и она тянулась целых семь лет. Вдруг, однако, налетело несчастье и с беспощадной грубостью оборвало ее тихое, поэтическое течение.

В одно из февральских воскресений 1814 года Жюстену подали письмо, еженедельно приходившее с родины. Оно было запечатано черным сургучом. Адрес на кон верте был написан незнакомым почерком.

Неужели отец и мать умерли?

Если бы кто-нибудь из них остался в живых, то, разумеется, сам известил бы сына о постигшем их не счастье.

Жюстен, дрожа всем телом, распечатал письмо.

Оказалось, что несчастье, постигшее их семью, превосходило все, что могла изобрести его встревоженная дурным предчувствием фантазия.

Казаки разграбили их запасы, истоптали посевы, со жгли ферму. Мать бросилась спасать крепко спавшую дочь и опалила себе глаза. Она ослепла.

Но отец? Почему же не мог он написать сыну? То был старый республиканский солдат. Увидя весь ужас своего несчастья, он потерял голову, схватил ружье и принялся охотиться за казаками, как за дичью. Он убил девятерых. Но в тот момент, когда он целил уже в десятого, его окружили и сразу грянуло двенадцать выстрелов. Две пули попали в грудь навылет, третья размозжила ему голову. Он умер на месте.

Учитель искренне разделил горе своего любимца, и слезы старика смешивались со слезами юноши. Но слезы и огорчение делу не помогают, а Жюстену нужно было действовать.

Он решился ехать на родину, обнял своего второго отца, давшего ему жизнь духовную, и отправился.

XIV. Школа выживания

Отец убит, мать ослепла, сестра была еще слишком мала, чтобы зарабатывать себе пропитание; дом сгорел, урожай погиб. Что оставалось делать юноше, которому только что исполнилось шестнадцать лет?

Тотчас по приезде на родину он написал обо всем этом учителю, прося его совета.

Мюллер считал, что для Жюстена лучше всего возвратиться в Париж, так как в столице легче найти заработок. Кроме того, он и сам может здесь сделать для сирот гораздо больше.

Добряк-учитель был беден, но одинок, а это – своего рода богатство. Он отдал Жюстену все, что накопил в течение десяти лет, и предложил ему поселиться в соседнем доме.

Жюстен даже и не думал отказаться от этой, так искренне предложенной помощи и согласился.

Вот тогда-то и возвратился он в Париж и занял ту комнату в предместье Св. Якова, где его застали Жан Робер и Сальватор. Убогий, мрачный вид ее не смутил его.

Целый год бился он в поисках уроков.

Его принимали довольно ласково, но узнав, что этот шестнадцатилетний мальчик воображает, что уже способен учить других, хохотали ему прямо в лицо.

Только на второй год своих поисков ему удалось добиться нескольких занятий по повторению с детьми уроков, заданных им в школе. Но того, что он получал за них, далеко не хватало на пропитание трех человек.

Все эти занятия вместе занимали у него только три часа в день, и он стал размышлять, чем заняться кроме этого.

Между прочим, он узнал, что в одном женском пансионе нуждались в учителе музыки. Мюллер дал ему рекомендательное письмо, и он отправился к начальнице.

Его приняли с распростертыми объятиями.

Старик откровенно признавался в своем письме, что если ученику его предоставят это место, то ему самому окажут этим величайшую услугу, тем более, что молодой человек нуждается, прибавлял он.

Начальница сообразила, что и сам Мюллер беден, а по тому учителя можно будет нанять очень дешево. Она предложила Жюстену по двадцать франков в месяц. Мюллер, который знал ему цену и гордился им, посоветовал ему отказаться.

Но Жюстен был рад и этому и согласился. С двадцатью франками и с тем, что он получал за репетиции, можно было существовать, хотя и очень скромно; но материальная сторона жизни была все-таки обеспечена.

Прошедшее было так тяжело, что даже и такая жизнь казалась сносной.

Однако на него нападало смущение каждый раз, когда кто-нибудь произносил имя добряка Мюллера.

Они должны были ему всю сумму его сбережений, – целую тысячу франков, – а для них это были огромные деньги, которых Жюстен не мог заработать даже за целый год. Необходимо было найти еще работу!

И он искал ее повсюду.

Мать была слепа, а сестра, хотя девочка и трудолюбивая, но слабая и почти всегда больная. Следовательно, на их помощь нечего было и рассчитывать.

Один торговец дровами на бульваре Монпарнас искал счетовода, который приходил бы к нему проверять дела два раза в неделю.

Жюстен пошел к нему.

Одет он был, хотя и опрятно, но чрезвычайно скромно. Его предшественнику торговец платил по пятьдесят франков; но то был франт из предместья, который приходил только тогда, когда оставался без гроша или когда ему было больше нечего делать.

Торговец предложил Жюстену всего двадцать пять франков, и он мог расплатиться с Мюллером все-таки не раньше четырех лет.

Его греческие и латинские уроки, музыкальные классы и счетоводство занимали у него теперь по восемь часов в день. Таким образом, у него оставалось свободных четыре часа в день и двенадцать часов ночью.

Он снова принялся искать еще работу. Ему казалось, что ради двух своих обязанностей – содержать мать и сестру и рассчитываться с Мюллером, – он способен на все на свете.

Имея занятия, найти еще дело всегда удобнее. И он нашел его.

Невдалеке от того дома, где он жил, была типография, в которой печаталась одна ежедневная газета. Корректору – славному веселому парню, вероятно, уже предчувствовавшему приближение 1830 года, – наскучило за целых десять лет поправлять роялистские элегии своего патрона, служившего в важных чинах в министерстве. Он разорвал свои цепи, расправил крылья и в один прекрасный день улетел из своей душной клетки.

Издатель и типографщики очутились вечером в весьма затруднительном положении: править корректуру было некому, а замедлить с выходом номера тоже нельзя. По счастью, кто-то сказал им, что неподалеку живет молодой человек, вполне способный на этот мучительный труд.

Они отправились к Жюстену спросить, согласится ли он работать у них за корректора.

Молодому человеку показалось, что он попал в Землю обетованную.

До сих пор ему некогда было заниматься политикой, и он совершенно не разбирался в ней. Из всей этой области он знал только неприятеля, ворвавшегося во Францию, и казаков, которые сожгли его родной дом, выжгли глаза его матери, осиротили их с сестрой. Он ненавидел их всеми силами своей души. Политических же убеждений у этого честного юноши не было или, вернее, у него было одно – содержать мать и сестру и расплатиться с Мюллером.

Условливаясь с ним, издатель предупредил его, что ему предстоит работать две трети ночи. Он согласился.

Когда его спросили о гонораре за труд, он добродушно ответил:

– Я этим никогда не занимался, вам лучше знать.

Таким образом, он сделался корректором в середине 1818 года.

Ровно день в день через год он уплатил Мюллеру тысячу франков.

В конце следующего года у него была тысяча франков экономии.

Какие чудные планы строил бедняк! Ему мечталось, что через четыре года у его сестры будет три тысячи приданого и тысяча четыреста франков на свадьбу.

Но он сам? Что он такое? Ремесленник, работающая машина, не останавливающаяся с двух часов ночи до шести утра. Именно про таких людей один святой чело век сказал:

– Работать – значит молиться.

Но мечты Жюстена постигла судьба всех подобных планов. Они не сбылись.

Жюстен серьезно заболел и целых восемь дней находился между жизнью и смертью. Затем у него сделался тиф, который продержал его два месяца в постели.

Русская пословица говорит, что беда никогда не приходит одна. Это – истина верная не только для русских, но и для французов, и для испанцев.

Вместе с появлением болезни Жюстену изменило и все остальное. Его музыкальные классы перешли к модному пианисту, который в них вовсе не нуждался; но он был в моде и приходил на урок только тогда, когда ему было нечего делать. Ведение книг перешло в руки какого-то дэнди. Роялистский листок обанкротился.

Для несуществующего журнала корректор составляет совершенно излишнюю роскошь, а потому Жюстен потерял и эти занятия, и за ним осталось одно репетиторство. Но, к несчастью, подошли каникулы, и ученики разъехались.

Единственным спасением несчастной семьи был Мюллер. Ему отдали его тысячу франков, и теперь можно было опять занять ее у него.

Жюстен и отправился к нему, как только был в состоянии встать на ноги.

Он шел, то пошатываясь, то придерживаясь за стены.

Старик был в своей комнате и сидел на небольшом чемодане, который только что уложил и запер.

– А! Вот и ты, мальчик! – проговорил он. – Я очень рад, что тебе лучше!

– Да, да, мне лучше, дорогой учитель, и как, видите, я пришел к вам к первому.

– Спасибо, друг!.. А я только что собрался идти к тебе, проститься.

– Как? Разве вы уезжаете? – тревожно спросил Жюстен.

– Да, мой милый, отправляюсь в далекий путь.

– Куда же это?

– Я никогда не говорил тебе об этом, а то ты не занял бы у меня тысячи франков.

– Боже мой! – прошептал Жюстен.

– Я ведь рассказывал тебе, что я родом из одного города с великим Вебером. Когда мы были детьми, то играли вместе, когда же выросли, то подружились, а когда я стал понимать его, то преклонился перед ним. Ну, и вот, видишь ли, я дал себе клятву, что не умру без того, чтобы еще раз не взглянуть на великого творца «Фрейшютца» и «Оберона». Ради этого я усиленной экономией и трудом скопил тысячу франков, – ты по опыту знаешь, что это не легко! Но зато ведь эта поездка будет венцом моей жизни! Я уж было и собирался ехать, да тебе понадобились деньги. Что ж, думаю, – ведь мы с Вебером еще не такие старики, – доживем до тех пор, как Жюстен отдаст мне деньги!

– Милейший вы, добрый!

– Ну, вот тогда я тебе их и отдал. Видел я, как ты старался мне их отдать, видел, как ты был мучеником своей чести, и следовало бы мне сказать тебе: «Не работай ты так много, – успеешь! Сильна молодость, да ведь и ее силам мера есть!» Но я, старый эгоист, не сказал тебе этого… Прости меня!.. Правда, что очень тревожил меня и Вебер. Все говорили: «Вебер опасно болен, у него расстроена грудь, он долго не протянет!» Ну, да и в музыке его заслышались нотки души, готовой улететь в иной мир… Теперь же намучился ты, а все-таки отдал мне деньги… Только признайся, ведь я никогда не напоминал тебе о них?

– О, дорогой учитель…

– Нет, нет! Ты мне это скажи! Мне это очень нужно! Только что ты их мне отдал, я и подумал: «Отлично! Это как раз к лету!» Сам рассуди, что вышло бы, если бы Вебер умер? Но, слава богу, он жив, и я еще успею обнять его! О, чудный, великий человек! Ведь я получил от него письмо. Он в Дрездене, – пишет оперу для короля саксонского. Сегодня я уложился и взял билет до Страсбурга, а вечером и отправлюсь. Вот хотел только зайти к тебе. Пойдем, позавтракаем вместе.

– Да ведь мне еще нельзя есть и аппетита нет! – едва владея собой, хрипло проговорил Жюстен.

– А какая жалость, что ты не можешь поехать со мной. Неужели это невозможно?

– Решительно невозможно!

– Понимаю!.. Ведь у тебя уроки музыки, репетиторство, двойная бухгалтерия, корректура… Ты мог бы потерять все это.

– Да, – вздохнул Жюстен.

Мюллер был так весел, что не заметил этого вздоха.

А между тем этот вздох был даже грустнее «Последней мысли» Вебера, – в нем сказалась утрата последней надежды.

Жюстену стоило только сказать:

– Мне нужна ваша тысяча франков, чтобы выздороветь, чтобы кормить мать и сестру. Вы можете и позднее увидеться с Вебером, а теперь останьтесь, добрый учитель, останьтесь!

И Мюллер, может быть, и вздохнул бы так же горько, как и Жюстен, но, наверно, не отказал бы ему.

Но Жюстен даже и не подумал ничего подобного, обнял старика со слезами на глазах, вернулся домой и в изнеможении бросился на свою постель.

В тот же день в пять часов вечера старый Мюллер уехал в Дрезден.

Это было разрушением последней надежды.

Несмотря на все еще продолжавшуюся слабость, Жюстен стал хлопотать о возвращении своих прежних уроков и о приискании новых. Но большинство родителей отделывалось от него человеколюбивым ответом:

– У вас здоровье слишком слабое.

Наконец, выбившись из сил и почти утратив всякую надежду, молодой человек решился открыть частную школу, тем более, что детей в этом бедном околотке было много, а учебных заведений – мало.

Первым, кто отдал к нему сына, был один ремеслен ник. Сосед его, поденщик, который не мог присматривать за своим мальчиком, отвел его в школу, скорее, чтобы отделаться от него, чем ради науки, третий привел к Жюстену двух семилетних близнецов.

Через шесть месяцев у него в ученье было восемь славных белокурых и краснощеких мальчуганов. Ему приходилось проводить с ними целый день, а все они вместе доставляли ему всего сорок франков в месяц.

В бедных кварталах несчастные школьные учителя и теперь получают такую же плату.

Наконец, через два года, в июне 1820 года, у Жюстена было уже восемнадцать учеников. Он получал за них девяносто франков и жил на них с матерью и с сестрой; но слово «жить» часто перефразируется словами «не умирать от голода».

Мюллер побывал в Дрездене, виделся с Вебером, про вел с ним целый месяц и, возвратясь, сказал Жюстену:

– Я издержал мою тысячу франков до последнего сантима, но, клянусь виолончелью, я не жалею их.

XV. Домашняя жизнь школьного учителя

В доме, в котором жил Жюстен, было всего два этажа.

Во втором этаже было две комнаты и кухня. Там жили мать и сестра Жюстена.

Этот флигель стоял в глубине двора, соприкасаясь с другими домами лишь одним фасадом, и был построен, вероятно, для смотрителя фабрики, развалины которой еще виднелись неподалеку.

И вот в этом темном углу с трудом и лишениями прозябали мать, дочь и сын.

Слепая мать проводила большую часть времени в пер вой комнате, в которой сходились по вечерам и дети.

Ужасное положение свое она переносила с терпением, на которое способны только люди глубоко религиозные. Она никогда не жаловалась и держала себя с достоинством древней матроны. Спартанцы превознесли бы ее до божеского достоинства, а римский сенат издал бы указ, по которому каждый должен был бы снимать перед нею шляпу, как перед старшей жрицей великой богини. Но французское общество относилось к ней с жестокостью палача.

О! Это общество достойно строгого суда, и каждый вправе произнести над ним слова осуждения.

Больше чем вероятно, что и мы в этом случае по терпим такое же поражение, какое потерпел Иаков в борьбе с ангелом. Но когда мы предстанем на суд Божий и Бог спросит нас: «Что вы делали?» – мы ответим ему: «Победить было невозможно, но мы боролись!»

Дочь была слабым, худеньким существом, как лесной ландыш, пересаженный в темный и холодный погреб. Она унаследовала некоторые из добродетелей матери, но далеко не была ей равной по силе самоотречения. Она страдала аневризмом, который мог разрешиться при сильном волнении внезапной смертью, и, как бы предчувствуя близость могилы, иногда не выдерживала и роптала. Резких и горьких слов она не произносила никогда, потому что была воспитана в строго христианских правилах; но временами в душе ее скапливалось столько горя и боли, что мать, следившая за нею с прозорливостью любящего сердца, замечала это и страдала и за нее.

Жюстен, с утра до ночи занятый со своими учениками, мог заходить к ним днем лишь изредка, да и то только тогда, когда приходил старик Мюллер и заменял его в классной комнате.

Летом школа открывалась в восемь часов утра и запиралась в шесть вечера, а зимою дети собирались в девять часов утра и расходились в пять вечера.

Почти все это были дети ремесленников этого квартала, которые не сегодня завтра должны были приняться за ремесла отцов, а следовательно, и не нуждались в знании латинского и греческого языков.

Но двое из них были сыновьями разбогатевшего меха ника, который хотел отдать одного в политехническую школу, другого – в школу ремесел и искусств. В двенадцать лет им предстояло поступить в колледж, так что старшему приходилось оставаться у Жюстена два года, а младшему – три. Жюстен заметил в них необыкновенные способности и, как истинный непризнанный Прометей, заронил и в них искру того священного огня, который воспитал в нем старый Мюллер.

За исключением этих двух мальчиков, все остальные не хотели учиться, да и родители их не заботились о том, чтобы их чему-нибудь выучивали, кроме чтения, письма и четырех правил арифметики.

Вследствие таких скромных требований клиентов сложилось так, что мать и сестра Жюстена могли помогать ему в трудах преподавания.

Когда сестра была здорова, она сходила вниз и, пока брат уходил поболтать с матерью, заставляла детей читать или учила их счету, выводя цифры мелом на большой классной доске.

Мать же каждый день забирала добрую треть класса в свою комнату. Восемь из младших учеников усаживались на полу вокруг ее соломенного кресла, и она учила их молитвам или рассказывала трогательные эпизоды Ветхого Завета.

Вызывали умиление эти белокурые головки перед величавой слепой фигурой матроны. Когда они, стоя на коленях, в один голос произносили молитвы, казалось, что они и собрались сюда только затем, чтобы едино душно молить Бога о возвращении ей зрения.

Так скучно и однообразно тянулась жизнь скромной и честной семьи до июня 1821 года.

За исключением посещений старика Мюллера, который часто приходил посидеть с ними на несколько часов, ничто не прерывало этого монотонного, как пустыня, существования.

Изредка летом они отправлялись на прогулку, но ходили обыкновенно только в сторону Мон-Ружа.

Вместо лесов Версаля, Медона, Монморанси теперь приходилось довольствоваться вытоптанными канавами окраин, потому что слепая мать и слабая сестра не могли предпринимать длинных прогулок, которые когда-то составляли для сорокапятилетнего учителя и двенадцати летнего ученика невинную отраду.

Да и Мон-Руж представлял для них путь слишком дальний, так что до него доходили редко, и большей частью останавливались на половине или на одной трети дороги, садились у обочины и несколько часов грелись на солнце.

Зимою же все собирались вокруг маленькой изразцовой печки, в которой бережно сжигали два-три полена, вечер заканчивался в девять часов.

В доме был и камин, но его не топили, потому что в нем сразу пришлось бы сжечь столько дров, сколько у них выходило за неделю. Чтобы прекратить тягу из этой громадной трубы, которая охлаждала всю квартиру, ее заколотили.

Если старый Мюллер приходил незадолго до девяти, непременно предлагали подбросить в печку еще поленце, но он тоже непременно отказывался, говоря, что ему и без того жарко от ходьбы. После этого все снова усаживались потеснее у затухающей печки.

Старый добряк, спеша замять неприятную мысль о лишениях, начинал рассказывать какую-нибудь смешную историю, – как это делала вдова Скаррон, чтобы за ставить забыть об отсутствии жаркого, – и его веселость согревала слушателей, как благотворный луч солнца.

И действительно, веселость можно сравнить с солнцем, которое светит и зимою, и для бедных, и для несчастных.

За последние два года Жюстен особенно много занимался музыкой и вполне оценил ее благотворное влияние.

Как только часы на башне церкви Сен-Жак били девять, а Мюллер все еще не приходил, молодой человек целовал мать и сестру и шел к себе вниз.

В своей комнате он зажигал свечу, несколько минут просматривал старую тетрадь нот, вынимал из футляра виолончель, тщательно обтирал ее и сжимал в руках, как старого друга.

Да разве инструмент для мастера не истинный друг? А виолончель Жюстена божественно могучим голосом за какие-нибудь два вечерних часа снимала всю его скорбь и усталость. Эти часы были отдыхом его сердца, а виолончель – его двойником, который выслушивал все движения его души и пересказывал их в возвышенной и облагороженной форме.

Несмотря на молодость, у Жюстена не было никого, кроме слепой матери, больной сестры и старого учителя, а молодость требует откровенных излияний, и он сделал своим другом и поверенным свою виолончель.

В эти вечерние часы он обретал в музыке новый запас силы, которую растрачивал в течение дня.

Но настало время, когда и этот художественный и поэтичный отдых уже не мог удовлетворить его. Жюстен затосковал. Мюллер тотчас же заметил это и всячески старался развлечь его.

– Ты раньше времени состаришься, – говорил он ему. – Тебе необходимо выходить, бывать в обществе, и уж если ты не можешь принимать участия в его жизни, то хоть смотреть на нее. Вот скоро наступят каникулы, нужно нам с тобою куда-нибудь проехаться. Ты так и знай: ровно 15-го августа я явлюсь за тобой, и мы отправимся.

И действительно, бедный школьный учитель начинал вянуть в лучшие годы человеческой жизни. Лицо у него было бледное, бесцветное, глаза мутные, щеки ввалились, на лбу появились морщины, кожа пожелтела, как пер гамент, в который были переплетены его старые книги. На вид ему можно было дать лет тридцать, тогда как, в сущности, ему едва минуло двадцать. Но жизнь, которую он вел, должна была его состарить. Люди, с которыми он проводил время, комната, в которой жил, его собственное лицо, походка, наконец, все существо его носило на себе отпечаток окружавшей их обстановки, ее бедности и тесноты.

Можно сказать почти без сомнения, что он не вынес бы этого еще дольше, если бы его не потрясло новое несчастье, снова вызвавшее его к жизни.

Есть в жизни горести, которые исцеляют одна от другой.

Жюстен зарабатывал тысячу восемьдесят франков в год. Это гарантировало его от крайней нужды, но о том, чтобы отложить что-нибудь на черный день, нечего было и думать.

– Если не можешь принимать участия в жизни общества, то нужно хоть видеть ее, – говорил старый Мюллер.

Сказать это было гораздо легче, чем исполнить. Разве можно было являться в общество в одежде, которая уже четыре года, зиму и лето не сходила с плеч вечно работающего человека?

Да и все в доме также нуждалось в обновлении, как костюм Жюстена.

Сестра только и делала, что чинила белье. Простыни матери представляли из себя какое-то чудо штопального искусства; носки Жюстена состояли скорее из штопок, чем из чулочной ткани. Семья давно уже решила по купать вещи только в случаях крайней необходимости, но мало-помалу дошло до того, что вещи, которые они не хотели менять, сами изменяли им.

Жюстену было необходимо приискать новые заработки, и причем делать это безотлагательно, так как близко было то время, когда платье его обратится в совершеннейшие лохмотья, а люди в таком виде не внушают доверия.

А ждать того, чтобы занятия нашлись сами собою, значило ждать слишком долго. И Жюстен снова начал лихорадочные поиски работы. Во многих местах его не принимали вовсе, в других отвечали отказом.

Вся семья стала прогуливаться по вечерам, когда стемнеет, потому что выходить днем в своих изношенных платьях было совестно.

В один вечер Жюстен ходил взад и вперед неподалеку от заставы Мен, поджидая старого Мюллера, с которым хотел сходить к одной даме, нуждавшейся в репетиторе для сына.

Проходя мимо одного из людных кабаков, он услышал перебранку между контрабасистом и вторым скрипачом.

Жюстен почти не обратил на это внимания, как на вещь, вовсе для него не интересную, но вдруг до него долетели слова:

– После этого, клянусь, вам, мосье Дюрюфле, что ноги моей не будет в том доме, где бываете вы. А в доказательство моих слов я ухожу сейчас же и отсюда!

И действительно, несколько минут спустя, контра басист вышел, размахивая смычком, как будто он был мечом огненным.

– О! – вскричал Жюстен.

Он ударил себя рукой по лбу.

У него сверкнула счастливая мысль.

В то же время в конце улицы появилась фигура старого Мюллера.

XVI. Музыкант

Жюстен стал ждать своего учителя, не делая навстречу к нему ни шагу. Он точно боялся, что если сойдет со своего места, то упустит счастливый случай.

Когда к нему подошел Мюллер, он рассказал ему все, что слышал и что задумал.

– А! – проговорил старик, – это хорошо, значит, тут есть место.

Вслед за тем ему пришло в голову, что как кабак не гадок, но занятия в нем будут иметь для Жюстена уже ту хорошую сторону, что сделают несколько разнообразней губительное однообразие его жизни.

Кроме того, и заработок был бы большим подспорьем для несчастной семьи.

– Но примут ли тебя там? – опасливо спросил он.

– Я надеюсь! – скромно ответил Жюстен.

– Да, да, я тоже так думаю, – поспешил одобрить его. Мюллер, – а уже если не примут, то, значит, они тут дьявольски требовательны!

– Так я пойду, спрошу!

– Да, да, иди, и я схожу с тобой, – сказал добрейший старик.

Жюстен вошел в кабак.

Само собой разумеется, что появление в таком месте молодого человека с серьезным и бледным лицом и почтенного старца, одетых во все черное, произвело на веселящуюся толпу сильное впечатление. Мужчины указывали на них пальцами, женщины громко хохотали.

Мюллер и Жюстен не обращали на этот хохот внимания или делали вид, что не замечают его.

Подойдя к одному из гарсонов, они сказали ему, что желают переговорить с хозяином заведения.

Трактирщик, толстый, как Силен, и красный, как вино, которое он подавал своим посетителям, тотчас же предупредительно подошел к ним, вероятно, рассчитывая на какой-нибудь доходный заказ.

Старик и юноша застенчиво высказали ему свое предложение.

И сердце талантливого музыканта, сына, трудом содержащего мать и сестру, мучительно билось от страха в ожидании ответа содержателя увеселительного заведения!

Но ведь с получением этого места для Жюстена была связана надежда на приобретение приличной пары платья для себя и удобной одежды для сестры и матери.

О, смейтесь, смейтесь, вы, которым никогда не приходилось бояться терзаний от холода и голода, страха не за себя, а за дорогих существ! Но для меня, который сам долго боролся с нуждою и на сто франков в месяц содержал мать, сына и себя, – смеяться над такими вещами было бы святотатством.

В ответ на предложение Жюстена хозяин сказал, что это его не касается, а полностью зависит от капель мейстера оркестра. Он прибавил, впрочем, что готов сам переговорить с ним и, вернувшись минут через пять, объявил Жюстену, что, если он окажется действительно способным занять важное место контрабаса в оркестре, то может приняться за дело сейчас же, с платою по три франка за вечер.

В этом увеселительном заведении устраивалось три бала еженедельно, следовательно, Жюстену предстояло получать тридцать шесть франков в месяц, именно ту сумму, что ему приносили его первые восемь учеников. Это показалось ему целым Перу, – нам сказали бы целой Калифорнией – и он тотчас же согласился, сказав только, что сейчас сходит домой за инструментом.

Но хозяин возразил, что этого вовсе не нужно. Ка пельмейстер предвидел уход контрабасиста и заранее приготовил контрабас, на котором, в крайнем случае, мог играть второй скрипач. Таким образом, все устраивалось как нельзя лучше, точно в мире Панглосса.

Жюстен был в душе чрезвычайно рад такому обороту дела.

Он хотел уже проститься с Мюллером, но добрый старик заявил, что хочет присутствовать на дебюте своего ученика и уйдет только по окончании бала.

Оркестр, состоявший из восьми музыкантов, которые играли адские кадрили, воодушевляющие триста или четыреста танцующих пар, был поистине достоин кисти художника. Бледное, серьезное лицо Жюстена напоминало между ними музыканта-мученика, играющего с веревкой на шее для увеселения толпы дикарей. Сверху голову его заливал свет, и она поражала своей выразительностью.

Хорош собою Жюстен не был. Каждый, глядя на него, невольно сознавал, что его портило именно это страдальческое выражение и что если бы оно заменилось радостью и счастьем, если бы на губах этого труженика заиграла улыбка, то во всем облике его проступил бы истинно ангельский и в то же время исполненный достоинства характер.

Держа контрабас, который был вдвое выше его, с белокурыми волосами, мягко сбегавшими ему на лоб и плечи, с голубыми влажными глазами и выражением грусти во всем существе своем, он имел какое-то неотразимое обаяние, внушавшее участие каждому, кто его видел.

Он напоминал вдохновенного Листа в молодости.

После первой же кадрили капельмейстер убогого оркестра обратился к нему с очень лестным отзывом, а товарищи-музыканты принялись аплодировать.

Старик Мюллер не помнил себя от радости. Он тоже хлопал руками и плакал от умиления.

Успех всегда остается успехом, в каком бы месте он ни достигался.

В одиннадцать часов Жюстен спросил, до какого времени обыкновенно продолжаются балы.

– Иногда часов до двух утра, – ответили ему.

Он огляделся, отыскал глазами Мюллера и сделал ему знак подойти.

Старик подошел, и Жюстен попросил его сходить к ним домой и предупредить мать, чтобы она о нем не тревожилась, так как до сих пор он никогда еще не возвращался домой позднее десяти.

Мюллер отнесся к его заботе с полнейшим уважением и тотчас же пошел к мадам Корби. Он застал слепую матрону и ее слабую дочь за молитвой.

– Ну, вот, добродетельная мать и святая дочь, ваша молитва и исполнена, – проговорил он, входя. – Жюстен нашел место в тридцать шесть франков в месяц.

Обе женщины радостно вскрикнули.

Старик обстоятельно рассказал им все, что произошло.

Мать и дочь с истинно женской тонкостью поняли всю цену жертвы, которую приносил им Жюстен.

– Добрый, милый Жюстен! – повторяли они.

В их словах было столько нежности, что она граничила с жалостью.

– Да вы его не жалейте, – утешал их Мюллер, – он имеет там настоящий триумф. Просто великолепен! Он мне напомнил Вебера во времена его молодости.

После такой похвалы Мюллер не мог уже сказать ничего лучшего и, простившись с женщинами, вернулся в увеселительное заведение.

Вышли они оттуда с Жюстеном ровно в два часа ночи.

Калитка во двор была отперта, о чем позаботилась сестра Жюстена.

К концу месяца он сыграл в оркестре двенадцать раз и получил тридцать шесть франков.

На эти деньги можно было купить, по крайней мере, предметы первой необходимости.

Из всего этого достаточно видна вся честность и нежность Жюстена, так что для полноты изображения его нравственного облика нам остается только прибавить всего несколько штрихов.

Вообще очертить этот характер нетрудно. Весь он проявится в главе, которую Жан Робер назвал «Покорностью провидению».

Мы же скажем, что если бы эта, доведенная до крайности добродетель вздумала спуститься на землю и принять осязаемые формы, она едва ли нашла бы более подходящее олицетворение, чем личность Жюстена.

Проследить, что сталось с этим сердцем под влиянием горя и радости, и составляет одну из задач нашего обширного труда.

Устоит оно или разобьется?

То, что мы передаем здесь, – не рассказ о нескольких приключениях нескольких лиц, а правдивая история человеческого сердца, всегда заключающая в себе много назидательного, а потому уже стоящая труда и внимания.

Итак, перед вами человек совершенно чистый и целомудренный. До сих пор он жил, как птица небесная, отыскивая в полях и долинах зерна и крохи, которые заботливо относил в свое гнездо. До сих пор единственной заботой его было удовлетворение материальных потребностей жизни. Непомерным трудом и подчас ценою собственного здоровья ему удалось доставить своей несчастной семье если не благосостояние, то хотя бы возможность существовать.

Но что же сделал он за это время для самого себя?

Ничего!

Будь он один на свете, он, разумеется, сумел бы найти средства продолжить свое образование, достиг бы звания бакалавра, может быть, даже доктора, а теперь, вместо профессорской кафедры, он жил в чем-то вроде каземата, по рукам и по ногам скованный чувством сыновнего долга.

Разумеется, никто из нас, воспитанных матерью и наслаждавшихся ее ласками, не стал бы тяготиться своими обязанностями по отношению к сестре.

Но если случайно пострадавшая семья, не находя поддержки в обществе, обрушивается всей тяжестью своего существования на одного из своих членов и хоть непроизвольно, но придавливает его, к этому человеку поневоле относишься с сожалением.

Все несчастья Жюстена проистекали из-за его семьи, но для его благородного сердца не было мысли ужаснее, чем мысль о возможности потерять ее.

Следовательно, положение оказывалось безысходным.

Да Жюстен и не хотел изменять его. Ему хотелось жить завтра, как он прожил вчера. Он посвятил матери и сестре отрочество, юность и молодость, хотел посвятить им же и весь остаток жизни.

Но ведь когда-нибудь должно же было настать для него время, когда заговорит сердце, когда молодая любимая женщина внесет в мрачную пустыню его существования все очарования, радости и наслаждения жизни?

Да, но откуда было взяться этой женщине?

Он не мог себе купить Рахиль у Лавана даже ценой десятилетнего труда! У него не было даже знакомых. А для того, чтобы жениться, недостаточно смотреть сквозь окошко на молодые существа, называемые молодыми девушками. Да и кроме того, разве честный до щепетильности Жюстен посмел бы когда-нибудь жениться?

Он знал, что брак связывает не только руки, но и душу. А разве его душа и его руки принадлежали ему самому? Разве он имел возможность привести к очагу матери постороннюю женщину? Ведь ту нежность, которую он мог бы посвятить жене, пришлось бы отнять у матери и у сестры. Вот чем решался этот вопрос о сердечном союзе. А со стороны заработка и издержек он был еще сложнее. Молодая женщина, со своей потребностью жить, есть, пить, одеваться и веселиться, еще больше отяготит их и без того тяжелые дела.

Итак, брак был счастьем не его удела.

Ему суждено было жить с вечным самоотречением.

Жюстен так и поступал.

Может быть, ему предстояло умереть от непосильного труда. И эта мысль его не смущала и не угнетала.

Оставалось еще ждать неожиданного чуда от милости Божьей. Однако Бог до сих пор не баловал эту несчастную семью, и она была вправе без богохульства сомневаться в существовании таких чудес.

Тем не менее это была именно рука провидения, которая могла извлечь Жюстена из окружавшей его безысходной пропасти.

В один из лучших июньских дней он возвращался со стариком Мюллером с прогулки по Монружской до лине и вдруг увидел во ржи девочку лет девяти. Вокруг нее были разбросаны васильки и колокольчики, а сама она крепко спала.

В образе этого ребенка сам Бог послал одного из своих ангелов для спасения Жюстена.

XVII. Ниспосланная Богом

Ученик и учитель с удивлением остановились, отыскивая глазами кого-нибудь из старших, с кем могла прийти сюда эта девочка.

На ней было белое платье, перехваченное на поясе голубой лентой.

Белокурая головка ее сладко покоилась на блестящих стеблях расступившейся ржи, а опустившиеся над нею колосья и головки васильков образовали легкий, подвижный свод, так что она была похожа на голубку в гнезде.

Маленькие ножки, обутые в голубые башмачки, свесились на край канавы и лежали так бессильно, что по одному их виду можно было догадаться, что она заснула от сильного утомления.

Она казалась юной богиней жатвы, случайно заснув шей во время осмотра своих владений.

Жюстен и Мюллер были в восторге и готовы были бы простоять над нею всю ночь, но мысль о том, что становится уже сыро и что о ней кто-нибудь мучительно тревожится, заставила их отказаться от этого художественного наслаждения.

Но что за женщина была ее мать, если могла оставить такого нежного ребенка одного в поле и притом чуть не ночью?

Судя по ее положению и дыханию, нетрудно было догадаться, что она спит уже давно.

Мюллер и Жюстен, всегда останавливавшиеся во время своих прогулок при каждом оживленном споре, отошли и остановились и теперь и принялись рассуждать о весьма, в сущности, интересном вопросе: всегда ли красота наружная соответствует красоте нравственной?

Разговор этот тянулся около четверти часа, но за девочкой так никто и не приходил.

Но где же была ее мать?..

Уж не отдыхали ли ее родители тоже где-нибудь во ржи? Башмаки на девочке были так запылены, что не оставляли сомнения в том, что она пришла очень издалека.

Жюстен и Мюллер опять огляделись, потому что были уверены, что мать не может далеко уйти от этого ребенка.

Но и на этот раз поблизости не оказалось никого.

Они переглянулись и по общему молчаливому согласию осторожно вошли в рожь, стараясь не разбудить ребенка.

Исходив поле вдоль и поперек и обойдя его кругом, как охотники за дичью, они все-таки не нашли никого.

Оставалось только разбудить девочку и расспросить ее.

Она проснулась и с удивлением окинула из взглядом больших прекрасных синих глаз.

Но во взгляде этом не было и тени страха.

– Что ты тут делаешь, дитя? – спросил Мюллер.

– Отдыхаю, – ответила она.

– Как отдыхаешь? – с удивлением переспросил Жюстен.

– Так. Я очень устала… Не могла больше идти, прилегла вот здесь и заснула.

Странно, ребенок проснулся, увидел чужих и не стал звать матери.

– Так ты очень устала? – с участием спросил старик.

– Да, сударь, очень! – подтвердила она, встряхивая головою, чтобы оправить свои кудри.

– Значит, ты издалека? – спросил Жюстен.

– Очень издалека.

– А где твои родители?

– Родители? – спросила она, приподнимаясь и глядя на них с таким удивлением, будто ее спросили о вещи ей совершенно неизвестной.

– Да, родители? – повторил Жюстен ласково.

– У меня родителей нет, – сказала девочка так же просто, как если бы сказала: я не знаю, о чем это вы у меня спрашиваете!

Друзья печально переглянулись.

– Да как это может быть, чтобы у тебя родителей не было? – настаивал Мюллер. – Где твой отец?

– У меня отца нет.

– Ну, а мать?

– И матери тоже нет.

– Так у кого же ты жила?

– А у кормилицы.

– Где же она?

– В земле.

С этими словами девочка горько, но тихо заплакала.

У Жюстена и Мюллера тоже навернулись на глаза слезы.

Девочка стояла, словно ожидая дальнейших вопросов.

– Как же ты попала сюда совсем одна? – спросил Мюллер.

Она вытерла слезы руками и несколько успокоилась.

– Я иду с нашей стороны, – ответила она все еще дрожащим голосом.

– Это откуда?

– Из Буйля.

– Это возле Руана? – спросил Жюстен так радостно, будто встретил землячку.

Она действительно была истинным цветком с полей Бретани: бело-розовая, как молоденькая яблонька в цвету.

– Кто же привел тебя сюда?

– Я сама пришла.

– Пешком?

– Нет. До Парижа ехала в карете.

– То есть, как это – до Парижа?

– Ну, да, до Парижа, а оттуда сюда пешком.

– Куда же ты шла?

– В предместье Святого Якова.

– Тебе туда зачем?

– Наш кюре велел мне отнести письмо к брату моей покойной кормилицы.

– Это, наверно, чтобы он взял тебя к себе?

– Да, сударь, чтобы взял.

– Да как же ты сюда-то попала?

– Там пассажиры говорили, что дилижанс опоздал, – они все и заночевали в предместье, а я увидела заставу и подумала, что за нею поля, что там хорошо, и пошла, да и зашла сюда.

– Значит, ты хотела переночевать здесь, а утром от нести письмо?

– Да, сударь. Только спать-то я не собиралась, думала, так посижу… Да перед этим я в дороге две ночи не спала. Я очень устала, а как присела, – вижу и лечь ужасно хочется, – а как легла, так сразу и заснула.

– Разве ты не боишься в поле, ночью, одна?

– Да чего тут бояться? – спросила девочка с уверенностью, свойственной детям и слепым, не видящим угрожающей опасности.

– Ну, а разве ты сырости и холоду не боишься? – спросил Мюллер, удивляясь простоте и прямоте ее ответов.

– Чего их бояться? Ведь ночуют и птицы, и звери в поле и в лесу. Ну, и мне ничего.

Эта душевная чистота и такое полнейшее одиночество ребенка глубоко взволновали обоих друзей.

Казалось, сам Бог поставил эту девочку на пути Жюстена, чтобы показать ему, что под звездным сводом есть существа еще более одинокие, чем он.

Даже не советуясь между собою, они заранее ре шили, что делать, и оба в один голос предложили девочке взять ее с собой.

Но она вдруг отказалась.

– Покорно вас благодарю, господа, – сказала она, – ведь мое письмо не к вам писано.

– Это все равно! – сказал Жюстен. – Пойдем к нам только переночевать, а завтра, как только захотите, так и пойдете к брату вашей кормилицы.

Говоря это, он подал ей руку, чтобы помочь перепрыгнуть через канаву.

Но девочка опять отказалась и, поглядывая на луну, сказала:

– Теперь почти что полночь. Часа через три рассветает. Не стоит вам из-за меня и беспокоиться.

– Уверяю вас, что вы нас ничуть не обеспокоите! – вскричал Жюстен, продолжая держать перед нею руку.

– Да и подумай только, – подхватил Мюллер, – ведь если здесь пройдут жандармы, они непременно арестуют тебя!

– Да за что им арестовывать-то меня? – возразила девочка с неподкупной логикой ребенка, которая часто озадачивает самых искусных юристов. – Я ведь никому ничего худого не сделала.

– Вас арестуют потому, что если найдут в поле одну, то подумают, что вы бродяга, – сказал Жюстен. – Пойдемте лучше с нами.

Но приглашение это оказалось излишним. Услышав слово «бродяга», девочка сама, без посторонней помощи, перескочила через канаву и с испуганным видом, молящим голосом пролепетала:

– Возьмите, возьмите меня с собой, добрые господа!

– Разумеется, разумеется, возьмем, – поспешил ее успокоить Мюллер.

– Вот так-то лучше! – обрадовался Жюстен. – Я отведу вас к моей матери и сестре. Они все очень добрые… Дадут вам поужинать, обогреют, вымоют и уложат спать. Вы, может быть, давно уже ничего не ели?

– Да, с утра ничего.

– Ах ты, бедный ребенок! – с ужасом и сочувствием вскричал старик, который с математической точностью ел по четыре раза в день.

Девочка не поняла этого восклицания, в котором были слиты и эгоизм, и сострадание. Ей показалось, что оно было обвинением против кюре за то, что он посадил ее в дилижанс и не позаботился о ее пропитании, и она тотчас же поспешила оправдать его.

– В этом я сама виновата, – проговорила она. – У меня был и хлеб, и вишни, только скучно было и есть не хотелось! Вот, посмотрите, – продолжала она, доставая из ржи корзинку с несколькими слежавшимися вишнями и ломтем зачерствелого хлеба, – у меня и провизия есть.

– Вы так устали, что дальше идти, верно, не можете, – сказал Жюстен. – Хотите, я вас понесу.

– Ах, нет, не надо! – вскричала девочка. – Мне нипочем отмахать еще добрую милю.

Но друзья не поверили этому, переплели руки, посадили ее на них, а она обняла их за шеи. Они подняли ее до высоты своих поясов и понесли на этих носилках из человеческих костей и мускулов.

Но в тот момент, когда они уже хотели двинуться вперед, девочка вдруг воскликнула:

– Ах ты, Господи! Да я никак совсем с ума сошла!

– А что случилось, дитя? – спросил Мюллер.

– Я забыла письмо!

– Да где ж оно?

– Там, в узелке.

– А где узелок?

– Во ржи, там, где я спала. Возле моего венка из васильков.

Она соскочила с их рук, перепрыгнула через канаву, подхватила свой узелок и с поразительной ловкостью снова очутилась на своих живых носилках. Друзья тотчас двинулись к заставе, которая виднелась всего шагах в трехстах от того места, где они ее нашли.

Девочка положила свой узелок так, что он мешал старому Мюллеру дышать.

Он посоветовал ей пристегнуть его к пуговице его сюртука.

Таким образом, у нее остались только корзина с вишнями и венок из васильков, который она сплела, чтобы не заснуть до рассвета.

По всей вероятности, она сохраняла его инстинктивно, как последнее воспоминание о первых часах одиночества, которые пережила на земле.

Так, по крайней мере, понял ее Жюстен; потому что когда она заметила, что венок трет щеку молодого человека, и, вопросительно взглянув на своих спутников, хотела его бросить, он взял его губами и надел ей на голову.

В таком виде она была поистине прелестна! Черные сюртуки Жюстена и Мюллера представляли чрезвычайно эффектный фон для ее белого платья и ангельского личика. Лоб ее, освещенный луною, казался челом небесного существа.

Она сидела, точно юная друидская жрица, которую торжественно несли к священному лесу.

На время смолкший разговор завязался снова. Жюстену чрезвычайно нравились звуки чистого голоса этой девочки.

– А чем занимается брат вашей кормилицы? – спросил он.

– Он колесный мастер, – ответила она.

– Колесный мастер? – переспросил он таким тоном, будто предвидел какое-то несчастье.

– Да, в предместье Святого Якова.

– Я знаю там только одного, в доме № 111.

– Кажется, это он и есть.

Жюстен замолчал. Около года тому назад заведение колесного мастера в доме № 111 внезапно закрылось, а вскоре на том месте появился слесарь. Но Жюстену не хотелось говорить об этом теперь, чтобы не огорчить ребенка прежде, чем он не разузнает о сути дела сам.

– Ах, да, да, – говорила между тем девочка, – теперь я все вспомнила. Это он самый и есть. Я несколько раз перечитывала адрес. Мне даже говорили, чтобы я выучила наизусть, на случай, что потеряю письмо.

– Значит, вы помните, кому оно было адресовано?

– Известно помню!.. Господину Дюрье… Так и на конверте написано.

Друзья опять переглянулись, но промолчали.

Девочка подумала, что они сомневаются в ее словах, и гордо прибавила:

– Я ведь давно умею читать!

– Я в этом и не сомневаюсь! – очень серьезно объявил Мюллер.

– А что вы собираетесь делать у брата вашей кормилицы? – спросил Жюстен.

– Что же, как не работать?

– А что вы умеете делать?

– Да что скажут. Я ведь много чего умею.

– Что именно, например?

– Шить, гладить, стирать, вышивать, штопать, отделывать чепчики, плести кружева.

Чем больше они ее расспрашивали, тем больше она им нравилась.

Скоро они знали всю ее историю.

В одну из ночей 1812 года в Буйль въехала карета и остановилась у одного из уединенных домов на краю деревни.

Из нее вышел человек и захватил с собою какой-то сверток, весьма неопределенной формы.

Подойдя к двери уединенного домика, он достал из кармана ключ, отомкнул ее, пробрался впотьмах в комнату, положил сверток на постель, а какое-то письмо и кошелек на стол, снова вышел, замкнул дверь, сел в карету, и она покатилась дальше.

Час спустя, женщина, возвращаясь с рынка в Руане, остановилась перед тем же самым домом, достала ключ из кармана и отомкнула дверь. К ее великому удивлению, изнутри комнаты послышался крик ребенка.

Она поспешно зажгла лампу и увидела, что на постели с плачем барахтается что-то белое.

Это нечто белое оказалось маленькой девочкой.

Женщина с еще большим удивлением оглянулась вокруг и увидела на столе письмо и кошелек.

Она распечатала письмо и с великим трудом, так как дело было для нее непривычное, прочла следующее:

«Мадам Буавен, Вас все знают как добрую и честную женщину, и эта почтенная репутация Ваша побуждает отца, готовящегося покинуть Францию, поручить Вам воспитание своей дочери.

В предлагаемом кошельке Вы найдете тысячу двести франков. Эта плата за первый год содержания девочки. Начиная с 18 октября будущего года, через посредство кюре деревни Буйль Вы станете получать по сто франков ежемесячно. Эти сто франков будут доставляться Вам через один из банкирских домов в Руане, и сам кюре, который станет получать их оттуда, не будет знать, от кого они.

Дайте этому ребенку самое лучшее воспитание, какое сумеете, в особенности постарайтесь сделать из девочки хорошую хозяйку. Одному Богу известно, каким испытаниям придется ей подвергаться.

Крещена она именем Мина и никогда не должна называться иначе, чем я сам назвал ее.

28-е октября 1812 года».

Чтобы хорошенько понять смысл этого несложного письма, мадам Буавен прочла его ровно три раза. Потом, разобрав, в чем дело, она положила его в карман, взяла кошелек и ребенка и пошла к кюре посоветоваться.

Ответ священника можно было предвидеть заранее. Он сказал ей, что она обязана принять ребенка, которого ей так неожиданно посылает сам Бог, и всю жизнь заботиться о том, чтобы дать ему самое лучшее воспитание.

Мадам Буавен возвратилась домой с ребенком, письмом и кошельком.

Ребенка положила в чистую колыбельку своего сына, который умер десять лет тому назад, письмо спрятала в портфель, в котором лежал послужной список ее мужа, бывшего сержантом старой гвардии, участника похода в Россию, а тысячу двести франков положила в тайник, в котором хранила все свои сокровища.

О сержанте Буавене не было ни слуху ни духу.

Жене его никогда не удалось узнать, был ли он убит, попал ли он в плен или погиб от мороза.

В течение семи лет плата за девочку шла исправно, но затем она вдруг прекратилась, что не помешало доброй женщине любить Мину по-прежнему, потому что она при вязалась к ней, как к родной дочери.

Восемь дней тому назад мадам Буавен скончалась, а перед смертью просила кюре отправить девочку к своему брату, колесному мастеру, с которым не виделась очень давно, но за честность которого могла поручиться.

Брата этого звали Дюрье, и жил он в нижнем этаже дома № 111, в предместье Святого Якова.

Все это девочка рассказала своим покровителям, прежде чем они успели дойти до квартиры Жюстена.

Если молодой человек иногда поздно возвращался домой, то его всегда дожидалась сестра.

На этот раз Селеста, по обыкновению, ждала его, не ложась спать. При звуках его шагов она отперла дверь и услышала, что он окликнул ее по имени.

Она побежала к нему и первое, что она увидела, была Мина. Ее так поразила красота девочки, что она принялась целовать ее, даже не спрашивая, откуда ее взяли. Потом она подхватила ее на руки и понесла в комнату матери.

Несчастная слепая не могла рассмотреть ребенка, но, как и все слепые, отличалась поразительной тонкостью осязания. Проведя рукой по лицу сиротки, она поняла, что та рождена красавицей.

Вскоре к старушке вошли и мужчины и рассказали ей всю печальную историю Мины. Селесте тоже очень хотелось послушать их рассказ, но брат указал ей на девочку, которая совсем засыпала, и ей пришлось идти в свою комнату и как можно скорее приготовить для нее постель.

Дело это устроилось очень легко.

С нижнего этажа принесли классную доску, положили ее на четыре табурета, а сверху постелили матрац, белье, под голову подложили подушки. Старушка Корби благо словила девочку как мать и хозяйка дома, моля Бога даровать ей всякое счастье.

Ребенок, очутившись в постели, сразу крепко заснул.

На другой день, раньше чем начали собираться ученики, Жюстен вошел в дом № 111 к одному из бывших соседей Дюрье, честному угольщику Туссену, и спросил его, не может ли он сообщить ему что-нибудь о колесном мастере, который жил прежде в квартире, которую занимал теперь слесарь.

Выбор Жюстена был чрезвычайно удачен.

Туссен был дружен с Дюрье.

Оказалось, что колесный мастер принимал горячее участие в заговоре Нанте и Берара, имевшим целью приступом взять Венсен. Это должно было стать знаком для восстания, распространенного по всей Франции и не удавшегося только благодаря разоблачениям Берара.

Туссен рассказывал, что вовлек его в это дело корсиканец Сарранти, который особенно хлопотал об участии Дюрье, так как он имел много рабочих.

Накануне того дня, в который должно было вспыхнуть восстание, Туссен услыхал, что в квартиру Дюрье кто-то сильно стучится. Он встал, выглянул в форточку и узнал иноземца, который за последнее время часто бывал в мастерских колесного мастера.

Несколько минут спустя и гость, и хозяин вместе быстро вышли на улицу и со всех ног побежали к заставе.

После этого ни Дюрье, ни Сарранти больше не воз вращались.

Но это было не единственным обвинением если не против Дюрье, то против Сарранти. Туссен узнал от по лицейских, которые делали потом обыск в квартире Дюрье, что корсиканец украл у одного из своих друзей сумму чуть ли не в шестьдесят тысяч франков.

По всей вероятности, с помощью этих денег они добрались до Гавра и успели сесть на корабль, уходивший в Индию.

С тех пор ни о том, ни о другом не было ни слуху ни духу.

– Может быть, – прибавил Туссен, – о них можно узнать еще что-нибудь от сына Сарранти, который учится в семинарии Сен-Сюплис; но едва ли он станет откровенно говорить об отце с незнакомым человеком, зная, какое тяжелое обвинение на него падает.

Жюстен попробовал было расспросить угольщика подробнее, но Туссен и сам не знал ничего больше.

Молодой человек вернулся домой, считая неловким обращаться с расспросами к сыну Сарранти. В глубине души ему даже хотелось, чтобы колесный мастер исчез и никогда больше не возвращался.

Возвратясь домой, он в первый раз в жизни солгал матери и сестре, сказав, что собрал вести «нерадостные».

– А по-моему, весть твоя не печальная, а радостная и благая! – возразила ему мать. – Это весть хорошая, потому что эта девочка – ангел небесный, посланный нам самим Богом.

Для всех троих мысль оставить прелестного ребенка навсегда у себя казалась невыразимым счастьем.

По-видимому, все они дошли до того периода совместной жизни, когда слишком продолжительная близость одних и тех же людей между собою уже не может поддерживаться собственными своими силами и вследствие этого начинает уменьшаться.

Все трое бессознательно чувствовали потребность обновления извне. Они слишком долго переживали потоп, запершись в своем ковчеге, и вдруг к ним влетела голубка с оливковой ветвью.

И мысль оставить ребенка навсегда у себя была принята всеми с искренним восторгом.

Семья, которая только что изнемогала под гнетом бедности, решилась стать еще беднее, чтобы только сохранить у себя ребенка. Им казалось, что усадить это маленькое существо у своего домашнего очага значит не только не обеднеть, но, напротив, – обогатиться.

XVIII. Приходской священник

Перенесемся на несколько лет вперед… По улице предместья Св. Якова шел бодрого вида священник, лет 70. Появление его произвело между жителями предместья видимую сенсацию. Послышалось несколько возгласов: «Ну вот и аббат!» – и вскоре около него собралась небольшая кучка местных кумушек. Одна торговка, за метив, что аббат озирается по сторонам, поглядывая на номера домов, сочла нужным помочь ему.

– Доброе утро, господин аббат!

– Доброго утра, моя милая! – отвечал с достоинством аббат и продолжал свой путь.

– Господин аббат, вы спешите, может быть, на свадьбу? – спросила кумушка.

– Вы угадали, – ответил священник, останавливаясь.

– На свадьбу, которая должна произойти в доме № 20? – добавила другая.

– Именно! – ответил еще более удивленный священ ник.

Заслышав, что башенные часы Св. Якова пробили половину десятого, он снова пошел далее.

– Вы пришли на свадьбу г-на Жюстена? – спросила третья кумушка.

– На свадьбу с маленькой Миной, которой вы состоите опекуном? – произнесла четвертая.

Священник глядел на кумушек с возрастающим изумлением.

– Да оставьте же, наконец, в покое этого достойного человека, болтушки! – крикнул бочар, набивавший обручи на винную бочку. – Разве вы не видите, что он спешит!

– Да, действительно, я спешу, – сказал добрый священник. – Однако далеконько предместье Св. Якова! Если бы я знал, что это так далеко, я взял бы карету.

– Да вот вы уже и пришли, господин аббат – остается несколько шагов.

– Будьте покойны, г-н кюре, – вы не заблудитесь. Мы проводим вас до самых дверей.

– Эй! Баболен, беги вперед и скажи г-ну Жюстену, чтобы он не беспокоился более: г-н аббат, которого он поджидал, сейчас прибудет.

– Вы никогда не были у Жюстена, господин священник?

– Нет, мои добрые друзья, я никогда не был в Париже.

– Вот как! Откуда же вы?

– Из Буйля.

– Из Буйля! Где это? – спросил чей-то голос.

– Во внутреннем департаменте Сены, – отретил другой голос.

– Действительно, Внутренняя Сена, – подтвердил аббат Дюкорне, – это восхитительная местность, которую называют Руанским Версалем.

– О! Вы найдете, что они прелестно устроились.

– А в особенности хорошо меблировали квартиру. Вот уже три недели только и видишь, что возят им мебель.

– Значит, он богат, этот господин Жюстен?

– Богат?. Да, богат, как церковная крыса!

– Но в таком случае, как же может он это делать?.

– Есть люди, которые расходуют то, что они имеют, а есть такие, которые расходуют то, чего не имеют, – пояснил цирюльник.

– Так! Уж не хочешь ли ты сказать что-либо дурное о бедном школьном учителе потому только, что он сам бреется?

– Ха, ха, ха! Он очень хорошо бреется! Три недели тому назад у него на подбородке был порез шириною в полдюйма.

– Ну так что, – заметил мальчишка, закадычный друг Баболена, – ведь подбородок-то его собственный, и он может делать с ним все, что ему угодно; никому до того дела нет; рассади он себе на нем хоть душистый горошек, и то он будет прав!

– Поспешайте скорее, господин аббат! – произнес Баболен, исполнивший данное ему поручение, – только вас и ждут!

Минут через пять почтенный священник поравнялся с домом № 20. Жюстен и Мина поджидали его у дверей. Теперь Мина была уже не той маленькой девочкой, которую мы видели в предыдущей главе. Она выросла, сделалась красавицей и теперь приехала к Жюстену из пансиона г-жи Демаре, чтобы выйти за него замуж.

При виде этих двух прекрасных молодых людей священник остановился и улыбнулся.

– А! – произнес он про себя, – воистину, мой Боже, Ты создал их друг для друга.

Мина подбежала к нему и повисла на шее. Она знала его еще в те времена, когда этот добрый священник приходил навестить мадам Буавен и когда ей было всего восемь лет от роду.

Он обнял ее, а затем отошел несколько от нее, чтобы лучше разглядеть ее.

Он никогда не узнал бы в этой прелестной молодой девушке, готовой стать женщиной, то дитя, которое он шесть лет тому назад отправил в Париж в белом платьице, голубых ботиночках и голубом кушаке…

Нужно было еще пять минут ждать до отправления в церковь. Его ввели в комнату, где находилась уже мать Жюстена, сестра его, мадам Демаре – начальница пансиона, мадемуазель Сусанна Вальженез – подруга Мины и старый Мюллер.

– Наш дорогой кюре из Буйля, мама Корби, – представила его Мина, – г-н аббат Дюкорне.

– Да, да, – подтвердил аббат с сияющим лицом, – это я, которой пришел благословить вас и принес приданое этой красавице.

– Какое приданое?

– Да, приданое… представьте себе, что дня три тому назад я получаю письмо из Австрии и в этом письме перевод на получение десяти тысяч восьмисот франков от банкиров Руана Леклерка и Луи. К переводу приложено письмо.

– Письмо? – пробормотал Жюстен.

– Письмо? – также проговорила мадам Корби.

– А! Письмо, – произнес профессор, пораженный этим не менее мадам Корби и Жюстена.

– Вот это самое письмо.

И аббат развернул письмо, которое, действительно, было помечено иностранным штемпелем, и прочел следующее:

«Дорогой мой аббат!

Поездка моя в Индию была причиною того, что я должен был прервать мои связи с Францией и что Вы около девяти лет не имели обо мне никаких сведений. Но я Вас знаю; я знаю и достойную мадам Буавен, которой я доверил свое дитя. Мина не могла пострадать от этого.

Теперь, возвратясь в Европу и задержанный в Вене делами, не терпящими отлагательства, которые могут продлиться еще неопределенное время, я спешу переслать Вам перевод от банкиров Леклерка и Луи в Руане на сумму в десять тысяч восемьсот франков, которые я не мог Вам выслать ранее.

Кроме того, Вы получите еще до моего возвращения, дня, которого я не могу определить, сто двадцать тысяч франков, составляющих собственность моей дочери… Вена в Австрии. Отец Мины».

Мина захлопала в ладоши, и воскликнула:

– О, какое счастье, Жюстен! Папа мой жив еще!

Жюстен взглянул на свою мать. Она была бледна, поднялась со своего места и протянула руки по направлению к сыну.

– Ты понимаешь, не правда ли, сын мой, – произнесла она твердым голосом, – ты понимаешь?..

Жюстен не ответил: он плакал.

Мина глядела на всю эту сцену, ровно ничего не понимая.

– Но что с вами, мама Корби? – спрашивала она. – Что с тобою, Жюстен?

– Ты понимаешь, не правда ли, мое бедное дорогое дитя, ты понимаешь, – продолжала мать, – что ты мог жениться на Мине только тогда, когда она была бедной сиротой…

– Боже мой! – воскликнула Мина, начиная догадываться.

– Но ты понимаешь также, что ты не можешь жениться на Мине богатой и зависящей от отца? Это была бы кража, сын мой! – произнесла слепая, подняв руку к небу, точно призывая в свидетели Бога. – Ты не можешь жениться на ней без согласия отца!..

Жюстен опустился на колени перед своей матерью.

– Подведи меня к моему креслу, дитя мое, – чуть слышно произнесла слепая, – я чувствую, что силы мои оставляют меня.

Селеста подошла к ней.

– Но в чем же дело. Боже мой?! В чем же дело? – спрашивала Мина.

– Дело в том… дело в том, Мина, – произнес Жюстен, разражаясь рыданиями, – дело в том, что до того дня, пока отец твой не даст свое согласие на наш брак – а вероятнее всего, что он его никогда не даст! – мы можем быть друг для друга не более как брат и сестра.

Мина, в свою очередь, заплакала.

– О! – заговорила она. – По какому праву отец мой, которого я не знала, который кинул меня маленькой, признает меня только теперь? Пусть оставит он себе свои деньги, лишь бы оставил мне мое счастье! Оставил бы мне моего бедного Жюстена! Но не как брата, но, прости мне, Господи, как мужа!.. Жюстен!.. Жюстен!.. Мой возлюбленный, не покидай меня!..

И молодая девушка с болезненным криком упала в обморок на руки Жюстена…

Час спустя вся в слезах Мина уехала в Версаль, держась за руку своей подруги Сусанны.

XIX. Покорность провидению

Итак, брак Жюстена с Миной расстроился.

Жюстен спустился в свою крошечную комнатку. Все, что он уносил с собой со второго этажа, – это был венок из флердоранжа, который ему бросила Мина, сорвав со своей головы, при расставании с ним.

Добряк Мюллер спустился к Жюстену.

Что касается кюре, ему более нечего было делать в Париже; в шесть часов вечера он сел в почтовую карету, отправляющуюся в Руан, увозя с собою проклятые деньги, расстроившие счастье стольких лиц.

Сумрачное лицо ученика внушало Мюллеру серьезные опасения. В надежде развеять тяжелые мысли его он было принялся говорить с Жюстеном о школе, о времени, предшествовавшем моменту, когда тот встретился с маленькой девочкой. Но Жюстен, в свою очередь, вспомнил довольно обстоятельно, день за днем, ту блаженную жизнь, которую он вел в продолжение шести лет.

– Мы были слишком счастливы! – заключил он. – Я забыл, что мне всегда следовало быть готовым рано или поздно поплатиться за ту победу, которую я вырвал у моей злосчастной судьбы… Но не трудитесь успокаивать и ободрять меня, дорогой мой учитель. Не считайте меня способным на какое-либо темное решение… Разве я, прежде всего, принадлежу сам себе? Разве я не обязан заботиться о моей матери и моей сестре? Нет, нет, дорогой учитель, моя участь вполне выяснилась: я боролся и борюсь с бедностью, я буду бороться и с горем… Дайте несколько дней зажить моей ране. Позвольте уединиться на это время. Покорность судьбе, дорогой учитель, это сила для слабых, и вы увидите меня вновь вступившим в битву с жизнью, более крепким и более опытным.

Старый учитель вышел, пораженный, почти даже испуганный этой великой покорностью молодого чело века, но зато он вполне успокоился за последствия его отчаяния.

Проводив Мюллера, Жюстен вернулся в свою комнату и начал медленно ходить по ней взад и вперед, скрестив руки и опустив голову.

До трех часов утра ходил он таким образом по ком нате. Горе его сосредоточилось, если можно так выразиться, в груди его и душило его. Он бросился на постель; усталость взяла свое, и он наконец заснул.

По счастью, следующий день был вторник масленой недели, а потому он свободно мог отдаться своему горю, для того чтобы побороться с ним своими силами. Борьба длилась целый день. Под вечер, простившись с матерью и сестрою, он направился к тому месту, где прекрасной июньской ночью нашел во ржи малютку.

Теперь не было более видно ни васильков, ни мака, ни других полевых цветов: зима сковала землю так же, как горе сковало его сердце.

Надежды никакой ему больше не оставалось. Ему было ясно, что Мина принадлежала к какой-то богатой, аристократической семье, какой же шанс мог представиться для того, чтобы ее отдали за него, простолюдина и бедняка?

Он вернулся к себе домой в десять часов вечера, сделав пятнадцать лье за день, но не чувствуя ни малейшей усталости.

Его мать и сестра ожидали его, обе полные беспокойства.

Он вошел с улыбкой на лице, обнял их обеих и спустился в свою комнату, вынул из шкафа виолончель и ноты и заиграл ту самую торжественную и меланхолическую мелодию, которую услышали Сальватор и Жан Робер за два часа до начала этого рассказа…

Историю эту оба молодых человека слушали каждый под особым впечатлением.

Сальватор слушал его с кажущимся равнодушием, но Жан Робер не скрывал тяжелого впечатления, которое на него произвел этот рассказ. Оба они понимали, что всякие соболезнования и утешения здесь не имели смысла.

– Милостивый государь, – произнес наконец Жан Робер, – было бы недостойно и вас, и нас, если бы мы позволили себе предлагать вам банальные утешения… Вот наши адреса, и если вы когда-нибудь будете нуждаться в друзьях, мы просим вас отдать нам предпочтение перед другими.

С этими словами он вырвал листок из своей записной книжки и, написав на нем оба имени с адресами, передал его Жюстену.

В этот самый момент раздался сильный стук в двери.

Кто мог стучаться в эту пору? Ведь уже начинало светать. Сальватор, выходивший уже с Жаном Робером, отворил дверь.

Стучавшийся оказался ребенком тринадцати или четырнадцати лет, с белокурыми кудрявыми волосами, розовыми щечками и в немного изорванной одежде. Это был тип парижского гамена, в синей блузе, фуражке без козырька и в стоптанных башмаках.

Он поднял голову, чтобы взглянуть на того, кто отворил ему дверь.

– Так это вы, господин Сальватор, – произнес он.

– Зачем ты пришел сюда в эту пору, господин Баболен? – спросил комиссионер, дружески схватив гамена за воротник его блузы.

– Я принес г-ну Жюстену, школьному учителю, письмо, которое нашла Броканта этой ночью, во время своего обхода.

– Кстати, о школьном учителе, – сказал Сальватор, – ты ведь помнишь, что обещался мне выучиться читать к 15 марта?

– Ну что ж! Сегодня только 7 февраля: время еще есть!

– Ты знаешь, однако, что если ты не будешь в состоянии бегло читать к 15, то 16-го я отнимаю у тебя книги, которые дал тебе?

– Как, даже и те, с рисунками?.. О, господин Сальватор!

– Все без исключения!

– Ну, если так, то знайте, что мы умеем читать, – сказал ребенок.

И, взглянув на адрес письма, он прочел:

«Господину Жюстену, предместье Св. Якова, № 20.

Луидор награды тому, кто доставит ему это письмо».

Как адрес, так и приписка на письме написаны были карандашом.

– Неси скорей! Неси скорей, дитя мое! – Произнес Сальватор, толкнув Баболена в сторону помещения школьного учителя.

Баболен в два шага перешел двор и вошел с криком:

– Господин Жюстен! Господин Жюстен! Вот письмо!..

– Что нам делать? – спросил Жан Робер.

– Останемся, – ответил Сальватор, – очень возможно, что письмо это возвещает что-нибудь новое, и наше присутствие может быть полезно этому мужественному молодому человеку.

Сальватор не докончил еще своих слов, как Жюстен показался на пороге своей комнаты бледный, как привидение.

– А! Вы еще здесь! – воскликнул он. – Слава богу! Читайте, читайте…

И он протянул письмо молодым людям. Сальватор взял письмо и прочел следующее:

«Меня увозят насильно, меня тащат, не знаю куда! Спаси меня, Жюстен! Спаси меня, брат мой! Или же отомсти за меня, мой жених!

Мина».

– О, мои друзья! – вскричал Жюстен, протягивая руки к молодым людям. – Само провидение привело вас сюда!

– Ну, – обратился Сальватор к Жану Роберу, – вы так желали романа. Надеюсь, теперь он начинается, мой друг!

XX. Прямая короче ломаной

С минуту молодые люди переглядывались.

В первый момент их охватило оцепенение, но во второй самообладание уже вернулось к Сальватору.

– Прежде всего, хладнокровие, – произнес он, – дело, кажется, серьезное.

– Но ведь ее хотят похитить! – вскричал Жюстен. – Ее увозят!.. Она призывает меня к себе на помощь!

– Все это совершенно верно, а потому именно и нужно сперва узнать, кто ее похищает и куда увозят.

– О! Как узнать это? Боже мой! Боже мой!

– Все узнается со временем, только нужно терпение, мой дорогой Жюстен. Вы ведь уверены в Мине, не правда ли?

– Как в самом себе!

– Если так, будьте спокойны: она сумеет защитить себя… Баболен здесь еще?

– Да.

– Спросим его.

– В самом деле, – подтвердил Жан Робер, – с этого мы и должны начать.

Все вернулись в комнату школьного учителя.

– Прежде всего, – сказал Сальватор, – дайте луидор этому ребенку для его матери и сколько-нибудь мелочи ему самому.

Жюстен достал из рваного кошелька два луидора и две пятифранковые монеты, которые и передал Баболену.

Но Сальватор овладел рукою ребенка в тот самый момент, как она взяла протянутое ей, насильно раскрыл ее и, к великому отчаянию Баболена, отнял у него один из луидоров и одну пятифранковую монету, возвратил их Жюстену.

– Положите эти двадцать пять франков в ваш кошелек обратно, – произнес он, – через час они, может быть, вам пригодятся.

Затем, повернувшись к ребенку, он сказал:

– Где твоя мать нашла это письмо?

– А я почем знаю? Спросите ее сами, – ответил Гамен недовольным тоном.

– Он прав, – сказал Сальватор, – об этом, конечно, нужно спросить ее. Очень возможно, что она рассчитывает на ваше посещение… Позвольте! Укрепим хорошенько наши батареи… Господин Жюстен, вы должны последовать за этим ребенком к его матери.

– Я готов.

– Погодите… Жан Робер, достаньте оседланную верховую лошадь и приезжайте на ней на Кишечную улицу, № 11.

– Я же отправлюсь сделать заявление в полицию.

Я знаю того человека, который нам может быть нужен… Затем мы встретимся с вами на Кишечной улице № 11, у матери этого ребенка, и там обдумаем дальнейший план наших действий.

– Пойдем, малютка, – сказал Жюстен.

– Оставьте предварительно записку для успокоения вашей матушки, – продолжал Сальватор, – очень воз можно, что вы вернетесь домой очень поздно или даже и вовсе не вернетесь.

– Вы правы, – заметил Жюстен. – Бедная мать! Я забыл о ней.

И он набросал наскоро несколько строк на лоскуте бумаги, который и оставил открытым на столе в своей комнате. Он извещал свою мать без дальнейших объяснений, что полученное только что им письмо потребовало у него в свое распоряжение целый день.

– Ну, теперь идем, – сказал он.

Все трое молодых людей вышли из дому. Было не более половины седьмого утра.

– Вот ваш путь, – сказал Сальватор, показав Жюстену вдоль улицы Урсулинок. – Вот это ваша дорога, – прибавил он, указывая Жану Роберу на Грязную улицу, – а это моя дорога, – продолжал он, направляясь на улицу Святого Якова.

Кишечная улица, как известно каждому, это не что иное, как переулок, идущий параллельно Щепенной улице.

Весь этот квартал напоминал в то время Париж времен Филиппа-Августа. Лужи грязи, окружавшие стены тюрьмы Св. Пелагеи, придавали этому зданию вид древней крепости, построенной среди острова. Эти улицы, шириною не превосходившие восьми или десяти футов, были завалены кучами навоза и мусора. Короче говоря, это были клоаки, где прозябали несчастные обитатели этих кварталов в зданиях, более похожих на чуланы, чем на дома.

Перед одним из таких чуланов Баболен остановился.

– Вот здесь, – произнес он. – Ухватитесь за край моей блузы.

Жюстен ухватился за подол блузы Баболена и, шаг за шагом, стал влезать по крутым уступам, претендовавшим на название лестницы и ведшим к помещению Броканты.

Они достигли двери конуры. Жилище Броканты, казалось, во всех отношениях оправдывало это название: лишь только они поднялись на площадку, раздался пронзительный лай дюжины собак, которые тявкали, рычали и визжали на все голоса, точно свора гончих, напавшая на след.

– Это я, мама, – произнес Баболен, сложив свои руки наподобие слуховой трубы и приставляя их к замочной скважине. – Откройте! Я с гостем!

– Замолчите вы, бешеная сила! – раздался из комнаты голос Броканты. – Ничего не слышно… Да замолчишь ли ты, Цезарь!.. Замолчите вы все!

И при этой команде, произнесенной угрожающим голосом, водворилась полнейшая тишина.

– Ты можешь войти теперь, ты и гость твой, – послышался опять голос.

– А как?

– Тебе стоит только толкнуть дверь: засов не задвинут.

Баболен приподнял защелку, толкнул дверь, в которую пропустил Жюстена, и глазам их представилось зрелище, которое, хотя и не было очень поэтичным, тем не менее, заслуживает нескольких слов.

Это был не более как чердак с осевшей, ветхой крышей. С дюжину собак: догов, пуделей и других пород – обитали в одном из углов комнаты, причем вся эта дюжина была заключена в старую корзину из прутьев, в которой их могло поместиться свободно не более четырех или пяти.

На крестовине, образуемой двумя бревнами, поддерживавшими крышу, сидела ворона, которая махала крыльями, вероятно, выражая тем свою радость во время концерта, устроенного собаками.

На скамейке, прислоненной к нижнему основанию бревна, под подобием полога из лоскутьев материи всех цветов, который поднимался по стене на высоту трех или четырех футов, сидела женщина, на вид лет пятидесяти, высокая, худая и костлявая. Между ее ногами стояла на коленях девочка, которой старуха с особым старанием расчесывала ее длинные черные волосы.

Вся эта сцена, не лишенная своеобразной живописности, освещалась глиняной лампой, поставленной на опрокинутую корзину и похожей по своей форме на те римские светильники, которые находят при раскопках Геркуланума и Помпеи.

Старая женщина, которую Баболен назвал именем Броканты, была одета в темное платье, до того густо покрытое разными заплатами, что представляло собою оттенки всевозможных темных цветов, точно образчики материй портного.

Девочка, которую она держала меж ног своих, была одета только в рубашку из небеленого холста. Рубашка эта имела вид блузы, перетянутой в поясе подобием веревки серо-лилового цвета; шея и грудь ребенка были прикрыты совершенно изорванным вишневым шерстяным шарфом. Ноги ее были босы.

Что касается ее лица, которое она повернула в сторону двери в тот момент, когда вошли Баболен и школьный учитель, то оно отличалось той болезненной бледностью, которая свойственна бедным, чахлым растениям наших предместий. Черты ее лица отличались порази тельной правильностью и тонкостью; но исхудалые контуры этой изможденной фигуры, глаза, окруженные синевой, впалость их орбит, беспокойство во взгляде, худые щеки этого, казавшегося тридцатилетним ребенка – все это вместе взятое производило какое-то странное и фантастическое впечатление, которое, вероятно, дало бы нашему другу Петрюсу, если бы он очутился перед этою очаровательною моделью, мысль воспользоваться ею для изображения Медеи в детстве.

Скажем теперь из опасения спутать наш рассказ, – так как, в конце концов, история Жюстена и Мины не более как эпизод, – скажем теперь, что было известно об этом загадочном и поэтичном существе.

Мы найдем впоследствии Баболена и школьного учи теля на пороге комнаты, в которой мы их и оставляем.

XXI. Рождественская роза

Однажды вечером, около десяти часов, Броканта воз вращалась в маленькой тележке, запряженной ослом, с бумажной фабрики Ессона, где она продала тюк тря пок. Вдруг она увидела показавшуюся с краю дороги и как будто вышедшую из канавы фигуру ребенка, который бросился к ней с распростертыми руками, бледный, запыхавшийся, дрожащий всем телом и с выражением самого глубокого ужаса на лице.

– Помогите! Помогите! Спасите меня! – кричал он. Броканта принадлежала к числу тех цыган, которые имеют особую манию похищать детей, как хищные птицы похищают жаворонков и голубей. Она остановила своего осла, соскочила с тележки, взяла девочку на руки, вскочила с нею обратно и стала погонять осла.

Событие это, быстрое как мысль, произошло в пяти лье от Парижа, между Жювизи и Фроманто.

Занятая лишь тем, чтобы скорее удалиться, Броканта вздумала взглянуть на ребенка не ранее, чем сделав приблизительно около четверти лье рысью на своем осле.

Девочка была с непокрытой головой. Ее длинные косы, распустившиеся или во время бега, или во время борьбы, ею выдержанной, болтались позади, по лицу струился пот. Все свидетельствовало о далеком пути, проделанном ею через поля, а ее белое платье было сплошь испачкано кровью, сочившейся из неглубокой, к счастью, раны, которая, казалось, была нанесена, или, скорее, ее пытались нанести, каким-то острым оружием.

Очутившись в тележке, маленькая девочка, имевшая на вид не более пяти или шести лет, воспользовалась тем, что обе руки Броканты были заняты вожжами, и со скользнула с колен женщины на дно тележки, и на все вопросы, обращаемые к ней, повторяла лишь одно и то же:

– Она не бежит за мной? Она не гонится за мной?

На это Броканта, которая, казалось, боялась погони не менее ребенка, украдкой высовывала из тележки свою голову, покрытую холщовым чепцом, оглядывалась на дорогу и, не видя на ней никого, уверяла в этом ребенка, у которого страх был до того велик, что боль, причиняемая раной, видимо, представлялась ей не стоящей внимания мелочью.

Около полуночи – так сильно Броканта, разделяя волнение девочки, погоняла своего осла – около полуночи достигли они заставы Фонтенбло.

Остановленная у решетки стражниками, Броканта высунула только свою голову и сказала: «Это я, Броканта», и так как стражники уже привыкли видеть ее проезжающей раз в месяц с грузом тряпок и затем на следующий день возвращающейся с пустой тележкой, то и пропустили в город старуху с ребенком беспрепятственно.

Что касается девочки, присевшей на корточки или, скорее, свернувшейся клубком на дне тележки, то, как мы уже сказали выше, она не подавала никаких других признаков своего существования, как только время от времени с ужасом спрашивала Броканту:

– Она не гонится за мною? Скажите, она не гонится за мною?..

Едва она успела выйти из тележки, как устремилась в коридор, достигла лестницы и побежала по ее ступеням так быстро, как бы это мог сделать самый проворный котенок.

Броканта поднялась за нею, отворила дверь своего чулана и сказала ей:

– Войди сюда, малютка! Никто не узнает, что ты здесь, будь же покойна.

Броканта захлопнула дверь и заперла ее на ключ; затем спустилась вниз, чтобы поместить свою тележку под навес, а осла – в конюшню.

Вернувшись, она зажгла огарок свечи, вставленный в разбитую бутылку, и, осветив себя этим слабым ночником, стала осматривать бедную маленькую беглянку. Девочка пробралась ощупью в самый отдаленный уголок чердака, опустилась на колени и начала молиться.

Броканта ее окликнула, но малютка отрицательно покачала головой.

Старуха за руки притянула ее к себе и начала расспрашивать. На все вопросы ребенок твердил лишь одно:

– Нет, она убила бы меня!

Таким образом, Броканта не могла узнать, ни откуда родом было дитя, ни того, кто были ее родители, ни ее имени, ни того даже, за что ее хотели убить и кто нанес рану, оказавшуюся на ее груди.

Малютка в течение почти года хранила полнейшую немоту. Лишь во время сна, под влиянием кошмаров, она иногда вскрикивала:

– О! Пощадите, пощадите, мадам Жерар! Я вам не делала зла, не убивайте меня!

Единственное, что можно было узнать, это имя женщины, пытавшейся убить ее, – мадам Жерар.

Что же касается девочки, то ее, конечно, нужно было называть каким бы то ни было именем, и так как она была бледна, точно роза, цветущая среди зимы, то Броканта, нисколько не сомневаясь в поэтическом имени, которое она ей давала, назвала ее «Рождественской Розой».

Так это имя и осталось за нею.

В тот вечер, видя, что дитя не хочет ничего сказать, и в надежде, что оно будет назавтра разговорчивее, старуха указала ей нечто вроде плохой кровати, на которой спал ребенок одним или двумя годами старше ее, и велела улечься рядом с ним.

Но она наотрез отказалась. Ясно было, что цвет матраца и грязное покрывало вселяли отвращение девочке. Ее тонкое белье и элегантный крой платья показывали, что она происходила далеко не от бедных родителей.

Она взяла стул, прислонила его к стене и уселась на нем, уверяя, что ей тут отлично. И действительно, она провела всю ночь на этом стуле.

Около шести часов утра, пока ребенок еще спал, Броканта встала и вышла из дома.

Она направилась в сторону улицы Св. Медара, чтобы купить полный костюм для девочки. Этот полный костюм состоял из платья голубой бумажной материи с белыми точками, из желтого платка с красными цветами, детского чепчика, двух пар шерстяных чулок и одной пары башмаков.

Все это вместе стоило семь франков. Броканта рассчитывала наверняка продать все старое платье девочки за плату вчетверо большую.

Час спустя она возвратилась со своею покупкою и нашла девочку по-прежнему примостившейся на соломенном стуле и отказывавшейся поиграть с Баболеном.

Когда ключ повернулся в замке, девочка задрожала всем своим телом, а когда дверь отворилась, она стала бледней смерти.

Видя, что она готова лишиться чувств, Броканта спросила, что с нею.

– Я полагала, что это она! – отвечала девочка.

«Она!» Итак, это, без сомнения, женщина, которой она избегала.

Броканта развесила на скамейке ее голубое платье, желтый платок, чепчик, чулки и башмаки.

Ребенок с беспокойством следил за ее действиями.

– Ну-ка, подойди сюда! – сказала Броканта ребенку.

Девочка, не поднимаясь со стула и указывая пальцем на одежду, произнесла презрительно:

– Эта одежда для меня?

– А для кого же? – ответила Броканта.

– Я не надену ее, – продолжало дитя.

– Ты хочешь, значит, чтобы она узнала тебя?

– Нет, нет, я этого не хочу!

– В таком случае, нужно надеть эту одежду.

– А разве в этой одежде она не узнает меня?

– Нет.

– В таком случае переоденьте меня скорее!

И без какого-либо сопротивления она позволила снять с себя свое хорошенькое беленькое платьице, свои тонкие чулки, батистовые юбочки и крошечные башмачки.

Все это было замарано кровью: ее следовало замыть, чтобы не возбудить подозрения у соседей.

Итак, девочка одета в одежду, купленную ей Брокантой, облачена в позорное покрывало нищеты, открытый символ жизни, ее ожидающей.

Броканта выстирала одежду ребенка, просушила ее и продала за тридцать франков.

Это была уже хорошая нажива.

Но старая колдунья сильно надеялась со временем на еще больший выигрыш: найти родителей девочки и вернуть ее, конечно, за хорошие деньги обратно семье.

То же отвращение, какое выразил ребенок при перемене платья, обнаружил он, когда дело коснулось участия в завтраке семьи.

Обрезок говядины, разогретый на сковороде, и кусок черного хлеба, или купленный вблизи, или выпрошенный Христа ради в городе, – вот что составляло обыденную пищу Броканты и ее сына. Баболен, который никогда не ел другого обеда, кроме того, чем его кормила мать, не имел особых гастрономических желаний, но Рождественская Роза не могла согласиться с этим.

Без сомнения, эта бедная девочка привыкла к более изысканным блюдам, чем и объясняется то, что она довольствовалась лишь одним взглядом на завтрак Баболена и Броканты и проговорила:

– Я не хочу есть.

Во время обеда произошло то же.

Броканта поняла, что избалованное дитя, скорее, решилось бы уморить себя голодом, чем прикоснуться к ее угощениям.

– Чего же ты хочешь? – спрашивала она девочку. – Фазанов с апельсинами или пулярок с трюфелями?

– Я не хочу ни пулярок с трюфелями, ни фазанов с апельсинами, – отвечала девочка, – но мне бы очень хотелось куска белого хлеба, какой у нас подавали бедным по воскресным дням.

Броканта, как ни была она груба, была тронута этим ответом. Она дала Баболену один су и сказала:

– Пойди принеси маленький хлебец из булочной.

Баболен в один прыжок спустился с лестницы и через пять минут возвратился с маленьким хлебцем со светло-желтой коркой.

Бедная Роза была очень голодна, и она съела этот хлебец, не оставив ни одной крошки.

– Ну, что, теперь тебе лучше? – спросила Броканта.

– Да, мадам, и я вас благодарю, – ответило дитя.

Никому до сей поры не приходило в голову назвать Броканту «мадам».

– Хороша мадам! – засмеялась она. – Ну, а теперь, мадемуазель княжна, что вы хотите для десерта?

– Мне бы хотелось стакан воды, – отвечала девочка.

– Дай сюда горшок, – сказала Броканта сыну.

Баболен подал горшок и предложил его девочке.

– Вы пьете из него? – спросила она ласковым голосом Баболена.

– Это мать пьет из него, а я пью залпом.

И, приподняв горшок на полфута над своей головой, он начал лить в рот воду с ловкостью, доказывавшей привычку его к этому упражнению.

– Я не буду пить, – сказал ребенок.

– Почему же? – спросил Баболен.

– Потому что не умею пить, как вы.

– Ты разве не догадываешься, что барышне нужен стакан, – произнесла Броканта, пожимая плечами.

– Стакан? – переспросил Баболен. – Здесь должен найтись где-нибудь стакан!

И, поискав с минуту, он обнаружил стакан в каком-то углу.

– Получай, – сказал он, наполняя стакан водою, и предлагая его девочке, – пей!

– Нет, – произнесла она, – я не буду пить.

– А почему ты не будешь пить?

– Потому что у меня нет жажды.

– Да, но ведь ты просила пить?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Я не могу пить из грязного стакана, – тихо и робко произнесла она и прибавила со слезами: – а все-таки я страшно хочу пить.

Баболен спустился, побежал к соседнему фонтану, в три или четыре приема вымыл стакан и принес его обратно прозрачным, как богемский хрусталь, и наполненным свежей и чистой водой.

– Мерси, мосье Баболен, – сказала девочка.

И она проглотила стакан воды в один прием.

– О! Мосье Баболен! – вскричал гамен, перекувырнувшись. – Скажи на милость, мать, когда это о нас будут говорить: «мосье Баболен и мадам Броканта»!

– Простите, – возразил ребенок, – меня учили говорить всем «мосье» и «мадам», я не буду больше говорить так, если это не хорошо.

– Нет, мое дитя, нет, это хорошо, – сказала Броканта, покоренная против своей воли этой тонкостью обращения, которое простонародье иногда осмеивает, но которая вместе с тем производит на них всегда впечатление.

Вечером, когда ложились спать, та же сцена, что и накануне, повторилась.

Мать с сыном спали на одном матраце, брошенном среди тряпья в углу комнаты, а Роза опять спала ночь на стуле.

На следующее утро Броканта опять сделала уступку. Она взяла с собой тридцать франков, вырученных за одежду ребенка, и купила кроватку в сорок су, матрац в десять франков, хотя немного тоненький, но зато чистый, подушку в три франка пятьдесят сантимов, две пары простынь из мадеполама и бумажное одеяло. Все это отличалось безукоризненной белизной. Она приказала принести все вещи в свой чулан.

Всего было на сумму ровно двадцать три франка.

– Это для вас, мадемуазель. Оказывается, вы княжна, а потому с вами обращаются, как с княжной.

– Я не княжна, – ответила девочка, – но там у меня была беленькая постелька.

– Ну, так вы и здесь будете иметь такую же, как там… Довольны вы?

– Да, вы очень добры! – сказала девочка.

– Теперь, где вы думаете поместиться? Не нанять ли вам на улице Риволи квартиру над антресолями?

– Хотите дать мне этот угол? – спросила девочка. И она указала на углубление чердака, захватывавшего часть соседнего.

Постельку втиснули в угол.

Мало-помалу угол стал заполняться мебелью и походить на комнату.

Броканта была далеко не так бедна, как она выглядела, только была ужасно скупа, и ей стоило страшных усилий достать деньги из копилки, в которой они у нее хранились. Но она обладала одной прибыльной способностью: умела гадать на картах.

И вот вместо того, чтобы заставлять платить себе деньгами, – последнее обстоятельство, впрочем, и без того вызывало некоторое затруднение среди того бедного квартала, в котором она жила, – она не отказывалась брать себе плату натурой.

У ветошницы она вытребовала занавес из подобия персидской материи, у столяра – маленький столик, у старьевщика – ковер; так что уголок Рождественской Розы к концу месяца оказался меблированным настолько, что угол чердака, в котором она обитала, выглядел очень уютно.

Роза была почти счастлива. Мы сказали «почти», потому что платье из синей бумажной материи, желтый платок с красными цветами, шерстяные чулки и ее треугольный чепчик очень ей не нравились.

И по мере того, как эти предметы изнашивались, Роза составляла себе костюм по своему вкусу и особенно занималась своими роскошными, длинными волосами, которые падали до самых пяток ее красивых ножек.

Но так как девочка никогда не выходила, а солнце не проникало на чердак иначе, как только через узкие просветы; так как она не ела ничего, кроме хлеба, и не пила ничего, кроме воды; так как холод проникал со всех сторон в чулан Броканты, и, наконец, так как вне зависимости от времени года она была одета почти всегда одинаково: и в десять градусов мороза, и в двадцать пять градусов жары, – она имела в силу всего этого болезненный и страдальческий вид.

О ее семье и о ужасном событии, приведшем ее к Броканте, которая начала даже любить несчастного ребенка, насколько она была способна полюбить, – об этом никогда не говорилось более того, что мы уже знаем.

Вот какова была Рождественская Роза, иначе сказать, дитя, которое стояло на коленях между ног Броканты в тот момент, когда Баболен и школьный учитель показались на пороге чулана.

XXII. Зловещий ворон

Зрелище, представшее перед глазами Жюстена, могло бы привлечь внимание каждого человека, менее погруженного в свои мысли; но он поднялся на чердак, будучи совершенно нечувствительным ко всяким другим соображениям, кроме тех, которые сжимали его сердце.

– Мать, – произнес Баболен, входя с молодым человеком, – вот господин Жюстен, школьный учитель, который пожелал лично прийти к тебе, чтобы спросить о том, чего я не могу рассказать ему.

Старуха усмехнулась с видом, говорившим, что она ожидала этого посещения.

– А луидор? – спросила она вполголоса.

– Вот он, – отвечал Баболен, опуская ей в руку золотую монету. – Но вам не мешало бы купить на это Розе хорошее ватное пальто.

– Мерси, Баболен, – сказала девочка, подставляя свой лоб гамену, который братски поцеловал ее, – но мне не холодно.

И при этих словах она два или три раза так кашлянула, что этот кашель решительно противоречил ее последним словам и доказывал, что грудь ее была не совсем в порядке.

– Мадам… – начал Жюстен.

При слове «мадам» Броканта подняла голову, точно желала убедиться, к ней ли относилось это обращение.

Жюстен был второй личностью, которая называла ее «мадам»; первой была Роза.

– Мадам, – повторил Жюстен, – это вы нашли письмо?

– Ну, конечно, – отвечала Броканта, – если я переслала его к вам.

– Да, – продолжал Жюстен, – и я за это очень благодарен, но я бы хотел спросить вас, где вы нашли его?

– В квартале Святого Якова, где же еще?

– Я бы хотел знать, на какой улице?

– Не заметила надпись; но это должно быть примерно в промежутке между улицами Дофина и Муффетор…

– Постойте, – перебил Жюстен, – напрягите всю вашу память, умоляю вас…

– Да! Это верно, – отвечала Броканта, – думаю, что это было на улице Сент-Андре д'Арк.

Для наблюдателя, более знакомого, чем Жюстен с такого рода цыганками, с какой ему пришлось иметь дело, было бы ясно, что Броканта вела разговор по заранее обдуманному плану.

Жюстен, казалось, понял это.

– Вот, – сказал он, – возьмите это, чтобы возбудить свою память.

И он подал ей еще один луидор…

– Послушай, мать, – вмешался Баболен – сделай одолжение господину Жюстену. Он не то что другие, и его достаточно уважают в квартале Святого Якова…

– Что ты мешаешься, мальчишка? – перебила его старуха. – Пойди-ка лучше вон!

– Броканта, – произнесла Роза своим кротким, певучим голосом, – вы видите, что этот молодой человек очень беспокоится; скажите ему все, я очень вас прошу.

– О! Заклинаю вас, прелестное дитя, – начал школьный учитель, складывая свои руки, – просите за меня!

– Она вам скажет, – ответила девочка.

– Она скажет! Она скажет!.. Конечно, я скажу, – ворчала старуха. – Ты хорошо знаешь, что я ни в чем не могу отказать тебе.

– Ну, что же, мадам? – спросил Жюстен, едва сдерживая свое нетерпение. – Одно только усилие памяти! Вспомните… Вспомните, ради бога!

– Я полагаю, что это было… Да, это именно там и было, теперь я уверена в этом… Можно и погадать… Карты скажут.

– В таком случае, – произнес Жюстен, говоря сам с собою и не обращая внимания на последующие слова Броканты, – они должны были переправиться через Сену у Нового моста, по направлению к заставе Фонтенбло или к заставе Св. Якова.

– Именно, – прибавила Броканта.

– Откуда вы знаете? – спросил молодой человек.

– Я ничего не знаю, – возразила Броканта, – кроме только того, что я нашла на площади Мобер письмо на ваше имя, которое я вам и послала.

– Броканта, – вмешалась Роза, – вы злая! Вы знаете еще кое-что и не хотите сказать…

– Нет, – отрезала грубо Броканта, – я ничего больше не знаю.

– Ты, мать, худо делаешь, поступая так с этим господином: он друг г-на Сальватора.

– Я не гоню господина; я говорю ему только, что не знаю того, о чем он меня спрашивает. Когда чего не знают, то спрашивают у того, кто знает.

– У кого же следует спросить? Говорите же!

– У того, кто знает все: у карт.

– Хорошо, – сказал школьный учитель. – Спасибо вам и за то, что вы мне сообщили. Теперь я пойду в полицию, – там и г-н Сальватор.

С этими словами молодой человек сделал несколько шагов по направлению к двери. Однако Броканта, веро ятно одумавшись, снова заговорила:

– Господин Жюстен!

Молодой человек обернулся. Старуха указала ему пальцем на ворону, которая хлопала крыльями над его головой.

– Взгляните на птицу, – продолжала она, – взгляните на птицу!

– Я ее вижу, – ответил Жюстен.

– Вы видите, она бьет крыльями. А это доказывает, что для вас нет большой надежды.

– Но разве это имеет какое-либо значение?

– Господи Иисусе! И вы это спрашиваете? Неужели человек, столько учившийся, как вы, школьный учитель, не знает, что ворона – вещая птица! И это хлопанье крыльями означает, что не так-то скоро найдете вы особу, которую ищете… Я бы вам посоветовала, прежде чем приняться за розыск, послушать, что скажут карты. Может, это и пригодилось бы вам…

Как утопающий хватается за соломинку, Жюстен ухватился за предложение Броканты, если и не расположенный верить картам, то понимавший, что старая колдунья хочет что-то высказать ему.

– Как вам гадать – в малую или большую игру? – спросила Броканта.

– Делайте, как знаете… Вот вам луидор.

– О! Я вам разложу большую игру… Подай мне карты, Роза.

Девочка поднялась, и при этом выказалась вся ее стройность и гибкость. Она подошла к большому сундуку, скрытому в одном из углов, вынула и передала старухе карты своими тонкими и бледными ручками.

Несмотря на привычку, которую он имел, без сомнения, к этим каббалистическим опытам, Баболен приблизился к старухе, присел на пол, скрестив под собой ноги и приготовился смотреть на сцену матери.

Броканта вытащила из-за своей спины большую сосновую доску в форме подковы, которую положила себе на колени.

– Кликни Фареса, – сказала она девочке, кивнув головой в сторону висевшей на бревне птицы.

– Фарес! – произнесла своим певучим голосом девочка.

Ворона скакнула с бревна на правое плечо девочки, которая присела возле старухи, наклонив немного в ее сторону плечо, на котором поместилась птица.

Броканта произнесла какой-то странный, гортанный звук, одновременно походивший и на свист, и на крик.

По этому пронзительному звуку вся свора собак, как видно, вышколенных, в один прыжок, сталкиваясь друг с другом, выскочила из своей клетки и разместилась по правую сторону от чародейки, образовав при этом правильный круг, в центре которого находилась Броканта.

Броканта попеременно поглядела на птицу и собак, и когда этот осмотр кончился, торжественным голосом произнесла какие-то слова на совершенно неизвестном языке, возможно, арабском.

Мы не знаем, поняли ли Баболен, Роза и Жюстен смысл этих слов, но можем сказать утвердительно, что его очень хорошо поняли собаки и ворона, о чем можно было судить по ровному, согласованному лаю собак и пронзительному крику птицы.

Вся эта группа была освещена красноватым светом низкой лампы.

Наконец колдунья протянула свою руку в пространство и начала ею описывать гигантские круги в воздухе.

– Тихо! – произнесла она. – Карты станут говорить.

Собаки и ворона притихли.

Старая сивилла стасовала карты и дала их снять левой рукой Жюстену. Карты начали свое откровение.

– Вот, – сказала она, – вы пришли сюда спросить об одной личности, которую вы очень любите?

– О! Которую я обожаю! – перебил Жюстен.

– Она бубновая дама, это значит кроткая и любящая женщина.

Относительно Мины это было, конечно, верно.

Каждый раз, как выходили карты одной масти, она брала старшую из них, укладывала ее перед собою, располагая следующие карты по старшинству от левой руки к правой.

После шести таких приемов перед нею лежали шесть карт.

По окончании этой первой манипуляции она вновь стасовала карты, вновь заставила Жюстена снять левой рукой и возобновила свои проделки в той же последовательности.

Так она продолжала, пока перед нею не оказалось семнадцать карт.

– Вот, – снова заговорила она, – та, которую вы любите – молодая девушка, блондинка, лет шестнадцати или семнадцати.

– Это верно, – подтвердил Жюстен.

Она отсчитала еще семь карт и указала на опрокинутую семерку червей.

– Несостоявшийся проект!.. Вы имели относительно нее намерение, которое не удалось…

– Увы! – пробормотал Жюстен.

Старуха опять отсчитала семь карт и указала на девятку треф.

– Предположение ваше расстроилось через деньги, которых не ожидали… и, странная вещь, – продолжала она, – эти деньги, которые обыкновенно приносят радость, заставили вас плакать!.. Но, вот письмо, которое я переслала вам, принадлежит молодой особе, которой угрожают тюрьмой…

– Тюрьмой? – воскликнул Жюстен. – Это невозможно!

– Да, тут эти карты… тюрьма, заключение…

– Впрочем, и в самом деле, – пробормотал Жюстен, – если ее похищают, то для того, чтобы скрыть ее… Продолжайте, продолжайте! Вы были правы до сих пор.

– Зло идет к вам от черной женщины, которую та, что вы любите, считает за своего друга.

– Неужели мадемуазель Сюзанна де Вальженез, ее подруга?

– Карты говорят: черная женщина – значит брюнетка; они не называют имени… О, тут есть заговор… Но вам помогает в настоящее время один верный человек.

– Сальватор! – пробормотал Жюстен. – Это имя, которое он сообщил мне.

– Но, – продолжала старуха, – кажется, его предприятие запоздало… Ай, ай!.. Эта девица похищена молодым человеком, брюнетом…

– Женщина! – вскричал Жюстен. – Где она? Скажите, где она? И все, что я имею, я отдам тебе.

И, пошарив в карманах, он вытащил горсть денег, которые хотел было бросить на стол, на котором Броканта гадала, но вдруг почувствовал, что его схватили за руку. Он обернулся: это был Сальватор, который вошел незамеченным.

– Положите эти деньги обратно в ваш карман, – произнес он. – Сойдите лучше вниз, вскочите на лошадь Жана Робера и скачите в Версаль. Теперь половина восьмого, в половине девятого вы можете быть у мадам Демаре.

– Но… – начал было Жюстен, колеблясь.

– Поезжайте, не теряя ни минуты времени, – сказал Сальватор. – Так нужно. Иначе я ни за что не отвечаю.

– Я еду, – сказал Жюстен.

Он быстро сошел вниз, принял поводья из рук Жана Робера, вскочил в седло и пустился галопом кратчайшим путем, ведущим к дороге на Версаль.

XXIII. Почему карты всегда говорят правду?

Когда Жан Робер, освободившись от лошади, кое-как взобрался на чердак, то увидел группу, которая могла бы заслужить внимание его друга Петрюса. Эта группа состояла из старой гадалки, сидевшей на скамейке, Баболена, улегшегося в ее ногах, и Розы, стоявшей возле них и опирающейся на столб.

Броканта, очевидно, выжидала с беспокойством, что скажет Сальватор.

Что же касается обоих детей, то они улыбались Сальватору как другу, но каждый с различным выражением. У Баболена эта улыбка была веселая, у Розы – меланхолическая.

Но, к великому удивлению Броканты, Сальватор, казалось, не обратил никакого внимания на происходившее до него.

– Это вы, Броканта? – спросил он. – Как здоровье Розы?

– Хорошо, господин Сальватор, очень хорошо, – ответила девочка.

– Я не у тебя спрашиваю об этом, бедняжка, а у Броканты…

– Она кашляет немного, господин Сальватор, – сказала старуха.

– Доктор приходил?

– Да, господин Сальватор.

– Что же он сказал?

– А то, что прежде всего следовало бы оставить эту квартиру.

– Он хорошо сделал, что сказал вам об этом. Я уже давно вам говорил, Броканта.

Затем более строгим тоном и, сдвинув брови, он прибавил:

– А почему ребенок ходит босиком?

– Она не хочет надеть ни чулок, ни башмаков, гос подин Сальватор.

– Это правда, Роза? – спросил коротко молодой человек с легким упреком в голосе.

– Я не хочу надевать чулки, потому что они очень толстые, шерстяные, я не хочу надеть башмаки, потому что не имею других, кроме толстых, кожаных.

– Почему же Броканта не купит тебе нитяных чулок и тонких башмаков?

– Потому что это слишком дорого, господин Сальватор, а я бедна…

– Молчи и слушай хорошенько…

– Я слушаю, господин Сальватор.

– И ты исполнишь?

– Постараюсь.

– Ты исполнишь? – повторил молодой человек более повелительным тоном.

– Исполню.

– Если через неделю, – ты слышишь? – если через неделю ты не найдешь комнаты, просторной и светлой, для этого ребенка, а также отдельной псарни для своих собак, я отниму у тебя Розу.

Старуха обняла за талию девочку и крепко прижала к себе, как будто Сальватор хотел тотчас же выполнить свою угрозу.

– Вы отняли бы у меня мое дитя! – воскликнула она. – Мое дитя, которое семь лет при мне!

– Во-первых, это вовсе не твое дитя, – произнес Сальватор, – это дитя тобой украдено.

– Спасено, господин Сальватор, спасено!

– Украдено или спасено, об этом ты будешь разбираться с Жакалем.

Броканта молчала и еще крепче прижимала к себе Розу.

– Впрочем, – продолжал Сальватор, – я пришел не за тем. Я пришел ради этого бедного юноши, которого ты готовилась обобрать при моем входе сюда.

– Я не обирала его, господин Сальватор, я брала только то, что он мне добровольно отдавал.

– Ты его обманывала.

– Я не обманывала его: я говорила ему одну правду.

– Как могла ты знать правду?

– Через карты.

– Ты лжешь!

– Тем не менее карты…

– Средство для плутовства!

– Господин Сальватор, клянусь вам, все, что я сказала ему, – одна правда.

– Что же ты ему сказала?

– Что он любит молодую девушку шестнадцати или семнадцати лет.

– Кто тебе сказал об этом?

– Это было на картах.

– Кто тебе сказал об этом? – повторил повелительно Сальватор.

– Баболен узнал об этом в квартале.

– А! Так вот каким ремеслом ты занимаешься, – сказал Сальватор, обращаясь к Баболену.

– Извините, господин Сальватор, я не думал, что делаю дурно, сказав об этом матери: всем и так было известно в предместье Св. Якова, что г-н Жюстен был влюблен в мадемуазель Мину.

– Продолжай, Броканта. Что ты еще говорила ему?

– Я ему говорила, что молодая девушка любит его, что они имели намерение пожениться, но это не осуществилось из-за суммы денег, которую никто никак не ожидал.

– Это ты откуда знаешь?

– Один добрый священник, господин Сальватор… Один священник, седой, который уж, конечно, не лгал… Он говорил среди толпы, окружавшей его: «И если подумаешь, что эта сумма в двенадцать тысяч франков…» Я не знаю наверняка, было ли это десять или двенадцать тысяч…

– Это безразлично!

– «И как подумаешь, – говорил священник, – что эта сумма в двенадцать тысяч франков, которую я привез, была причиною всего несчастья».

– Хорошо, Броканта! А что еще ты потом сказала ему?

– Я еще сказала ему, что мадемуазель Мина была похищена молодым человеком, брюнетом.

– Откуда ты это знаешь?

– Господин Сальватор, пиковый валет вышел на картах, видите ли вы, а пиковый валет…

– Откуда ты знаешь, что молодая девушка была похищена? – повторил Сальватор, топнув ногой.

– Я видела сама.

– Как, ты ее видела?

– Видела так же, как вас теперь вижу, господин Сальватор.

– Где же ты видела ее?

– На площади Мобер. Этой ночью, господин Сальватор, этой ночью… Я только что прошла улицу Голанд и стала переходить Моберскую площадь, как вдруг промчалась мимо меня карета, да так скоро, что можно было подумать, будто лошади взбесились, но вот одно стекло опустилось; я слышу крик: «Ко мне! Помогите! Меня похищают!» – и хорошенькая головка блондинки, вроде херувимчика, высунулась из дверцы кареты. В тот же момент показалась другая голова… голова молодого брюнета, с усами… Он оттащил назад кричавшую и поднял каретное стекло; но та, которую похищали, имела время выбросить письмо.

– Ну, и где это письмо?

– Это то самое, которое я отослала г-ну Жюстену.

– В котором часу это было, Броканта?

– Это было около пяти часов утра, господин Сальватор.

– Хорошо! Это все?

– Да, это все.

– Зачем же ты не рассказала г-ну Жюстену дело просто, как оно произошло?

– Я поддалась искушению, господин Сальватор; я рассчитывала, что он будет рассказывать про то, что произошло с ним, а это доставило бы мне практику.

– Вот, Броканта, получай луидор за высказанную тобой правду, – перебил Сальватор, – но на этот луидор ты купишь ребенку три пары нитяных чулок и одну пару козловых башмаков.

– Я хочу красные башмаки, господин Сальватор, – произнесла Роза.

– Ты выберешь обувь того цвета, какого пожелаешь, дитя.

Затем, обратясь опять к Броканте, он сказал:

– Ты слышала? Если ровно через неделю, ровно в этот час, я найду вас здесь еще, я увожу Розу… Не забудь, Броканта, – прибавил он вполголоса, – что ты своей головой отвечаешь мне за этого ребенка! Если ты уморишь ее от холода на своем чердаке, я тебя уморю холодом, голодом и рядом всевозможных лишений в подвале.

Произнеся эту угрозу, он наклонился к девочке, которая подставила ему свой лоб для поцелуя.

Жан Робер бросил прощальный взгляд на старуху и обоих детей и вышел следом за Сальватором.

– Что это за странная девочка? – спросил он Сальватора, выйдя с ним на улицу.

– А, бог ее знает! – ответил тот и рассказал Жану все, что знал о девочке, т. е. то, что знаем и мы.

Рассказ этот был короток, и, когда они приблизились к Новому мосту, он был окончен.

– Здесь! – произнес Сальватор, облокачиваясь на решетку статуи Генриха IV.

– Зачем же мы остановились?

– О! Мой милый, вы слишком любопытны.

– Однако…

– Как драматическому поэту вам должно быть известно, что умение хранить тайну – это своего рода талант.

Впрочем, они ждали недолго.

По прошествии десяти минут карета, запряженная парою бодрых лошадей, свернула с набережной Ювели ров и остановилась против статуи Генриха IV.

Мужчина, лет около сорока, открыл каретную дверцу и, выглянув изнутри кареты, произнес:

– Торопитесь, господа!

Молодые люди вошли в карету.

– Ты знаешь куда, – произнес тот же мужчина, обратившись к кучеру.

Лошади пустились вскачь и, повернув посередине Нового моста обратно, направились вдоль Школьной на бережной.

XXIV. Господин Жакаль

Расскажем нашим читателям то, что Сальватор счел лишним рассказывать Жану Роберу.

Расставшись с Жюстеном и Жаном Робером на улице предместья Св. Якова, Сальватор, как мы сказали, направился в полицию.

Он достиг той глухой, безлюдной улицы, которая носит название Иерусалимской и представляет собой тесное, темное и грязное место, куда солнце заглядывает разве украдкой.

Сальватор смело и свободно вступил в ворота пре фектуры, как человек коротко знакомый с этим помещением.

Было семь часов утра. День начал только заниматься.

Сторож остановил его.

– Гей! Господин! – закричал он. – Вы куда идете?. Гей! Господин!

– А что? – сказал Сальватор, оборачиваясь.

– Ах! Извините, господин Сальватор, я было не узнал вас.

– Г-н Жакаль уже в своей конторе? – спросил Сальватор.

– Вернее сказать, что он еще там: он ночевал в конторе.

Сальватор пересек двор, вошел под своды, расположенные против ворот, затем по маленькой лесенке налево, поднялся на два этажа, прошел коридор и спро сил секретаря о г-не Жакале.

– Он сильно занят, – ответил тот.

– Доложите ему, что это Сальватор, комиссионер с улицы Фер.

Секретарь исчез за дверью и почти тотчас же вернулся.

– Через две минуты г-н Жакаль к вашим услугам.

В самом деле минуту спустя дверь распахнулась, и, прежде чем кто-либо показался в ней, послышался голос:

– Ищите женщину! Ей-ей! Ищите женщину! – Затем уж показался человек, голос которого только что послышался.

Попытаемся нарисовать портрет Жакаля. Это был мужчина лет сорока, с чрезмерно длинным туловищем, худощавый, вытянутый, по выражению натуралистов, червеобразный, и при этом – с короткими, крепкими ногами.

Корпус его производил впечатление гибкого, а ноги – проворных.

Голова его, казалось, принадлежала одновременно самым различным плотоядным: волосы, или грива, как угодно, были желто-бурой масти; длинные, торчащие уши, заостренные и покрытые шерстью, походили на уши бобра; глаза отливали вечером желтым, а днем зеленым огнем и походили сразу на глаза рыси и волка; зрачок, вертикально удлиненный, подобно кошачьему зрачку, сокращался и расширялся, в зависимости от силы света или темноты; нос и подбородок были вытянуты у него, как у зайца.

В общем, это была голова лисицы, а туловище – хорька.

Он прищурил глаза и заметил в полумраке коридора того, о ком ему доложили.

– А! Это вы, господин Сальватор! – произнес он, быстро устремляясь навстречу. – Что доставляет удовольствие мне видеть вас так рано?

– Мне сказали, что вы были очень заняты, – ответил Сальватор, видимо, силясь преодолеть отвращение, которое внушал этот полицейский чиновник.

– Это совершенно верно, мой дорогой господин Сальватор, – но вы также знаете, что нет такого дела, которого я не бросил бы тотчас, чтобы иметь только удовольствие побеседовать с вами.

– Послушайте, пойдемте к вам в кабинет, – перебил Сальватор, не отвечая на любезную фразу г-на Жакаля.

– Это невозможно, – сказал Жакаль, – двадцать человек ждут меня.

– Много ли у вас дела с ними?

– Почти на двадцать минут времени, по минуте на человека. В девять часов мне нужно быть в Нижнем Медоне.

– Черт возьми. Это очень некстати, что я не могу поговорить с вами сколько мне нужно: я имел сообщить вам нечто важное.

– Постойте!.. Вот идея!..

– Говорите!

– Я еду в карете и еду один; поезжайте со мною: вы сообщите мне про ваше дело дорогой. А теперь объясните мне в двух словах, в чем ваше дело?

– В одном похищении…

– Ищите женщину!

– Да мы ее и ищем.

– О! Нет, я говорю не про похищенную женщину.

– В таком случае, про какую же?

– Ту, которая приказала похитить другую.

– Вы полагаете, что в этом деле замешана женщина?

– Во всем и во всех делах всегда замешана женщина, господин Сальватор; это и составляет главное затруднение нашей службы. Вчера, к примеру, мне доложили, что один кровельщик убился, сорвавшись с крыши…

– И вы сказали: «Ищите женщину»!

– Да, это первое, что я сказал.

– Ну и что?

– Надо мною посмеялись, говорили, что я чудак! Стали все-таки искать женщину и ее нашли!

– Вот как! Как же это?

– Чудак обернулся, чтобы поглядеть на женщину, которая одевалась в мансарде противоположного дома, и он так увлекся ее созерцанием, что забыл, где он на ходится; нога у него поскользнулась, и он полетел вниз!

– Он погиб?

– Он очень расшибся, глупец! Так вы согласны, и поедете со мною в Нижний Медон?

– Да, но со мною друг.

– Карета четырехместная. Фарго, – обратился г-н Жакаль к служителю, – велите запрягать.

– Но дело в том, что я должен предварительно зайти на Кишечную улицу, а затем я вернусь.

– Я даю вам полчаса времени.

– Где же мы встретимся с вами?

– Место свидания у статуи Генриха IV. Я велю остановить карету, вы войдете в нее и поедем!

После этого Жакаль вошел в свою контору, а Сальватор пошел отыскивать Жана Робера.

Все шло по установленной программе: оба молодых человека уселись в карету Жакаля, и все трое покатили по направлению к Нижнему Медону.

Г-н Жакаль был старым комиссаром, которого его блестящие способности возвели до высшего положения – до места начальника охранительной полиции.

Г-н Жакаль знал всех воров, всех мошенников, всех цыган Парижа; освобожденные каторжники, воры патентованные, воры-новички, воры заслуженные, воры, отказавшиеся от своего ремесла, – все они копошились под его всевидящим взором; как бы ни была темна ночь, невозможно было укрыться от его проницательного глаза. Он знал вертепы, картежные дома, волчьи при тоны и западни, как Филидор квадраты своей шахмат ной доски. При одном взгляде на оторванный ставень, на разбитое оконное стекло, на рану, нанесенную ножом, он говорил: «О! Я знаю это! Это прием такого-то».

И ошибался он редко.

Жакаль, казалось, не знал никакого природного влечения или потребности. Если ему некогда было позавтракать, он оставался без завтрака; некогда ему было пообедать – он не обедал; некогда было поужинать – он не ужинал; некогда было поспать – он и не спал!

Жакаль с одинаковым удовольствием и равной свободой менял свой костюм и облик: то торговца рынка, то генерала Империи, швейцара богатого дома, привратника, бакалейщика, торговца аптекарскими товарами, гаера, пэра Франции, вольтижера из цирка – он бывал всем и заставил бы покраснеть самого ловкого и даровитого актера.

Протей был в сравнении с ним не более как кривляка из Тиволи или с бульвара Тампль. Жакаль не имел ни отца, ни матери, ни жены, ни брата, ни сестры, ни сына, ни дочери: он был одинок во всем мире и, казалось, был лишен семьи внимательной к нему судьбой, которая, избавив его от свидетелей в его таинственной жизни, дала ему возможность быть вполне свободным на его поприще.

В библиотеке, помещавшейся на четырех полках, у него было четыре различных издания Вольтера. В эту эпоху, когда все, а в полиции в особенности, духовные и светские иезуитствовали, он один говорил совершенно не стесняясь, при всяком удобном случае цитировал из «Философского Словаря» и знал «La Pucelle» наизусть. Упомянутые четыре экземпляра произведений автора «Кандида» были переплетены в шагрень, с серебряным обрезом, – этот печальный памятник погребенных убеждений их хозяина.

Жакаль не признавал добра; зло, по его мнению, господствовало над всем остальным. Противостоять злу представлялось ему единственной целью в жизни; он не признавал мира на иных началах.

Он был своего рода архангел Михаил низших слоев. Последний суд уже настал для него, и он пользовался правами, которые ему доверило общество, подобно ангелу-истребителю, пользующемуся мечом своим.

Люди казались ему не более как коллекцией марионеток и паяцев, упражняющихся в различного рода профессиях. Нитями этих марионеток и паяцев, по его мнению, всегда управляли женщины. Это была его навязчивая идея, которая всегда почти доводила его до раскрытия преступления, виновника коего он хотел найти.

Каждый раз как только ему доносили о заговоре, об убийстве, о краже, о похищении, о взломе, о святотатстве, о самоубийстве, он каждый раз давал один ответ: «Ищите женщину!»

Женщину искали и всегда ее находили, ни о чем другом не оставалось заботиться: остальное отыскивалось само по себе.

Жакаль видел в женщине основную причину преступления даже в том случае, где другой находил лишь одну неосторожность.

Таков был, – а мы далеко еще не исчерпали изображения его, – таков был Жакаль, с которым Сальватор и Жан Робер ехали вдоль Тюильрийской набережной.

Мы забыли передать еще одну характерную особенность физиономии Жакаля: он носил зеленые очки; не для того, конечно, чтобы лучше видеть, но чтобы его было меньше видно.

XXV. Ищите женщину!

Жакаль, приняв обоих молодых людей в свою карету, начал с того, что приподнял свои очки и устремил на Жакаля Робера один из тех испытующих взглядов, которые ему открывали человека и физически, и нравственно.

Через секунду очки его опустились, потому ли что он узнал в Жане Робере поэта, который, как мы сказали, прошел уже первый круг популярности, или потому, что честные черты лица молодого человека были достаточны для того, чтобы успокоить его. Ведь ему не придется иметь дела с этим человеком.

– А! – сказал он, устроившись в мягком углу кареты, том самом углу, который он уступил Сальватору и от которого Сальватор отказался наотрез. – Итак, дело идет о похищении?

Жакаль достал табакерку – прелестную вещицу, которая более походила на изящную, деликатную бонбоньерку с лепешечками для Помпадур или Дюбари – и с жадностью потянул в себя добрую щепотку табаку.

– Послушаем, расскажите-ка мне об этом.

У каждого человека есть своя слабая сторона, своя ахиллесова пята, не омытая водами Стикса. Жакаль мог обойтись без еды, без питья, без сна, но не мог обойтись без табака. Табак и табакерка были для него вещами необходимыми.

Можно было бы сказать, что в этой табакерке он почерпнул всю бесчисленную серию гениальных идей, бесконечным и ежеминутным появлением которых он удивлял своих сослуживцев.

Итак, он наслаждался своей щепоткой табаку, когда произнес: «Послушаем, расскажите-ка мне об этом».

Сальватор передал ему дело с подробностями, которые узнал от Броканты.

– И до сих пор не искали еще женщины? – спросил он.

– Не имели времени: мы узнали о происшедшем лишь в семь часов утра.

– Черт возьми! – произнес он. – Они должны были перевернуть все в темноте и вытоптать весь сад.

– Кто?

– Да эти дуры! – Жакаль разумел содержательницу пансиона, ее помощниц и учениц.

– Нет, – сказал Сальватор, – с этой стороны опасности нет.

– Как так?

– Жюстен поехал на лошади этого господина, – Сальватор указал на Жана Робера, – и станет стражем у ворот.

– Ну, ладно. Теперь, если только откроют женщину, все пойдет хорошо.

– Но, – осмелился было возразить Сальватор, – я не знаю возле нее ни одной женщины, которой следовало бы опасаться.

– Следует всегда остерегаться женщины.

– Не имеете ли вы какого-либо предложения, господин Жакаль?

– Вы говорите, что молодой человек похитил вашу Мину?

– Мою Мину? – переспросил Сальватор улыбаясь.

– Ну, Мину школьного учителя, Мину как объект поиска, наконец!

– Да, Броканта, которая была очевидцем похищения около четырех часов утра, как я рассказал вам, видела молодого человека; она даже утверждает, что он был брюнет.

– Ночью все кошки черны!

И Жакаль, произнеся эту поговорку, покачал головою.

– Вы сомневаетесь в чем-нибудь? – спросил Сальватор.

– А вот в чем… Мне кажется неестественным, чтобы молодой человек похитил девушку: это вовсе не в наших правилах, более того, разве возможно, чтобы молодой человек, принадлежащий к знатной фамилии при дворе, не страшился бы в девятнадцатом веке отважиться подражать Лозану и Ришелье…

– Однако это так.

– В таком случае опять-таки будем искать женщину! Женщина неизбежно должна играть какую-либо роль в этой таинственной драме. Вы говорите, что не видите ни одной женщины возле нее, а я только и вижу, что женщин: содержательница пансиона, помощницы ее, подруги, горничные… А! Вы еще не знаете, что такое пансион. Как вы наивны!

Жакаль вынул вторую щепотку табаку.

– Все эти пансионы, видите ли, господин Сальватор, – продолжал он, – это те же пылающие костры, в которых живут и бьются молодые пятнадцатилетние девушки, подобно тем саламандрам, о которых повествуют древние натуралисты. Что касается меня, я знаю хорошо только то, что если бы я имел дочь-невесту, я скорее запер бы ее у себя в подвале, чем поместил бы ее в пансион… Вы не имеете понятия о тех жалобах, которые получают в «Конторе нравов» на пансионы. Я не хочу сказать, что начальницы пансионов в чем-либо виноваты, нет; но то, что девочки влюбляются, это старая басня Евы. Начальницы, помощницы их, сторожихи, напротив, постоянно бодрствуют, как собаки вокруг фермы или телохранители вокруг царя. Но как вы воспрепятствуете волку войти в овчарню, когда овца сама открывает дверь волку?

– Это не имеет места в данном случае, Мина обожала Жюстена.

– Ну, так это дело подруги. Вот почему я сказал и повторяю: «Будем искать женщину!»

– Я начинаю склоняться к вашему убеждению, господин Жакаль, – начал Сальватор, наморщив лоб, как бы силясь сосредоточиться на каком-то неясном и подозрительном пункте.

– Я, конечно, – продолжал полицейский, – не сомневаюсь в целомудренности вашей Мины… Говоря «ваша Мина», я хочу сказать: Мина вашего школьного учителя… Я верю, что она, поступая в пансион, не внесла с собою никакого преступного начала, могущего испортить ее окружение. Тщательно воспитанная, она могла иметь в себе лишь сокровища доброты и искренности, которые она восприняла под опекой приютившей ее семьи. Но в пансионе на чистый благоухающий цветок столько дурных растений распространяют свои вредные испарения, что часто и без ведома цветка заражают его, делают беззаботным и легкомысленным. Никогда не надо ничего забывать, господин Сальватор, запомните это хорошенько. Ребенок лет десяти, однажды видевший невинные феерии в комическом театре Амбигю, если он мальчик, попросит в пятнадцать лет копье всадника для того, чтобы заколоть гигантов, стерегущих или преследующих принцессу его сердца. Если же это девочка, то она вообразит себя непременно этой принцессой, преследуемой своими родными, и употребит все силы, которые ей откроют чародей или фея, для того только, чтобы воссоединиться со своим обожателем, с которым их разъединили. Наши театры, наши музеи, наши стены, наши магазины, наши прогулки, – все это способствует возбуждению в сердце ребенка тысячи курьезов, которые, за неимением отца с матерью, объяснит ему всякий прохожий, всякая нянька. Все способно возбудить и поддерживать в ребенке эту страсть сознания, которая составляет зло детства: и мать, которая затрудняется объяснить дочке, зачем при входе в церковь красивый молодой человек предлагал святой воды молодой девушке; зачем в летний день парочка влюбленных целовалась в поле; зачем женятся, зачем ходить к обедне, когда другие не ходят; наконец, мать, которая не может открыть своей дочери ни одной из тайн, которые та видит мельком, – отсылает, испуганная ее любознательностью, в пансион, где она научается от старших сестер своих этим секретам, разрушающим и здоровье, и добродетель, и в свою очередь, передает позже своим младшим сестрам. Вот, мой дорогой Сальватор, вот каким образом молодая девушка, происходящая из самой честной семьи, вступает в пансион, неся в себе ядовитое семя, которое позднее заражает все поле!.. Так и доходит до того, что неразумная молодежь, не имея возможности удовлетворить своей, в большинстве ложной, фантазии, решается Бог знает на что!..

Молодой человек влюбляется в девушку, которая его и не успела полюбить еще; он не выжидает того, чтобы она его полюбила, и убивает себя! Молодая девушка любит молодого человека, который разлюбил ее, и на которого она рассчитывала, что он в качестве ее мужа поможет скрыть ей проступок ее любви к нему, тоже прибегает к самоубийству. Двое молодых людей любят друг друга, но родители отказываются повенчать их, и опять готово двойное самоубийство… Вот и сегодня я еду констатировать в Нижнем Медоне самоубийство мадемуазель Кармелиты и г-на Коломбо. Ну и что же…

Молодые люди вздрогнули.

– Извините, – сказали они одновременно, перебивая Жакаля.

– Что такое?

– Мадемуазель Кармелита, не ученица ли из Сен-Дени? – спросил Сальватор.

– Точно.

– А Коломбо, не бретонский ли дворянин? – спросил Жан Робер.

– Совершенно верно.

– Теперь, – пробормотал Сальватор, – я понимаю то письмо, что сегодня получила Фражола.

– О! Бедный юноша, – произнес Жан Робер, – я слышал его имя от Людовика.

– Но молодая девушка была чистейший ангел! – сказал Сальватор.

– А молодой человек – просто святой! – прибавил Жан Робер.

– Без сомнения! – саркастически произнес старый вольтерьянец. – Вот потому-то они и попали на небо: они считали себя на земле не на своем месте, бедные дети!

– Причины этих смертей составляют секрет или вы можете нам сказать их? – спросил Жан.

– Рассказать вам катастрофу во всей ее подробности? Эх, бог мой, да нам стоит только переменить имена, чтобы воспользоваться этой катастрофой для поэмы или романа: материала хватит, я за это отвечаю.

И пока они катили по набережной до Севрского моста, Жакаль передал молодым людям, внимательно его слушавшим, рассказ, который, хоть и кажется с первого взгляда не идущим к тому, о чем мы повествуем, но кончится тем, что рано или поздно между ними обнаружится должная связь.

А потому пусть наши читатели вооружаются терпением, мы находимся лишь в прологе книги, которую пишем, и вынуждены потому, прежде всего, вывести на сцену всех наших действующих лиц.

Часть II

I. Ближний сосед лучше дальней родни

Двенадцатый округ представлял в 1827 году, как и ныне, самую бедную часть французской столицы, что явствует даже и из ежегодно публикуемых официальных статистических сведений.

Если к этому прибавить, что в этом округе живут по большей части только тряпичники, угольщики, мелкие разносчики, метельщики, поденщики всех сортов и извозчики, то окажется, что и в имущественном отношении он не представлял ничего утешительного.

Но так как большая часть событий, о которых нам предстоит рассказать, происходила именно в этом районе, то нам необходимо несколько ознакомиться и с тем внешним видом, который он имел в пору нашего рассказа.

Самую живописную часть его составлял квартал Святого Якова, между улицами Валь-де-Грас и Ла-Бурб, называемой нынче улицей Порт-Рояль.

И действительно, если приходилось тогда идти по улице Св. Якова от улицы Валь-де-Грас, то все старые, безобразные и скверно построенные дома оказывались окруженными прекрасными садами, какие ныне встречаются только вокруг нескольких богатейших отелей Парижа.

Дом под № 350 на улице Сен-Жак представлял собой мир, наверно, совершенно незнакомый большинству порядочных людей общества. Обыкновенно каждый из нас, отправляясь в такие места, ожидает, что его охватит нестерпимое зловоние, неизбежно присущее всем притонам нищеты; но здесь, напротив, поражал прелестный аромат роз и жасмина в цвету, а из окон виднелся клочок истинного рая земного.

Фасад дома, в котором обитали герои ужасной истории, рассказанной Жакалем, был того темного цвета, в который время и непогода окрашивают все стены старого Парижа.

Вход в этот дом составляла узенькая дверь, ведущая в коридор, в котором было совершенно темно даже в ясный летний день.

Тому, кто входил сюда в первый раз, невольно приходило в голову, что он попал или в мастерскую тряпичников, или в притон фальшивомонетчиков; но стоило только спуститься с последней ступеньки, как вы оказывались не иначе как в эдеме.

Выход из коридора вел во двор, за которым виднелся сад. Посреди него стоял совершенно белый домик с зелеными ставнями. Фундамент его опирался на ярко-зеленый дерн, а по стенам вились всевозможные ползучие растения.

Это был трехэтажный дом, и все его окна выходили в сад. Все три этажа разделялись на шесть отдельных и совершенно одинаковых квартир, из трех комнат и кухни.

Четыре из них в нижнем и среднем этажах были заняты семьями ремесленников. Все это были люди тихие, воздержанные и домоседы. По воскресеньям они не ходили с товарищами по кабакам, а занимались возделыванием участков сада, принадлежавших им.

В верхнем этаже по той же лестнице жили друг против друга два главных действующих лица этого рас сказа. Тот, который жил в маленькой квартире налево, был молодым человеком лет двадцати двух, с красивым открытым лицом, светлыми глазами и белокурыми волосами, падавшими на его сильные плечи. Ростом он был скорее мал, чем велик; по ширине плеч его в нем угадывалась необыкновенная физическая сила. Родился он в Кэмпере, но стоило только посмотреть на него самого, не заглядывая в его метрическое свидетельство, чтобы понять, что он бретонец, так энергично и открыто было выражение этого галльского лица.

Отец его, старый разорившийся дворянин, живший в башне, составлявшей единственную уцелевшую часть разрушенного во время Вандейской войны замка, отпустил сына в Париж для окончания юридического образования. Выйдя из колледжа в 1823 году, молодой Коломбо де Пеноель тотчас же поселился в этой маленькой квартире на улице Св. Якова и жил в ней уже целых три года.

Отец обеспечивал ему скромное содержание в тысячу двести франков в год, деля с ним пополам все, что получал от уцелевшей доли своих наследственных владений.

Квартира обходилась Коломбо всего в двести франков в год, а остававшаяся тысяча составляла для скромного воздержанного молодого человека целое богатство.

Стоял январь 1823 года. Коломбо поступил на третий курс.

На церкви Св. Жака пробило десять часов вечера.

Молодой человек сидел у камина, сосредоточенно изучая кодекс Юстиниана, как вдруг где-то невдалеке раздались душераздирающие крики и стоны.

Он вскочил, отпер дверь на лестницу и увидел у противоположной двери молодую девушку. Волосы у нее были растрепаны, лицо мертвенно бледно. Она рыдала, ломая руки, и звала на помощь.

В квартире, бывшей напротив той, которую занимал Коломбо, жили мать с дочерью. Мать была вдовой ка питана, убитого при Шам-Обере во время кампании 1814 года, и существовала на пенсию в тысячу двести франков да еще с помощью кое-какой работы, которую ей доставляли знакомые белошвейки квартала.

Сначала она поселилась одна, но месяцев шесть спустя, поднимаясь домой по лестнице, Коломбо встретил какую-то высокую и чрезвычайно красивую девушку, которой до сих пор никогда еще не видал.

По натуре он был не особенно общителен, а потому только после двух или трех таких встреч решился распросить одного из соседей и узнал, что девушку зовут Кармелитой, что она дочь его соседки по лестничной площадке и, как дочь офицера и кавалера Почетного легиона, получила образование в институте Сен-Дени, а теперь после окончания курса поселилась у матери.

Первая встреча молодого человека с Кармелитой случилась во время каникул в сентябре 1822 года. Недели через две Коломбо уехал на два месяца к отцу и, возвратясь оттуда в январе 1823, встречался с нею только изредка. При встречах они обменивались вежливыми поклонами, но никогда не разговаривали.

Девушка была для этого слишком застенчива, Коломбо – слишком почтителен.

Но однажды Коломбо встал несколько раньше обыкновенного и, когда возвращался домой со своим еже дневным завтраком, то встретил на лестнице Кармелиту, которая в этот день наоборот несколько запоздала.

Коломбо, по обыкновению, поклонился ей не по-студенчески, а как истинный джентльмен. Но она вместо того, чтобы с молчаливым видом пройти мимо, вспыхнула и сказала ему:

– У меня есть к вам просьба. Моя мать и я очень любим музыку, и каждый вечер с удовольствием слушаем, как вы играете и поете. Но вот уже несколько дней, как мама заболела, и хотя она никогда не жаловалась, но побывавший вчера у нас доктор, услышав музыку, сказал, что она слишком утомляет больную.

– Извините меня! – вскричал молодой человек, в свою очередь краснея до корней волос. – Но я совершенно не знал, что ваша матушка заболела! Верьте, что я никогда не прощу себе, что потревожил ее своей забавой.

– Напротив, это я должна просить у вас извинения, что из-за нас вы должны лишаться удовольствия, и очень благодарна вам за то, что вы на это согласны.

Они раскланялись, а Коломбо, взбежав к себе, запер свой инструмент, чтобы не раскрывать его до тех пор, пока мадам Жерье не выздоровеет окончательно.

С этих пор он встречал Кармелиту гораздо чаще. Болезнь ее матери усилилась, и она беспрестанно бегала от доктора в аптеку. Даже ночью Коломбо несколько раз слышал, как она спускалась по лестнице. Ему очень хотелось предложить ей свои услуги, и он сделал бы это от чистого сердца и без всякой задней мысли, но Коломбо был чрезвычайно застенчив, он решительно не знал, как начать, как высказать свое предложение, и бросился к ней на помощь только тогда, когда девушка сама стала звать его громкими криками.

Но, к сожалению, было слишком поздно. Крики девушки были вызваны не необходимостью в чьем-нибудь содействии, а ужасом.

У мадам Жерье был аневризм в последней степени развития, однако доктор не предупредил об этом Кармелиту, не желая огорчать ее заранее. Бедную больную терзало удушье. Чтобы несколько освежиться, она по просила воды. Дочь хотела приготовить ей питье и пошла в другую комнату, но вдруг услышала не то зов, не то стон. Бросившись назад к матери, она увидела, что та лежит, закинув назад голову. Она подсунула ей руку под спину и приподняла ее. Глаза больной как-то страшно уставились на дочь. У Кармелиты от ужаса удвоились силы. Продолжая поддерживать туловище матери, она поднесла ей к губам стакан. Но в тот момент, когда стекло прикоснулось к ее губам, мадам Жерье тяжело, мучительно вздохнула, тело ее мгно венно потяжелело, несмотря на усилия Кармелиты, грузно осело обратно на подушки.

Девушка еще раз собралась с силами и снова при подняла ее, и опять поднесла ей стакан.

– Пей же, пей, мамочка! – лепетала она.

Но губы больной были крепко сжаты, и она не отвечала. Кармелита несколько наклонила стакан. Вода полилась по обеим сторонам губ, но в рот не проникала.

Глаза больной были неестественно широко раскрыты и как бы не могли оторваться от дочери.

На лбу девушки выступил холодный пот.

Однако в этих широко раскрытых глазах ей виделся как бы луч надежды.

– Пей же, пей, мама! – твердила она.

Больная молчала по-прежнему.

Вдруг Кармелите показалось, что шея, которую она держала, охватив рукою, стала быстро холодеть. Она с ужасом опустила мать обратно на подушки, поставила стакан на стол, бросилась на ее тело, обвивая его руками и глядя на него почти такими же, как и у покойницы, глазами, стала, как безумная, целовать ее лицо и руки. В первый раз в жизни сердце несчастной девушки сжа лось болезненным предчувствием того, что она может лишиться единственного существа на всем свете, которое любило ее. Но ведь всего за минуту перед тем мать говорила с нею, и она никак не могла поверить, чтобы ужасный переход от жизни к смерти совершился так просто, без малейшего потрясения, судорог, стонов, криков и шума. Она поцеловала мать в лоб, но ее лихорадочно горевшие губы прикоснулись к мертвенно холодной коже.

Она отпрянула испуганная, но все еще не убежденная в своей догадке.

Голова умершей тяжело скатилась на подушки, так что тусклые глаза продолжали смотреть на дочь с последним проблеском материнской нежности. Но глаза эти вместо того, чтобы успокоить девушку, еще больше пугали ее.

Постепенно ужас ее возрос до крайних пределов. Она пыталась смотреть то направо, то налево; но взгляд все-таки невольно возвращался к этим страшным глазам, и она вдруг испуганно закричала:

– Мама! Мама! Да скажи же хоть слово! Ответь же мне! А не то я подумаю, что ты умерла!

Она снова нагнулась к матери, но, видя неподвижность трупа, и сама остановилась, как окаменелая. Она продолжала звать ее криком, но дотронуться до нее уже не осмеливалась. Наконец, убедившись, что ответа не будет и не смея дольше оставаться в комнате под взглядом страшных мертвых глаз, боясь всего, но еще ничему не веря, она бросилась к выходной двери, отперла ее и громко вскрикнула:

– Помогите!

На этот крик из своей квартиры выбежал Коломбо.

– О, послушайте! – вскричала она. – Мама смотрит на меня, но не отвечает.

– У нее, вероятно, обморок! – успокоил ее Коломбо, которому тоже не пришла в голову мысль о смерти.

Он вбежал в спальню.

Увидев уже коченеющий труп, он с ужасом остановился. Рука, которую он схватил, чтобы пощупать пульс, была холодна, как ледяная.

Ему вспомнилось, что когда ему было пятнадцать лет, он видел, как лежала на своей парадной кровати его мать, и что тогда он заметил у нее те же оттенки на лице, которые видел теперь.

– Ну?.. Ну, что же? – спрашивала Кармелита, рыдая.

Коломбо успел овладеть собой и продолжал делать вид, будто думает, что у больной обморок, чтобы дать девушке время приготовиться к ужасной истине.

– Да, вашей матушке очень нехорошо! – сказал он.

– Но отчего же она не говорит ничего?

– Подойдите к ней, – предложил Коломбо.

– Не могу… Не смею! Зачем она смотрит на меня так страшно? Чего она хочет?

– Она хочет, чтобы вы закрыли ей глаза и чтобы мы с вами вместе помолились за упокой ее души.

– Но ведь она не умерла, не правда ли? – вскричала девушка.

– Встаньте на колени, мадемуазель Кармелита, – сказал Коломбо, ободряя ее собственным примером.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что Бог, дарующий нам жизнь, всегда вправе и взять ее у нас.

– А! Понимаю! – вскричала несчастная, как бы пораженная громом. – Мама умерла!

Она отшатнулась назад, точно и сама умирала.

Коломбо подхватил ее и отнес на кровать, стоявшую в алькове соседней комнаты.

На крик Кармелиты прибежали с нижнего этажа жена одного из ремесленников и бывшая у нее в гостях ее подруга.

Войдя в открытую дверь квартиры мадам Жерье, они застали Коломбо в хлопотах возле потерявшей сознание девушки. Но так как все старания его оставались безуспешными, одна из них взяла графин, стоявший на туалетном столике, и облила лицо несчастной сироты водою.

Кармелита задрожала всем телом и очнулась. Женщины хотели было раздеть ее и уложить в постель.

Но она, хотя и с усилием, поднялась на ноги и, обращаясь к Коломбо, проговорила:

– Вы сказали, что мама просит, чтобы я закрыла ей глаза… Отведите меня к ней… отведите… прошу вас!.. А не то ведь она станет вечно смотреть на меня так страшно! – прибавила она с ужасом.

– Пойдемте, – ответил Коломбо, которому показалось, что она начинает бредить.

Опираясь на его руку, она вошла в комнату матери и тихо приблизилась к кровати. Глаза умершей уже потускнели, но все еще смотрели тем же упорным, неподвижным взором. Кармелита осторожно и почтительно опустила ей веки.

Но, очевидно, это стоило ей страшного усилия над собою, потому что она тотчас же снова потеряла сознание и упала на труп матери.

II. Фра Доминико Сарранти

Коломбо опять взял Кармелиту на руки и, как ребенка, отнес ее в соседнюю комнату, где были две женщины.

Теперь можно было раздеть и уложить ее.

Коломбо ушел к себе, но попросил жену ремесленника зайти к нему, как только она уложит Кармелиту.

Минут десять спустя она была уже у него в квартире.

– Ну что, как? – спросил он.

– Да хорошего мало, – ответила женщина. – Очнуться-то она очнулась, а только все держится за голову да болтает какие-то несуразности.

– Есть у ней родственники?

– Мы их никого не знаем.

– Ну, может быть, у них есть друзья по соседству.

– Друзей-то уж наверно нет! Они ведь бедные были да такие тихие, что и знакомых-то у них не было.

– Что ж тогда делать-то? Ведь нельзя оставить ее в одном месте с покойницей. Надо ее перенести куда-нибудь.

– Я взяла бы ее к себе, да у нас всего одна кровать… Ну, да все равно, – продолжала добрая женщина, как бы говоря уже сама с собою. – Пошлю мужа в чулан, а сама посижу и на стуле.

Такая готовность помочь даже и совершенно незнакомому человеку особенно свойственна женщинам-простолюдинкам. Они готовы уступить и свою постель, и свой стол с такой простотой и любезностью, с какой приказчик в лавке подает вам стакан воды. Простая женщина бросается на помощь больному, огорченному или умирающему с таким целостным великодушием, которое в глазах как моралиста, так и философа составляет одну из прекраснейших черт ее характера.

– Нет, – сказал Коломбо, – сделаем лучше вот как: перетащим кровать девушки в мою квартиру, а мою – к ним. Вы сходите за священником для умершей, а я пойду за доктором для больной.

Женщину, видимо, что-то смутило.

– Что это вы? – спросил Коломбо.

– Уж лучше за доктором пойду я, а за священником – вы, – предложила она.

– Это почему же?

– Да потому, что покойница-то скончалась неожиданно.

– Да, ваша правда, – никто этого не ждал.

– Ну, вот видите, значит, умерла она…

– Я вас не понимаю…

– Значит, умерла, не исповедавшись.

– Да ведь вы же сами говорите, что она и добрая, и честная, чуть не святая была.

– Это все равно, да только патер… Не станет он наших речей слушать – не пойдет!

– Как?! Священник не пойдет читать молитвы над умершей?

– Известное дело – не пойдет! За то, что она умерла без причастия.

– Хорошо! Так ступайте за доктором, а я пойду за священником.

– Доктор-то есть недалеко – напротив.

– А не знаете ли вы человека, который отнес бы от меня письмо на улицу По-де-Фер.

– Да вы напишите письмо, а я уж найду, с кем отправить.

Коломбо сел к столу и написал:

«Дорогой друг, поспешите ко мне. В Вас нуждаются два существа – одно живое, другое мертвое».

Свернув письмо, он надписал и адрес:

«Брату Доминику Сарранти.

Улица По-де-Фер, № 11».

Подавая письмо женщине, он сказал:

– Отошлите это, и священник явится.

Она спешно пошла вниз.

Оставшись один, Коломбо несколько прибрал комнату и перетащил свою кровать к соседям, а кровать Кармелиты – к себе.

Женщина, бывшая в гостях у жены ремесленника, обещала посидеть с больной до возвращения своей подруги, а если окажется нужным, то и до утра.

Бред усиливался с каждой минутой.

Женщина уселась возле кровати, а Коломбо сбегал в лавку, купил восковую свечку и поставил ее в головах умершей.

Пока он ходил, вернулась соседка с нижнего этажа с доктором и, предоставив больную ему и своей подруге, сама отдала последний долг умершей – скрестила ей на груди руки и положила на грудь распятие.

Коломбо зажег свечку, стал на колени и начал читать заупокойные молитвы.

Обеим женщинам необходимо было оставаться при больной. Доктор объявил, что у нее воспаление мозга, сделал все нужные предписания и прибавил, чтобы их исполняли как можно строже, потому что воспаление может осложниться.

Что касается матери, то она скончалась от разрыва сердца.

Многие из современных умников расхохотались бы, если бы увидели, как молодой человек, стоя на коленях, читает заупокойные молитвы по молитвеннику, украшен ному его гербами, над телом совершенно незнакомой ему женщины.

Но Коломбо принадлежал к числу старинных бретонцев, всегда высоко державших знамя религии. Предки его продали свои владения, чтобы последовать за Готье Бессеребряным в Иерусалим, приводя при этом одну причину: «Так хочет Бог».

Юноша молился горячо и искренно, силясь отогнать от себя все земные помыслы, но вдруг услышал позади себя скрип отворявшейся двери.

Он оглянулся.

То был брат Доминик в своем живописном белом с черным костюме.

За исключением товарищей по колледжу, которых принято называть друзьями, этот молодой монах был единственным другом Коломбо в Париже.

Однажды, проходя мимо церкви Св. Жака, молодой студент заметил, что туда стеклось чуть ли не все население предместья. Когда он спросил, в чем дело, ему ответили, что какой-то монах в белом одеянии говорит проповедь.

Он вошел.

На кафедре действительно стоял молодой, но изможденный страданием или постом монах.

Говорил он на тему покорности.

Он делил ее на две весьма различные между собой части.

В случаях несчастий, посланных самим Богом, как например, смерть, стихийные бедствия, неизлечимые болезни, – он советовал:

«Покоряйтесь, братья! Преклоняйтесь под рукою Карающего и молитесь Ему с кротостью. Покорность – одна из величайших добродетелей».

Но в несчастиях, происходящих от злобы или заблуждений человеческих, он этой покорности не допускал.

– Боритесь с ними, братья! говорил он. – Действуйте против них всеми силами, данными вам Господом. Укрепляйтесь верой в Бога, ваше право на вечную жизнь и в самих себе. Начинайте борьбу и бейтесь до послед ней капли крови. Покорность злобе есть трусость!..

Коломбо дождался конца проповеди и при выходе из церкви пошел пожать руку монаха не как священной особе, но как простому человеку, который умел ценить три добродетели, составлявшие первооснову его собственного характера: простоту, кротость и силу.

Чтобы понять личность этого молодого монаха, необходимо взглянуть и на его прошедшее.

Звали его Домиником Сарранти, и во всем существе его было много общего с мрачным святым, которого случай сделал его покровителем.

Родился он в маленьком городке Вик Дено, лежащем в шести лье от Фуа и в нескольких шагах от испанской границы.

Отец его был корсиканец, мать – каталонка, и он был похож на обоих сразу. В нем были и злопамятство корсиканца, и поразительная выносливость каталонки. Увидев его с величавыми жестами, мрачной речью на кафедре, многие принимали его за испанского монаха, попавшего во Францию по делам миссии.

Отец его родился в Аяччо, в один год с Наполеоном I, связал свою участь с судьбою своего гениального земляка и вместе с ним переносил и все ее превратности – был с ним и на Эльбе, и на острове Св. Елены.

В 1816 году он возвратился во Францию. Когда его спрашивали, почему он покинул прославленного пленника, он отвечал, что не выносит слишком жаркого климата.

Люди, хорошо его знавшие, не верили ему: они знали, что Сарранти принадлежит к числу тех тайных эмиссаров, которых император рассылает по всей Франции, чтобы подготовить свое возвращение со Святой Елены, как подготовлено было возвращение с Эльбы, или, по крайней мере, если это окажется невозможным, то хотя бы отстаивать интересы его сына.

Он поступил воспитателем к двум детям, в дом очень богатого человека по фамилии Жерар. Дети эти были Жерару не родными, а приходились племянниками.

Но в 1820 году, как раз в пору заговора Нанте и Берара, Гаэтано Сарранти вдруг исчез. Говорили, что он направился в Индию, к одному бывшему наполеоновскому генералу, поступившему на службу к принцу Лахорскому.

Мы уже упоминали об этом бегстве Гаэтано Сарранти, говоря об исчезновении колесного мастера с улицы Св. Якова, вследствие которого маленькая Мина должна была остаться в семье Жюстена.

По этому же поводу упоминали мы и о сыне Сарранти, получившем образование в семинарии Сен-Сюнлис.

Этот сын и стал впоследствии братом Домиником, которого за его испанский тип обыкновенно называли Фра Доминико.

Молодой человек уже давно посвятил себя духовному званию. Мать его умерла, отец уехал на остров Св. Елены, и он был вправе располагать собою по своему усмотрению.

Возвратясь в 1816 году во Францию, Гаэтано с горестью и удивлением узнал о таком, по его мнению, странном призвании сына и употребил все усилия, чтобы отвратить его от него. Он привез с собою сумму, вполне достаточную для того, чтобы создать молодому человеку независимость в обществе, но сын не хотел об этом и слышать.

В 1820 году, когда Гаэтано Сарранти исчез снова, сына его, бывшего еще учащимся пансиона Сен-Сюнлис, несколько раз вызывали в полицию.

Однажды товарищи заметили, что он возвратился гораздо мрачнее и бледнее обыкновенного. На отца его падало обвинение гораздо более позорное, чем участие в заговоре и посягательство на безопасность государства. Его обвиняли не только в действиях, нарушающих общественное спокойствие и в похищении у Жерара суммы в триста тысяч франков, но еще в исчезновении и, как впоследствии говорили, даже в убийстве двоих его племянников.

Правда, следствие по этому делу было скоро прекращено, но, тем не менее, над беглецом продолжало тяготеть то же подозрение.

Все это делало Доминика мрачнее и мрачнее как человека и все строже и строже как священника.

Когда настала пора его пострижения, он объявил, что хочет вступить в один из самых строгих орденов и принял монашество в ордене Св. Доминика, носившем во Франции официальное название ордена Якобинцев, так как первый монастырь этого ордена был построен в Пари же, на улице Св. Якова.

После пострижения, на второй день своего совершеннолетия, он получил сан священника.

Таким образом, к тому времени, к которому относится начало нашего романа, брат Доминик священнослужительствовал уже два года.

Это был человек лет двадцати восьми, с большими черными, живыми и проницательными глазами, умным лбом и бледным мрачным лицом. При высоком росте он обладал плавностью и сдержанностью движений и величавой походкой. Глядя на него, когда он шел теневой стороной улицы, несколько печально опустив голову, можно было подумать, что это один из красавцев монахов Сурбарана сошел с полотна и идет мерным величавым шагом, готовый снова броситься в бурные волны мира житейского.

В неукротимой энергии и непреклонной воле, отличавших этого человека, сказывалась скорее непоколебимая верность однажды выбранному принципу, чем борьба властолюбивых страстей.

Разум у этого человека был ясный и трезвый, отношение к вещам и людям – прямодушное, сердце – доброе и отзывчивое.

Единственным непростительным грехом он считал равнодушие к интересам человечества, потому что, по его мнению, любовь к человечеству лежала в основе благо денствия общества. Когда он говорил о чудной гармонии, основанной на братстве, которая со временем, хотя и в весьма отдаленном будущем, должна воцариться меж ду народами, подобно гармонии, существующей между звездами и планетами во Вселенной, им овладевало пламенное вдохновение.

О свободе народов он говорил с блистательным красноречием, которое увлекало слушателей неотразимым обаянием, – слова его сопровождались невольными воз гласами глубоко убежденной души; они вдыхали в человека силу, зажигали в нем огонь энергии; каждый из слушателей был готов взять его за полу монашеской одежды и воскликнуть:

– Иди вперед, пророк! Я всюду последую за тобою!

Но было нечто, постоянно угнетавшее эту сильную душу, и то было обвинение в воровстве, падавшее на его отца.

III. Симфония роз и весны

Таков был молодой монах, появившийся на пороге комнаты умершей вдовы, возле которой усердно молился студент.

При виде этого странного зрелища он остановился.

– Друг, – проговорил он своим звучным голосом, которому умел при случае придавать какой-то удивительно мягкий и утешительный оттенок, – надеюсь, усопшая не мать и не сестра вам?

– Нет, – ответил Коломбо, – сестер у меня никогда не было, а мать умерла, когда мне было всего пятнадцать лет.

– Бог сохранил вас для опоры в старости вашего отца, Коломбо.

Монах подошел ближе и хотел опуститься на колени.

– Постойте, Доминик, – проговорил Коломбо, – я послал за вами, потому что…

– Потому что я был вам нужен, а я поэтому уже и пришел. Я к вашим услугам.

– Я послал за вами, друг, потому что женщина, труп которой вы видите, умерла от разрыва сердца. Жизнь она вела честную, соседи считали ее святой, но исповедаться и причаститься перед смертью она не успела.

– Судить о том, в каком настроении душевном она скончалась, может один только Бог, – возразил монах. – Будем молиться за нее!

Он подошел к Коломбо и встал рядом с ним на колени.

Коломбо, однако, пробыл с ним недолго. Возле боль ной была сиделка, возле умершей – священник, но ему самому предстояло позаботиться еще о многом.

Мимоходом он справился о том, как чувствует себя Кармелита. Оказалось, что доктор прописал ей какую-то микстуру с опиумом, и она уснула.

Коломбо захватил с собою все свои деньги до послед него сантима и устроил все дела с гробовщиками, с духовенством и кладбищенскими старостами.

Он вернулся домой только в семь часов вечера.

Доминик задумчиво сидел у изголовья умершей.

Ревностный служитель Божий ни на минуту не отходил от нее.

Коломбо уговорил его сходить пообедать. Казалось, что этот странный человек вовсе не подчинен потребностям, от которых так зависят другие люди. Он внял настоятельной просьбе Коломбо, но минут через десять возвратился и снова занял свое место.

Между тем Кармелита проснулась в усилившемся бреду. Но нет худа без добра – в бессознательном состоянии она не могла понять того, что предстояло.

Страдания физические переживаются гораздо легче страданий душевных.

Соседи приняли горячее участие в похоронах доброй вдовы. Гробовщик принес гроб и вместо того, чтобы заколотить его гвоздями, привернул крышку винтами, чтобы Кармелита даже в бреду не слышала зловещего стука.

Так как покойница скончалась скоропостижно, тело ее можно было отнести в церковь Св. Жака только на третий день после смерти.

Заупокойную обедню служил в малом притворе брат Доминик.

После этого тело отвезли на Западное кладбище.

За гробом шли Коломбо и двое ремесленников, которые решились пожертвовать своим дневным заработком, чтобы исполнить долг христианского человеколюбия.

Болезнь Кармелиты шла своим порядком. Доктор оказался знатоком своего дела и вел его чрезвычайно искусно. Через восемь дней больная пришла в себя, через десять была уже вне всякой опасности, а через пятнадцать встала с постели.

Узнав о смерти матери, она горько заплакала, и это спасло ее.

Сначала она была так слаба, что с трудом могла произнести слово.

Когда она в первый раз открыла глаза, то увидела возле своей постели благородное лицо Коломбо. Он же был и последним человеком, которого она видела перед потерей сознания. Она слабо кивнула головой в знак благодарности, приподняла свою исхудалую руку и протянула ее молодому человеку, а тот, вместо того, чтобы пожать ее, поцеловал с таким почтением, будто в его глазах страдание уравнивало бедную девушку с величественной королевой.

Выздоровление Кармелиты длилось целый месяц, и только в начале марта она была в силах перебраться в свою квартиру, так что и Коломбо вернулся к себе.

С этого дня близость, установившаяся между молодыми людьми, оборвалась. В памяти Коломбо сохранился образ красоты этой девушки. В сердце Кармелиты запало чувство беспредельной благодарности к своему молодому спасителю.

Но видеться они стали редко, – только как соседи по квартирам. При встречах они обменивались несколькими словами и снова расходились, никогда не заглядывая один к другому.

Наступил май. Садик, относившийся к квартире Коломбо, отделялся от садика Кармелиты только низеньким забором.

Таким образом, они бывали как бы в одном общем саду, и осыпавшиеся цветы в саду одного засыпали своими лепестками сад другого.

В один вечер Коломбо по просьбе Кармелиты раскрыл свой давно покинутый рояль, и в надвигающихся сумерках полились сладкие, ласкающие звуки. Они вырывались из окна, дрожали в пахучей зелени сада и вместе с ее ароматом влетали в окна Кармелиты.

Но на всем этом лежало чувство невыразимой грусти.

Кармелита была в таком настроении, когда измученное тоскою сердце как-то бессознательно просит сочувствия и ласки.

Ее внешность была способна расположить к ней каждого, а в молодом сердце юноши заронить и пылкую любовь.

Она была высока, стройна и гибка, а прекрасные темно-каштановые волосы ее были так густы, что казались даже жесткими, хотя на ощупь были мягче шелка.

Глаза у нее были точно сапфировые, губы пунцовые, зубы белые до синевы перламутрового отлива.

В один майский вечер Кармелита сидела у окна, глядя в сад и вдыхая душистый свежий воздух. Ее опьяняли и этот вид, и аромат.

Весь день было удушливо жарко; часа два или три шел дождь, а часов в семь, открывая окно, Кармелита была поражена тем, что те самые розы, которые она виде ла утром в бутонах, теперь совершенно распустились.

Сойдя в сад, она застала там и Коломбо и, подойдя к разделявшему их низенькому забору, попросила его объяснить ей это странное явление.

Сама она знала по ботанике очень немного, так как в те времена наука эта считалась для девушки совершенно излишней.

Коломбо, который уже не раз замечал этот пробел в ее познаниях, тотчас же подошел к забору и начал читать ей лекцию по физиологии растений, избегая тех научных и непонятных женщинам выражений, которыми почему-то загромоздили науку ученые.

Он говорил очень просто, ясно, увлекательно, переходя от простейшего к более сложному, сопровождая речь свою живыми примерами, начиная со стебелька, едва пробившегося из семени, и кончая одной из распустившихся и удививших ее роз.

Несколько раз он прислушивался к себе и хотел за кончить свою лекцию, чтобы не утомить девушку и не надоесть ей. Но если бы темнота и густая листва не мешали ему хорошо видеть лицо своей слушательницы, он заметил бы на нем выражение живейшего интереса.

Вдруг по небу пронеслась и упала звезда, и разговор незаметно перешел с земных цветов на небесные светила, на мифологические имена, которыми обозначило их человечество, на Грецию, Египет и Индию, на этих прародителей человеческой культуры.

О людях они не думали и не говорили, и оба ничуть не подозревали, что все эти цветы, волны, облака, звезды и ветры мало-помалу приведут их к той короткости в отношениях, с которой начинается платоническая любовь двух разумных существ.

Между тем увлечение, с которым говорил Коломбо, и то сосредоточенное внимание, с которым его слушала Кармелита, были именно зачатками этой любви.

Ей было семнадцать лет, ему двадцать два. Воздух был очищен грозой, и теперь они дышали живительной влажностью и ароматом, которые неотразимо действуют на каждое человеческое существо.

IV. Могила де ла Вальер

Итак, в этот вечер, пропитанный ароматом и жизнен ной силой весны, сердца девушки и юноши бессознательно открылись для любви.

Между тем на церковной башне пробило полночь. Оба, насчитав двенадцать звонких и четких ударов, не вольно удивленно и опасливо вскрикнули, обменялись мимолетными прощальными словами и разбежались как люди, сами себя заставшие за невольно совершенным преступлением.

Поднявшись до второго этажа, они остановились у открытого окна, залитого яркими лучами лунного света. Вдали четко рисовалась чья-то могила, обсаженная розами.

– Что это за могила? – спросила Кармелита, облокачиваясь на подоконник.

– Там похоронена де ла Вальер, – ответил Коломбо, становясь рядом с нею в тесной амбразуре лестничного окна.

– Каким же образом могила такой женщины очутилась здесь? – с истинно женским любопытством продол жала Кармелита.

– Все пространство, которое вы отсюда видите, – сказал Коломбо, – составляло прежде сад монастыря того ордена, поэтическое имя которого вы теперь носите. Старинные легенды повествуют, что посредине стояла церковь, построенная на развалинах храма Цереры. Кто и когда построил эту церковь, с точностью неизвестно. Есть, однако, предположение, что она была основана во времена короля Роберта Благочестивого. Достоверно же известно только то, что в десятом веке ее занимали в качестве приоратства монахи-бенедиктинцы из аббатства Мармутье под названием Нотр-Дам-де-Шан, а в 1604 году ее уступили монахиням-кармелиткам ордена Св. Терезы. Екатерина Ор леанская, герцогиня Лонгвильская, бывшая под влиянием нескольких духовных лиц, которые соблазняли ее титу лом основательницы, выпросила у короля через Марию Медичи все полномочия на основание этого учреждения. С согласия короля Генриха IV и благословения папы Клемента VIII из Авилы в Париж привезли шесть монахинь, бывших под непосредственным началом Св. Серафимоподобной Терезы. Эти шесть монахинь были первыми представительницами их ордена во Франции. Они поселились в монастыре, которого теперь не существует, молились, пели и умерли в церкви, от которой ныне не осталось ничего, кроме этой могилы.

– Ах, как это интересно! – вскричала Кармелита, не перестававшая удивляться естественнонаучным и историческим чудесам, которые весь вечер открывал ей молодой человек. – А известно, как звали этих монахинь?

– Я это знаю, – с улыбкой ответил бретонец. – Я ведь страстный охотник до легенд. Их звали: Анна де Жезю, Анна де Сен-Бартелеми. Изабелла де Анже, Беатриса де ла Коспенсион, Изабелла де Сен-Поль и Элеонора де Сен-Бернар. Герцогиня Лонгвильская сама выехала к ним навстречу и пожелала, чтобы их въезд в приоратство сопровождался торжеством.

Очень может быть, что, в сущности, все это вовсе не было так интересно, как воображали Кармелита и Коломбо. Однако они, если и кривили при этом душой, то единственно ради того, чтобы иметь благовидный пред лог остаться вместе. В подобных случаях все хорошо и оправданно, и религиозно-легендарный вопрос продолжал обсуждаться с прежним оживлением.

– Ах, как бы мне хотелось увидеть духовное торжество того времени! – вскричала Кармелита.

– Хорошо! – ответил Коломбо. – Оставайтесь на своем теперешнем месте, закройте глаза, слушайте меня и заставьте поработать свое воображение. Представьте себе, что влево от вас стоит темная, массивная громада монастыря с высокими стенами… Прямо, напротив нас, – церковь… Да вот подождите, – оборвал он сам себя и побежал наверх, в свою квартиру.

– Куда это вы? – спросила Кармелита.

– Сейчас принесу книгу, – крикнул он сверху.

Минуты через две он опять был возле нее с большой книгой в руках.

– Ну, теперь опять закройте глаза.

– Хорошо. Закрыла.

– Видите вы монастырь налево?

– Да, вижу.

– Ну, а церковь напротив себя?

– Да, и ее.

Коломбо открыл книгу.

Луна достигла своего зенита и светила так ярко, что молодой человек мог читать свободно, как днем:

«В среду 24-го августа 1605 года, в день святого Варфоломея, в Париже была устроена процессия сестер-кармелиток, которые в этот день вступали во владение своим домом. Народ следовал за ними огромной толпой. Они продвигались вперед в строгом порядке, а во главе их шел доктор Дюваль с жезлом в руке.

Но, по воле несчастия, это прекрасное священное шествие было нарушено звуками двух скрипок, которые начали наигрывать плясовую, что смутило весь народ, а кармелиток заставило быстро удалиться в их церковь, где они, очутившись в безопасности, стали петь Те Deum landamus…»

– Видели вы? – спросил Коломбо.

– Да, но только мне виделось не то, что я хотела видеть, – с улыбкой ответила Кармелита.

– Да ведь и с открытыми глазами часто видишь не то, что хочется, – сказал Коломбо, – а про закрытые и говорить нечего.

– Так вот в этот монастырь и поступила девица де ла Вальер?

– Да, и провела в нем тридцать шесть лет в постоянных религиозных подвигах, и скончалась 6-го июня 1710 года.

– Значит, и прах несчастной герцогини лежит вот в той могиле?

– Нельзя утверждать это наверное: есть риск впасть в заблуждение.

– Так ее выкопали?

– В 1790 году одним из декретов народного собрания монастырь этот был упразднен… Церковь разрушили… Кто знает, что случилось в это время с прахом бедной герцогини, которую Ле-Брен изобразил в виде Магдалины. Но так как вы, даже целое столетие спустя после ее смерти, все еще принимаете в ней такое горячее участие, то я скажу вам: есть поверье, что прах ее пощадили и что он все еще покоится в подземелье под этой часовней.

– А можно войти в это подземелье? – спросила Кармелита с нерешительностью любопытства, которое боится разочарования.

– Да, туда не только что ходят, но там даже и живут.

– Кто это решается на такое святотатство?

– Садовник, который вырастил все эти чудные розы, ароматом которых мы теперь дышим.

– Ах, как бы мне хотелось сходить в эту часовню.

– Это очень легко.

– Да как же это?

– Нужно только спросить позволения у садовника.

– А если он откажет?

– Если он откажет показать вам часовню, вы попросите его, чтобы он показал вам свои розы, а из любви к ним он покажет вам и часовню.

– Значит, все эти розы – его?

– Да.

– Куда же он девает такую массу цветов?

– Продает, – ответил Коломбо просто.

– О, злой человек! – с каким-то детским негодованием вскричала Кармелита. – Продавать такую прелесть! Я думала, что он выращивает их из религиозного чувства или хоть просто потому, что очень любит их.

– Нет, он ими торгует. Да вот если вы нагнетесь, то увидите на моем окне три куста, которые он мне продал на днях.

Девушка нагнулась, и ее прекрасные волосы коснулись лица Коломбо, отчего тот вздрогнул.

Она тоже почувствовала его дыхание, покраснела и выпрямилась.

– Ах, как мне хотелось бы иметь хоть одну розу с этой могилы, – неосторожно обронила она.

– Позвольте предложить вам одну из моих! – по спешно предложил Коломбо.

– О, нет, благодарю вас! – спохватилась Карме лита. – Мне хотелось бы самой выкопать свою розу из земли, на которой жила сестра Луиза Милосердная и в которой, может быть, и теперь еще хранится ее прах.

– Почему бы вам не пойти туда завтра же утром?

– Нет, одной неловко.

– Если позволите, я провожу вас.

Девушка призадумалась.

– Послушайте, мосье Коломбо, – заговорила она с заметным усилием, – я вам очень благодарна и очень вас уважаю, но если бы я вышла с вами под руку днем, все сплетницы нашего квартала пришли бы в ужас и волнение.

– Так пойдемте вечером.

– Да разве вечером можно?

– Почему бы и нет?

– Мне кажется, что садовник должен ложиться в одно время со своими цветами и вставать тоже вместе с ними.

– В котором часу он ложится, я не знаю, но встает он, наверно, раньше своих цветов.

– Почему вы так думаете?

– Иногда, когда мне ночью не спится, – Коломбо произнес эти слова с заметной дрожью в голосе, – я сажусь к окну и вижу, как он бродит по саду с фонарем в руках… Да вот и теперь… разве вы не видите, что между кустами роз быстро мелькает огонек?

– Зачем это он так бегает?

– Вероятно, гоняется за какой-нибудь кошкой.

– Да, но если он теперь уже встал, то ему, кажется, еще очень рано, а так как мы еще не ложились, то для нас теперь поздно, – заметила Кармелита улыбаясь.

– Поздно? – переспросил Коломбо.

– Разумеется! Который может быть теперь час?

– Часа два, – нерешительно произнес юноша.

– Ах. Господи! Я никогда не ложилась так поздно! – вскричала девушка. – Два часа! Прощайте, мосье Коломбо. Очень вам благодарна за ваши объяснения, а когда-нибудь вечером, когда все соседи улягутся, – прибавила она тише, – мы пойдем вместе выкапывать розы.

– Лучшей ночи, чем сегодняшняя, нам не дождаться, – возразил Коломбо, силясь не дрожать всем телом.

– О да, если бы я не боялась, что меня увидят, я пошла бы сейчас же! – откровенно призналась девушка.

– Да кто же может теперь вас увидеть?

– Да прежде всех – консьержка.

– О ней не беспокойтесь. Я могу отпереть дверь и без нее.

– Неужели у вас есть отмычка?

– Нет! Я заказал себе ключ, потому что засиживаюсь иногда в кабинете для чтения далеко за полночь, а так как консьержка наша – женщина болезненная, то мне было совестно часто будить ее.

– Хорошо. В таком случае пойдемте туда сейчас же. Мне кажется, что если я теперь лягу, то все равно не засну.

О, юная Кармелита, одна ли роза влекла тебя к этой прогулке?..

Она сбегала домой, надела шляпку, набросила на плечи косынку, и они тихонько спустились с лестницы.

Перейдя улицу Св. Жака и Валь-де-Грас, они очутились на улице Анфер перед большими решетчатыми воротами, запирающими вход в бывший сад кармелиток.

Коломбо позвонил.

Звонок в такие часы был для садовника делом небывалым, и он отпер не сразу.

Однако на второй звонок он подошел, поднял свой фонарь до уровня лиц своих ночных посетителей и тотчас же узнал молодого человека, которого часто видел в окнах его квартиры и слышал, как он там поет и играет.

Садовник отпер калитку и впустил в свой рай современного Адама с его Евой.

Роскошный сад, видневшийся из окон Коломбо и Кармелиты, был не что иное, как огромный питомник роз, среди которых другие цветы не допускались.

Кармелита шла под руку с Коломбо и слушала перечень всевозможных видов роз, которые с самолюбивым удовольствием сообщал им шедший впереди садовник. Наконец, они подошли к капелле сестры Луизы Милосердной.

Кармелита нерешительно остановилась. Коломбо уговорил ее войти, она было послушалась, но тотчас же с испугом вышла.

Вид стен, увешанных вместо росписей или картин лопатами, вилами, косами, кирками, граблями и колоссальными ножницами, произвел на нее чрезвычайно тяжелое впечатление.

Ей захотелось опять на чистый воздух, под лазорево-серебристое сияние луны, и она попросила лучше осмотреть часовню снаружи.

Оказалось, что вокруг нее густой чащей разрослись кусты роз футов в шесть вышиною.

– Что это за чудные великаны розового царства? – спросила Кармелита с восторгом.

– Это роза Александрийская, она цветет белыми цветами, – отвечал садовник. – Она произрастает или на самом юге Европы, или на берегах Варварийских, из ее цветов изготовляют розовую эссенцию.

– Можете вы продать мне один из этих кустов?

– Который?

– Вот этот.

Кармелита указала на тот, который рос ближе всех к могиле.

Садовник сходил в часовню и принес лопату.

В нескольких шагах от них запел соловей.

Луна мгновенно перестала быть обыкновенной луною, а обратилась в греческую Фебу, смотрящую на землю влюбленными глазами, отыскивая на ней тень прекрасного Эндимиона.

Воздух дрогнул от легкого ветерка, напоминавшего нежный поцелуй любящего существа.

Высокая фигура девушки, одетой в траур, молодой человек, также весь в черном, и садовник, выкапывающий розовый куст у надгробного памятника, составляли поистине поэтическую и таинственную картину. Казалось, каждый из них со вздохом повторял:

– Жизнь, чудный дар! Благодарю Тебя, Создатель, что наградил им нас в одно и то же время!

Но первый же удар лопаты садовника отозвался в сердцах молодой пары болью. Им казалось, что нарушать покой земли, в которой хранился прах святой жертвы царственного эгоиста, звавшегося Людовиком XIV, было каким-то святотатством.

Они ушли из питомника, унося с собою желанный розовый куст, но с таким же страхом в душе, с каким бегут домой дети, унесшие цветок с кладбища.

Но, очутившись на улице, они тотчас забыли печальные мысли, наслаждались и собственной болтовней, и ароматом цветов, и видом звезд, и в душе обоих звучала полубессознательно для них самих благодарность к Творцу за все блага и восторги их юного существования…

V. Коломбо

Сердце молодого бретонца, которого мы назвали Коломбо, было настоящим бриллиантом, главные грани которого составляли доброта, кротость, невинность и честность.

Некоторые из виднейших личностей колледжа, – т. е. именно те философы, которые кутят в восемнадцать, а в двадцать два становятся уже плешивыми льва ми, – прозвали его Коломбо де Ние за несколько добрых порывов, после которых он оказывался совершенно одураченным из-за своей открытости и доверчивости.

Благодаря своей геркулесовой силе он, разумеется, мог бы заставить замолчать всех этих насмешников, но он относился к ним с тем же презрением, с каким относятся сенбернары к королевским пуделям.

Но однажды один из самых тщедушных креолов, толь ко что приехавший в колледж из Луизианы, глядя на неистощимое терпение, с которым Коломбо выслушивал обидные прозвища товарищей, вообразил, что угодит общественному мнению школьников, если хорошенько дернет его сзади за волосы.

Если бы это было простой шуткой, Коломбо, разу меется, промолчал бы. Но он видел, что то было нечто совсем иное.

Случилось это во время вечерней перемены, когда все прогуливались в гимнастическом дворе. Маленький креол взобрался для большего удобства и безопасности на плечи одного из самых высоких воспитанников и уже оттуда схватил Коломбо за волосы и принялся весьма чувстви тельно трепать его.

Почувствовав сильную боль и сознавая всю неловкость своего положения, Коломбо, ничем не выражая ни своего страдания, ни овладевшего им гнева, обернулся, схватил креола за шиворот, сдернул его с плеч высокого товарища и отнес к трапеции, с которой свисала верев ка с узлами.

Здесь он обвязал его веревкой поперек тела и, от пустив, раскачал.

Остальные школьники сначала хохотали, но вскоре притихли, а затем начали протестовать, однако все их слова не произвели на Коломбо ни малейшего впечатления. Высокий воспитанник, с плеч которого он сорвал назойливого Камилла Розана, подошел и потребовал от вязать маленького креола.

Коломбо достал из кармана часы, пристально взглянул на них и хладнокровно ответил:

– Он провисит так пять минут.

Между тем мальчик пребывал в таком мучительном положении уже пять минут перед этим объявлением.

Высокий ученик, бывший на целую голову выше Коломбо, злобно бросился на него, но бретонец ловко схватил его поперек тела, сжал до удушья, как Гер кулес Антея, о чем он узнал из курса мифологии, и спокойно положил на землю.

Все школьники неистово аплодировали, так как наша молодежь уже со школьной скамьи привыкает преклоняться перед сильнейшим.

Между тем Коломбо так нажал коленом на грудь своего противника, что тот чуть не задохся и стал просить пощады, но упрямый бретонец опять вытащил свои часы и сказал:

– Нет, еще две минуты.

Двор задрожал от восторженных криков школьников.

Тело Камилла Розана раскачивалось все тише и тише, но движение все-таки еще не прекратилось.

Ровно через пять минут Коломбо, не уступавший в верности своему слову даже знаменитому земляку своему Дюгесклену, выпустил большого ученика и отвязал маленького. Старший и не подумал с ним рассчитываться, а младший ушел со злости в лазарет и пробыл там целый месяц.

Само собой разумеется, что они тотчас же сделались предметом неистощимых насмешек, а Коломбо осыпали похвалами. Но он, по-видимому, не высоко ценил эти восторги:

– Вы сами теперь видели, господа, на что я способен и знайте, что с первым, кто вздумает надоедать мне, я сделаю то же самое.

С этими словами он спокойно пошел дальше. Жизнь Камилла Розана была в течение целого месяца в величай шей опасности, и все очень тревожились за исход его болезни. Но больше всех терзался тревогой, часто доходившей до отчаяния, сам Коломбо. Он совершенно за бывал, что начал ссору не сам, а только вынужден был защищаться, и искренне считал себя единственной причиной страданий мальчика.

Само собою разумеется, что когда Камилл стал выздоравливать, в сердце Коломбо проснулась по отношению к мальчику та нежность, какую испытывает сильный к слабому, победитель к побежденному и которая составляет одну из лучших черт человеческого сердца.

Мало-помалу эта нежность обратилась в серьезную дружбу, и Коломбо полюбил Камилла, как любит старший брат младшего.

Маленький креол тоже привязался к Коломбо с той разницей, что в его приязни была немалая доля страха. При его физической слабости ему приятно было сознавать себя под чьим-нибудь покровительством, но в то же время его самолюбие ставило невидимую, но непреодолимую преграду между ним и его другом – покровителем.

Характер у него был заносчивый, и он каждый день рисковал получить от кого-нибудь из товарищей такой же назидательный урок, какой дал ему Коломбо. Но тот был всегда на страже и стоило ему только обернуться и спросить своим спокойным голосом: «Ну, что там опять такое?» – как все угрожавшие Камиллу покорно отступали.

С годами гордость креола, казалось, стихла, и в душе его не оставалось ничего, кроме чистой и искренней привязанности к Коломбо, что он и доказывал при каждом удобном случае. Они были разного возраста, а потому учились в разных классах, спали в разных дортуарах и могли видеться только во время перемен. Но привязанность креола к Коломбо была так велика, что как только он его не видел, то принимался писать ему. Мало-помалу между ними установилась постоянная переписка, такая же подробная и задушевная, как между двумя влюбленными.

Вообще, первая юношеская дружба отличается всей горячностью первой любви. Сердце, как человек, долго проживший в заточении, ждет только свободы, чтобы раскинуть под солнечными лучами теплого чувства свои сокровеннейшие мысли.

Таким образом, между друзьями установилась тесная связь, а когда на следующий год Камилл перешел на одно отделение с Коломбо, они стали неразлучны, и все вещи, бумага, перья, белье и деньги стали их общей собственностью.

Когда родные присылали Камиллу из Америки варенье и консервы, он делил все пополам и откладывал одну половину в ящики Коломбо. Если же старый граф решал снабдить сына соленьями из Бретани, Коломбо поступал с ним так же, как Камилл с вареньем.

Дружба эта, с каждым днем становившаяся сильнее, вдруг была прервана тем, что родители Камилла, когда он окончил курс философии, потребовали его возвращения в Луизиану. Друзья обнялись и расстались, обещая друг другу сообщать о себе в письмах, по крайней мере, раз в две недели.

В первые три месяца Камилл был верен данному слову, но затем стал писать только по одному разу в месяц, а под конец и вовсе по одному разу в три месяца.

Что же касается честного бретонца, то он строго исполнял свое обещание и ни разу не пропустил обещанного двухнедельного срока.

На другое утро после весенней ночи, о которой мы только что рассказывали, часов в десять старушка-консьержка принесла молодому человеку письмо, автора которого он тотчас же узнал по почерку.

Письмо было от Камилла. Он возвращался во Францию. Письмо могло опередить его самого всего на несколько дней.

Он предлагал Коломбо возобновить те же отношения, которые существовали между ними в школе.

«Ты сообщал мне, – писал креол, – что у тебя кухня и три комнаты. Позволь же мне занять половину кухни и полторы комнаты».

– Еще бы! – вскричал Коломбо, радостно взволнованный неожиданным возвращением друга.

Вдруг ему пришло в голову, что к приезду милейшего Камилла нужно будет приготовить кровать, умывальник, туалетный стол и, в особенности, диван, на котором беспечный креол мог бы курить свои превосходные мексиканские сигары. Коломбо тотчас же оделся, захватил с собою все свои сбережения – триста или четыреста франков – и отправился делать покупки.

На лестнице он встретился с Кармелитой.

– Господи, какой у вас сегодня счастливый вид, мосье Коломбо! – вскричала девушка, глядя ему в лицо.

– Да, я сегодня чрезвычайно счастлив! – сказал он чистосердечно. – Из Америки, из Луизианы, ко мне воз вращается друг. Мы сдружились с ним еще в школе, и я люблю его, кажется, больше всех остальных.

– Отлично! – понимающе вскричала она. – А когда он приедет?

– Точно не знаю, но мне так хотелось бы, чтобы он был уже здесь!

Кармелита рассмеялась.

– Право, я был бы очень рад – повторил Коломбо. – Я уверен, он вам ужасно понравится. Это олицетворенная красота и веселость. Я никогда не видел такого красавца даже среди идеалов красоты, созданных мечтами художников! Единственный недостаток в нем – это, может быть, некоторая женственность, – прибавил он не для того, чтобы уменьшить достоинства красоты, которой сам восхищался, а только во имя правды. – В нем есть что-то женственное, но даже и это к нему чрезвычайно идет. Наверно, у сказочных принцев были такие же прелестные лица. Сами бакалавры Саламанки не умели ходить изящнее его, а беззаботностью он перещеголял даже наших парижских студентов. Кроме того, – вот уж этим он наверняка очарует вас, такую любительницу музыки, – у него прелестнейший тенор, и поет он мастерски! Когда-нибудь мы споем вам старинные дуэты, которые распевали в школе. Ах, кстати о музыке… Сегодня ночью мне пришло в голову сделать вам одно предложение. Вы ведь говорили мне, что в Сен-Дени учились музыке?

– Да, я пела там сольфеджио, и говорили, что у меня порядочный контральто, и если я о чем и жалела, выходя из Сен-Дени, так это единственно о трех подругах, с которыми была так же дружна, как вы с Камиллом Розаном, и о моих уроках пения, ведь мне уж нельзя было их про должать. Кажется, что при некотором старании из меня бы что-нибудь да и вышло.

– Ну, так вот я и хотел предложить вам не то, что я стану давать вам уроки, потому что с моей стороны это было бы слишком смело, – но мы могли бы разучивать некоторые вещи вместе и, может быть, я был бы вам полезен, потому что в школе я учился у очень хорошего профессора, у старика Мюллера. Да и после того я много занимался и все свои познания предлагаю к вашим услугам.

Коломбо сам испугался, что сказал так много, но весть о приезде дорогого друга совершенно преобразила скромного и добродушного юношу.

Кармелита приняла его предложение с величайшей благодарностью. Если бы ей предложили целое состояние, ее это так не порадовало бы, и она уже собиралась высказать ему это, но увидела на последних ступеньках лестницы доминиканского монаха, который читал молитву над ее матерью и которого она уже несколько раз встречала, когда он поднимался к Коломбо.

Девушка вспыхнула и убежала.

Коломбо был тоже заметно смущен.

Монах взглянул ему в лицо с удивлением и упреком, как бы желая сказать ему:

– Я отдал тебе всю мою дружбу и думал, что и ты поверяешь мне все свои тайны. Но вот важная тайна, а ты и не упомянул о ней!

Коломбо вспыхнул, как молоденькая девочка, и, отложив покупку мебели до другого раза, возвратился домой.

Пять минут спустя Доминик знал сердечную тайну своего друга гораздо лучше, чем он сам.

Коломбо рассказал ему все, не исключая события последней ночи, которое все еще наполняло его сердце любовью и поэзией.

Упрекая Коломбо за эту чистую и честную любовь, молодой монах очутился бы в безвыходном противоречии со своей теорией всемирной любви, потому что он называл любовь чувственную, в какой бы форме она ни проявлялась, «центром жизни».

Поэтому брат Доминик увидел в зарождающейся страсти своего юного друга не больше как оживляющую лихорадку, которая была скорее полезна, чем вредна.

Он даже не сердился на Коломбо и за то, что тот раньше не признался ему в своем чувстве, так как видел, что тот и сам еще не сознает его ясно.

Когда молодой бретонец сам понял наконец, что в нем заговорило сердце, он сильно покраснел, точно чего-то испугавшись.

Монах улыбнулся и взял его за руку.

– Для вас такая любовь необходима, друг мой, – сказал он, – иначе вся ваша молодость прошла бы в безысходной апатии. Благородная страсть, которая одна только и сродни вашему сердцу, может воодушевить его, возродить его к новой жизни. Взгляните на этот сад, – продолжал монах, указывая на питомник, – вчера земля в нем была суха, все растения опустились и поблекли. Но вот прогремела гроза – и из-под земли появились новые побеги; кусты покрылись бутонами, бутоны обратились в цветы. Люби же, юноша, цветы и красуйся плодами, как юное дерево! Никогда не цвели цветы и не зрели плоды на стволе более благородные, чем ты.

– Значит, вы не только не осуждаете меня, но еще поощряете слушать советы моего сердца! – вскричал Коломбо.

– Я рад тому, что вы полюбили, друг! И если я за что-нибудь упрекаю вас, то только за то, что вы скрыли от меня свое чувство, потому что обыкновенно скрывают только любовь порочную. Я не знаю в мире ничего лучшего, чем зависимость хорошего человека от его собственного сердца; потому что насколько в натуре низкой страсть унижает человеческое достоинство, настолько в натуре благородной она его возвышает. Взгляните хоть на все отдаленнейшие точки земного шара, друг, и везде вы увидите, что внутренними пружинами царств руководили, скорее, живые силы страсти, чем премудрые соображения гения. Как ни обширен разум человеческий, он все-таки слаб, труслив и всегда готов отступать перед первыми же встречными препятствиями. Но сердце – наоборот! Оно вечно волнуется, вечно быстро и энергично в своих решениях, твердо в их исполнении, и никто не может воспрепятствовать в непреоборимом течении его стремлений. Разум – это основа покоя, а сердце – это жизнь. Следовательно, покой в вашем возрасте, Коломбо, составляет опасную праздность и, если бы мне пришлось выбирать, я скорее согласился бы, чтобы во мне кипели силы жизни, которыми я стал бы сотрясать столбы храма, чем чтобы во мне царил покой, во время которого меня безвозвратно погребли бы под собою каменные своды.

– А между тем, почтенный брат, сами вы все-таки не смеете любить, – заметил Коломбо.

Монах грустно улыбнулся.

– Ваша правда, – проговорил он. – Я не могу любить вашей чувственной, земной любовью, потому что меня избрал Бог. Но лишая меня любви личной, он вознаградил меня любовью ко всем вообще. Вы страстно любите одну женщину, друг, а я страстно люблю всех. Для вашей любви необходимо, чтобы предмет ее был и молод, и прекрасен, и богат, и платил вам взаимностью. А я, наоборот, люблю прежде всего бедных, уродливых, несчастных и страждущих, и если у меня нет силы духовной любить тех, кто ненавидит меня, то я, по крайней мере, глубоко сочувствую им. Думая, что мне запрещено любить, вы жестоко ошибаетесь, друг Коломбо. Бог, которому я посвятил себя, это есть основа всякой любви, и бывают минуты, когда я способен, как святая Тереза, плакать над судьбой сатаны, потому что он есть единственное существо, которого невозможно любить.

Разговор продолжался еще долго на той благодарной почве, на которую его свел брат Доминик. Монах указывал молодому другу все те стадии, на которых разум и духовная сила одерживали блистательные победы над страстью, и задумчиво слушавшему его Коломбо казалось, что он послан для того, чтобы приподнять перед ним одну из темнейших завес жизни, а он сам чувствовал себя под влиянием его слов чище, выше и достойнее любви. Ему ни разу не пришла в голову мысль, что любимая девушка не разделяет его чувства. Если судить по его рассказам, он казался и поэтом, и живописцем; поэтом – по силе и образности его выражений, художником – по той пластичности, с которой он говорил о чувстве своего воодушевленного сердца.

По всей вероятности, они провели бы весь день вместе в этой беседе, если бы чей-то голос на лестнице раза три не произнес имени Коломбо.

– О! – вскричал честный бретонец, – ведь это Камилл!

Он не слыхал этого голоса целых три года и все-таки узнал его.

– Коломбо! Коломбо! – радостно повторял человек, быстро взбиравшийся по лестнице.

Студент отпер дверь и очутился в объятиях Камилла.

Едва ли был во всемирной истории случай, чтобы слепец, встречая свое несчастье в образе лучшего друга, обнимал его с большим жаром и искренностью.

VI. Камилл

При входе Камилла, с которым он раньше знаком не был, брат Доминик, несмотря на все упрашивания Коломбо, ушел.

Камилл проводил его глазами до двери.

– Ого! – проговорил он, когда дверь затворилась. – Будь я римлянином, это было бы для меня дурным предзнаменованием!

– То есть, как это?

– Разве ты забыл наставление: «Если, выходя из дому, запнешься ногою о камень или увидишь слева черную ворону, то возвратись домой».

По лицу Коломбо пробежало грустное, почти страдальческое выражение.

– Ты все тот же, мой милый, – проговорил он, – и твое первое слово составляет разочарование для друга, который ждал тебя с таким нетерпением.

– Это почему?

– Потому что эта черная ворона, как ты выразился…

– Совершенно верно! Я ошибся, – мне следовало бы назвать его сорокой, потому что он наполовину белый, наполовину черный.

Коломбо показалось, что его второй раз ударили по сердцу.

– Потому, что эта ворона или сорока – один из лучших и умнейших людей в мире, – продолжал он. – Когда ты узнаешь его покороче, то сам пожалеешь, что принял его за одного из тех попов, которые борются против Бога, вместо того, чтобы бороться за него. Тебе станет тогда стыдно своих детских насмешек.

– О! Ты тоже по-старому важен, серьезен и назидателен, как миссионер! – расхохотался Камилл. – Ну, пусть будет по-твоему, – я виновен и жалею, что неправильно отнесся к твоему другу. Ведь этот красавец монах, вероятно, друг твой? – прибавил он несколько серьезнее.

– Да, и притом друг очень мне дорогой, – подтвердил бретонец веско.

– Я очень сожалею о своей шутке, но когда мы были в школе, ты не отличался особенной набожностью, а потому я и удивился, когда застал тебя в уединенной беседе с монахом.

– Повторяю тебе, когда ты узнаешь брата Доминика, то перестанешь удивляться. Но теперь дело не в этом, – продолжал Коломбо, изменив серьезный тон на прежний добродушный и веселый. – Теперь дело не в брате во Христе Доминике, но в брате во дружбе Камилле. Наконец ты здесь! Обнимем друг друга еще раз. Я не могу тебе выразить, как меня обрадовало сначала твое письмо, а потом и твой приезд. Теперь мы опять заживем по-старому, по-школьному!

– Даже гораздо лучше, чем жили в школе! – под хватил почти так же весело и добродушно Камилл. – Теперь нас не станут стеснять ни надоедливые товарищи, ни воспитатели, и мы можем по целым дням гулять, заниматься музыкой, бывать в театрах по вечерам и болтать по ночам, что в школе было решительно невозможно, потому что за это жестоко попадало.

– Да, помню я эти ночные разговоры! – со вздохом сказал Коломбо. – Милое то было время!

– А помнишь ночи с воскресений на понедельники?

– Да, – задумчиво и не то с веселой, не то с грустной улыбкой проговорил Коломбо. – Я выходил из школы ред ко. Родных в Париже у меня не было, и я целые дни проводил на школьном дворе со своими мыслями и – я горжусь этим – со своими мечтами. А ты просыпался в воскресенье рано, как жаворонок, и улетал, одному богу известно куда. Когда ты уходил, я тебе не завидовал, но мне было грустно. Но вечером ты возвращался ко мне с целым ворохом новых впечатлений, и у нас хватало поводов для болтовни на целую ночь.

– Вот и теперь мы заживем точно так же, и, будь спокоен, мудрец, за рассказами у меня дело не станет, потому что я жил там, как достопочтенный Робинзон, и хочу теперь вознаградить себя в Париже за потерянное время.

– Да, да, вижу, что годы тебя не изменили! – ласково, но озабоченно проговорил серьезный бретонец.

– Нет. А особенно хорошо то, что они оставили в целости всю мою любовь к жизни и наслаждениям. Скажи, пожалуйста, где можно здесь поесть, когда проголодаешься?

– Если бы я знал наперед, когда именно ты приедешь, то мы пообедали бы в нашей столовой.

– А разве ты не получил моего письма!

– Получил, но не больше как час тому назад.

– Ах, да! Совершенно верно! Письмо это пришло в Гавр на одном пакетботе со мною и опередило меня лишь настолько, насколько обгоняет почта дилижанс. Итак, я повторяю свой вопрос: где здесь едят?

– Я очень рад, что ты только что уподобил себя Робинзону Крузо, – сказал Коломбо, – это мне доказывает, что ты привык к лишениям.

– Ты меня приводишь в трепет и ужас! Ради бога, не пугай меня так! Это шутка нехорошая! Ведь я не герой романа, я должен и люблю есть. Еще раз спрашиваю тебя: где здесь едят?

– Здесь условливаются с привратницей или с одной из соседок, и она кормит на славу.

– Хорошо, это ежедневно, но в случаях чрезвычайных?

– Идут к Фликото.

– А! Это тот чудеснейший Фликото на площади Сорбонны! Он все еще существует? Значит, он съел еще не все бифштексы?

И Камилл расхохотался.

– Фликото! Бифштекс и целую гору картофеля!

Он подошел к столу и взял свою шляпу.

– Ты куда это? – спросил Коломбо.

– Иду к Фликото! Пойдем вместе.

– Нет, я не пойду.

– Это почему?

– Потому что мне нужно идти купить тебе кровать, стол, диван, на котором ты будешь курить.

– Ах, кстати о куреве! У меня есть чудеснейшие гаванские сигары, то есть, вернее, они у меня будут, если таможня соблаговолит мне их отдать. Я думаю, что эти таможенные чиновники всегда курят чудеснейший табак.

– Сочувствую твоему горю, но совершенно бес корыстно. Я не курю.

– Однако ты удивительная дрянь, братец, и, право, я не знаю, найдется ли на свете женщина, которая согласится полюбить тебя.

Коломбо покраснел.

– А! Она уже нашлась? – вскричал Камилл. – Это хорошо!

Он протянул другу руку.

– Поздравляю тебя, мой милый! Значит, в отношении женщин у вас здесь лучше, чем в отношении стола. Ну, и будь уверен, что как только я позавтракаю, то тотчас же примусь за разведку! Право, я теперь очень жалею, что не привез тебе негритянку… Пожалуйста, не гримасничай! Между ними есть – прелесть какие! Одно досадно, пожалуй, таможенники отняли бы у меня и ее… Ну, что, идешь ты?

– Я ведь уже сказал, что нет.

– Ах, да! Ты уже сказал! А почему ты это сказал?

– Экий ты ветрогон! Право, ты совершенно пустоголовый!

– Пустоголовый! Ну, в этом отношении ты расходишься во мнениях с моим отцом. Он убежден, что череп у меня набит мозгами. Так почему ты не пойдешь?

– Потому, что мне нужно купить для тебя мебель.

– Это верно. Итак, беги меблировать мою квартиру, а я пойду меблировать мой желудок; но через час мы будем оба здесь.

– Хорошо.

– Хочешь денег?

– Нет, спасибо, у меня есть.

– Ну, так возьмешь потом, когда их у тебя не будет.

– Где это я их возьму? – смеясь, спросил Коломбо.

– Как где? В моем кошельке, если только они там будут. Я ведь – богач! Правда, Ротшильд мне не дядя и Лафитт мне не тесть, но у меня шесть тысяч годовых дохода – пятьсот ливров в месяц или шестнадцать франков, тринадцать су и полтора сантима в день. Если хочешь, можешь купить Тюильри, Сен-Клу или Рамбуйе. Вот в этом кошельке лежат мои доходы ровно за три месяца вперед.

С этими словами Камилл, действительно, вытащил из кармана кошелек, сквозь петли которого сверкало золото.

– Ну, об этом мы потолкуем в другой раз.

– Так через час ты придешь сюда?

– Разумеется.

– В таком случае «Ступай умирать за своего князя, а я погибну за родную страну»! – вскричал Камилл.

И он побежал вниз по лестнице, только не умирать за родную страну, как поэтически выразился Казимир Делавинь, а завтракать к Фликото.

Коломбо пошел тоже вниз, но спокойно и рассудительно, что и соответствовало его характеру.

Таким образом, насмешливое легкомыслие, с которым Камилл относился даже к вещам серьезным, сказалось в первых же словах, произнесенных им при встрече со старым другом.

Обыкновенно нас, французов, упрекают в легкомыслии, беззаботности и насмешливости. Но на этот раз француз вел себя с серьезностью англичанина, а американец – с легкомыслием француза.

Если бы не возраст, красота, манеры и изящество костюма, то Камилла можно было бы принять за одного из парижских гаменов. В нем было столько же живости, такой же склад ума, такой же беззастенчивый, веселый нрав.

Можно было припереть его в угол, удержать в амбразуре окна, защемить между двумя дверьми и там употребить величайшее красноречие, чтобы угнездить в его голове хоть одну серьезную мысль, но стоило пролететь мухе, он увлекался ею и обращал на слова убеждающего друга ровно столько же внимания, сколько любой прохожий.

Впрочем, у него было то достоинство, что для того, чтобы понять его характер, не нужно было говорить с ним долго. Через пять минут он был весь как на ладони. Его выдавали слова, походка, лицо, каждое движение.

Прежде всего это был красавец в полном смысле слова, как Коломбо и говорил Кармелите. На стройном, изящном и гибком теле красиво держалась прекрасная голова. Продолговатые, живые карие глаза оттенялись длинными ресницами. Черные, как вороново крыло, волосы окаймляли продолговатое, несколько смуглое лицо. Прямой правильный нос примыкал ко лбу прекрасной линией, встречающейся только на лучших статуях. Небольшой рот окаймлялся свежими пунцовыми губами, как бы постоянно манившими к поцелуям.

Вообще вся его фигура, несмотря на то, что он, как истый южанин, любил слишком яркие галстуки и слишком пестрые жилеты, носила на себе отпечаток такого несомненного достоинства, что даже почтенные маркизы приняли бы его за аристократа старинного рода.

Его капризная, нервная и утонченная красота составляла контраст с серьезной, сдержанной, почти мраморной красотой Коломбо. Один напоминал древнего Геркулеса, другой обладал мягкостью и почти женственной грацией Кастора, Антиноя.

Глядя на них, когда они стояли обнявшись, трудно было разгадать, какая симпатия, какое влечение таинственной духовной природы человеческой притягивало этого сильного человека к слабому и изнеженному юноше. Братьями они быть не могли, потому что природа не допускает контрастов, а потому сделались друзьями.

Покровительство, которое Коломбо оказывал Камиллу в школе, обратилось мало-помалу в дружбу. Коломбо, человек вообще сосредоточенный и цельный, посвятил ему всю силу своих симпатий.

Встретил он своего любимца после разлуки, как родного брата, и так был рад ему, что забыл ради него о том расположении, которое выразил ему брат Доми ник.

Маленькую гостиную, в которой он обыкновенно принимал приходивших навестить его товарищей по школе, он обратил в спальню для Камилла.

Таким образом, кровати их разделяла только тонкая деревянная переборка, сквозь которую было все слышно.

Коломбо пошел было сначала к мебельщику кварта ла Сен-Жан, но не нашел у него ничего, кроме ореховой мебели, и, хотя сам спал на простой крашенной кровати, решил, что его аристократический друг должен спать на постели непременно черного дерева.

Мало-помалу удаляясь от квартала Сен-Жан и перейдя два рукава Сены, он очутился на улице Клэри.

Здесь он нашел все, что ему было нужно: кровать, бюро, диван и шесть стульев из черного дерева.

Стоило все это пятьсот франков.

Но так как в кармане у Коломбо была ровно полови на этих денег, ему пришлось остаться в долгу.

Чтобы застлать кровать, он положил на нее свои два тюфяка, две подушки и одеяло, а сам остался при одном пружинном матрасе, маленькой подушке и зимнем пальто вместо одеяла.

Возвращаясь домой, он спешил как на пожар, воображая, что Камилл ожидает его уже целый час.

К счастью, оказалось, что тот все еще не возвращался.

– Тем лучше! – подумал добряк, – он придет и за станет свою комнату уже готовой!

Камилл пришел домой только в одиннадцать часов вечера.

Коломбо с торжеством ввел его в комнату.

– Ух! – вскричал Камилл. – Мебель черного дерева! Милый мой, у нас ее употребляют только негры.

Сердце Коломбо болезненно сжалось в третий раз.

– Ну, да это все равно, – продолжал Камилл. – Ты ведь хотел сделать лучше. Дай я тебя поцелую. Спасибо тебе.

VII. История княгини де Ванвр

Первые дни совместной жизни друзей пришли в рассказах и воспоминаниях, в которых Камилл являлся то жертвой, то героем.

Все радости этой богато одаренной и эгоистичной натуры состояли в удовлетворении своих прихотей, все горести возникали из невозможности удовлетворить их.

Камилл много путешествовал – был в Греции, в Италии, на Востоке, в Америке, и беседа с ним могла бы доставить для любознательного Коломбо истинное наслаждение. Но Камилл путешествовал не как ученый или артист, и даже не как обыкновенный путешественник. Он бывал всюду как птица, и каждый новый ветер сдувал с его крыльев те пылинки, которые на них попадали в той стране, из которой он улетал.

Была только одна вещь, которая занимала его по всюду – красота женщины, которая ослепляла, поражала и увлекала его во всех странах. Камилл был человек скорее чувственный, чем впечатлительный; наслаждение скользило по его телу, не проникая до сердца. Он отдавался счастью, сладострастью и любви совершенно так, как другие люди принимают ванну. Он пользовался ими дольше или короче, смотря по тому, насколько они ему нравились.

Оказывалось, что он готов был отдать все огромные девственные леса, все озера, саванны и прерии, всю Грецию с ее руинами, весь Иерусалим со всеми его воспоминаниями, весь Нил с его тысячью городов за один поцелуй хорошенькой девушки, которая ему встречалась.

Напрасно силился Коломбо с упорством, доказывавшим только его собственную наивность, заставить Камилла говорить серьезно, с той пластичностью, которая свойственна рассказу очевидца. На минуту он покорялся, говорил красноречиво и поэтично, но переносило ли его воображение на берега Огайо или в великую низменность Нила, перед ним вставал образ краснокожей красавицы или черноокой гречанки, и серьезная сторона рассказа рассеивалась, как дым.

Однажды они разговорились о Греции, которая больше всего интересовала молодого бретонца. Коломбо вынужден был выслушать историю любви Камилла к одной девушке в Дарданеллах.

Наконец бретонец заговорил об Афинах и просил своего легкомысленного друга рассказать о том впечатлении, которое произвели на него древние развалины, со ставлявшие для них предмет поэтического восторга еще на школьной скамье.

– Ах, ты говоришь об Афинах? – спросил Камилл.

– Да, я хочу, чтобы ты сказал мне, какое они произвели на тебя впечатление.

– Впечатление? Да черт знает! Не знаю, что и сказать.

– Как не знаешь?

– Да так… Ну, видал ты Монмартр? Так и Афины стоят на такой же возвышенности с той только разницей, что ниже их расстилается Пирей.

Весь характер и весь склад ума Камилла сказался в одном этом описании Афин. К самым серьезным сторонам дела он относился с точно такой же небрежностью и легкомыслием. Но иногда у этого же странного человека оказывались неистощимые сокровища воспоминаний.

Однажды утром Коломбо, разыгрывавший при нем роль разума, сказал ему:

– Послушай, Камилл, ведь нельзя же жить, всю жизнь ничего не делая. Ну, веселись и наслаждайся, насколько выдержит здоровье, но ведь невозможно же сделать из этого цель жизни, потому что цель эта заключается в труде. Надо же приняться за какое-нибудь дело. Ведь работа даже увеличивает прелести наслаждения. Кроме того, и состояние твое вовсе не так велико, чтобы оно оказалось для тебя достаточным, когда ты женишься и обзаведешься семьей. Если же ты смолоду привыкнешь к праздности, то никогда не исправишься и никогда не будешь мил никому, потому что каждый час, в который ты ничего не сделаешь, увеличивает долю труда для остальных. Будь ты человек ограниченный, без воображения, я, может быть, даже не стал бы тебе говорить всего этого; но ты, наоборот, чрезвычайно талантлив. Чем ты можешь заняться? Этого я еще и сам не знаю, и мы можем обсудить это, когда вздумается; но я считаю тебя способным ко всякого рода деятельности, как научной, так и художественной. Ты можешь быть и хорошим адвокатом, и доктором, и даже композитором, по тому что у тебя есть несомненный талант к музыке. У меня сохранились вещи, которые ты писал в школе. С тех пор прошло пять лет, а они и теперь поражают меня свежестью и оригинальностью своих мотивов. Так, ради бога, избери себе какое-нибудь дело! Ну, изучай законы или медицину, сделайся ученым или артистом, но непременно сделайся кем-нибудь! Я не знаю, что тебе советовать, не знаю даже твоих теперешних вкусов, так как мы давно не видались; но, поверь мне, лучше делать даже дело, которое тебе не по душе, чем не делать ничего вовсе.

– Хорошо, я об этом подумаю, – сказал Камилл, которому, казалось, хотелось думать ровно столько же, как и повеситься.

– Если бы я был уверен, что я настолько же дорог для тебя, как ты для меня, то сказал бы тебе, что если ты не изберешь себе деятельности, то лишишься моей дружбы. Брат Доминик называет людей, которые ничего не делают, бесчестными, и он, по-моему, прав.

– Хорошо, хорошо! Дело будет выбрано и сделано! – сказал Камилл не то весело, не то серьезно. – Я уж и сам об этом думал, хотя ничего не говорил. Каждый вечер, когда я раздеваюсь, то непременно размышляю о том, почему мои подтяжки, которые я всегда надеваю по утрам очень аккуратно, к вечеру скручиваются, как веревки. Ты сам понимаешь, что усовершенствование производства подтяжек составляет дело очень серьезное и важное.

Коломбо вздохнул.

– Послушай, Коломбо, если ты так вздыхаешь из-за невинной шутки, то что же станешь ты делать при несчастии? Говорю тебе: завтра я записываюсь в школу правоведения, покупаю свод законов и приказываю переплести его в шагрень для того, чтобы он гармонировал с мебелью, которую ты мне завел.

– Ах, Камилл, Камилл! – вскричал Коломбо, покачивая головой. – Ты приводишь меня в отчаяние! Я просто теряю надежду, что ты когда-нибудь станешь серьезным человеком!

Камилл сообразил, что пора перевести разговор на другой предмет, а иначе он грозил сделаться серьезным, а значит, и скучным.

– Гм! – сказал он, – ты боишься, что я никогда не сделаюсь человеком, настоящим мужчиной? Ну, так могу тебя успокоить тем, что прачка твоя этого вовсе не опасается.

Коломбо взглянул на него с таким удивлением, с каким посмотрел бы на человека, который среди разговора вдруг перешел с ним на совершенно неизвестный ему язык.

– Моя прачка? – переспросил он почти испуганно.

– Да, голубчик, теперь нечего увертываться! – про должал Камилл. – Ты ведь не сказал мне о ней ничего! Так позвольте мне, господин доктор, господин ученый, господин Сен-Жером, сообщить вам, что я знаю, что у вас есть прачка, которой всего восемнадцать лет и которую за поразительную красоту прозвали княгиней де Ванвр и царицей Ми-Карем. И вдруг к вам приезжает старый друг со всей неистощимой жаждой жизни, которую он мог почерпнуть в могучих девственных лесах Америки, а вы нарушаете даже основное правило гостеприимства, скрывая от него ваши лучшие сокровища!

– Хочешь верь мне, хочешь – не верь, но я едва знаю в лицо мою прачку! – наивно вскричал Коломбо.

– Что? Ты едва знаешь ее в лицо?

– Клянусь тебе!

– Ну, стоит ли после этого бедной девочке иметь прелестнейшее личико, когда молодой двадцатипятилетний человек, на которого она работает целых три года, не обратит на нее не малейшего внимания?! Я нарочно спросил ее, сколько времени она на тебя стирает, и она ответила мне: «Три года».

– Очень может быть. Зачем же мне было бы менять прачку, если она стирает хорошо?

– Ну, а если она при этом хорошенькая?

– Видишь ли, есть женщины, красота или уродство которых меня вовсе не занимают.

– А! Понимаю вас, господин виконт де Пеноель! Ах ты, аристократ! Значит, Беранже со своей Лизеттой – сиволапый мужик, что-то вроде Камилла Розана! Кто такая была Лизетта, если не прачка Беранже? Положим, что у Беранже есть песня, в которой он говорит, что он неблагородный… Этим и объясняются и Лизетта, и Фретильон, и Сюзон… Но ведь мы – господин Коломбо виконт де Пеноель, черт возьми!

– Что делать, мой милый, но это так.

Камилл с комическим участием воздел руки к небу.

– Как! – вскричал он. – Творец в своей неисчерпаемой благости соединяет все прелести красоты в одном существе перед твоими глазами, а ты, язычник, воображаешь, что у тебя есть дела важнее созерцания этого совершенства! Но пойми же, что если бы покойный Рафаэль относился к Форнарине с таким же презрением, как ты к княгине де Ванвр, то у нас не было бы Сикстинской Мадонны! А кто такая была Форнарина!? Прачка, которая полоскала его белье в Тибре. Не пытайся и отрицать этого! Я сам расспрашивал о ней в гавани Рипетта.

– Ты с ума сошел! – ответил Коломбо, пожимая плечами.

– А можешь ты дать мне слово, что княгиня де Ванвр тебя не интересует?

– Клянусь тебе в этом честью дворянина.

– Значит, начать ухаживать за этой водяной нимфой не будет значить охотиться на твоих землях?

– Нет, и тысячу раз нет!

– Хорошо. В таком случае слушай внимательно. Я начинаю.

Первая встреча Гильома-Феликса-Камилла де Розана, креола из Луизианы, с ее высочеством Шант-Лиля, княгиней де Ванвр, прачкой вышеназванного княжества. Это было вчера… Если бы я был романистом, то сказал бы, что это случилось вскоре после ослепительно-яркого майского полудня; но при этом я солгал бы, потому что в то время шел дождь. Это тебе известно, потому что ты выходил и брал с собой зонтик. По этой же причине и в виду того, что извозчики встречаются в странах цивилизованных, а отсюда они отстоят весьма далеко, пока ты ходил в училище, я сидел дома. Но на это лишение я вовсе не жалуюсь, потому что в твое отсутствие к нам явилась прачка. Она была мокрая, точно ее облили тем вином, которое мы пивали в школе. Помнишь ты наши тогдашние кутежи?.. Да, так вот какая она была мокрая!.. Первое, что мне пришло в голову, когда я ее увидел, было то, что необходимо купить еще один зонтик… Разве я не философ?.. Потому что, – размышлял я, – в хорошую погоду зонтики никуда не годятся, а когда идет дождь и двое людей хотят идти каждый в свою сторону, то одного зонтика для двоих оказывается мало.

– Но это дело второстепенное…

– Итак, прачка явилась в твой ковчег, как белая голубка, с той только разницей, что не в конце, а в начале потопа, так что, увидев из окна, как воды, выражаясь языком библейским, «достигали высочайших мест», она очень охотно согласилась на мое предложение остаться и переждать.

Скажи по правде, Коломбо, что бы стал ты делать на моем месте. Только говори откровенно.

– Ну, да уж лучше продолжай рассказывать, проказник! – сказал бретонец, которого против воли забавляла болтовня этой беззаботной пташки.

– Насколько я тебя знаю, ты, разумеется, или предо ставил бы прачке совершать свой поход под всеми хлябями небесными, или же, если бы в припадке человеколюбия и предложил бы ей убежище под своей крышей, то повернулся бы к ней спиной, лишая ее лицезрения твоего прекрасного образа, или принялся бы читать, лишая ее прелестей твоей беседы. Это сделал бы ты под тем неосновательным предлогом, что для господ благородных дворян существует особая порода женщин. А я – ведь я только просто дикарь, а потому и сделал то, что индеец делает в своем вигваме, а араб в своей палатке – я самым тщательным образом исполнил все требования гостеприимства. Мне казалось прежде всего обязательным заставить ее снять косыночку, так как вода текла с нее, как с пружины дождевого зонтика. Без этой благоразумной предостороженности княгиня де Ванвр непременно получила бы насморк, которого бы я себе ни когда не простил!.. Вижу, вижу, ты уже вообразил себе что-нибудь неподходящее! И ошибаешься! Я могу, как Ипполит, сказать, что «самый свет дня не мог быть чище моих тогдашних мыслей». Червоточины в них не было, и я этому очень рад, потому что терпеть не могу червя ков. Повторяю тебе, я сделал это единственно из сострадания и в доказательство этого прибавлю, что, опасаясь адского холода, которым всегда отличается твоя комната, я предложил ей накидку, которая лежала здесь на твоем кресле.

– Ха, ха, ха, думаю, сам господин Тартюф не по ступил бы лучше!

– Это была твоя самая лучшая белая накидка, и я считаю долгом предупредить тебя, что принцесса унесла ее, считая ее своей собственностью.

– Но это опять вещь второстепенная!

– Когда она закуталась, я предложил ей сесть в кресло, но должен сознаться, что она отказалась от этого, не потому, что она, княгиня де Ванвр, считала себя недостойной сесть в присутствии покорнейшего из слуг своих, а потому просто, что она была мокра, как вода, и боялась испортить утрехтский бархат на твоей мебели… По крайней мере, мне это так показалось, судя по тому, как она села рядом со мною на диван, который был в чехле, а потому казался ей в большей безопасности, чем остальная мебель.

Ты, может быть, и можешь отрицать Лизетту, презирать Фретильон и не переваривать Сюзон, но если человек родился между 29 и 33 градусами северной широты, то он уже не может безнаказанно сидеть возле молодой девушки, хотя бы она даже и была прачкой. Понимаете ли, между ними сейчас же устанавливается нечто вроде того, что наш профессор физики в школе называл электрическим током. Ты же, Сократ, не знаешь этих токов, а между тем они вдруг доводят человека до цветущего состояния; во всем теле его порождается дотоле неведомая сила; в мозгу возникают мысли, которые никогда не вошли бы в состав даже и самого увлекательного свода законов.

Вот одна из таких мыслей и побудила меня сказать ей:

– Княгиня, клянусь честью, вы прекрасны!

По всей вероятности, и ей пришло в голову что-нибудь подобное, потому что она покраснела.

А знаешь, женщина никогда не бывает так мила, как тогда, когда она краснеет. Таким образом, княгиня мгновенно сделалась прелестнейшей из княгинь, и у меня уже начинала кружиться голова.

Но твоя накидка, о друг, стала в моем воображении самим тобою. Я не знал твоего отвращения к нимфам и ундинам, побоялся нарушить святость дружбы, и это благородное чувство спасло меня на краю пропасти.

Теперь ты сказал мне, что даже не заметил княгини де Ванвр. Это очень хорошо! Я ведь родом из страны пропастей и не боюсь их. Пусть мне только представится удобный случай, и я брошусь туда, очертя голову!

Коломбо хотел было возражать против этого решения, но Камилл вдруг запел своим чудным тенором:

Лизетта, Лизетточка,

Всегда ты меня обманывала!

А все-таки слава гризеткам!

Выпьем же, Лизочка,

За нашу любовь!

При звуках этого юношеского голоса, который так и хватал за сердце, Коломбо не мог не прийти в восторг и начал аплодировать.

VIII. Дуб и тростник

Этот рассказ о первой встрече Камилла с княгиней де Ванвр дает лучшее представление о его беззаботном и веселом характере, чем это могли бы сделать многие страницы анализа и описаний.

Но эта веселость, в обществе мужчин не всегда лишенная цинизма, производила на серьезного бретонца впечатление визга кошки и трескотни сороки. Камилл всегда начинал с того, что был виноват, и заканчивал тем, что оставался прав.

Тем не менее, было обстоятельство, о которое раз билась даже его настойчивость.

Регулярная монотонная жизнь, которую вел Коломбо, вовсе не составляла идеала Камилла; ему было даже неприятно в этой скромной обстановке. Самая мебель друга производила на него такое же впечатление, как мрачная келья монаха на полного жизненных сил и увлечений юношу.

Однажды, возвратясь домой, Коломбо увидел, что над изголовьем его кровати нарисована мертвая голова, а над нею – две крест-накрест лежащие кости. Вокруг была сделана надпись:

«Коломбо, надо умереть!»

Он, разумеется, даже не содрогнулся при виде этого странного орнамента и оставил его там, куда его поместил Камилл.

Итак, это тихое убежище, которое так нравилось ему, казалось Камиллу чем-то вроде семинарии. Его раздражала и приводила в уныние даже поэтическая могила де ла Вальер, которая навевала на Коломбо такие чудные мечты. Этот символ смерти, заключавший в себе для человека верующего столько утешитель ного, возмущал его, и он отпускал на его счет самые озлобленные саркастические замечания.

– Право, напрасно ты теперь же не купишь себе места на кладбище, – говорил он Коломбо. – Велел бы обтянуть стены черным сукном и наслаждался бы поме щением, которым тебе предстоит пользоваться после смерти.

Раз двадцать предлагал он Коломбо переменить «тюрьму», как он выражался, и переселиться «в Париж» или «хоть в одно из его предместий, вроде улицы Турнон или Дю Бак».

Но Коломбо ни за что не соглашался.

Камилл, по-видимому, уступал, переставал заговаривать о переселении, но не упускал своей цели из виду и постоянно только острил над их монашеским помещением. Несмотря на то, что по натуре он был нетерпелив, встречаясь с препятствием более сильным, чем его воля, он с виду как бы подчинился ему, но на самом деле, как ящерица, искал возможности или пробраться сквозь его тончайшие щели, или подкопаться под его основание. Так и по отношению к Коломбо он всегда пользовался силой и преданностью его дружбы, разыгрывая перед ним слабого и избалованного ребенка. В отношении его квартиры он как бы покорился, но, в сущности, только выжидал удобного случая и продолжал мечтать, как бы выехать с улицы Сен-Жак.

К несчастью для Коломбо, кроме дороговизны квартир в других кварталах, которая заставила бы его жить не по средствам, кроме того, что этот дом по своей тишине вполне соответствовал потребностям его трудовой жизни, его привязывало к этой местности еще и то, что здесь впервые заговорила в нем любовь.

Опасаясь легкомыслия Камилла, он до сих пор еще не говорил ему о чудной тайне, наполнявшей его сердце, так что тот решительно не понимал, что именно удерживает его в этом уединенном квартале.

Камилл уже несколько раз встречался с Кармелитой, приходил в неистовый восторг от ее красоты и расспрашивал о ней Коломбо. Она все еще носила траур по матери, и это особенно интересовало его.

– У нее умерла мать, – отвечал Коломбо сухо. – Надеюсь, что хоть горе заставит тебя не нарушать ее покоя.

Камилл как бы покорился и больше не заговаривал об этой девушке.

Но однажды, возвратясь из Парижа, как он выражался, он бросился в кресло, закурил сигару и объявил:

– А я был в Люксембургском саду!

– И отлично! – ответил Коломбо.

– И встретил нашу соседку.

– Где это?

– Я шел домой, а она уходила.

Коломбо промолчал.

– У нее был в руках какой-то сверток.

– Что ж в этом интересного?

– Да ты подожди…

– Ну, я жду.

– Я спросил у консьержки, что она понесла.

– Это зачем?

– Затем, чтобы знать.

– А!..

– Она сказала, что то были рубашки.

Коломбо опять промолчал.

– А знаешь, для кого были эти рубашки?

– По всей вероятности, для какого-нибудь магазина.

– Ну, нет, для госпиталей и монастырей.

– Бедная девушка! – прошептал Коломбо.

– Тогда я спросил Марию-Анну…

– Это еще кто такая?

– Да кто же, как не консьержка! Разве ты до сих пор не знал, что ее зовут Марией-Анной?

– Нет.

– Чудак! Три года живет в доме и ничего не знает!

Коломбо сделал такие движения глазами, плечами и ртом, будто хотел сказать:

– А что мне до того, что консьержку зовут Марией-Анной или как-нибудь иначе?

– Впрочем, это в твоем характере, да и не в том теперь дело, – продолжал Камилл. – Я спросил еще у Марии-Анны, сколько может заработать эта девушка на рубашках для больниц и монастырей, и знаешь, что она мне ответила?

– Нет, но, наверно, очень мало.

– По франку за рубашку.

– Боже мой!

– Ну, а как ты думаешь, сколько времени употребляет она на то, чтобы сшить одну такую рубашку?

– Почем же я знаю?

– И то правда! Я забыл, что ты не любопытен! На то, чтобы сшить рубашку, требуется целый день работы и при том работы каторжной, с шести часов утра до десяти вечера, а если ей захочется заработать еще тридцать су, т. е. ровно столько, чтобы порядочно поесть, то приходится посидеть и ночь.

На лбу у Коломбо выступили крупные капли пота.

– Не правда ли, ведь это просто ужасно? – продолжал Камилл. – Да отвечай же ты, гранитное твое сердце! Разве это возможно, чтобы прекрасные создания божьи должны были вести жизнь рабочего животного?

– Ты совершенно прав, Камилл, – ответил Коломбо, почти настолько же тронутый добротою своего друга, сколько и несчастьем бедной девушки. – Я даже очень рад, что ты так хорошо понял положение несчастных трудящихся женщин, этих святых, искупляющих перед Богом ленность других людей.

– Отлично! Ты это на мой счет прогулялся?? Спасибо!.. Ну, да, впрочем, все равно! Я и сам с тобой совершенно согласен… Это действительно – безобразие! Женщина… женщина, которую Бог создал для счастья человека, для рождения, кормления, воспитания детей… Это чудное существо, состоящее из лепестков розы, аромата всех цветов и капель росы… Это богиня, одна улыбка которой для человека все равно, что луч солнца для природы… И вдруг она наемница монастырей и больниц, и шьет на них рубашки, да еще за один франк в день! За вычетом воскресений и праздников, это не составляет и трехсот франков в год… Значит, чтобы остаться в квартире, в которой жила ее мать, твоя соседка Кармелита… А ты знал, что ее зовут Кармелитой?

– Да, знал.

– Она платит домовладельцу полтораста франков, так что на стол, одежду, отопление и освещение ей остается тоже полтораста франков в год или сорок сантимов в день. Если же ей понадобится что-нибудь сверх того, она должна просиживать за работой и ночи, что принесет ей, может быть, еще франков пятьдесят. И подумать только, что это такое же существо, как и я! Да еще гораздо лучше меня! И вдруг именно оно осуждено на такие мучения! Но ведь в человечестве справедливости нет и, чтобы изменить это, нужно сделать революцию.

– Кажется, она получает еще франков триста пенсиона.

– А! Неужели! Значит триста франков пенсиона и полтораста заработанных собственным трудом! И это ка жется тебе достаточным, тебе, который получает тысячу двести ливров в год. О, господин филантроп! Вы находите, что четырехсот пятидесяти франков на триста шестьдесят пять и даже триста шестьдесят шесть дней в года високосные достаточно на квартиру, одежду, завтрак, обед и ужин; но, несчастный! Знаешь ли ты, что если бы правительство вынуждено было бы кормить растения, то стоимость кислорода и углекислоты, которые оно издерживало на каждое из них, была бы гораздо выше этой суммы?

– Это верно, – согласился бретонец, который до сих пор никогда не вдумывался в бедственное положение девушки до таких мелочей. – Это верно и чрезвычайно грустно. Я просто не понимаю, как она может сводить концы с концами!

– Не понимаешь! – вскричал Камилл в восторге, что на этот раз оказывался впереди Коломбо. – Не понимаешь! Ну, так я скажу тебе, в чем дело: она работает каждую ночь до трех часов.

– Тебе сказала об этом консьержка?

– Нет, не консьержка. Я сам видел.

– Ты, Камилл?

– Да, я самый, – Камилл де Розан, креол из Луизианы, видел это своими собственными глазами.

– Когда же?

– Да вчера… третьего дня… и все предыдущие ночи…

– Но как же ты видел?

– Думаю, что она не настолько богата, чтобы жечь лампу или свечку, когда она спит, и раз у нее в комнате светло, то ясно, что она еще не ложилась. Ну, а в ее комна те свеча или лампа горит каждый день, или, вернее, ночь, до трех часов.

– Да ведь сам-то ты никогда не засиживаешься до этого часа, так как же это ты видел?

– Это я-то не засиживаюсь? Вот и ошибаешься. На пример, третьего дня была опера, не так ли?

– Да, кажется… Я ведь не знаю.

– О, изверг! Он не знает, по каким дням бывает опера! По понедельникам, по средам и по пятницам, дикарь ты этакий! Третьего дня был понедельник, а следовательно, шла опера.

– Ну, хорошо.

– Да хорошо это или худо, а это было так. И вот, идя из оперы, я встретил одного школьного товарища.

– Нашего?

– А то чьего же?

– Кого это?

– Людовика.

– А! Право, славные люди встречались в нашей школе! Просто удивительно, как скоро мы теряем друг друга из вида.

– Ради бога, не говори об этом! Просто грустно становится, как об этом задумаешься!

– А что он поделывает?

– Занимается медициной. Ведь вы все помешаны на том, чтобы чем-нибудь заниматься.

– Да, и один только ты…

– А! Я так этого и ждал. Ну, теперь ты меня царапнул – и будь доволен! Да, так вот Людовик занимается медициной.

– И, наверно, достигнет больших успехов! Он человек замечательно умный, только, к сожалению, слишком реалист.

– Да, реалист, реалист! Спроси-ка об этом княгиню де Ванвр.

– Так что…

– Да, ad eventum… Но оставим эти подробности! Людовик сам придет к тебе. Он живет недалеко, и я дал ему твой адрес.

– Но, болтун ты неисправимый, какое же отношение между Людовиком и…

– И Кармелитой?

– Да, да!

– А вот подожди… слушай дальше. Удивительное это у тебя непонимание развития событий! Кажется, будь ты Тезеем, то перебил бы даже рассказ Терамены на десятом стихе! Да, черт возьми! Если у отца съедает сына чудовище, то ему очень полезно знать, какое оно именно было, потому что, если чудовище было красивое, у него останется хоть то утешение, что он может говорить себе: «Сына моего поглотило чудовище, но чудовище, которое его поглотило, было чудовище красивое»!

– Ты еще помнишь, что я тебя слушаю!

– Еще бы! Ведь в этом и состоит твоя обязанность! Но мне жаль тебя, и я сокращаю. Ты спрашиваешь, какое отношение существует между Людовиком и Карме литой? Хорошо, я скажу тебе, какое. Итак, я встретил Людовика, выходя из Оперы…

– Да знаю, знаю!

– Хорошо, я повторяю. Ну, ты сам, вероятно, пони маешь, что невозможно встретить школьного товарища после трехлетней разлуки и не почувствовать потребности рассказать ему все, что пережил за это время и сам и не засыпать его вопросами. Это подробность, которую необходимо привести.

– Это опять подробность?

– Да. А тебе она не понравится, потому что должна будет устыдить тебя.

– В чем же дело?

– А в том, что ты заставил меня третьего дня проголодаться.

– Я?

– Да, и это в понедельник! Правда, что ты и сам этого не знал, а потому я тебя за это и не упрекаю, а просто только рассказываю тебе, что в понедельник ты посадил меня на пищу Св. Антония, так как заказал поросенка, а нам подали яиц вкрутую, каковой метаморфозы ты, по свойственной тебе рассеянности, вовсе не заметил, а я, между тем, был голоден и нашел необходимым подкрепить свои угасавшие силы крылышком цыпленка в присутствии Людовика. Право не знаю, был ли цыпленок предлогом для разговора или, наоборот, разговор был предлогом для того, чтобы съесть цыпленка, но должен констатировать только то, что разговор тянулся гораздо дольше, чем цыпленок, так что я при шел домой около трех часов. Взглянув на небо, скорее, от нечего делать, чем из желания узнать, какая будет на утро погода, я заметил сквозь штору нашей соседки тусклый свет рабочей лампы, а сегодня, когда встретил ее со свертком, то единственно из чувства человеколюбия расспросил о ней Марию-Анну. Все то, что Мария-Анна мне сказала, тебе уже известно. Бедная девушка!

– Да, действительно! – подтвердил Коломбо. – Она даже несчастнее, чем ты думаешь, Камилл. После смерти матери у нее не осталось ни одного родственника на всем свете.

– Это просто ужасно! – вскричал Камилл. – И как это ты живешь с ней бок о бок чуть не целый год и не побеспокоился даже познакомиться с нею!

– Нет, познакомился! – со вздохом возразил бретонец. – Даже несколько раз разговаривал с нею.

Очень может быть, что в эту минуту Коломбо рассказал бы Камиллу все, если бы тот вдруг не отпустил одну из тех фраз, которые всегда заставляли Коломбо держаться настороже.

– А, скрытный бретонец! – вскричал он. – Ты уже разговаривал с нею, а мне даже не намекнул об этом разговоре! Так ты, значит, начинаешь изменять той прав де, из которой твои предки сделали себе привилегию на том основании, что головы у них тупые, а лбы креп кие! Да, впрочем, и то сказать – твоя скромность относительно княгини де Ванвр должна была навести меня на кое-какое раздумье! Ну, так я помирюсь с тобой после этого только с одним условием, чтобы ты рассказал мне всю эту пастораль до мельчайших подробностей, не исключая и риторических украшений. Я совсем не ты и люблю рассказы длинные! Закуриваю сигару и слушаю! Начинай, Коломбо! Ведь ты рассказывать мастер.

– Да могу тебя уверить, что в нашем разговоре ни чего для тебя интересного не было, – возразил смущенный Коломбо.

– А, попался, мой скромнейший!

– Это как?

– Очень просто. Если ты уверяешь, что в вашем раз говоре не было ничего интересного для меня, то этим самым даешь мне понять, что в нем была бездна интересного для самого себя. Теперь мне остается только попросить тебя как можно точнее и подробнее описать мне, какое значение имел этот разговор для твоего ума, сердца и воображения. Одним словом, по поводу Кармелиты я говорю тебе то же, что говорил по поводу княгини де Ванвр, хотя, – будь в этом уверен, – мне никогда не приходило даже в голову ставить нашу соседку в один разряд с нею. Скажи откровенно: эта красавица-девушка, которая проводит ночи за шитьем рубашек для монастырей и больниц, интересует тебя или нет? Ответь мне, Коломбо.

Коломбо, увидя себя припертым к стене, положил руку на колено Камилла и кротко и серьезно прого ворил:

– Послушай, Камилл, – я расскажу тебе все, как было; но, ради бога, не относись к моей откровенности с твоим обыкновенным легкомыслием и сохрани ее так, как сохранил бы я сам, если бы не думал, что утаить от тебя хотя бы сокровеннейший уголок моего сердца – значит согрешить против нашей дружбы.

После этого вступления он рассказал Камиллу все то же, что уже рассказывал брату Доминику.

– А что сказал тебе на это монах? – спросил Камилл, когда Коломбо окончил и замолк.

Бретонец рассказал ему и это.

– Вот это чудесно! Наконец, монах совсем в моем вкусе! Если бы я был даже родным его сыном, то не пожелал бы лучшего отца! Этот брат Доминик не мог сделать ничего умнее, как ободрить тебя, хотя, откровенно говоря, ты, кажется, ни в каких ободрениях не нуждаешься. Мне всегда казалось, что подкладывать огонь в пылающую паклю – дело совершенно праздное. Единственно, что меня беспокоит, так это то, что я не дога дался об этом сам, даже хотя бы по тем наивным причинам, которыми ты оправдывал свое нежелание переселиться из этого квартала. Однако ты хорошо сделал, что предупредил меня, а то я собирался с завтрашнего дня начать кампанию. Но теперь этому не бывать! Возлюбленная моего друга все равно, что жена Цезаря: на нее не должно падать даже подозрение! Положись теперь вполне на мою скромность и скажи мне, что ты намерен делать. Мне кажется, что твое поведение идет как раз в противоположном направлении с твоей страстью. Ты боготворишь, но вперед не подвигаешься.

– А что ты называешь движением вперед? – почти со страхом спросил Коломбо.

– Очень просто! Я называю отступлением все то, что не есть наступление и, между прочим, и то, как ты ведешь себя уже целый месяц со времени моего приезда. Ах, что пришло мне в голову! Ах, я дурак, ах, животное, ах, птица бесперая! Да ведь это мое собственное присутствие тебя стесняло! Я завтра же переезжаю!

– Камилл, неужели ты говоришь это серьезно? – вскричал Коломбо.

– Разумеется, совершенно серьезно! Я не хочу мешать счастью моего единственного друга.

– Да ты ему нисколько не мешаешь.

– Напротив, мешаю самым постыднейшим образом и завтра же поищу себе холостяцкую квартиру.

– Ах, да! Тебе хочется от меня отделаться! Жить со мной тебе надоело, и дружба наша тяготит тебя.

– Но полно, Коломбо, ты начинаешь говорить глупости.

– Так, хорошо же, переселяйся, но и я переселюсь с тобою.

– А! Вот как! Так беги сейчас же к хозяину этого дома и, если мое присутствие тебе не неприятно…

– Ребенок ты! – вскричал добрейший бретонец.

– Да, да, заключу на нас обоих контракт на три, шесть, девять лет… если только, повторяю тебе…

– Камилл, – перебил его Коломбо – я люблю Кармелиту, люблю всеми силами души; но если бы ты сказал мне: «Коломбо, все мои американские владения сгорели, я разорен, мне надо начинать жизнь сначала, но ты видишь, я слаб и мне нужна твоя помощь, сильный сын старой Бретани», – я сейчас же уехал бы без горя, без сожаления, без вздоха, даже без оглядки на ту половину моей жизни, которую оставил бы здесь за собою.

– Я сам уверен, что ты это сделал бы.

Коломбо грустно улыбнулся.

– Разумеется, сделал бы! – подтвердил он.

– Хорошо. Но скажи мне, к чему поведет тебя твоя любовь теперь?

– По всей вероятности, к женитьбе.

– О! Жениться на девочке, которая шьет рубашки для монастыря и лазаретов! Тебе, виконту де Пеноель, потомку Роберта Сильного…

– Она дочь офицера. Отец ее был капитаном в Почетном Легионе.

– Да, из военного дворянства. Ну, да все равно! Если тебе это нравится, и отец твой ничего против этого не имеет, так и возражать тут нечего.

– Отец мой согласится на все ради счастья единственного своего сына.

– Так отчего же ты теперь же не начинаешь переговоров?

– Да, во-первых, я еще не знаю, любит ли меня Кармелита.

– Кроме того, тебе хочется прежде чем вступить на тернистую стезю, называемую браком, насладиться свободным воздухом любви. Отлично! Я вполне понимаю такую утонченность! Но скажи, пожалуйста, ведь не будешь же ты тянуть этого дела до тех пор, пока несчастная девушка погубит себе зрение?

– А что же мне делать, Камилл? Разве я достаточно богат, чтобы помогать ей? Да будь я даже миллионе ром – еще вопрос, согласилась бы она под каким бы то ни было видом принять от меня помощь.

– Ну, помощи она, может быть, и не примет, но от работы, верно, не откажется.

– Да какую я найду ей работу?

– О, как ты наивен, мой милый!

– Да говори скорее, как – тут ведь дело не во мне!

– Один из моих друзей в колонии поручил мне вы слать ему шесть дюжин рубашек – половину из голландского полотна, половину из батиста. На этих днях я купил все материалы, и их принесут сюда сегодня вечером или завтра утром. Друг, который дал мне это поручение, назначил приблизительную цену на рубашки – франков по двадцати пяти каждая. На мужскую же ру башку идет три метра двадцать пять сантиметров полотна, что стоит шестнадцать франков двадцать пять сантимов. Значит, восемь франков двадцать пять сантимов остаются за работу. Ну, так вот мы и передадим это дело нашей соседке, так что вместо одного франка за рубашку она станет получать восемь. Понял?

– Нет, она наверно не согласится! – заметил Коломбо, покачав головою.

– Это почему?

– Потому что она подумает, будто это только выдумка, чтобы помочь ей. Она ведь знает цену работе, и когда мы заговорим о сказочной сумме, которую ты предлагаешь, она откажется.

– Ах, какой ты упрямый и мнительный бретонец! Да с чего ж станет она отказываться от платы, которую с меня берут в любом магазине? Я покажу ей мои счета.

– Да, в таком случае, это дело, может быть, уладится, и я очень тебе благодарен за то, что ты его придумал.

– Ну, так и переговори с ней сегодня вечером.

– Хорошо, я подумаю.

– При этом подумай также, что шитье рубашек не дает положения в свете. Я ведь уж многое знаю из дела. Может быть, она станет смеяться надо мною, но я многое видел, хоть и не внимательно смотрю. Я знаю, что близко то время, когда машина будет делать в один день столь ко, сколько сотне швей не сделать в неделю. Взгляни хоть на индийские кашемиры и шали. Для того чтобы соткать одну шаль, над нею трудится вся деревня в течение полугода, тогда как лионские ткачи выделывают ее всего в один день. Следовательно, для Кармелиты необходимо приискать такое занятие, которое, в случае если граф де Пеноель не позволит своему сыну жениться на белошвейке, могло бы гарантировать ее существование.

Коломбо смотрел на Камилла со слезами на глазах.

– Я никогда не видел тебя таким серьезным, доб рым и рассудительным, – сказал он. – Благодарю тебя, потому что знаю, что тебя воодушевляет наша дружба.

Но Камилл как бы не обратил на эти ласковые слова ни малейшего внимания.

– Ты, кажется, говорил мне, что она любит музы ку? – продолжал он.

– Страшно любит! И даже, кажется, сама недурно играет.

– Ты слыхал, как она поет или играет?

– Нет, никогда. У бедняжки нет инструмента.

– Ну, так надо завести.

– Это каким же образом?

– Я еще и сам не знаю, но говорю тебе, что инструмент у нее будет.

– Вот ты и всегда так, Камилл, – сейчас же заходишь слишком далеко.

– Нет, на этот раз, чтобы доставить ей инструмент, я не только не пойду далеко, но даже не встану с места: мы отдадим ей твой.

– Как это мой?

– Очень просто.

– Да ведь это какие-то цимбалы.

– Вот именно поэтому его и следует отдать.

– Как, ей – этакую дрянь! Ну, что это?!

– О, до чего ты глуп, мой милый!

– Мерси!

– Ну, прости, это только дружеское замечание… Но, да пойми же ты, наконец!.. Я тебе тысячу раз повторял, что терпеть не могу твой инструмент и что он для меня слишком высок… А какой у нее голос?

– Контральто.

– Ну и отлично! У тебя баритон, – мы переменим твой инструмент. Я отложу пятьсот франков, и у тебя будет чудеснейший рояль. Это ведь не дождевой зонтик, и им очень свободно могут пользоваться двое и даже трое.

– Но, Камилл…

– Да это уже сделано, – рояль куплен и завтра его принесут сюда.

– Ведь ты врешь, Камилл?

– Нет, не вру, – это именно так и есть, как я имел честь тебе доложить. Я хотел устроить тебе этот сюрприз к твоим именинам; однако так как они уже прошли, то я отложил его до дня твоего рожденья; но так как рожденье твое не наступило, а мне все-таки надоело возиться с инструментом, который для меня слишком вы сок, то я и сделаю тебе этот подарок завтра, т. е. ко дню рождения твоего отца, дяди, тетки или кого-нибудь из кузенов… Ну, да, черт возьми! Ведь мог же кто-нибудь из твоих родных родиться завтра.

– О, Камилл! – вскричал до слез тронутый бретонец. – Благодарю, благодарю тебя!

IX. Жемчужина Парижа

Камилл вскоре в точности исполнил все, что задумал и обещал Коломбо.

Кармелита, просмотрев счета молодого щеголя, не от казалась принять плату, которую он ей предлагал за рубашки своего заатлантического друга, и с этого дня в ее квартире появились некоторые признаки достатка. Относительно же инструмента она сдалась не так легко, но по настояниям Коломбо, к которому чувствовала дружеское уважение, наконец согласилась.

Она пошла даже еще дальше и стала по очереди брать уроки пения то у Коломбо, то у Камилла.

Кармелита легко и бегло разбирала ноты с первого взгляда; туше[2] у нее был правильный, приятный; но ее невежество в музыке почти равнялось ее невежеству в любви.

Она играла, вовсе не понимая ни смысла, ни достоинства исполняемой вещи, что вообще составляет громадный недостаток музыкального образования наших молодых девушек, учившихся в пансионах.

Несмотря на все свои музыкальные способности, Кармелита знала только музыку третьестепенную, а о прелестях музыки настоящей, серьезной не имела ни малейшего представления. Зато с первого же объяснения своих учителей по этому поводу она принялась за исправление этого пробела с горячим увлечением. Для нее это казалось целым откровением.

Но между ее учителями скоро завязалась борьба.

Коломбо, серьезный и вдумчивый, как немец, да еще сверх того и ученик Мюллера, находил осуществление всех своих идей и мыслей в музыке немецкой.

Но Камилл, живой и легкомысленный, как неаполитанец, признавал музыку только итальянскую.

В их музыкальных вкусах сказывалась та же разница, которая существовала и в их характерах.

Вследствие этого относительно музыкального образования Кармелиты между ними возникали частые споры.

– Немецкая музыка заставляет все человеческие страсти перелиться в звуки, – говорил Коломбо.

– А музыка итальянская – это мечта, принявшая осязательные формы, – кричал Камилл.

– Немецкая музыка глубока и печальна, как Рейн, текущий между сумрачными елями и скалами, – говорил Коломбо.

– А музыка итальянская весела и эфирна, как Средиземное море, ласкающееся к берегу, поросшему розами, миртами и лаврами, – противопоставлял ему Камилл.

Такого рода стычки, вероятно, продолжались бы до бесконечности, если бы благоразумный бретонец не предложил некоторого рода сделку.

Он устроил так, что Кармелита изучала попеременно то Бетховена, то Чимарозу, то Моцарта, то Россини, то Вебера, то Беллини.

Эти два пути были, разумеется, различны, но, в конце концов, вели к одной и той же цели.

Через три месяца Кармелита уже с замечательным мастерством пела со своими учителями трио.

С этого дня в дом ее вступило счастье, как три месяца тому назад в нем появилось благосостояние.

Почти каждый вечер молодые люди сходились в гостиной Кармелиты, в которой находчивый Камилл велел однажды во время ее отсутствия переменить обои, чтобы хоть несколько отогнать от нее воспоминание о том, что здесь умерла ее мать. Обыкновенно они приходили часов в семь и засиживались до двенадцати, и надивиться не могли, как скоро проходит время.

Коломбо, у которого был прекрасный баритон, с замечательным пониманием пел вещи то Моцарта или Вебера, то Мегюля или Грэтри.

У Камилла был тенор – чистый, звонкий, нежный и свежий, как у серафима, когда он пел арию Иосифа:

«Поля родные! Хеврона мирная долина»! —

в выражении его было столько глубокой нежности, что ни Коломбо, ни Кармелита не могли слушать его без слез.

До сих пор Кармелита никак не решалась петь одна и даже дуэты пела застенчиво.

Голос у нее был поразительно сильный. В некоторых минорных пассажах из этого почти детского рта выходи ли звуки, подобные трубе в оркестре, играющем похорон ный марш. В других местах этот голос звучал, как переливы виолончели. По временам же он доходил до нежности флейты и мечтательной тоскливости эоловой арфы.

Друзья слушали ее всегда с восторгом, и Камилл, который прежде не пропускал ни одного представления в опере, перестал там бывать с тех самых пор, как в пер вый раз услышал свою ученицу, которую прозвал «La gemma di Pargi», т. е. жемчужиной Парижа.

Обоих учителей удивляли поразительные быстрые успехи, которые делала Кармелита с каждым днем.

В один вечер она вдруг пропела им всю партитуру Дон Жуана, которую они принесли ей только накануне. Память ее была поистине уникальная! Стоило ей прослу шать вещь только один-единственный раз, и, четверть часа спустя, она повторяла ее целиком с безукоризнен ной точностью.

У Коломбо была целая библиотека немецких композиторов, но через несколько месяцев Кармелита знала ее всю наизусть. Тогда Камилл взялся быть поставщиком нот для юного филармонического общества и перерыл все магазины, разыскивая своих любимых авторов, творения которых Коломбо презрительно называл латинской стряпней.

Кармелита с жадностью изучала все, что попадалось под руку, и так как пение всегда связывалось у ней с игрой, то скоро из нее вышла не только прекрасная певица, но еще и замечательно талантливая пианистка.

В течение всего вечера они поочередно пели или слушали друг друга. Но после каждой вещи Камилл делал свои замечания, и выходки его были, по большей части, так забавны, что вызывали неудержимый хохот. Иногда он принимался рассказывать какое-нибудь приключение из своих путешествий, но передавал свои похождения в самой скромной и целомудренной форме.

Коломбо чрезвычайно поражало то обстоятельство, что этот легкомысленный человек, который в разговорах с ним ясно доказывал, что побывал в Италии, Греции, Малой Азии и в Египте, как перелетная птица, ничего не видя, не понимая и не помня, рассказывая о тех же странах Кармелите, оказывался и ученым, и художником, и поэтом. Он говорил то о своих розысках среди руин, то о прогулках по берегам озер в светлые лунные ночи, то о бивуаках среди безбрежных пустынь или среди девственных лесов. В эти минуты он становился совершенно другим человеком. В нем вдруг появлялись и увлечение, и страсть, и красноречие, и откровенность.

Коломбо был буквально ослеплен этой переменой. Приятель, которого он знал столько лет, вдруг являлся перед ним в совершенно ином свете. Это был вовсе не легкомысленный и ветреный мальчишка, а чрезвычайно обаятельный и окончательно сложившийся мужчина, в котором с поразительным изяществом сочетался лоск светского человека с капризным авантюризмом худож ника.

Кто же совершил это чудо? Коломбо этого не знал, да и никогда не задавал себе этого вопроса.

А, между тем, причина этой перемены была почти очевидна.

Случалось ли вам видеть павлина, когда он одиноко расхаживает по гребню крыши? Он, бесспорно, красив и тогда, но сколько апатии и уныния во всей его фигуре! Но стоит ему хотя бы издали завидеть паву, он мгновенно преображается и красиво распускает свой цветистый хвост.

Точно так же сверкал цветами своих знаний, красноречия и поэзии и Камилл перед Кармелитой.

Проживи он с Коломбо хоть сотню лет, то ради од ной дружбы никогда не дал бы себе труда развернуть все свои способности и достоинства сразу.

Но тому незримому божку, который парит над голо вой каждой молодой девушки, Камилл был готов приносить всевозможные жертвы из сокровищниц своей памяти, воображения и находчивости.

С двумя старыми друзьями случается то же, что с мужем и женою. Они вовсе не находят нужным стараться нравиться друг другу. Но стоит появиться между ними третьему лицу, – и разговор оживляется, точно между двумя немыми, к которым вдруг возвратилась способность говорить.

Но честный Коломбо приписывал странность перемены, произошедшей в Камилле, единственно капризному и не ровному характеру своего юного любимца.

Что касается Кармелиты, которая провела детство и юность в строгом институте Сен-Дени, потом сделалась сиделкой больной матери и, наконец, пережила ее потерю, то тоска и скука были безысходным гнетом ее жизни, а серьезный бретонец, сам того не замечая, да незаметно и для молодой девушки, только продолжал те серьезные уроки, которые она заучивала в институте.

И если бы теперь кто-нибудь задал ее сердцу откровенный вопрос, кто из этих двоих молодых людей нравится ей больше, она, наверно, инстинктивно, по естественному влечению, не задумываясь, указала бы на Коломбо.

Его серьезный характер не только не отталкивал, но, напротив, привлекал ее, а суждения их о предметах были всегда почти одинаковы.

Личность же Камилла была яркой противоположностью ее собственной. Его живость тревожила ее; его легкомыслие ее возмущало; она была способна бранить его, как бранит младшего школьника, брата, старшая сестра; потому, что ее твердый, решительный характер позволял ей оказывать на Камилла то же влияние, какое имел на него еще со школьной скамьи Коломбо. Она относилась к нему скорее со снисходительностью, которую испытывают к детям, чем с нежностью, которую способен внушить молодой человек.

Если она сидела и работала или просто хотела быть одна, а в это время входил Камилл, она, нисколько не стесняясь, говорила ему:

– Ступайте, Камилл, вы мне мешаете.

Никогда не позволила бы она себе сказать что-нибудь подобное Коломбо.

Впрочем, он никогда и не стеснял ее.

Но, в конце концов, вышло то, что Кармелита стала сама сбиваться в своих собственных чувствах, – стала принимать фамильярность, установившуюся между нею и Камиллом, за привязанность, а почтительную и серьезную любовь, которая жила в ее сердце к Коломбо, за страх.

Казалось, что Коломбо удерживает ее, а Камилл увлекает.

Коломбо любил ее, а Камилл соблазнял.

Ребенок понимает жизнь не иначе, как бесконечную гирлянду цветов, среди которых самый яркий и есть самый лучший. Молодой же девушке любовь представляется землей обетованной, среди которой она будет обрывать цветки венка своих девических мечтаний.

Жизнь с Коломбо была бы ежедневным разумным трудом, жизнь же с Камиллом непрерывным странствованием в странах, изукрашенных всеми творениями фантазии.

Если Кармелите хотелось разучить какую-нибудь арию, о которой говорили вечером, Коломбо говорил ей:

– Хорошо, я доставлю вам ноты завтра же.

Но Камилл, любивший исполнять чужие желания с такой же живостью, как и свои собственные, тотчас же вскакивал и, хотя бы была полночь, хотя бы шел дождь, магазины были заперты, а книгопродавцы спали, летел к магазину, стучал до тех пор, пока ему не отопрут, платил за беспокойство тройные деньги и возвращался с нотами.

Один раз, когда они втроем гуляли в Люксембургском саду, Кармелита как-то совершенно вскользь выразила желание иметь несколько цветков розового каштанника.

– У меня есть один знакомый садовник. Когда вернемся домой, я схожу к нему и принесу вам их хоть целую охапку, – сказал Коломбо.

Но Камилл, ловкий и легкий, как мотылек, не обращая внимания на замечание Коломбо, что они в общественном саду, в несколько секунд очутился на дереве, отломил целую ветку, усыпанную цветами, и с торжеством возвратился на дорожку так, что его не заметил ни один из сторожей.

Вообще, если бы на руку Камилла взглянул хиромант, то, вероятно, был бы поражен прямизной и чистотой линии счастья на его ладони. Это было, действительно, поразительное сочетание везения и смелости.

Эта и ей подобные выходки очень располагали Кармелиту в пользу Камилла и даже заставляли ее восхищаться им.

Даже Коломбо заметил, наконец, ту симпатию, которую креол вызывал у Кармелиты.

– Что ж? Это очень естественно, – думал он, сначала совершенно спокойно, – он хорош собой, изящен, блестящ, а я… Что во мне? Одна тоска да сила.

Но мало-помалу лицо его начинало омрачаться, в сердце зародилась боль.

– Господи, – думал он, – зачем сделал ты меня в двадцать лет серьезным и строгим, подобно старику? Что за скучным супругом буду я для семнадцатилетней девушки, все вкусы которой будут крайней противоположностью с моими! А между тем, все доказывает мне, что я мог бы составить счастье Кармелиты и что у меня хватило бы на это и воли, и силы, и уменья.

Он смотрел на эту веселую пару, и ему начинало казаться, что окружавшие их ореолы счастья и молодости начинают сливаться в один ореол любви.

Он грустно покачивал головою, бледнел и держался в тени, а Камилл и Кармелита, залитые светом, продолжали свою веселую и беспечную болтовню.

– Напрасно обманываешь себя, – продолжал размышлять бретонец, – они любят друг друга! Да, это и естественно, – они точно созданы именно один для другого… А я мечтал о совсем другой будущности для этой девушки!.. Милая Кармелита!.. Я сделал бы из нее знатную и гордую графиню, а Камилл устроит ее лучше, чем я, – он сделает ее счастливой женщиной…

С этого времени Коломбо, несмотря на все терзания тоски и ревности, решил устраниться и уступить Камиллу сокровище, которое берег для себя с такой тайной любовью.

В один вечер Камилл и Кармелита с особенным увлечением пели страстные дуэты, низко наклоняясь друг к другу. Когда пение окончилось и молодые люди пошли к себе, Коломбо положил руку на плечо Камилла.

– Камилл, ты любишь Кармелиту? – проговорил он.

На глазах его стояли слезы, грудь бурно вздымалась.

– Я? – вскричал Камилл и вспыхнул. – Да клянусь тебе…

– Не клянись и выслушай меня, – продолжал Коломбо. – Может быть, ты еще и сам не сознаешь своей любви, но она уже есть в тебе.

– Но Кармелита?.. – проговорил Камилл.

– Я ее об этом не спрашивал, – перебил его Коломбо. – Да и к чему это? Я ведь и так вижу ее сердце. Отношу к вашей чести, что боролись вы оба долго, но влекло вас друг к другу против вашей собственной воли… Ну, так вот что я предлагаю…

– Нет, нет, Коломбо! – вскричал Камилл, – лучше дай мне сначала высказать мой проект. Уж слишком давно я только все получаю от тебя, ничего тебе не давая, пользуясь твоей преданностью безвозмездно! Может быть, ты и прав. Да, я признаюсь, что способен полюбить Кармелиту и изменить нашей дружбе с тобой. Но, клянусь тебе, Коломбо, до сих пор я не говорил ей об этой любви ни одного слова, и до этой минуты, когда ты сам заговорил о ней, я не признавался в ней даже самому себе… Это первая вина, которую я сделал в отношении тебя. Но, повторяю тебе, я сам не замечал этого, не сознавал, как, спускаясь по склону дружбы, дошел до страстной любви. Ты заметил это раньше меня, и – благодарю тебя – ты сам сказал мне об этом, – тем лучше! Время еще не ушло! Да, да, мой честный Коломбо, я был готов полюбить Кармелиту, но теперь эта любовь наводит на меня такой ужас, будто Кармелита жена моего родного брата. Слушая тебя, я заглянул в мое собственное сердце, увидел разверзающуюся там пропасть и решил завтра же уехать.

– Камилл!

– Да, я уеду! Я поставлю между собою и своей страстью непреодолимую преграду, уеду за море и поселюсь в Шотландии или в Англии, оставлю и Париж, и Кармелиту, и даже тебя самого.

Он зарыдал и бросился на диван.

Коломбо стоял перед ним молчаливый и твердый, как скалы его родины, о которые уже шесть тысяч лет бесплодно хлещут морские волны.

– Благодарю тебя за твое великодушное намерение, – заговорил он наконец. – Я нахожу это величайшей жертвой, какую ты только мог мне принести. Но теперь это уже слишком поздно, Камилл.

– Как поздно? – с удивлением спросил креол, поднимая свое залитое слезами лицо.

– Да, слишком поздно! – повторил Коломбо. – Если бы у меня даже и хватило эгоизма воспользоваться твоей жертвой, то разве возможно теперь вырвать из сердца Кармелиты любовь к тебе?

– Так и Кармелита любит меня? Ты в этом уверен? – вскричал Камилл, мгновенно вскакивая на ноги.

Коломбо пристально смотрел ему в лицо, которое вдруг высохло, как под лучами тропического солнца.

– Да, она любит тебя! – проговорил он.

Камилл только теперь понял, сколько эгоизма было в этом взрыве радости, который вспыхнул в его душе и показался в глазах.

– Я уеду! – решительно повторил он. – С глаз долой – из сердца вон.

– Нет, вы не расстанетесь, – ответил Коломбо, – или, вернее, я не разлучу вас. Пойми, что я был бы просто подлецом, если бы не смог победить в себе любовь, которая могла бы сделать несчастными моего брата и мою сестру.

– Коломбо! Коломбо! – почти кричал креол, видя муку, которую старался скрыть бретонец, и пытаясь прекратить ее.

– Не волнуйся обо мне, Камилл. Скоро наступят каникулы, я и уеду.

– Никогда!

– Я уеду, и это так же верно, как и то, что я теперь говорю с тобою. Но обещай мне только одно, Камилл, – прибавил он заметно дрогнувшим голосом.

– Что же именно?

– Обещай, что сделаешь Кармелиту счастливой.

– Коломбо! – вскричал креол и горячо обнял его.

– Поклянись, что станешь уважать ее невинность до самой вашей свадьбы.

– Клянусь тебе в этом перед самим Богом! – торжественно произнес Камилл.

– Ну, вот и хорошо! – сказал Коломбо, утирая глаза.

– Я могу теперь уехать несколькими днями раньше… Пойми, Камилл, – продолжал он заметно глуше, – как бы ни был я силен, но ведь я отрекся от своих надежд еще слишком недавно, и вид вашего счастья все еще составляет для меня нестерпимую муку. Да и, наконец, одно мое присутствие было бы и для вас самих и оскорблением, и помехой… Оно казалось бы вам живым упреком… Так лучше – я уеду завтра, а горе, которое меня гонит, будет иметь хоть ту хорошую сторону, что доставит моему отцу хоть несколько лишних дней счастья.

– Ах, Коломбо! – страстно проговорил креол, снова бросаясь в объятия благородного бретонца. – Ах, Коломбо, какой я жалкий и ничтожный человек по сравнению с тобой! Прости, прости меня за то, что ради меня ты должен отречься от своего величайшего счастья! Но, вот видишь, мой чудный, мой почтенный друг, когда я говорил тебе, что собираюсь уехать, то я лгал тебе. Я ни за что не уехал бы, а просто хотел застрелиться.

– Несчастный! Сумасшедший! – вздохнул Коломбо. – А вот я так уеду – без малейшей мысли о само убийстве. Мне даже думать об этом нельзя: у меня есть отец.

Он помолчал и несколько успокоился.

– А между тем, – проговорил он задумчиво, – ты сам поймешь, что за женщину, которую любишь, умереть ведь можно.

– Да. Я даже не понимаю, как можно жить без нее.

– И это совершенно верно. Мне самому приходили в голову такие мысли.

– Тебе, Коломбо? – переспросил Камилл не без ужаса, потому что знал, что для мрачного бретонца слова эти имели совсем иной смысл, чем для него, легкомысленного сына юга.

– Да, мне, мне, Камилл! – ответил Коломбо. – Только ты не беспокойся, не волнуйся…

– Ах, да! Ты ведь сам сказал: у тебя есть отец.

– Да. Но, кроме отца, у меня есть еще вы двое. Вы мои друзья, а мне было бы страшно, что тень моя будет для вас упреком. Ну, а теперь с богом иди спать. Ты видишь – я спокоен. Теперь мне больше всего на свете хочется поскорее увидеть отца.

Камилл с видимым удовольствием прислушался к этим словам и скоро ушел, оставляя в полном одиночестве Коломбо, который был молчалив, как дерево, лишившееся листвы весною.

– Отец! – проговорил Коломбо в раздумьи. – Кажется, было бы гораздо лучше, если бы я никогда с ним не расставался.

X. Отъезд

Коломбо решил, что уедет на следующий день вечером.

Объяснение с Кармелитой было чрезвычайно тягостно.

Она сидела у себя и работала, когда к ней вошли Коломбо с Камиллом.

Все трое как-то странно молчали. Молодые люди с усилием переводили дыхание, но девушка дышала ровно и была спокойна.

Кармелита была удивлена этим странным молчанием и только что собралась спросить, что оно выражает, как Коломбо грустно проговорил:

– Я уезжаю, Кармелита.

Она вздрогнула и быстро подняла голову.

– Как уезжаете?

– Да, нужно ехать.

– Куда же?

– В Бретань.

– В Бретань? Это почему же? Ведь каникулы начнутся только через месяц.

– Так нужно, Кармелита.

Девушка пристально посмотрела ему в лицо.

– Нужно? – повторила она.

Коломбо собрал все свои силы, чтобы произнести ложь, которую задумал еще накануне.

– Этого желает мой отец, – ответил он.

Но губы честного бретонца так не привыкли ко лжи, что он скорее пробормотал, чем проговорил эти слова.

– Так вы уезжаете!.. А что же будет со мною!? – сказала девушка грустно и с прелестным эгоизмом.

У Коломбо замерло сердце. Он побледнел, как мертвец.

Камилл, напротив, вспыхнул.

– Ведь вы знаете, Кармелита, – сказал Коломбо – в человеческом языке есть слово, о которое разбиваются все наши надежды и желания, и слово это: надо.

Он произнес эти слова с такой твердостью, будто их проговорила сама судьба.

Кармелита опустила голову.

Оба молодых человека видели, как на работу, бывшую у нее в руках, потекли слезы.

Тогда в душе бретонца поднялась тяжелая борьба. Камилл по лицу его видел, как сильно он страдал. Может быть, он даже не выдержал бы, упал перед Кармелитой на колени и признался ей во всем. Но в это время Камилл положил ему руку на плечо и проговорил:

– Коломбо, милейший друг, ради бога, не уезжай!

Эти слова вернули Коломбо всю его твердость.

Камилл знал, что делал и какое влияние произведут его слова на сердце друга.

Большего он не сказал потому, что то, чего он хотел, было достигнуто и этими немногими словами.

Вечер прошел грустно.

Только в самую минуту расставания молодые люди заглянули каждый в свое сердце.

Коломбо понял, что любит Кармелиту непреодолимой, страстной любовью. Вырвать эту любовь из своего сердца значило для него все равно, что вырвать и сердце из груди.

Кармелита тоже поняла, как серьезно и сильно любит она Коломбо. Но когда ночью, среди своих девичьих раздумий она стала размышлять о браке, которым, по ее мнению, должны увенчаться все такие отношения, ей вдруг представился вопрос: позволит ли старый гордый граф, чтобы его сын женился на скромной девушке без гром кого имени.

Отец ее действительно погиб на поле битвы в чине капитана. Но эпоха Реставрации положила между людьми, служившими Наполеону, и теми, кто служил Людовику XVIII, такую непроходимую пропасть, что даже Кармелите было ясно, что граф де Пеноель едва ли согласится на брак сына с дочерью капитана Жерве.

Прежде всего ей пришло в голову, что отец Коломбо узнал о том, в какой дружбе они живут, и вызвал сына, чтобы положить этому конец. Мысль эта возмутила гордость девушки, и она решила больше ни о чем не спрашивать.

Последние часы перед разлукой прошли еще грустнее. У каждого из троих друзей не раз замирали слова на гу бах, а на глаза набегали слезы.

Но даже и в эти мучительные часы бретонец ни одним взглядом не выдал душившей его страсти. Он, как молодой спартанец, не переставал улыбаться. Правда только, что улыбка эта была грустная.

Наконец, настал и самый час отъезда. Коломбо дружески поцеловал Кармелиту в побледневшие и влажные губы и ушел вместе с торопившим его Камиллом.

Креол хотел проводить друга до дилижанса.

В зале для пассажиров Коломбо еще раз отвел Камилла в сторону и заставил поклясться, что он станет уважать девушку, которой предстоит быть его женой, до самой их свадьбы.

Камилл с жаром повторил свою клятву, вернулся на улицу Св. Якова и застал Кармелиту в слезах.

Коломбо, уезжая, не сказал, когда вернется и даже вернется ли когда-нибудь. А между тем она так привыкла к его покровительству, так боялась остаться совершенно одна в мире, так мало доверяла рассудительности легкомысленного Камилла, что отъезд серьезного бретонца привел ее в истинное отчаяние.

Когда к ней вошел Камилл, она горько плакала.

При звуке его шагов она подняла голову, но только затем, чтобы взглянуть, не вернулся ли Коломбо.

Увидев, что он один, она снова зарыдала.

Камилл несколько минут стоял в дверях молча. Он понял, что был для девушки гораздо менее дорог, чем рассчитывал. Следовательно, нужно говорить с нею теперь не о себе, а о друге, сообразил он.

– Коломбо поручил мне передать вам уверение в его неизменной дружбе, – проговорил он вслух.

– Что это за дружба! – сумрачно возразила она. – Хороша дружба, которую можно и завязывать, и разрывать, как вздумается! Если бы мне пришлось уезжать, я сказала бы об этом своим друзьям заранее, а не от правилась бы так, вдруг, без предупреждения.

Она забыла или делала вид, что забывает слова Коломбо о письме старого графа.

Камилл понял, что происходит в сердце девушки, осознал все выгоды, которые представляет ему такое ее настроение, если он им воспользуется. Но Коломбо мог написать Кармелите, и тогда ложь его обнаружится, а он знал, что девушка эта простит ему все, только не ложь.

На этом основании он решил, что лучше держаться как можно ближе к правде.

– Поверьте, что его могли заставить уехать только чрезвычайно важные причины, – сказал он.

– Да что же это за причины, наконец!? Если он не сказал мне их, так, значит, они для меня оскорбительны.

Камилл промолчал.

– Послушайте, скажите мне, ведь вы знаете? – проговорила Кармелита с заметным нетерпением.

– Не могу, Кармелита.

– Вы должны, Камилл! Вы сделаете это, если хотите, чтобы моя дружба с Коломбо оставалась по-прежнему сильной и искренней. Вы даже не имеете права допускать меня до того, что я стану подозревать вашего друга. Я обвиняю его, и вы должны стать его защитником.

– Я сам все это знаю!.. Но вы все-таки не спрашивайте меня, почему он уехал… Не спрашивайте ради него, вас самих, меня, да ради всех нас.

– А я, напротив, именно и настаиваю на том, чтобы вы сказали, – вскричала девушка. – Если вы хотите этим молчанием избавить меня от какого-нибудь горя, то все-таки лучше говорите, потому что для меня нет и быть не может горя больше, чем измена друга. Говорите же, хоть во имя честности!

– Вы этого непременно хотите, Кармелита? – спросил Камилл, как бы сдаваясь.

– Я этого требую!

– Хорошо. Он уехал, потому что…

Он остановился, точно был не в силах владеть языком.

– Ну, говорите же, говорите!

– Коломбо уехал, потому что…

– Почему же?

– Ах, как это тяжело сказать! – вскричал Камилл.

– Значит, вы хотите сказать неправду?

– Нет, истинную, чистую правду!

– Так ее всегда можно сказать скоро и смело.

– Коломбо уехал потому, что… я люблю вас! – выговорил он, наконец.

Он имел полное основание остановиться перед словом «я». Он знал, что Кармелита поймет всю силу его эгоизма.

На нее эти слова произвели впечатление неожиданного удара грома. Она посмотрела на него так пристально, что он невольно вспыхнул.

– Камилл, вы лжете, – проговорила девушка. – Коломбо уехал не из-за вас.

Креол поднял голову.

Его обвинили не в том, чего он опасался.

– Нет, единственно из-за меня! – повторил он.

– Но какая связь между Коломбо и вашей любовью ко мне? – спросила она.

– Он боялся, что сам полюбит вас.

– Добрый, чудный человек! – прошептала Кармелита.

Несколько минут она сидела молча, задумавшись, потом обратилась к Камиллу и сказала:

– Оставьте меня одну, друг. Мне хочется плакать и молиться.

Креол почтительно поцеловал ее руку и уронил на нее слезу.

Что вызвало эту слезу? Боль душевная, стыд или раскаяние?

Кармелита этим вопросом не задавалась. Для нее слеза была слезой, жемчужиной, которую горе извлекает из недр безбрежного океана, называемого сердцем челове ческим.

Возвратись к себе, Камилл с удивлением увидел, что у него светло.

Еще больше удивился он увидев в комнате женщину. То была княгиня де Ванвр. Она услышала, что Коломбо уезжает, и пришла сдать его белье. Но бедняжка опоздала на целую четверть часа. Нести белье обратно домой ей не хотелось, потому она и осталась ждать Камилла. Но тот, вернувшись с проводов друга, пробыл некоторое время у Кармелиты и вошел к себе только в половине одиннадцатого.

Очевидно, возвращаться в такую пору одной было неудобно и даже опасно.

Камилл предложил княгине комнату Коломбо. Она сначала воспротивилась, но, сообразив, что дверь в соседнюю комнату запирается на задвижку, решила остаться.

Осталась ли соседняя дверь заперта или нет – не известно.

XI. Бурная ночь

Около одиннадцати часов следующего утра Камилл подошел к двери Кармелиты и в раздумье остановился. Он размышлял о трудности, вернее, даже невозможности исполнить дело, которое задумал.

Он хорошо знал Кармелиту, знал, что ее целомудрие непоколебимо. Следовательно, чтобы победить ее, нужно было употребить прием, выходящий из ряда обыкновенных ухаживаний.

Вся сила Камилла заключалась в его поразительной ловкости. Он давно изучал характер Кармелиты, как генерал изучает неприятельский лагерь.

Как же нужно было приступить к делу? Следовало ли, по примеру Малерба, вести правильную осаду, т. е. окружить Кармелиту неотступным ухаживанием или нужно было овладеть ею силой, делая беспрестанные при ступы и нападения?

Нет, вся военная наука не привела бы ни к чему!

Победить можно было только неожиданностью, хитростью. Камилл остановился на последнем и решил терпеливо ждать удобного случая.

Он вошел.

Кармелита плохо спала ночь и много плакала. Она приняла Камилла холодно. Подобная встреча входила в расчет Камилла.

С этого дня он начал обуздывать свой веселый и легкий характер и выказал при этом такую силу воли, на которую его даже нельзя было считать способным. Благодаря постоянному наблюдению за собой он стал казаться даже человеком серьезным и положительным.

Цель, которую он при этом преследовал, весьма понятна. Ему хотелось изгладить из сердца Кармелиты последние воспоминания об отсутствующем друге. А для этого было необходимо сначала по возможности заменить его, походить на него даже характером.

Кармелита наивно предполагала, что причиной подобного превращения были частично сожаление об отъезде Коломбо, частично любовь к ней. Ее самолюбие было польщено тем, что молодой человек единственно из надежды понравиться ей перерабатывал свой характер и изменял свои привычки.

Но все это было лишь маской, которую он надел для того, чтобы увлечь девушку. Он любил ее.

Слова эти не имели для него того же значения, какое признавал за ними Коломбо.

Бретонец любил всеми силами души, а Камилл всеми силами своей фантазии, которая на этот раз разыгралась сильнее, чем когда-либо.

До сих пор он встречался только с женщинами, победы над которыми давались легко, и упорство Кармелиты только раздражало его. Чтобы победить ее, он пускал в ход все уловки своего ума и был уверен, что старается победить ее, внемля исключительно голосу сердца.

Если бы Кармелита вместо того, чтобы восхищаться изменением характера, которое приписывала своему влиянию, заставила Камилла остаться при его естественных достоинствах и недостатках, то, может быть, и сделала бы из него, в силу любви его к ней, человека честного и доброго. Между тем, позволяя ему обманывать себя, она поощряла его во лжи и лицемерии.

В результате оказывалось, что Камилл с каждым днем ближе и ближе подходил к своей цели. Его слова: «Коломбо уехал оттого, что я вас люблю» избавили его от всякого признания, а Кармелиту от необходимости ответить.

Коломбо предоставил Камиллу свободу действовать, следовательно, он этим самым как бы отказывался от Кармелиты.

Оставалось только узнать, могла ли Кармелита полюбить Камилла?

Молодой человек обладал блеском колибри и гибкостью змеи. Он ни разу не сказал девушке: «Хотите быть моей?», но он постоянно повторял: «Когда вы будете моей женой…» Часто и красноречиво рисовал он девушке заманчивые картины жизни вдвоем.

Однажды она ответила ему, улыбаясь:

– Это все мечты, Камилл!

Молодой человек прижал ее к своему сердцу и воскликнул:

– Нет, Кармелита, это действительность!

С этого дня Камилл понял, что девушка в его власти, но продолжал быть почтительным, скромным и серьезным. С Кармелитой нужно было поступать осторожно: малейшая оплошность могла положить конец всем надеждам Камилла. И он терпеливо ждал благоприятного случая.

Один раз вечером они спустились в тот самый сад, где три месяца перед тем Коломбо провел с Кармелитой часть ночи.

Вечер был удушливый.

Молнии, предсказывавшие страшную грозу, пересекали небо с запада на восток.

Завянувшие цветы и съежившиеся листья напрасно молили небо о дожде.

Молодые люди испытывали также влияние этой электрической атмосферы. Казалось, жизнь покинула их, и они, как цветы, звери и как вся природа вообще, жаждали освежающего дождя.

Камилл, привыкший к тропической жаре своей страны, не потерял сознания и, заметив летаргическое оцепенение и мечтательную сонливость девушки, понял, что так давно ожидаемый момент наконец настал.

Как песнь кормилицы убаюкивает обыкновенно ребенка, так и влюбленные речи Камилла усыпляли Кармелиту магнетическим сном, самым глубоким, самым опасным сном, противиться которому невозможно.

Так коршун, постепенно уменьшая круги своего поле та, парализует жаворонка, которого наметил.

Так змея околдовывает птицу, заставляя ее спускаться с ветки на ветку прямо в ее открытую пасть.

Не так смотрел Коломбо на Кармелиту в ту чудную весеннюю ночь, которую они провели вместе в том же саду и под теми же кустами сирени. Между обеими ночами и обоими молодыми людьми была такая же разница, как между весной и летом.

Тогда, действительно, свежая, молодая, стыдливая весна едва осмеливалась распустить свои почки. Теперь могучее и жгучее лето всюду разбрасывало свои цветы.

Тогда была пора детства с его нерешительностью, замешательством и страхами. Теперь наступила юность со своим блеском, смущением и заносчивостью. Во время весеннего дня, который предшествовал той ночи, когда Кармелита гуляла с Коломбо, так же гремел гром, жизнь так же как будто приостановилась, но разразился дождь и растительный мир был спасен от смерти.

В эту же летнюю знойную ночь цветы напрасно молили о дожде, листья осыпались, цветы увядали, растения погибали.

Девушке также пришлось склонить голову под гнетом этой насыщенной электричеством атмосферы и, за неимением живительной росы, упиваться невыразимыми сладостями любви.

В эту ночь бедная Кармелита один за другим обрывала лепестки своего венка невинности, и ее ангел-хранитель, сгорая от стыда, улетел на небо.

Когда она вернулась в свою комнату, взгляд ее упал на прелестный розан: он весь съежился от грозы. Кармелита подошла к нему; щеки ее пылали и были мокры от слез. Она сорвала все бывшие на кусте цветы и бутоны, положила их в белую кисею и спрятала в один из ящиков комода.

XII. Человек предполагает

Убедившись, что Кармелита в его руках, Камилл стал таким же, как был до того. Раз цель достигнута, к чему продолжать?

Все-таки он продолжал смягчать слишком резкие черты своего характера и, вообще, старался нравиться девушке.

Посреди радостей любви Кармелита совершенно забыла о прежних проказах и о легкомыслии молодого американца. Казалось, часы, проводимые ею с Камиллом, никогда не прекратятся и, благодаря ее вере в Камилла и ее самообладанию, она никогда не думала о будущем.

Она считала себя неограниченной повелительницей молодого человека; он исполнял малейшие ее желания и слушался ее беспрекословно.

Заметив однажды двусмысленный взгляд одного из со седей, Кармелита сейчас же сообщила об этом Камиллу, и он предложил ей немедленно переехать. Кармелита согласилась.

Тогда они начали соображать, в какой квартал им переезжать.

Камилл хотел поселиться в самом богатом квартале, на шоссе д’Антен, где бы у них была масса соседей, которых они сейчас избегали. Тут снова проявилась одна из черт характера Камилла: для удовлетворения своей гордости он не прочь был поселиться в самом богатом квартале, чтобы показать всему Парижу, какой красавицей он обладал.

Кармелита, однако, не объясняя себе намерений Камилла, понимала, что истинное счастье всегда ищет уединения, и потому просила Камилла не нанимать квартиры в шумном месте, а поселиться где-нибудь в окрестностях Парижа.

Камилл, на которого Кармелита имела огромное и благотворное влияние, согласился, и они отправились выбирать укромный уголок, где бы не было соседей.

Увы! Кто из нас, бедных мечтателей, не создавал чудного плана: построить свое гнездышко где-нибудь в тени и в уединении, куда бы не проникал человеческий голос и не нарушал покоя?

А Камилл и Кармелита привели эту мечту в исполнение. В одно воскресенье они отправились по разным дорогам и сошлись у границы Медона, откуда продолжали путь рука об руку.

День был прелестный: небо ясное, луга переливались тысячами цветов, с деревьев, стоявших по бокам дороги, осыпались первые пожелтевшие листья, так что молодые люди как бы проходили под триумфальной аркой. При рода щедро награждает подобными праздниками влюбленных: скромная и услужливая сообщница, она дает им полную и неограниченную власть.

Так шли они по полям в Медон, вызывая на пути своем всеобщий восторг. Старые, глядя на них, с сожалением вспоминали о счастливом прошлом; молодые с радостью думали об ожидающем их будущем.

Действительно, это была пара, достойная внимания: оба молодые, влюбленные и красивые; Камилл с гордостью во взгляде, взор Кармелиты, наоборот, был меланхоличен.

Наконец, они пришли в Медон, но он показался им слишком населенным.

Какова была радость Кармелиты, когда в новом их домике она увидела свой розовый куст.

Не зная тайной причины, привязывавшей так Кармелиту к розану, Камилл желал доставить ей удовольствие и велел одному из комиссионеров отправиться по кратчайшей дороге, тогда как он и Кармелита шли по самому длинному пути; так что розовый куст был на месте раньше их прихода.

Поцеловав дорогой ей розан, Кармелита перенесла его в свою комнату и продолжала осматривать остальное помещение.

Это был прелестный домик, выстроенный наподобие полевых построек времен Марии-Антуанетты. Он был вы строен из земли, кирпичей и необструганных бревен, вокруг него вился виноград, плющ и жасмин; все эти было создано случаем, фантазией.

Внизу помещались передняя, зал, столовая и кухня. Внутренняя лестница вела на террасу, которая, обтянутая полотном, могла служить летней столовой. Снаружи лестница, перила которой были обвиты гигантскими листьями кирказона, вела в две спальни и две уборные. Две комнаты для прислуги дополняли это гнездышко, почти совершенно скрытое в листьях, во мху и цветах.

Посреди сада возвышалось легкое и изящное строение.

– Ах, какой красивый флигель, – сказала Кармели та. – Что мы сделаем из него?

– Здесь поселится Коломбо, – спокойно ответил Камилл.

Девушка отвернулась: она чувствовала, что покраснела.

Понятно, Камилл не раз повторял имя своего друга, но, казалось, это имя навсегда осталось в самой глубине сердца Кармелиты, и она ни за что не решилась бы произнести его. Еще никогда тень обманутого друга не выступала так ярко во всем блеске своей честности.

И Камилл, так жестоко обманув своего друга, собирался еще сделать его свидетелем их счастья!

Не зная всей глубины любви к ней и потому не пони мая, какую громадную жертву Коломбо принес другу, Кармелита все-таки сознавала, что было бы жестоко сделать его очевидцем ее любви к другу.

– Коломбо? – повторяла она нетвердым голосом, – не сказали ли вы мне, Камилл, что он уехал оттого, что вы любите меня?

– Конечно, – отвечал Камилл.

– Раз он уехал, – продолжала девушка, – потому именно, что вы любите меня, значит, и он любит меня.

– Ну, да, – подтвердил Камилл, – разумеется, он любит тебя, милый друг. Но ты знаешь, разлука сглаживает многое. Если он был немного сумрачен, глядя на возникавшую нашу любовь, неужели его дружба к нам не сделает дорогим для него наше настоящее счастье?

Кармелита вздохнула. Разлука изглаживает многие впечатления… Так, значит, думала она, если и Камилл отлучится, многое будет забыто!

Она в задумчивости поднялась в свою комнату.

Эта комната, как две капли воды, походила на комнату Кармелиты на улице Сен-Жак. Камилл меблировал ее точь-в-точь так же: те же белые занавеси, то же розовое одеяло.

Любовники провели тут весь сентябрь; они вставали с тем, чтобы заботиться друг о друге, и ложились с надеждой увидать друг друга во сне. Ни одна минута не проходила у них даром: она казалась созданной исключительно для них.

Они решительно забыли о существовании Парижа, улицы Св. Якова, вообще всего мира и, можно бы сказать, почти забыли Коломбо, если бы мы не могли спросить у Кармелиты отчета о тех вздохах, которые вырывались у нее, когда она закрывала глаза и проводила рукой по лбу.

И в отношении самых необходимых вещей, и в отношении людей они были в равной степени беспечны: им недоставало многих нот, некоторые принадлежности туалета требовали обновления, одним словом, были тысячи предлогов для поездки в Париж, но им было так хорошо в домике в Медоне, что они не решались покинуть его.

Снова показаться на улице Св. Якова, снова войти в дом, откуда, казалось, было взято все, и где, между тем, было забыто столько необходимых вещей, снова дать пищу насмешкам соседей – все это было слишком тяжело для Кармелиты.

Недели две переносили они еще нехватку тех вещей, отсутствие которых сначала и не замечали, но которые, неизвестно почему, с каждым днем становились все необходимее.

Раз вечером они сделали список всего необходимого и решили, что на следующий день Камилл отправится в Париж и купит там или принесет из старой квартиры все, чего недоставало в Медоне.

Камилл возвращался раз десять, наконец уехал. Кармелита следила за ним глазами, пока он был виден. Камилл, со своей стороны, посылал ей бессчетные поцелуи и махал платком. Наконец он исчез за поворотом.

Камилл должен был сесть в первый попавшийся омнибус и часам к двум пополудни вернуться домой.

Мы не станем восхищаться любовью Камилла, мы уже достаточно откровенно не раз высказывались о характере креола, чтобы не иметь подозрений, но провидение уже слишком зло посмеялось над Камиллом.

Едва отошел он шагов на двести от Ба-Медона, как увидел вдали двух черных ослов, на которых сидели верхом две девушки в белых платьях.

XIII. Если обедать, то, конечно, в Париже

Заметив их, Камилл удвоил шаги и уже нагонял их, когда одна из них, случайно обернувшись, остановила своего осла и сделала знак своей подруге сделать то же самое. Камилл заметил это, еще ускорил шаги и через несколько секунд поравнялся с ними. Тогда одна из них встала на стремена, бросила поводья на шею ослу и, рискуя упасть, бросилась в объятия Камилла и крепко поцеловала его.

– О Шант-Лиля, княгиня де Ванвр! – воскликнул Камилл.

– Наконец-то это ты, неблагодарный! – сказала девушка. – Сколько времени я разыскиваю тебя!

– Ты разыскивала меня, княгиня? – спросил Камилл.

– По горам и по долам! И сюда я приехала с тем же намерением.

– Как и я, – сказал Камилл, – я пришел сюда исключительно для того, чтобы отыскать тебя.

– Хорошо, – сказала Шант-Лиля, целуя его еще раз, – Мы встретились, и нам нечего больше разыскивать друг друга… Поцелуемся и не будем больше говорить об этом.

– Не будем больше толковать и поцелуемся, – сказал Камилл, исполняя приказание.

– Кстати… – сказала Шант-Лиля.

– Что?.. Разве мы еще мало нацеловались? – прервал ее Камилл.

– Нет, совсем не то… Позволь мне познакомить тебя с моим ближайшим другом, мадемуазель Пакереттой, графиней де Батуар. Я думаю, совершенно излишне объяснять тебе, что имя ее Пакеретта, а графиня де Батуар…

– Ее титул… Разумеется! Но как ее фамилия?

– Попросту ее зовут Коломбье, – ответила красавица прачка.

– Прибавь, что так называют ее губки, так как любовный шепот не выходит никогда из уст более розовых и свежих.

Щеки Пакеретты мгновенно покраснели, и она собиралась уже опустить глаза, когда княгиня заставила ее устремить их на Камилла, представляя его своей первой фрейлине.

– Господин Камилл де Розан, американский дворянин, – сказала Шант-Лиля. – У него миллионы на Антильских островах и, как ты, наверно, уже успела заметить, полные карманы шутих.

Княгиня де Ванвр называла шутихами остроты, которыми Камилл имел обыкновение пересыпать свой разговор.

– Сознайтесь по совести, куда вы ехали? – спросил Камилл.

– Ведь я тебе сказала! – недовольно воскликнула княгиня. – Мы разыскиваем тебя. Не правда ли, Пакеретта?

– Разумеется, мы ни за чем другим и не ехали, – ответила графиня.

– Как же случилось, – спросил Камилл, – что сегодня вторник, и вы не в вашем водяном замке, пре лестные наяды? Уж не высушило ли по неосторожности солнце ваш замок?

– У нас пересохло во рту, милостивый государь, – ответила Шант-Лиля, щелкая языком. – Если вы действительно такой любезный кавалер, как говорят, вы сей час же отыщете нам уголок, где бы мы могли съесть молока и выпить хлеба…

– Княгиня! – воскликнул Камилл.

– Хорошо! Я сказала обратное тому, что следовало сказать, но я до того устала, что потеряла способность рассуждать.

– Бегу на розыски! – воскликнул Камилл, отправляясь в путь.

Но Шант-Лиля удержала его за край одежды.

– Нет, с княгиней де Ванвр так не поступают, господин Рюжьери! – крикнула она.

– В чем дело, царица моего сердца?

– Она боится, что вы не вернетесь, – ответила Пакеретта, – а нам ведь очень хочется пить.

– Ты сказала правду, Пакеретта, – заметила Шант-Лиля, продолжая держать Камилла за платье.

– Я, княгиня? – воскликнул молодой человек. – Я брошу тебя, я убегу, когда ты посылаешь меня за едой? С кем жила ты с тех пор, как мы расстались, моя милая? Как! Шесть недель разлуки изменили тебя до того, что ты не веришь более в честность де Розана, американского дворянина? Я не узнаю тебя, царица души моей, мне подменили мою Шант-Лиля!

И Камилл поднял в отчаянии руки к небу.

– Ну хорошо, ступай вперед! – сказала она, выпуская из рук фалды сюртука. – Впрочем, нет, – прибавила она, спохватившись. – Было бы жестоко заставить тебя прогуляться два раза по такой жаре, отправимся на розыски вместе. Только постарайся найти моего осла: не знаю, куда он девался, пока мы тут разговаривали. Я дала слово хозяину беречь его.

Осел, действительно, исчез. Напрасно смотрели они на луга, бывшие по обеим сторонам дороги: нигде не было его видно. После продолжительных розысков его наконец, нашли: он улегся в овраге и спал там в тени. Его разбуди ли, и он с покорностью, на которую не все люди способны, подставил княгине свою спину, графиня де Батуар уступила своего осла Камиллу, а сама села вместе с Шант-Лиля. Тогда веселый караван двинулся в путь на розыски фермы, трактира или мельницы.

Поля огласились их смехом. Птицы, принимая их за своих братьев, не пугались их; это странствующее трио напоминало три первые воскресенья мая, это были три воплощения весны.

Камилл уже раньше спрашивал, как случилось, что во вторник обе девушки встретились на дороге из Парижа в Медон вместо того, чтобы складывать в прачечной рубашки. Шант-Лиля уступила слово Пакеретте, которая и сообщила, что в этот вторник был праздник у их хозяйки, и они отправились в путь с единственной целью – разыскать американца.

– Но отчего, – не понял Камилл, – я встретил вас именно на этой дороге, а не на другой?

– Во-первых, – ответила княгиня, – я искала тебя по всем дорогам, но мне сказали, что ты живешь в Ба-Медоне.

– Кто же сказал тебе это? – спросил Камилл.

– Все соседи!

– Ну, княгиня, – сказал Камилл, вполне овладев со бою, – соседи обманули тебя, посмеялись над тобой, моя милая.

– Не может быть!

– Так же может быть, как то, что я вижу вдали мельницу, о которой мы мечтали.

Действительно, на горизонте виднелась мельница.

– Если соседи обманули меня, что могло легко случиться, отчего же я встретила тебя именно на дороге в Медон? – спросила Шант-Лиля с легковерием, свойственным гризеткам.

Камилл пожал плечами, как бы желая сказать: «Ты не догадываешься?»

Шант-Лиля поняла это движение.

– Нет, не догадываюсь, – сказала она.

– Между тем, нет ничего проще, – ответил Камилл. – Мой нотариус живет в Медоне, и я ходил к нему за деньгами. Слышишь?

И, ударив по карманам жилета, он зазвенел золотыми, взятыми для покупок.

– Это правда, – сказала княгиня, убежденная звоном монет, – я тебе верю. Ты должен показать мне своего нотариуса… Мне хотелось бы увидать одного из них: они, говорят, очень интересны.

– Еще интереснее, чем это говорят.

Они подъезжали к мельнице, и мысли девушки приняли другое направление.

В прежнее время мельницы служили прелестной целью прогулок; там можно было достать молока, хлеба. Подобные прогулки доставляли истинное и невинное наслаждение, недоступное для высших классов общества.

Трое молодых людей, привязав своих ослов, вошли на мельницу, где им подали горячий хлеб и холодное молоко. Камилл усердно принялся за еду, тогда как княгиня, едва попробовав хлеба, воскликнула:

– О, как мы глупы, что сидим тут и едим хлеб!

– Княгиня, – прервал ее Камилл, – говори, пожалуй ста, в единственном числе.

– О! как ты глупо делаешь, что ешь хлеб!

– Браво! – воскликнул Камилл. – Это уже не шути ха, а целая ракета! Ну, скажи, почему я глуп?

– Да потому что теперь 3 часа пополудни, и мы ис портим аппетит к великолепному обеду, которым, на деюсь, нас угостит господин Камилл де Розан, американский дворянин.

– Все, чего ты только пожелаешь, княгиня; но не здесь, мои пастушки.

– А где же?

– Разумеется, в Париже! Деревня возбуждает аппетит, но она не может удовлетворить его. Мы пообедаем в Париже, у Вефура, что будет очень интересно, даже интереснее нотариусов, так как у Вефура вы едите, а у нотариуса вас едят!

– О, Пакеретта! Надеюсь, ты не будешь в претен зии. К Вефуру!

– В путь, мои дети, – сказал Камилл. – Предупреж даю вас, что мне нужно сделать еще несколько покупок до обеда.

– Для дам? – спросила Шант-Лиля, ущипнув руку Камилла до крови.

– Для дам? Да разве я знаком с дамами?

– А за кого же вы меня считаете, сударь? – сказала Шант-Лиля, выпрямляясь с комической важностью.

– Тебя, княгиня, – ответил молодой человек, целуя ее, – тебя я считаю самой красивой, самой свежей и самой умной прачкой, которая когда-либо существовала.

Пустой извозчик проезжал мимо мельницы; его остановили, сели на него и приказали ехать в Париж к Вефуру, а ослов отправили с мальчиком к их хозяину.

О покупках не было и речи, по крайней мере, в этот день.

За десертом, когда земляника была уже съедена, кофе выпит, а ликер уже начат, Пакеретта Коломбье, роль которой между молодыми людьми становилась очень затруднительной, вдруг вспомнила, что ее дядя, старый солдат, ждал ее для перевязки ран. Она ушла и оставила их наедине.

XIV. Последние осенние дни

Одно из окон дома выходило на улицу Пети-Шамо. У этого окна и сидела Кармелита, облокотившись на подоконник и положив голову на руки. Отсюда прислушивалась она к малейшему шуму, долетавшему к ней в ночной тиши с поля. Раз двадцать треск сухих веток и шум падавших листьев заставлял ее напрасно вздрагивать. Ей слышались шаги Камилла.

Но так поздно он не мог прийти пешком, поэтому нужно было ждать стука экипажа.

Тишина ночи, печальный шелест деревьев, падение листьев, которые как бы вздрагивали, зловещий прерывистый крик совы – все увеличивало тоску Кармелиты. Был момент, когда тоска овладела ею до того, что слезы в два ручья брызнули у нее из глаз и потекли сквозь пальцы.

Какая разница между этой темной, холодной ночью, проведенной у окна в ожидании Камилла, и той весен ней ночью, в которую она болтала с Коломбо под сиренью между розами!

А между обеими этими ночами едва прошло пять месяцев. Правда, не нужно пяти месяцев, чтобы изменить чью-нибудь жизнь: достаточно одной минуты, одного мгновения, одной бурной ночи.

Наконец около часу ночи раздался шум проезжающего по мостовой экипажа.

Кармелита вытерла глаза, насторожила уши и к вели кой радости, смешанной с непонятной грустью, увидела экипаж, вывернувший из-за угла и подъезжавший к крыльцу. Она хотела поскорее сойти с лестницы, чтобы броситься в объятия Камилла, но едва была в состоянии спуститься с первой ступени. Камилл выскочил из экипажа, запер дверь и кинулся к ней. Кармелита стояла на полдороге, дрожа и прислонясь к стене. Откуда у нее, ожидавшей его с таким нетерпением, такая мучительная слабость?

Камилл обнял Кармелиту со свойственной ему горячностью. Утром он так же обнимал княгиню де Ванвр, может, с не меньшей силой, даже с не меньшей горячностью; теперь ему нужно было испросить прощения за свое долгое отсутствие.

Кармелита отвечала на ласки Камилла холоднее, чем думала. У женщины есть чутье, которое редко ее обманывает: мужчина слишком много уносит с собой от той женщины, с которой расстался, чтобы не возбудить подозрения в той, к которой возвращается. Кармелита не могла отдать себе отчета в этом подозрении; но она инстинктивно сознавала, что, кроме отсутствия, ей еще в чем-то можно было упрекнуть Камилла. В чем имен но? Она не знала, что мучительная струна, дрожавшая в сердце, была струной упрека.

– Прости, дорогая, за причиненное тебе беспокойство! – сказал Камилл. – Клянусь тебе, более быстрое возвращение было не в моей власти.

– Не клянись, – сказала Кармелита, – разве я сомневалась? К чему обманывал бы ты меня? Если ты любишь меня, значит, какая-нибудь более могучая воля задержала тебя; если же ты разлюбил меня – к чему мне знать причину.

– Что ты, Кармелита! Я не люблю тебя? – воскликнул Камилл. – Ведь ты знаешь, что я не могу жить без тебя!

Кармелита печально улыбнулась.

Казалось, между ней и ее любовником прошла тень женщины.

Камилл отвел Кармелиту в ее комнату и закрыл окно: ночи становились холодные. Кармелита просидела 5 часов у открытого окна и не заметила свежести воздуха. Камилл бросился к ее ногам.

– Вот, – сказал он, – что случилось. Вообрази, я встретил в Париже двух креолов с Мартиники, двух моих друзей, которых я не видел… не сумею сказать тебе, с каких пор. Мы говорили о нашей чудной стране, где ты скоро поселишься, говорили о тебе…

– Обо мне? – спросила Кармелита, вздрогнув.

– Разумеется, о тебе. Разве я могу говорить о чем-либо другом?. Я, конечно, не назвал тебя. Они отправились со мной за покупками, но с условием, что я пообедаю с ними и пойду в оперу… Ты знаешь, ты и музы ка – единственные мои страсти… Ах, отчего тебя не было там, ты бы провела время очень весело.

Кармелита сделала неопределенное движение бровями.

– Я не была там, – сказала она, – но я не скучала: я ждала тебя.

– Ты просто ангел!

И Камилл снова горячо поцеловал Кармелиту.

Он заметил, что его слова не производят желаемого действия, но он упорствовал, возвращался к тем подробностям, которые должны были придать его рассказу больше достоверности. Кармелита уже не понимала смысла его речей, а слышала одни слова. Она улыбалась, качала головой и отвечала односложно; она так же мало сознавала, что отвечала, как и то, что говорил Камилл.

Пробило два часа, Кармелита вздрогнула.

– Два часа! – сказала она. – Вы устали, мой друг, я также. Ступайте к себе и оставьте меня. Завтра вы расскажете мне все, что не успели рассказать сегодня. Я уверена, что с вами не случилось ничего дурного, и я счастлива.

Камилл уже некоторое время чувствовал себя неловко: он не знал, уйти ему или остаться.

– Ты прогоняешь меня, злая? – сказал он. – Ты дуешься.

– Я? – спросила удивленно Кармелита. – Отчего же я буду дуться на тебя?

– Почем я знаю? Каприз!

– Действительно! – сказала Кармелита с печальной улыбкой. – Может быть, я и капризна, Камилл. Я постараюсь исправить этот недостаток… До завтра.

Камилл поцеловал Кармелиту, которая как будто окаменела, и вышел. Едва закрылась за ним дверь, как слова, которые так долго не могла она выговорить, сорвались у нее.

– Я задыхаюсь, – сказала она.

Она снова открыла окно и села в том же положении, в каком сидела в ожидании Камилла. Так просидела она неподвижно до самого утра.

При первых утренних лучах она вздрогнула, как будто только теперь заметила, который час, подняла свои чудные глаза к небу, вздохнула и легла в постель.

Это было первое облачко на светлом небе совместной жизни молодых людей.

Камилл сказал Кармелите, что он успел закупить только половину нужных вещей, но он решительно ничего не купил. Следовательно, было крайне необходимо снова отправиться в Париж. И Камилл поехал.

На этот раз он исполнил все поручения и вернулся рано.

Кармелита не ждала его у окна, она гуляла в саду, в той его части, где возвышалась пустая беседка.

С этого дня отлучки Камилла стали чаще и чаще, и Кармелита по снисходительности, скажем лучше, по беспечности, скорее, уговаривала его, чем удерживала.

Скоро эти поездки в Париж стали так часто повторяться, что его присутствие дома было исключением.

Сегодня были бега на Марсовом поле, на другой день – первое представление новой оперы, на третий – петушиный бой. Правда, Камилл каждый раз говорил Кармелите: «Хочешь ехать со мной, моя милая?», на что Кармелита каждый раз отвечала: «Благодарю».

И Камилл отправлялся один.

В одну из его отлучек кто-то позвонил утром. Кармелита слышала звонок, но он не заставлял ее более вздрагивать. Когда позвонили во второй раз, она приподняла занавеску и посмотрела, кто звонит. Она вскрикнула: у подъезда стоял Коломбо.

Ей чуть не сделалось дурно.

Она выбежала в прихожую и крикнула встретившейся ей садовнице:

– Нанетта, проводите этого господина во флигель в саду.

Затем она закрыла дверь, повернула ключ, дрожа задвинула задвижку и села или, вернее, упала на диван.

Это был Коломбо!

Коломбо писал Камиллу со свойственной ему аккуратностью, но так как с отъезда бретонца Камилл ни разу не был на улице Св. Якова, то письма Коломбо так и лежали у Марии-Анны.

Камилл, не получая писем, не счел нужным писать своему старинному другу по гимназии. К тому же он старался, насколько то было возможно, не думать о Коломбо, который напоминал ему об измене дружбе, о нарушенном обещании.

Молчание Камилла беспокоило даже и мало склонного к подозрению бретонца. Дело в том, что он воображал, что дикие красоты его родины благотворно подействовали на его душу.

Однажды он сказал себе: «Я выздоровел, я снова могу приняться за изучение права. Кстати, посмотрю, что поделывают Камилл и Кармелита».

Он приехал в Париж и нанял экипаж, чтобы скорее доехать до улицы Сен-Жак. Было семь часов утра. Он, конечно, застанет Камилла еще в кровати: он был ленив, как креол. А Кармелита будет уже на ногах; он помнил, что она вставала, как птичка, рано и приветствовала пением первый проблеск света, первый луч солнца.

Когда он подъезжал к улице Сен-Жак, сердце у него билось, голова пылала. Мария-Анна видела, как он вышел из экипажа.

– Да это господин Коломбо! – сказала она. – Куда идете вы?

Коломбо сразу остановился.

– Куда я иду? – ответил он. – Да к себе, к Камиллу.

– Господин Камилл давным-давно переехал отсюда!

– Переехал? – повторил Коломбо. – А Кармелита, – произнес он с усилием, – тоже переехала? Куда отправились они?

– Муж скажет вам, он знает. Шант-Лиля, прачка, может сказать вам тоже.

Коломбо прислонился к стене, чтобы не упасть.

– Дайте мне ключ от моей комнаты, – сказал он.

– Ключ от вашей комнаты? На что он вам?

– К чему обыкновенно спрашивают ключ от своей комнаты?

– Ключ спрашивают обыкновенно, когда хотят пройти к себе, а у вас нет здесь комнаты.

– Как? – сказал бретонец сдавленным голосом.

– Так как вы тоже переехали.

– Я переехал? Да вы с ума что ли сошли?..

– Нет, я не сошла с ума. Вы можете подняться, если хотите, но в вашей комнате нет совсем мебели. Господин Камилл увезли все и сказали, что вы будете жить с ними.

– С ними? – повторил Коломбо, и из глаз его посыпались искры.

– По крайней мере, раз я должен жить с ними, нужно же мне знать, где они живут.

– Мне кажется, они поселились в Медоне, – ответила Мария-Анна.

Коломбо взял свой чемодан, снова сел на извозчика и велел ему ехать в Медон.

Часа через полтора он был на месте. Коломбо с терпением и упорством бретонца ходил из дома в дом и расспрашивал.

Наконец в последнем доме ему сказали, что, наверное, молодые люди живут в Нижнем Медоне.

Там объяснения стали вразумительнее, ему указали дом; он позвонил раз, другой. Кармелита посмотрела в окно, узнала его и велела Нанетте не говорить о себе, а провести его прямо во флигель.

Часть III

I. Один вернулся

Когда Нанетта открыла дверь Коломбо, он был почти так же бледен, как Кармелита.

Он хотел спросить Камилла, но слова замерли у него на губах.

– Вы к г-ну Розану, не так ли? – спросила Нанетта, приходя к нему на помощь.

– Да, – пробормотал Коломбо.

– Пожалуйте сюда.

И Нанетта повела его прямо в садовый флигель.

Кармелита, слышавшая, как входная дверь открылась и закрылась, пошла на цыпочках посмотреть из окна коридора, выходившего в сад.

Коломбо не следовал уже за Нанеттой – он шел впереди ее.

Он спешил прийти к Камиллу и потребовать от него объяснения. Но флигель был пуст.

Он повернулся к Нанетте и спросил:

– Куда вы ведете меня?

– В вашу комнату, сударь, – отвечала садовница.

– В мою комнату?

– Да. Ведь вы друг, которого г-н Камилл ждет из Бретани?

– Камилл ждет меня?..

– Два месяца.

– А где Камилл?

– В Париже.

– Но он вернется сегодня?

– Вероятно.

– Часто ли он ездит в Париж?

– Почти каждый день.

– А, вот как, – пробормотал Коломбо. – Он живет здесь, а она в Париже. Камилл боится скомпрометировать ее, живя с ней не только в одном доме, но даже в одном городе. Милый Камилл, я дурно думал о нем…

И, повернувшись к Нанетте, он сказал:

– Я подожду здесь Камилла, и как только он вернется, вы предупредите его о моем приходе.

Оставшись один, Коломбо огляделся вокруг и провел рукою по глазам. Ему казалось, что зрение обманывает его.

Это была его комната на улице Св. Якова, перенесенная в прелестный сад. Та же мебель, те же обои. Он находил тут все – от собрания законов, которое лежало на его ночном столике, возле подсвечника, открытое на том месте, где три месяца тому назад он положил зеленую закладку – до маленьких ящиков с розами, которые зеленели перед его окном.

Коломбо видел в этом только тонкую и нежную внимательность своего друга; но все-таки эта комната была полна для него мрачных воспоминаний…

Ничего не может быть грустнее, как видеть с разбитым сердцем и заплаканными глазами те предметы, которые напоминают о счастливом времени.

Не жестоко ли было со стороны Камилла, хотя бы даже из желания приятно удивить друга, заставить Коломбо жить в той комнате, где умерли его первые мечты?

Он вышел в сад. Ему не хватало воздуха. Кармелита не оставляла окна; она видела, как он вышел или, скорее, выскочил из флигеля.

Она прижала руку к сердцу и невольно отшатнулась от окна. Бедная девушка была близка к обмороку.

Когда она открыла глаза и взглянула в сад, Коломбо сидел на скамье, закрыв лицо руками, в том же положении, в котором была она сама в продолжение четырех часов, ожидая в первый раз Камилла.

Он также ждал четыре часа, как ждала Кармелита. Вдруг послышался шум остановившейся перед дверью кареты, затем раздался сильный звонок, в котором легко можно было узнать руку хозяина дома.

Нанетта была на своем посту и бросилась отворять.

Вероятно, она сообщила Камиллу о приходе Коломбо, потому что он, вместо того чтобы подняться на первый этаж, прошел через коридор и появился в саду.

Он искал глазами Коломбо, увидал его на дерновой скамье и пошел прямо к нему.

Коломбо, заслышавший шум шагов, поднял голову и увидел перед собою Камилла.

Он вскрикнул и в одну секунду был в его объятиях.

Кармелита видела все это из-за занавеси.

Ничто не смущало радости, которую испытывал Коломбо, видя опять своего друга; он думал, что Камилл теперь обитает в Нижнем Медоне, а Кармелита – в Париже.

Молодые люди подошли к дому, обнявшись.

Кармелита, видя, что они приближаются, вернулась в свою комнату и заперлась в ней.

Камилл дал осмотреть своему другу весь дом, кроме комнаты, в которой была Кармелита.

Бретонец нисколько не был удивлен немного женственной роскошью обстановки комнат: он знал вкус Камилла.

Когда дом был весь осмотрен, креол подвел своего друга к этой таинственной двери, мимо которой они проходили два или три раза, не отворяя ее.

Тут он остановил Коломбо.

– Шляпу долой! – сказал Камилл.

– Зачем? – спросил бретонец.

– Это святая святых!

– Что ты хочешь сказать?

– Послушай, – предложил Камилл полунасмешливым, полусерьезным тоном, по своему обыкновению, – я имею довольно смутные или – если тебе более нравится – довольно устойчивые взгляды относительно религии: каждый обожает своего божка, и я следую этому правилу.

Кармелита слышала из своей комнаты все, что говорил Камилл; она встала бледная, но решительная, какой она бывала в важных случаях, подошла прямо к двери, и в ту минуту, когда Камилл хотел взяться за ручку двери, чтобы отворить ее, она отворила дверь сама. Коломбо чуть было не упал, увидев девушку.

– Войдите, мой друг, – сказала просто Кармелита.

– Ну, что с тобой? – спросил Камилл, скрывая свое смущение под этой веселостью, которая была не то его маской, не то его лицом. – Разве ты не узнаешь Кармелиту?.. Или представить вас друг другу?

Молодые люди посмотрели друг на друга: Коломбо – пораженный удивлением; Кармелита – безмолвная от стыда.

– Обнимитесь же! – вскричал Камилл. – Какой черт вас удерживает?.. Хотите, чтобы я пошел прогуляться в Медонском лесу?

Это предложение, в сущности дружеское, но оскорбительное по форме, произвело различное впечатление на Кармелиту и Коломбо: молодая девушка покраснела до белков глаз; лицо бретонца покрылось мертвенной бледностью.

Оба были жестоко смущены. Кармелита опомнилась первая и протянула дружески свою руку бретонцу.

– Эх, что за церемонии! – сказал Камилл. – С каких это пор друг не целует жену своего друга?

Коломбо поднял голову и весело взглянул на Камилла.

– Твоя жена? – вскричал он с радостью, потому что, видя обещание исполненным, он забыл все. – Твоя жена?.. – повторил он со слезами на глазах, не замечая смущения, в которое привели его слова Кармелиту.

– Ну, будущая, – отвечал Камилл, – ведь я ждал только твоего возвращения, чтобы отпраздновать нашу свадьбу.

– А, – холодно проговорил Коломбо и тоном, в котором слышалась угроза, прибавил, – хорошо, я здесь…

– Ну, ну, – сказал Камилл, прерывая этот разговор, – если ты не хочешь поцеловать ее из любви к ней, обними ее из любви ко мне.

Коломбо приблизился к Кармелите.

– Вы мне позволите, мадемуазель?..

– Мадам, мадам, – сказал Камилл.

– Вы мне позволите обнять вас, мадам? – повторил Коломбо.

– О! От всего сердца! – вскричала Кармелита, подняв глаза к небу, как бы призывая его в свидетели справедливости своих слов.

И молодые люди поцеловались.

– Ну, что ж, умерли вы от этого? – спросил, смеясь, Камилл. – Боже мой! Какие вы оба глупые! Разве мы не решили, что мы все будем заботиться о счастье двоих?

– Это хорошо, – сказал Коломбо, – но прежде, чем принять это лестное предложение, я желал бы поговорить с вами, Камилл.

– С вами? – повторил креол. – Черт возьми, это серьезно!

– Очень серьезно, – сказал Коломбо. – И мы пойдем к тебе.

– Ну, пойдем ко мне.

Он отпер дверь, которая была против двери Кармелиты. Бретонец последовал за ним.

– Ну, – спросил Камилл, бросаясь в кресло и не зная, с чего начать, – как ты нашел твой флигель?

– Прелестным! – отвечал Коломбо. – И я благодарен за это нежное внимание. Но я никогда не согласился бы жить в нем.

– Почему же?

– Потому что я не хочу быть соучастником вашей дурной жизни.

– Коломбо! – вскричал Камилл, нахмуривая брови.

– Вы мне клялись – и это было одним из условий моего отъезда – уважать Кармелиту как вашу будущую жену, и вы постыдно нарушили ваше обещание. С этого дня, Камилл, нас разделяет пропасть, – пропасть, отделяющая честное сердце от вероломного, и я ни одной минуты более не останусь здесь.

Произнеся эти слова, Коломбо сделал шаг к двери.

Но Камилл загородил ему дорогу и остановил его.

– Послушай, – сказал он, – так же верно, как то, что ты мой друг, Коломбо, – и я был бы несчастен, если бы было иначе! – так же верно, как то, что я хотел бы сделать для тебя хоть половину того, что ты сделал для меня, – я говорю тебе, что я люблю, обожаю и уважаю Кармелиту и что не от меня зависело сдержать мою клятву.

Коломбо презрительно улыбнулся.

– Хорошо, я ссылаюсь на нее, – продолжал Камилл. – Поговори с ней, спроси ее. Ты ей поверишь, я думаю? Спроси ее, старался ли я когда-нибудь прельстить или соблазнить ее. Спроси ее, не были ли мы оба внезапно, невольно, по роковому несчастью увлечены таинственными силами знойной летней ночи. Спроси ее, не были ли мы, точно двое детей, обманутых своей невинностью, увлечены случаем, не отыскивая его… Ты, умеющий повелевать своими страстями, имеющий нечеловеческую силу воли, может быть, не поддался бы; но я слабый, каким ты меня знаешь, друг мой… и закрыл глаза; свет исчез предо мною!.. Разве можно сказать, что вследствие этого я стал вероломным, бесчестным человеком! Нет, потому что это так же верно, как я называюсь Камиллом де Розан: в то время, которое ты сам назначишь, Кармелита будет моей женой! Я не хотел писать тебе всего этого – ты понимаешь? – это были бы бесконечные письменные рассуждения; но теперь, когда ты приехал, от тебя зависит, как я сказал, назначить день свадьбы.

Коломбо задумался на минуту.

– Ты говоришь правду? – спросил он, пристально глядя на Камилла.

– Клянусь честью! – отвечал молодой человек, положив руку на грудь.

– Хорошо, – сказал Коломбо, – если это так, я остаюсь, потому что моим другом будет всегда честный человек. Что же касается дня свадьбы, ты должен сам ею назначить и, конечно, чем скорее, тем лучше.

– Сегодня же, Коломбо, – ты слышишь? – сегодня же я напишу моему отцу. Я буду просить его прислать мне необходимые для моего брака бумаги, и через шесть недель мы можем подать объявление.

– Положим, через два месяца, чтоб не прибегать к отсрочкам, – возразил Коломбо. – Но уверен ли ты в согласии твоего отца?

– Почему мой отец откажет в нем?

– Твой отец богат, Камилл, а Кармелита – бедна.

– Добродетель Кармелиты будет ее приданым в глазах моего отца.

– Но, если вопреки твоим желаниям, твой отец будет противиться этому браку?

– Это невозможно, любезный друг!

– Предположи это на минуту, как бы это ни казалось тебе невозможным. Что ты сделаешь?

– Мне двадцать четыре года. Я подожду полного совершеннолетия и женюсь на Кармелите, не взирая на мнение отца.

– Возмущение сына против родителей – вещь очень печальная; но еще печальнее, Камилл, обесчестить молодую девушку и не вернуть ей ее чести… Напиши письмо, напиши его, как следует почтительному сыну, но вместе с тем и положительному человеку.

– А ты остаешься? – спросил Камилл.

– Остаюсь, – отвечал Коломбо, – и буду ждать твоего письма во флигеле.

II. Другой уходит

Через четверть часа Камилл вошел во флигель, держа в руках наполовину исписанный лист бумаги.

– Уже готово? – спросил удивленный Коломбо.

– Нет, – отвечал Камилл. – Я только что начал.

Коломбо посмотрел на него с видом допрашиваю щего судьи.

– О, не спеши обвинять меня! – сказал Камилл. – При первых же строках твои возражения относительно согласия отца пришли мне на ум, и они показались мне более вероятными, чем казались прежде, и я думаю, что лучше употребить другое средство.

– Какое же?

– Поехать самому просить согласия отца.

Бретонец устремил свой ясный взгляд на Камилла.

Он выдержал взгляд своего друга, не опустив глаз.

– Ты прав, Камилл, – сказал Коломбо, – и то, что ты предполагаешь, достойно честного человека – или бессовестного бандита.

– Я надеюсь, что ты во мне не сомневаешься? – спросил Камилл.

– Нет, – отвечал Коломбо.

– Ты понимаешь, – продолжал Камилл, – что после восьми дней словесных настояний, я добьюсь от моего отца больше, чем после трех месяцев письменных неотступных просьб.

– Я думаю так же, как и ты.

– Три недели доехать туда, три недели на возвратный путь, две недели на убеждение отца. Следователь но, это будет делом двух месяцев.

– Ты сделался олицетворением логики и благоразумия, Камилл!

– Благоразумие приходит с годами, мой старый Коломбо… К несчастию…

– Что такое?

– О, это неисполнимый план…

– Что такое?

– Я не могу взять с собою Кармелиту.

– Конечно.

– С другой стороны, я не могу оставить ее здесь.

Коломбо нахмурил брови.

– Ты думаешь, что я позволю кому-нибудь оскорбить Кармелиту? – спросил он.

– Ты согласен, значит, быть около нее?

Коломбо улыбнулся.

– Право, я думал, что ты меня лучше знаешь, – сказал он.

– Ты будешь жить под одной крышей с нею?

– Без сомнения.

– Коломбо! – вскричал Камилл, – если ты сделаешь это, всей моей жизни будет недостаточно, чтобы вознаградить тебя за это доказательство дружбы!

– Неблагодарный, – пробормотал Коломбо. – Разве я не жил один с Кармелитою три месяца, прежде чем она познакомилась с тобою?

– Да, но это было прежде, чем она познакомилась со мною, как ты говоришь…

– Ты хочешь намекнуть на мою прежнюю любовь к Кармелите?

– Коломбо!

– Ты считаешь меня способным изменить клятве?

– Я считаю тебя способным прежде умереть, Коломбо! Твое величие делает меня ничтожным… В тебе – верность дворовой собаки, вместе с ее силой и преданностью. Я знаю, что ты будешь защищать Кармелиту больше, чем самого себя. Я ничего не боюсь, раз знаю, что ты здесь. Я спокойно объехал бы вокруг света, если бы это было нужно.

– В таком случае, – сказал Коломбо, – предупреди Кармелиту. Ты понимаешь, что я не могу принять твоего поручения без ее согласия… Но если она мне и откажет, ты можешь уехать так же спокойно. Я найму комнату напротив ее дома… возле ее дома, если не напротив, и она все-таки всегда будет под моей защитой. Ступай, предупреди ее; ты не можешь терять времени.

Камилл ушел, не сказав ни слова. Кармелита с трепетом приняла известие, принесенное им. Однако она ни чего не возразила, не высказала никакого сопротивления.

В плане было сделано только одно изменение – отъезд был отложен до 25 октября. Следовательно, оставалось еще десять дней, в течение которых, понятно, каждый чувствовал себя точно не на своем месте.

В этом печальном настроении наступило 25-е октября.

Было условлено, что Коломбо проводит Камилла до дилижанса, который должен был выехать из Парижа в де сять утра и проезжал по Версальской дороге в одиннадцать часов.

Бретонец не смыкал глаз целую ночь. В шесть часов он встал, ожидая пробуждения Камилла.

В восемь он вошел в его комнату.

– Который час? – спросил Камилл.

– Восемь, – отвечал Коломбо.

– А! В таком случае, у нас есть время, – сказал Камилл. – Дай мне поспать еще часок.

Дверь комнаты Кармелиты была отворена; она слышала ответ ленивого креола. По-видимому, она не ложи лась спать; постель ее была едва смята.

– Вы устали, Кармелита? – спросил Коломбо, устремив беспокойный взгляд на девушку.

– Да, – ответила Кармелита, – я читала часть ночи.

– А другую часть плакали?

– Я?. Нет, – отвечала Кармелита, взглянув на бретонца сухим, лихорадочным взглядом.

Коломбо опустил голову и вздохнул.

В девять часов он поднялся опять, пошел в комнату Камилла и заставил его встать.

Через четверть часа креол был уже за столом, около которого Кармелита и Коломбо ожидали его.

В эти последние минуты каждый старался казаться веселым, чтобы не смутить другого. Но настал час разлуки; карета, которая должна была везти Камилла, стояла у дверей, – и в минуту отъезда все посмотрели друг на друга в последний раз.

Коломбо и Камилл плакали.

– Я доверяю тебе мою жизнь, – сказал Камилл, – более, чем жизнь, – мою душу!

И, по всей вероятности, Камилл говорил в эту минуту правду.

– Я отвечаю за нее перед Богом, клянусь моей душою и моей жизнью! – отвечал торжественно бретонец, поднимая свои большие глаза, ясные, как небо, на которое они смотрели.

Оба уже приблизились к дверцам кареты.

Коломбо обернулся и, увидав Кармелиту одну, с опущенными руками, с поникшей головой, походившую на статую беспомощности, предложил Камиллу взять ее с собой.

Кармелита поглядела на Коломбо благодарным взглядом; но голосом, в котором слышалось глубокое отчаяние, сказала:

– Зачем?

Камилл обернулся в последний раз, в последний раз прижал ее к своей груди и отпустил, почти испуганный.

Ему показалось, что он обнял мраморную статую.

Они уехали. Кармелита медленно поднялась по лестнице, вошла в свою комнату и скорее упала, чем села на свое канапе.

Что значило это отчаяние, эта печаль и в то же время это ледяное спокойствие Кармелиты? Не было ли это последствием сравнения, которое она делала невольно между Камиллом и Коломбо.

И, действительно, Коломбо со дня его приезда вырос на глазах Кармелиты; в течение этих десяти дней преимущества Коломбо достигли громадных размеров.

Время между его отъездом и возвращением казалось для молодой девушки печальным сновидением.

Да, сновидением!.. Действительность была очень неутешительна.

Она считала себя в продолжение трех месяцев любовницею фата – правда, красивого и забавного, но, в сущности, недостойного ни малейшей серьезной привязанности. Без сомнения, это было ужасающее сновидение! Этот американец с пестрыми галстуками, бросающимися в глаза жилетами, светлыми панталонами, золотыми цепочками и рубиновыми кольцами был воплощением духа тьмы, который овладевает неопытными душами.

Да, все это было только тяжелым сном!..

Действительностью было это честное, благородное сердце, которое называлось Коломбо.

Этот был прост, велик, силен – словом, был человеком. Он мог сказать женщине: «Закрой глаза и иди!» – и женщина могла слепо следовать за ним.

После трех месяцев отсутствия он пришел требовать от своего друга отчета в доверенном ему сокровище!..

Но когда бедная Кармелита подняла голову и увидала вокруг себя вещи, принадлежащие Камиллу, – несчастное дитя! – она осознала, что как раз бретонец был прекрасным сновидением весенней ночи, а американец – ужасной действительностью…

III. Раненая львица

С этой минуты Кармелита смотрела на этот дом, как на свою могилу, а на сад, как на розовое кладбище кармелиток, имя которых она носила по странной случайности. Она поняла ла Вальер, которая искупила три блестящие года своей любви тридцатью годами в тени монастыря; она поняла Магдалину, которая, не смея поднять глаз на Христа, вытирала его ноги своими волосами.

Будущность ее, казалось ей, заключалась в двух словах, написанных черными буквами на белой странице: плакать и умереть.

Когда Коломбо вернулся, он нашел вместо молодой девушки, оставленной им при отъезде, какой-то призрак, согбенный, расслабленный, задумчивый, поблекший, с блуждающими глазами.

Но он не понял ничего: он думал, что причиною этого отчаяния был только отъезд Камилла, и старался успокоить бедную покинутую, заговорив с нею о возвращении его. Только по тому, как молодая девушка пока чала головой, он понял, что печаль имела другую причину, и тогда он принялся за свою роль преданного друга и стал братски расспрашивать ее.

Кармелита ничего не отвечала; она была нема к его взглядам, глуха к его словам; печаль, которую она испытывала, была так сильна, что она боялась взвалить ее тяжесть на друга.

Так прошел первый день. Коломбо, видя, что молодая девушка отталкивает его утешения, как больное дитя отталкивает рукою целительное питье, приписывал это нервному раздражению, в котором он нашел Кармелиту, и отложил более серьезные вопросы до завтра и следующих дней.

Но назавтра и в последующие дни печаль Кармелиты была та же, и девушка продолжала отказываться от каких-либо объяснений.

Время шло, не открывая бретонцу таинственных при чин этого глубокого отчаяния. Часы дня были неизменно распределены; всякое утро с ноября месяца Коломбо, не смотря на дождь, грязь, ветер, снег, холод, отправлялся пешком из Ба-Медона между семью и восемью часами в Париж в училище правоведения слушать лекции, которые начинались в девять с половиною часов. В пол день Коломбо возвращался.

Они завтракали, затем через час каждый принимался за свои занятия и сходились опять в шесть часов, т. е. во время обеда.

Остаток вечера проводили вместе, читая или занимаясь музыкой, и изредка разговаривали.

Больше всего удивляли Коломбо громадные успехи Кармелиты в музыке, сделанные после отъезда Камилла. Когда она играла, ее рояль имел душу, голос: он плакал, стонал, рыдал; когда она пела, голос ее, особенно на высоких нотах, выражал такую силу чувства, такую болезненную горечь, что казался голосом падшего ангела, оплакивающего небо человеческими звуками.

Воскресенья были посвящены музыке и прогулкам; их они проводили вместе, не расставаясь ни на четверть часа. Когда погода была дурная и нельзя было выходить со двора, они собирались во флигеле Коломбо. Бретонец сначала удивлялся этому выбору Кармелиты, этому пред почтению его комнаты, тогда как был общий зал, но Кармелита имела много случаев доказать Коломбо, что его комната была удобнее для разговоров, чем какая-нибудь другая. Однажды рояль Кармелиты стал ниже в тоне, а рояль Коломбо более подходил к ее голосу, в другой раз камин дымил в зале, а камин Коломбо был превосходен и так далее…

Таким образом прошло много недель. Письма от Камилла не приходили, и Коломбо заметил с удивлением, что Кармелита никогда не спрашивала Нанетту, нет ли письма.

Однако в конце декабря пришло первое письмо. Обрадованный Коломбо принес его Кармелите. Она играла на рояле.

– Письмо от Камилла! – вскричал Коломбо, входя в комнату.

Но Кармелита, не снимая рук с клавишей, спокойно сказала:

– Прочтите, мой друг.

Коломбо привык беспрекословно повиноваться желаниям молодой девушки. Он распечатал письмо и прочел.

Письмо заключало в себе рассказ о спорах Камилла, но не с его отцом, а с тетками, бабушками и остальной семьей, которая противилась его желанию, и в ту минуту, когда он писал письмо, более всего шла наперекор ему.

Письмо было полно живейшей нежности к Кармелите, глубокой благодарности к Коломбо; даже в общем тоне послания было что-то грустное, необыкновенное в американце.

Коломбо удивила холодность, с которой Кармелита по лучила письмо своего будущего мужа, но он не посмел сделать ей никакого замечания на этот счет; вечером, оставшись один, спрашивал сам себя о причине этой видимой холодности, и чем более он искал ее в таинственной глубине сердца женщины, тем более удалялся от истины.

В конце января пришло второе письмо, полное страстной нежности. Борьба в семье Розана продолжалась; однако Камиллу удалось привлечь некоторых родных на свою сторону, некоторых он смягчил. Наконец-то он по чувствовал почву под ногами: дело шло к успешному завершению.

Это второе письмо было получено Кармелитой с таким же равнодушием, как и первое; она прочла эти жгучие строки без всякого волнения; прочитав последнюю строку, она сложила письмо и положила его на камин.

Коломбо хотел было воспользоваться этим обстоятельством, чтобы расспросить ее, но ему показалось, что под этой кажущейся холодностью она так взволнована, так растрогана, что он побоялся выпустить это волнение наружу.

Впрочем, этот год, вместо того, чтобы тянуться медлен но, как год разлуки, прошел необыкновенно быстро, в не выразимом счастье Коломбо и в страстном удивлении и постоянных упреках совести со стороны Кармелиты.

Однажды вечером они сидели по обыкновению у Коломбо – это было 25 октября, в годовщину отъезда Камилла, – и Коломбо высказал мнение, основанное на пред полагаемой им честности креола, что теперь, когда ему уже месяц тому назад минуло двадцать пять лет, он непременно вернется, чтобы жениться с согласия или без согласия своего отца.

Кармелита покачала головой с тем выразительным видом, который не раз приводил в отчаяние бретонца, не понимавшего его действительного значения, что его еще более огорчало.

Теперь он решился спросить у молодой девушки объяснения.

– Кармелита, – сказал он, – сегодня год, как наш друг уехал, год, как я уверял вас в скором возвращении его; но вы и тогда так же печально покачали головою, как делаете в эту минуту… Я напрасно старался объяснить себе причину этого безмолвного неодобрения, и теперь, все еще не понимая ее, прошу вас высказать мне ее так же честно и искренно, как я вас спрашиваю…

– Я с вами всегда искренна, Коломбо, – отвечала Кармелита. – У меня нет ни вашей прекрасной доверчивости, ни вашего совершенства… В ту минуту, как Камилл уезжал, я сомневалась в его возвращении; год прошел, и я сомневаюсь более, чем когда-нибудь!

– Но что внушило вам эту обидную уверенность, Кармелита?

– Наша трехмесячная жизнь, в продолжение которой я поняла его, не расспрашивая, узнала его, не давая себе труда изучать его… Можно прожить двадцать лет с другом, и он не узнает вас, но у женщин бывают мгновения, которые открывают все, бывают часы, когда изменяешь себе. Небрежность – неизбежное следствие близких отношений – заставляет нас сбрасывать маску; вот как я узнала настоящий характер Камилла… И во мне осталось одно презрение к нему. Я не отвергаю, что Камилл любит меня в известной степени, но он чув ствует ко мне боязливую дружбу, которую ученик чувствует к своему учителю; я скорее властвую над ним, чем трогаю его, и не любовь его, а одно тщеславие удовлетворяется обладанием мною. Я не отвергаю, что в минуту расставания, потрясенный отъездом, он имел намерение вернуться, и та борьба, которую он ведет за две тысячи лье от нас, в сущности, занимает его; но верьте мне, друг мой, я для Камилла – только цена победы, а не цель искренней привязанности.

Коломбо с грустным изумлением посмотрел на девушку.

– Кармелита, – заговорил он, – вы не любите более Камилла?

– Я его никогда не любила, – отвечала она гордо, как будто бы эти слова оправдывали ее.

– Но, однако… – возразил, запинаясь, молодой человек.

– Но, однако, я была побеждена… Вы это хотите сказать, не правда ли, друг мой? Ну, да, я была побеждена, но не моей слабостью, не силой Камилла, – я была побеждена неизвестным могуществом, таинственной властью. Ему не стоило никаких усилий мое падение; он холодно выжидал случая, и вот в этом-то я и упрекаю его; это-то и заставляет краснеть меня от стыда, гнева и презрения.

– О, замолчите, Кармелита! – сказал Коломбо, за крыв глаза рукою, как будто его закрытые глаза, не давая ему возможности видеть молодую девушку, помешали бы его ушам слышать ее.

– Хотите, чтобы я сказала вам всю правду, Коломбо? – продолжала Кармелита, вступая на скользкий путь.

– О! Нет, нет, я не хочу более ничего слышать! – вскричал бретонец.

– Зачем же вы меня спрашивали? – сказала она почти с угрозой.

– Говорите же!

– Хорошо, вы узнаете всю величину моего страдания, всю глубину моей вины, когда вы будете знать, что я от далась не ему, а призраку моего воображения, мечте моего сердца. Камилл был только уполномоченным не счастья; он только дал свое имя роковой судьбе.

Коломбо взглянул на Кармелиту своими ясными, как свет, глазами.

– Кармелита, – сказал он, – я вас не понимаю.

– О, Коломбо, – возразила она, – это была такая же прекрасная счастливая ночь, как та, когда мы вырыли розан на могиле бедной ла Вальер…

И медленно встав с места, она вышла из флигеля и поднялась к себе, тогда как Коломбо следил за нею глазами, почти ослепленный первым лучом света, который проник в его сердце, и шептал:

– О! Боже мой! Боже мой! Она могла любить меня, потому что не любила Камилла!..

IV. Каждый начинает видеть ясно не только в своем сердце, но и в сердце другого

С этого дня отношения молодых людей из простых и дружеских сделались холодными и размеренными.

Кармелита поняла, что она слишком много высказала Коломбо.

А тот боялся, что плохо понял; он верил в возвращение Камилла и держался настороже с Кармелитой, избегал возможности наводить разговор на тот скользкий путь, на котором у молодой девушки почти вырвалось признание.

Мысль, что он все более и более любит Кармелиту, что страсть его увеличивается с каждым днем, пугала Коломбо.

Но что было бы, если бы он был уверен, что Карме лита любит его?

Он тотчас оставил бы Париж и вернулся в Бретань.

Дни, недели, месяцы проходили, а согласие отца Камилла не было получено; от креола постоянно приходи ли письма, полные живейшей нежности, подчас даже жгу чей страсти. Однажды утром получили письмо от его бра та. Камилл опасно захворал.

Кармелита приняла и это известие почти равнодушно. Болезнь продолжалась три месяца. Но зато по выздоровлении Камилл прислал такое горячее, такое страстное письмо, что добрый Коломбо передал его Кармелите со слезами на глазах.

– Вы видите, Кармелита, что я ошибался, – сказал он.

Но, увы! На Кармелиту оно произвело далеко не такое теплое впечатление: она считала все эти страстные выражения за увлечение, вызванное горячкой, и видела в этом послании только призрак солнца, который должен был скоро исчезнуть. Впрочем, ей теперь не было даже надобности знать в точности степень любви Камилла к себе. Если бы он опять захворал горячкой, от которой оправился, Кармелита не сделала бы ни одного шага, чтобы спасти его. Может быть, она не проявила бы хладнокровия палача; но в ней было мужество судьи, вынесшего уже приговор в глубине своего сердца.

Величайшей радостью девушки было бы не получать больше писем от креола, не слышать более о нем, забыть даже его имя.

Она любила Коломбо, и это чувство, которое овладевало ею с каждым днем все сильнее и сильнее, было даже не любовью, а чем-то высшим: это было обожание.

Если бы в то время, когда она смотрела на него украдкой и пожирала его глазами, Коломбо поймал один из ее взглядов, то, как бы скромен и прост он не был, этот взгляд открыл бы ему все.

Когда Коломбо около полуночи шел в свой флигель, Кармелита затворяла или делала вид, что затворяет за ним дверь; потом едва замолкал шум его шагов или терялся на последних ступенях лестницы, она опять отворяла ее, подходила к окну в коридор, глядела, как молодой человек проходил по саду и, пристально устремив глаза на свет, видневшийся в окнах флигеля, наблюдала иногда за ним до рассвета, и почти всегда отходила только тогда, когда свет во флигеле гас.

Иногда лихорадочная страсть увлекала ее еще дальше. В прекрасные летние ночи, когда только звезды освещают землю или, лучше сказать, еле позволяют различать предметы в сумраке, она спускалась на цыпочках по лестнице, боязливо вступала в сад, добиралась до какой-нибудь группы деревьев, останавливалась там на минуту, затем, как фея, как ундины, тени которых вы ходят из могил, чтобы бродить вокруг жилища человека, которого они любили при жизни, белая и печальная Кармелита ходила вокруг флигеля Коломбо…

Иногда и молодой человек, волнуемый тем же чувством, отворял свою дверь, выходил на свежий воздух и садился на дерновую скамью. Он сидел безмолвно, устремив глаза на окно коридора, через которое, казалось, взгляд его проникал в комнату Кармелиты. Тогда Кармелита медленно приближалась, удерживая дыхание, смотрела на него в темноте пламенными глазами и уходила только в тот момент, когда он возвращался к себе, не подозревая, что та, которую он так любил, блуждала в продолжение часа вокруг него.

Однажды в зимнюю ночь, когда земля была покрыта снегом и когда, не смея выйти из дома из-за боязни оставить следы своих шагов на белом пушистом ковре, Кармелита стояла у окна своего коридора, устремив глаза на свет лампы Коломбо, не думая ни о холоде, ни о жаре – потому что огонь не разогрел бы ее руки, снег не освежил бы ее лба, – она увидела, что дверь бретонца отворилась. Он вышел, направился к дому и исчез в нем.

Первым движением Кармелиты было бежать в свою комнату.

Но любопытство взяло верх; кроме того, отворяя и затворяя дверь, она сама выдала бы себя.

Она встала за оконную занавеску и стала ждать.

Скрип ступеней указал ей, что Коломбо поднимается по лестнице, и в самом деле через несколько секунд его тень появилась на верхней ступени.

Молодой человек шел около стенки, противоположной комнате Кармелиты, и, казалось, боялся быть услышанным.

Дойдя до двери девушки, он остановился, прислонился к стене, удерживая дыхание, и остался в созерцательном положении, точно думал увидеть что-нибудь сквозь эту закрытую дверь…

Время от времени его рука, лежавшая на сердце, поднималась и касалась глаз, как бы вытирая слезы.

Это было откровением для Кармелиты. Что мог он искать перед ее дверью, если не то же, чего искала она? Какие слезы мог он вытирать, если не жгучие слезы любви, горькие слезы сожаления?

И, действительно, вскоре эти молчаливые слезы Коломбо сменились рыданьями.

Кармелита зажала обеими руками свой рот, чтобы удержать дыхание, потому что чувствовала, что крик: «Я люблю тебя!.. Я люблю тебя!..» – сорвался бы с ее губ.

О! Как безумно желала молодая девушка броситься ему на шею, бешено обнять его! Но строгая фигура бретонца предстала мысленно перед нею, и ее воля поборола желания так же, как ее рука закрыла рот.

И в самом деле, она понимала, что Коломбо мог доверить таинственной ночи свою печаль, свои сожаления, свою любовь: он мог жаловаться в уединении, которое считал немым и глухим; но чувство долга перед другом не позволило бы ему открыть тайну, которую выдавали его слезы.

Кармелита решила сохранить в себе это неожиданное открытие и свою безграничную радость.

Коломбо простоял около часа.

Кармелита проследила глазами, пока он не вошел во флигель, и только тогда она упала на колени и осмелилась крикнуть громко:

– Слава богу! Он любит меня! Он любит меня!..

V. Несходящиеся души

Кармелита провела счастливую ночь, такую ночь, которая могла сравниться только с той весенней ночью, когда вместе с Коломбо она вырыла свой прекрасный розан, корни которого пустили ростки между камней могилы. Итак, он любил ее!

Это открытие любви бретонца освежило сердце Кармелиты, как обильный дождь освежает засохшее растение, и со следующего же дня Коломбо, не зная причины этого возрождения, увидел вернувшуюся веселость молодой девушки.

Все ее часы были заняты; так заняты, что дни казались ей слишком короткими, а ночи слишком длинными. Жизнь ее не шла уже наудачу, теперь она имела цель.

С этой минуты счастье – которое заглядывало в дом, так сказать, мимоходом, как заблудившийся незнакомец, который знает, что он ошибся дверью и стоит готовый убежать, – с этой минуты счастье смело водворялось то в комнате Кармелиты, то во флигеле Коломбо, а иногда во флигеле и комнате одновременно.

Однако это счастье имело разные источники и главное – выражалось неодинаково.

Коломбо испытывал бесконечную радость любить юную девушку безмолвно, искренно, тайно. Он питал к ней нечто вроде страстного чувства древних христиан к мадонне – привязанность, которая зависела более от уважения и потребности обожать, чем от любви и желания обладать ею.

Но посреди этого счастья, этого обожания проглядывали угрызения совести; двадцать раз в продолжение ночи совесть Коломбо пробуждала его острой болью в сердце.

Тень Камилла вставала перед его изголовьем, как призрак из могилы; тогда Коломбо был готов встать, броситься к ногам Кармелиты, признаться ей в своей любви, как в преступлении.

Со своей стороны, Кармелита не раз – и без всякого угрызения совести, – уверившись в том, что она любима, переступала порог своей комнаты с твердой решимостью пойти к Коломбо и сказать ему: «Я тебя люблю, Коломбо!.. Я также люблю тебя!»

Если бы они встретились в эти минуты, очень возможно, что тайна их сердец сорвалась бы с их губ; но каждый из них проходил свою часть дороги и… возвращался назад.

Одним словом, это было подобно тому, что называется в геометрии параллельными линиями, от которых мы и заимствовали название этой главы – линиями, которые вечно идут бок о бок, могут сближаться и бесконечно продолжаться, но никогда не сходятся. Так и их сердца, пылавшие любовью, идя рядом, никогда не встречались…

Однажды утром Кармелита после ночи, проведенной в лихорадочной бессоннице, увидела Коломбо, входившего к ней в комнату. Он был бледнее, но веселее обычного.

Она поняла, что, наконец, бретонец совладал с беспокойством своей совести, что его решение принято, и он пришел высказать ей все.

Она радостно встала, пошла к нему навстречу и привлекла к себе на диван.

Но в отворенной двери она увидела садовницу, которая держала в руках письмо.

– Мадемуазель, – доложила та, – письмо от г-на Камилла.

Кармелита глухо вскрикнула и поднесла руку к сердцу.

Коломбо, разом побледнев еще больше, откинул назад голову.

Садовница, видя, что ни один из молодых людей ей не отвечает, положила письмо на колени Кармелиты.

Кармелита опомнилась первая, тяжело вздохнула, распечатала письмо и прочла его; затем, не сказав ничего более, кроме одного слова: «Читайте!» – передала письмо Коломбо, устремив глаза на лицо молодого человека.

Тот совершенно бледный в первый раз прочел тихо, а затем вслух следующие строки:

«Милая Кармелита!

Я получил наконец согласие моего отца, моих теток и всего моего семейства, и с будущего месяца я буду в Париже.

Камилл».

Никогда осужденный, слушая свой смертный приговор, не был более разбит и подавлен, чем бретонец, перечитывавший во второй раз громко письмо своего друга.

– Что с вами? – спросила Кармелита самым нежным голосом. – Отчего возвращение вашего друга приводит вас в такое оцепенение?

– Ах! Кармелита! Кармелита! – ответил бретонец. – Не спрашивайте меня!..

– Коломбо, – продолжала она, – почему вы так бледны и плачете?

– Потому что я умираю, Кармелита! – вскричал молодой человек, разрывая свой жилет, как будто задыхаясь.

– И вы умираете, Коломбо, – продолжала безжалостная Кармелита, – потому, что вы меня любите, не так ли?

– Я? – вскричал Коломбо, раскрывая испуганные глаза. – Я?.. Вас люблю?..

– Да, – отвечала просто Кармелита. – Отчего же нет? Я вас тоже очень люблю!

– Замолчите, замолчите, Кармелита!

– О, – сказала девушка, – я уже долго молчала, да и вы также! Мы уже давно питаем нашими сердцами эту змею, которая нас пожирает!

– Кармелита, – вскричал Коломбо, – я глупец!

– Нет, Коломбо, у вас благородное сердце, которое долго побеждало, но наконец побеждено.

– О! Кармелита, – бормотал Коломбо, – простите ли вы меня?

– Что же я вам должна простить, если я вас люблю, если я вас всегда любила.

– Молчите, Кармелита! – прервал ее Коломбо. – Вы это уже сказали, и я хотел бы иметь силу не слышать вас.

– В таком случае, – возразила Кармелита с яростью, – я вам повторяю: я вас люблю, Коломбо! Я вас люблю! Слышите: я вас люблю!

– Кармелита, я вас слышу! Ваше дыхание жжет меня!..

Он сделал над собою усилие, вскочил и отошел, шатаясь, от Кармелиты.

– Сестра моя! Сестра моя! Наша вина одинакова. Будем просить у Бога, чтоб он дал нам силу покориться судьбе.

– Что вы называете «покориться», друг мой? Я вас не понимаю.

– Вы должны выйти за Камилла…

– Чтобы я вышла за Камилла, любя вас и зная вашу любовь ко мне?

– Вы должны, вы должны! – вскричал с отчаянием Коломбо.

– Почему же должна? Скажите мне, Коломбо, – спросила девушка, – перед кем ответственна я за мою любовь на этом свете? Я одна – слава богу! Я единственный судья и ценитель моего поведения.

– Вы ошибаетесь, Кармелита: общество оценит ваше поведение, а Бог – ваш верховный судья… Вы богохульствуете!

– Я не богохульствую, Коломбо, я вас люблю!

– Кармелита, не будем считать наши желания и влечения за наши права и обязанности. Вы видите, куда это нас привело!

– Это упрек, Коломбо?

– О! – вскричал Коломбо, бросаясь к ее ногам. – Да накажет меня Бог, если я это думаю! По-моему, Кармелита, хоть у вас все страсти женщины, но вы так же чисты, как Ева в первый день творения.

– Коломбо! Коломбо! – сказала Кармелита, падая на канапе и положив обе свои руки на голову молодого человека, лицо которого она прижала к своим коленям. – Я оставляю в стороне мои права и мои обязанности и слушаюсь только голоса моего сердца. Что мне за дело, что придется отвечать перед Богом и перед людьми. Я знаю, что ответить людям и Богу, только бы я могла быть оправдана перед вами, друг мой… Я люблю, люблю вас, и знайте, что я забуду вас на этом свете только для того, чтобы думать о вас на другом.

– Но что же делать? Что делать?..

– А наконец-то вы делаетесь благоразумнее! – сказала Кармелита с горестным смехом, от которого дрожь пробежала по жилам Коломбо. – Что делать?.. О! Я думала уже давно, что нам остается делать!.. Есть только два исхода, Коломбо.

– Какие?

– Оставить этот дом, бежать, поселиться за границей, на краю света, хоть в Индии, или на островах океана, и жить забытыми всеми.

– А другой исход? – спросил Коломбо, доказывая этим, что он отвергает первый способ.

– Другой? – отвечала твердо Кармелита. – Умереть, Коломбо.

– О! – сказал бретонец, склоняя голову на ее колени.

– Не будучи в состоянии соединиться при жизни, – продолжала Кармелита, – мы, по крайней мере, соединимся, умирая.

– Вы оскорбляете Бога, Кармелита.

– Не думаю… Но, во всяком случае, Коломбо, я предпочитаю лучше вечно страдать с вами, чем быть соединенной с «ним», хотя бы на время.

– Это невозможно, Кармелита! Невозможно!

– Хорошо, силен всегда слабый… И теперь слабый будет силен за двоих.

Коломбо приподнял голову.

– Если я не в состоянии принадлежать вам, – потому что вы мне отказываете, Коломбо, – я не буду принадлежать и ему, потому что ему отказываю я. С завтрашнего же дня я поступаю в монастырь…

– О, нет, нет, я вас люблю, как безумный!.. Все, что вы хотите, Кармелита, все, все я сделаю!

– Эти слова очень важны, Коломбо, и прежде, чем на что-нибудь решиться, вам стоит обдумать. Я говорю как существо без имени, забытое, покинутое всем светом, без отца и матери, которые уже там. Вы же – последний потомок благородного семейства. У вас громкое имя, у вас есть отец, который вас обожает… Подумайте о вашем отце! Завтра вы скажете мне, к чему приведут вас эти размышления.

– Итак, до завтра, Кармелита.

– До завтра, Коломбо…

VI. Решение

Следующий день был туманный и сумрачный. Мы видели конец его в первой главе этой книги, когда встретили на улицах Парижа Жана Робера, Людовика и Петрюса. Посмотрим теперь начало его.

Шел мелкий, пронизывающий дождь, воздух был холоден, небо – серое, мостовые – черны. Это был один из таких зимних дней, когда каждому точно не по себе, один из тех дней, когда грустно одному, еще грустнее вдвоем, когда кажется, что ум оцепенел так же, как и тело, в каком бы уголке кабинета человек ни уселся, в какое бы местечко своей любимой комнаты ни спря тался.

Вот в такой день молодые люди сошлись во флигеле Коломбо.

Виноградные лозы ярко горели в камине, но, насколько весел свет огня в зимние вечера, настолько же он печален утром, когда кажется неудачным подражанием, смеш ной подделкой солнца; он не блестит, не сверкает, а едва согревает.

Они оба сидели перед камином безмолвные, задумчивые, печальные, обмениваясь время от времени отрывистыми словами, какими обмениваются осужденные в ожидании палача.

Наконец, Кармелита решила начать разговор и сказала:

– Итак, он приедет завтра!

– Да, завтра, – повторил Коломбо.

– И мы еще не решили окончательно, друг мой, – сказала Кармелита.

– Как же, – отвечал Коломбо после минутного молчания, – я решил.

– В таком случае и я также, – сказала молодая девушка, протягивая руку бретонцу.

– Я умру, – сказал Коломбо.

– И я умру, – сказала Кармелита.

Коломбо побледнел.

– Это решительно, Кармелита? – сказал он дрожащим голосом.

– Решительно, Коломбо, – отвечала твердо Кармелита.

– Вы умрете без сожаления?

– С радостью, в восторге, в восхищении.

– Тогда да простит нас Бог! – сказал Коломбо.

– Бог уже простил нас, – сказала молодая девушка, подняв к небу полный безграничной веры взор.

– Хорошо, – сказал Коломбо, – расстанемся еще раз, чтобы соединиться навеки. Прежде, чем умереть, разой демся на некоторое время.

– Вы хотите проститься, друг мой?

– Я напишу письмо отцу и Доминику.

– А я, – сказала Кармелита, – напишу трем школьным подругам, моим трем сестрам из Сен-Дени.

Молодые люди крепко пожали друг другу руки и разошлись. Кармелита пошла в свою комнату, Коломбо – во флигель.

Вот письмо, которое Коломбо написал своему отцу, старому графу Эдмонду де Пеноель.

«Мой дорогой и уважаемый отец!

Простите мне скорбь, которую я вам причиняю.

Хотя мое решение твердо, хотя ничто на свете не может заставить меня отказаться от него, даже ваша любовь ко мне, даже моя благодарность к вам, но я колеблюсь, я останавливаюсь и собираюсь с силами, чтобы написать следующие строки…

Мой нежно любимый, дорогой, уважаемый, почитаемый отец, простите меня! Простите меня! Вы учили меня с детства прежде всего заботиться о том, чтобы люди не презирали меня, и я прибегаю к смерти, боясь этого презрения. Когда вы получите это письмо, мой дорогой отец, ваш бедный Коломбо уже не будет существовать, предпочитая, по вашему совету, отказаться от жизни, чем не исполнить своего долга.

Не думайте, что я сделал что-либо нечестное, мой благородный отец! Не бойтесь этого ни одной минуты: если бы я пал, то вместо того, чтобы подло скрываться от света, я искупил бы мою вину, публично сознавшись в ней перед всеми. Нет, я боролся, противился, но ураган страсти, безысходная любовь сломили мои силы. Они охватили мою душу, и я склоняю голову и умираю.

„Ведите себя на земле как странники и чужеземцы, которым нет выгоды от дел этого света“.

Помните ли вы эти слова из „Подражания Христу“?

Я как странник в продолжение тридцати лет бродил между чужими, мой дорогой отец, и теперь, не желая принимать участия в делах этого света, я без сожаления оставляю землю и иду ждать вас на небо.

Я умираю со спокойной совестью; я сказал бы даже – с веселым сердцем, отец мой, если бы моя эгоистическая радость не была бы обидна для вашей привязанности.

Умоляю вас на коленях со сложенными руками, разбитым сердцем, умоляю вас, мой обожаемый отец, умоляю вас простить мне горе, которое я вам причиняю; но для меня такое же большое несчастье жить, как велико счастье умереть!

Ваш неблагодарный сын

Коломбо де Пеноелъ».

Несколько слез, крупных, как капли дождя во время грозы, оставили пятна на последней странице этого письма, написанного слабой рукой, крупным почерком.

Затем, не запечатывая этого письма, только отодвинув его рукою, Коломбо написал другое письмо Доминику Сарранти.

Брат мой!

Я умираю! Я обращаюсь к вам как к другу, я обращаюсь к вам как к священнику. Мне нужен и священник, и друг.

Вот, что я скажу священнику:

«Брат мой, не говорите над моим телом этого богохульства: „Тот, кто хочет умереть, никого не любит“; я, напротив, умираю, потому что слишком любил!»

У меня перед глазами книга, которая предает анафеме самоубийц. В ней сказано, что между животными нет такого, которое вырывало бы свою внутренность и лишало бы себя жизни.

Да, без сомнения, да, животные слепо повинуются создателю, один человек восстает против него; но Бог дал животному только инстинкт, а человеку он дал страсти; в этом заключается вся тайна непослушания людей и покорности животных.

Моя смерть, – о, природа, вечная мать, пожирающая и дающая жизнь! – не скроет от тебя ничего из того, что ты мне дала. Мое тело, эта маленькая часть всего великого, соединится с тобой, только в другом виде; моя душа или умрет вместе со мною и изменится в громадной массе вещей, или будет бессмертна, и в таком случае ее божественное существо останется неприкосновенным. Мой разум, всегда подчиненный вере, не обольщается софизмами, я слышу голос Бога, который говорит мне: «Человек, я создал тебя для того, чтоб твоим счастьем ты участвовал во всеобщем счастии, а для того, чтобы ты мог этого вернее достигнуть, я дал тебе любовь к жизни и ужас перед смертью». Да, но если сумма горя превышает сумму блаженства?..

Вот что я скажу священнику, мыслителю и философу, священнику, который знал меня и вознесет за меня к Богу свои руки, свои чистые руки и свой дух, свободный от страстей; священнику, который не позволит, как бы не недостойна христиан была наша смерть, опустить наши тела в могилу без молитвы или без прощения.

Теперь вот что я скажу другу:

«Добрый Доминик! Дорогой друг моего сердца! Завтра утром, когда ты получишь это письмо, ты поедешь в Нижний Медон, – ты знаешь дом, в котором я живу, – ты войдешь туда и найдешь лежащими на одной постели трупы молодого человека и девушки, умерших для того, чтоб не краснеть ни перед собою, ни перед людьми, ни перед Богом. Милый друг, тебе, тебе одному я доверяю заботу о нашем погребении.

Мы не могли вместе жить на этом свете. Мы не могли ни жить одной жизнью, ни спать на одном ложе, мы желаем, по крайней мере, покоиться в одном гробу в продолжении вечности. Ты велишь сделать, дорогой друг, гроб настолько широкий, чтобы нас можно было б двоих положить рядом; ты сорвешь последние цветы с розана, который найдешь в нашей комнате, и бросишь на нас; затем нам нужны будут только твои молитвы.

Но останется человек, которому ты будешь необходим, милый друг моего сердца, – это мой отец.

Отдав последний долг его сыну, ты поедешь в Бретань: тебя ведь ничто не удерживает в Париже. Ты найдешь его в слезах, но ты не будешь стараться его утешать, а будешь плакать вместе с ним.

Прощай, мой друг! Завтра в это время люди, по мнению которых, я приношу себя в жертву, не будут действовать ни за меня, ни против меня: мы предстанем, Кармелита и я, у престола Господня.

Твой друг… более, чем друг, – твой брат

Коломбо де Пеноелъ».

Он запечатал оба письма, надписал адреса, только на письме отца прибавил: «Послать на почту»; а на письме Доминику Сарранти: «Отнести завтра до семи часов утра».

VII. Соловьиный выводок

В это же время Кармелита написала следующее письмо трем своим подругам: «Регине, Лидии и Фражоле».

«Прощайте, мои сестры!

Мы клялись в Сен-Дени, как бы не было различно наше общественное положение, любить друг друга, защищать друг друга и помогать всю жизнь, как мы привыкли делать это в пансионе. Было решено, что в случае опасности каждая из нас прибегнет к другой, в каком бы месте и на каком расстоянии она бы ни находилась.

Я сдержу свою клятву, сестры мои: я вас зову; сдержите вашу: придите ко мне!

Придите поцеловать в последний раз холодный лоб той, которая была вашим другом!

Не сожалейте, однако, о моей жизни, о мои сестры! Лучше позавидуйте моей смерти; потому что я умираю так, как другие живут, – с радостью, с восторгом, с блаженством!

Я люблю! И та, которая из вас уже любит, поймет значение этого слова… Если вы еще не любите сегодня, вы поймете его завтра. Я люблю человека, которого я выбрала по своему вкусу, который был моей мечтой; я нашла соединенными в одном человеческом существе все сокровища доброты, красоты, добродетелей, которыми каждая из нас старается наделить героя, за которого она должна выйти замуж.

Не имея возможности выйти за него замуж на этом свете, я обручаюсь с ним сегодня вечером, чтобы выйти на том.

Мы умрем вместе, сестры мои, и, если завтра вы при едете рано, прежде, чем смерть покроет синевою наши щеки, вы увидите двух красивейших обрученных, которых только носила когда-нибудь земля.

Но не проливайте ни одной слезы над их головами, не нарушайте их сна вашими стенаниями, потому что никогда, никогда души обрученных не поднимались более сияющими, более чистыми к небу.

Прощайте, мои сестры!

Я сожалею только о том, что не могу поцеловать вас всех трех прежде, чем умру. Но горечь этого сожаления услаждается мыслью, что, может быть, я не могла бы устоять перед вашими слезами и что ваша привязанность, нежная и преданная, возбудила бы во мне желание жить, тогда как я испытываю невыразимое блаженство, умирая.

Слезы навертываются мне на глаза при мысли, что я должна покинуть любимого мною; но улыбка мелькает на губах при мысли, что я последую за ним.

Будьте счастливы!

Вы заслуживаете счастья, которое обещало вам ваше детство. Я не знаю, за что вы так горячо любили меня: я не была достойна быть между вами.

Помните ли вы, как однажды наша начальница на звала вас тремя грациями, на что аббат заметил: „Следовало бы лучше сказать, три добродетели“.

И это была правда: Регина была Вера, Лидия – Надежда, Фражола – Милосердие.

Прощай, моя Вера! Прощай, моя Надежда! Прощай, мое Милосердие! Прощайте, мои сестры. Да сблизит вас еще более мое отсутствие; любите друг друга еще больше, если это возможно: только одна любовь и хороша на этом свете. Старайтесь жить любовью, которая заставляет меня умирать; я не могла бы пожелать вам более неизъяснимого блаженства. Я завещаю вам мое единственное со кровище – мой белый розан – если, впрочем, он не умрет вместе с нами. Вы будете ухаживать за ним, вы сохраните его цветы, и 15 мая, в день моего рождения, вы придете все вместе и положите его лепестки на мою могилу.

Так оборвала я в одну весеннюю ночь лепестки всех земных радостей.

Вы найдете возле меня это письмо; наверху будет лежать симфония, которую я сочинила. Я думаю, что я могла бы сделаться великой артисткой.

Эта пьеса посвящена вам всем троим, потому что я думала о вас, когда писала ее. Она называется „Соловьиный выводок“.

Однажды летом я видела, как с дерева упало гнездо соловья, которого убила гроза, – для птиц так же существуют грозы, как и для людей – это сюжет моей симфонии, которую вы разучите и будете играть в память обо мне.

Бедные маленькие птички! Они подобны мечтам, которым я завидовала всю жизнь и которые умерли, едва распустившись.

Прощайте в последний раз, потому что, вопреки своей воле, я чувствую, что глаза мои мокры от слез, а если эти слезы упадут на мое письмо, они смоют слова счастья, которые я написала.

Прощайте, мои сестры! Кармелита».

Окончив это письмо, она написала три другие, в которых просто назначала свидание своим подругам завтра в семь часов утра.

Потом она позвала садовницу.

– Вынимают ли еще сегодня почту? – спросила она.

– Да, мадемуазель, – отвечала Нанетта, – поторопитесь немного, и ваши письма пойдут сегодня в четыре часа.

– В котором часу будут они розданы в Париже?

– В девять часов вечера, мадемуазель.

– Это все, что мне нужно… Возьмите эти три письма и бросьте их в почтовый ящик.

– Хорошо, мадемуазель… Больше мадемуазель ничего мне не прикажет?

– Нет. Почему вы это спрашиваете?

– Потому, что сегодня немецкая Масленица.

– Праздник?

– Да, мадемуазель, и мы предполагали ехать в Париж, где мы должны сойтись на большом маскараде прачек из Ванвра, и, если я не нужна, мадемуазель…

– Нет, вы можете отправляться в Париж. А в котором часу вы вернетесь?

– В одиннадцать, а может быть, и позднее. Очень возможно, что будут танцевать.

Кармелита снова улыбнулась.

– Веселитесь хорошенько, – сказала она, – и возвращайтесь, когда хотите: вы нам не нужны.

Итак, Коломбо и она останутся совершенно одни в доме, и мысль об этом уединении заставляла улыбаться девушку.

Садовница ушла, а около четырех часов молодые люди, чувствуя себя свободными, думали только о приготовлении к смерти…

Когда они пришли в комнату Кармелиты, девушка открыла окно и взяла за руку Коломбо.

– Я стояла на этом месте, – сказала она ему, – в день отъезда Камилла, и только в тот день я поняла всю величину моей ненависти к нему и силу любви, которую я питала к вам. С этого дня, Коломбо, я покончила с жизнью и примирилась со смертью… Но с этой же минуты – простите мне, Коломбо! – с этой же минуты мне пришло в голову эгоистическое желание умереть вместе с вами.

Коломбо прижал девушку к своему сердцу.

– Благодарю, – сказал он.

Потом они унесли розан, который должен был быть спутником их агонии.

Но на пороге Кармелита остановилась.

– Здесь, – сказала она, – на этом месте я в первый раз узнала о вашей любви. О! Как удержалась я, что не бросилась в ваши объятия, когда вы пробыли тут полчаса в одну счастливую ночь?

Затем, показав ему на окно в коридоре, она сказала:

– Из этого окна я наблюдала за светом вашей лампы и оставалась тут до тех пор, пока лампа не гасла.

Они сошли с лестницы. Кармелита – улыбаясь, молодой человек – вздыхая…

VIII. Очень нужное письмо

Часы пробили час ночи.

Это был именно тот час, если помнят читатели, в который трое молодых людей, встреченных нами в начале этой истории, и их таинственный спаситель садились ужинать.

Оставим пока Жюстена, подъехавшего верхом в Версаль, оставим Сальватора, Жана Робера и г-на Жакаля, ехавших в карете в Нижний Медон, и вернемся к Людовику и Петрюсу, которые спали за столом в трактире.

Первым проснулся Людовик. Его разбудил шум, который производило веселое общество, желая попасть на четвертый этаж, где находились молодые люди.

Мальчик, повинуясь приказаниям Сальвадора, не хотел даже позволить, чтобы кто-нибудь вошел в комнату, где спали Людовик и Петрюс.

Шум, который производило настаивавшее общество, и разбудил молодого человека.

Он открыл глаза и прислушался.

На этот раз осаждающие нападали с таким веселым смехом, и этот смех, казалось, выходит из таких молодых и свежих ртов, что Людовик рассудил, что, может быть, доставит себе и другу удовольствие, если разрешит овладеть комнатой таким противникам.

И он пошел сам отворять дверь.

В ту же минуту группа разряженных в костюмы пьеро, дьяволов, торговок рыбой наводнила комнату с таким шумом, с такими взрывами хохота, что Петрюс вскочил с криком: «Пожар!»

Петрюс уже раньше бредил пожарами.

В это время Людовик почувствовал, как две хорошенькие руки обвились вокруг его шеи, а ротик с жемчужными зубками, каждое дыхание которого раздувало кружева бархатной полумаски, закрывавшей верхнюю часть лица, говорил ему своими розовыми губками:

– Так это ты, студент моего сердца, дозволяешь удерживать за собою целое помещение?

– Прежде всего, если бы ты, маска, потрудилась оглянуться, то увидала бы, что я не один.

– Э, да вот и сам Рафаэль! Хочешь, чтоб я позировала перед тобой, чтоб ты сделал ногу женщины на пожаре, о котором ты сейчас орал?

И молодая девушка, одетая в костюм простолюдинки, приподняв шаровары, показала под тонким шелковым чулком такую ногу, какую ищут художники и находят кардиналы.

– О! Я знаю эту ногу, княгиня! – сказал Петрюс.

– Шант-Лиля! – вскричал в то же время Людовик.

– Так как меня узнали, то я снимаю маску, – сказала красивая прачка. – Да и пить неловко, когда лицо закрыто… Дайте мне пить! Я умираю от жажды!

И все общество, состоявшее из пяти или шести прачек из Ванвра и трех садовниц из Медона, в сопровождении их возлюбленных, повторило хором:

– Пить! Пить!

– Молчите! – закричал Людовик, – комната принадлежит мне, следовательно, я должен и угощать. Мальчик, шесть бутылок шампанского для меня!

– И шесть для меня, мальчик! – прибавил Петрюс.

– В добрый час! – сказала княгиня. – А в благодарность за это мы подставим вам наши щеки для поцелуев.

– Чет или нечет? – сказал Петрюс, вынимая из кармана пригоршню монет.

– Что вы хотите сделать, синьор Рафаэль? – спросила Шант-Лиля.

– Я ставлю щеку Людовика против моей.

– Чет за чет! – отвечал Людовик, говоря тем же языком, каким говорил его друг.

– А мы всегда пускаем ракеты, – заметила княгиня, возвращаясь к своим обычным выражениям. – Пиф-паф! Нам недостает только Камилла: он пустил бы букет.

В эту минуту гарсон вернулся с двенадцатью бутылками шампанского.

– Букет – вот он! – сказал гарсон, заставляя выскочить пробки из двух бутылок, у которых он подрезал проволоку на лестнице.

– Выиграл! – вскричал Людовик, целуя Шант-Лиля в обе щеки. – Я тебя похищаю, сабинянка.

И, взяв на руки княгиню Ванвр, как будто это был ребенок, он отнес ее к столу и, усевшись сам, посадил ее к себе на колени.

В течение часа двенадцать бутылок были выпиты; затем – двенадцать других, которое общество, чтоб не оставаться в долгу, велело подать в свою очередь.

– Теперь, – сказала Шант-Лиля, – речь идет о воз вращении в Ванвр. Вот Нанетта обещала своей барышне вернуться в одиннадцать часов и должна передать ей письмо. Теперь три часа утра, а письмо-то нужное.

– Четыре часа, принцесса, – заметил Петрюс.

– А хозяйка встает в пять! – вскричала Шант-Лиля. – В дорогу, общество!

– Княгиня, – остановил ее Людовик, – когда состоится ваше первое путешествие в Париж?

– О! – ответила Шант-Лиля. – Как будто вы беспокоитесь об этом?

– Конечно, я беспокоюсь, особенно, когда у меня нет более белья.

– Ба, вот мелочность! Хорошо, вы его получите, когда приедете за ним сами.

– Шант-Лиля, без глупостей! Эта неделя была трудная для белых рубашек, а я не могу ходить к моим больным в рубашках с кружевами.

– Приходите за вашим бельем.

– О! Если дело только в этом и в вашей коляске есть место, княгиня, я готов.

– Без фарсов?

– Так же верно, как я говорю с вашей светлостью.

– Браво! Браво! Мы напьемся молока на мельнице в Ванвре. А вы поедете, синьор Рафаэль?

– Ты едешь, Петрюс? Это хорошо: долгие шалости – самые лучшие.

– Черт возьми! У меня нет недостатка в желании, но, к несчастью, у меня утром первый сеанс.

– Ну, отложи этот сеанс!

– Невозможно. Я дал слово.

– Тогда, – заметила Шант-Лиля – это должно быть свято. Форнарина отпускает своего Рафаэля. Пойдем, король проказников.

И она протянула руку Людовику, который, решившись весело завершить карнавал, оплатил свой счет и счет Петрюса, спустился с лестницы и сел в громадную по возку для перевозки мебели, в которой все общество при ехало из Ванвра в Париж.

Петрюс, живший на Западной улице, простился с ними, пожелал другу побольше удовольствий, отвечая, несмотря на расстояние и потемки, на шумные слова приветствия, которые посылало ему веселое общество.

– Ну, хорошо, – спросил Людовик, – куда же мы отправляемся таким образом? Мне кажется, что мы едем в Версаль, а не в Ванвр?

– Если бы Рафаэль не покинул нас, король проказников, – отвечала Шант-Лиля, – он сказал бы: ваше величество, все дороги ведут в Рим.

– Я не понимаю, – сказал Людовик.

– Посмотри на Нанетту, прекрасную садовницу.

– Я смотрю на нее.

– Как ты ее находишь?

– Хорошенькой!.. Дальше?

– Ну, хорошо, она поехала с условием, что ее выпустят у ее двери.

– Ну ладно, бог с вами! – ответил Людовик. – Позволь мне сесть к твоим ногам, княгиня, и положить голову на твои колени: ты спасешь мне жизнь.

– Хорошо, – сказала девушка, – если бы я знала, что мы везем этого господина для того, чтоб он спал, то его бы следовало положить в телегу с зеленью. Ему было бы там так же хорошо, как и здесь.

– Ах, княгиня, – сказал сонный Людовик, – ты ко мне несправедлива: капуста не так сладка, а салат не так нежен, как ты.

– Боже мой! – произнесла Шант-Лиля тоном глубочайшего сострадания. – Как бывает глуп самый умный человек, когда ему хочется спать!

Пробило пять часов утра, когда они приехали в Бельвю. Мало-помалу звучный смех замолк, веселые крики затихли, вероятно, и холод, сопровождающий возвращение утра, особенно зимой, отзывался на полузаснувших участниках маскарада. Каждый желал поскорее вернуться в свою комнату, в свою постель.

Наконец повозка остановилась перед дверью дома, где жили Коломбо и Кармелита; Нанетта выскочила из нее, достала из кармана ключ и вошла в дом.

– Хорошо, – сказала она, увидев через оставленную открытой дверь коридора, выходившую в сад, огонь, который светился у Коломбо. – Молодой человек еще не спит и получит свое письмо.

– Прощайте, господа!

И она заперла дверь.

Несколько глухих ворчаний раздалось из глубины повозки, которая направилась к Ванвру.

Но только повозка отъехала пятьдесят шагов, как крики: «Помогите! Помогите!.. Г-н Людовик, г-н Людовик!» – раздались с того места, где высадили Нанетту.

Повозка остановилась.

– Что случилось? – спросил Людовик, внезапно проснувшийся.

– Я не знаю, но вас зовут, – ответила Шант-Лиля. – Я узнаю голос Нанетты. Случилось какое-нибудь несчастье.

Людовик выскочил из повозки и в самом деле увидел Нанетту, которая бежала испуганная и кричала:

– Помогите! Помогите!

IX. Задохнувшиеся

Он побежал к ней.

– О! Скорее, г-н Людовик! Идите скорее! Идите скорее все! Они умерли!

– Кто умер? – спросил Людовик.

– Мадемуазель Кармелита и г-н Коломбо!

– Коломбо? – вскричал Людовик. – Коломбо де Пеноель?

– Да, г-н Коломбо де Пеноель и мадемуазель Кармелита Жерье. Боже мой! Какое несчастье! Такие молодые, такие красивые, такие ласковые!

Людовик в ту же минуту бросился к дому и, найдя дверь открытой, одним скачком очутился в садовом флигеле.

Окно кабинета, плохо закрытое Коломбо, было распахнуто Нанеттой, которая после тщетных криков и стука осмелилась перешагнуть через подоконник, чтобы постучать в дверь комнаты.

Видя, что ей не отвечают, она отворила дверь, но в ту же минуту отступила назад и чуть не упала навзничь.

Ужасный чад углекислоты окружил ее смертоносным облаком.

В один миг она поняла все и, подумав, что она может догнать повозку, бросилась за нею.

Людовик ринулся во флигель через окно кабинета, но отступил из-за страшного угара.

В эту минуту прибежали все.

– Разбейте окна! Ломайте двери! – кричал Людовик. – Больше сквозняков! Они задохнулись!

Попытались открыть ставни, они были заперты изнутри. Выломали дверь.

Но стоявшие на пороге вынуждены были отступить.

– Приготовьте уксуса и соленой воды; разбудите аптекаря, если он есть в деревне, и возьмите у него английской соли и аммиака. Нанетта, разведите где-нибудь огонь и нагрейте салфетки.

Затем, как рудокоп спускается в бездну, как матрос бросается в море, Людовик бросился в комнату.

Веселая маска уступила место человеку науки; врач должен был пустить в ход все средства своего искусства. Людовик ощупью подошел к окну; свеча потухла, огонь в камине погас, в жаровне не было больше ни пламени, ни дыма. Занавески перед окнами были опущены и мешали найти задвижку. Людовик обернул руку носовым платком и двумя ударами кулака выбил два стекла.

Движение воздуха восстановилось. Однако Людовик сам уже шатался, он схватился за рояль.

Затем он сорвал занавеси с карниза и отворил окно. Угар уступал место свежему воздуху, который входил в комнату из других проемов.

– Входите! – закричал Людовик. – Входите, опасности больше нет!.. Войдите и осветите комнату.

Зажгли свечку, и каждый предмет стал виден ясно.

Молодые люди лежали в объятиях друг друга на постели, как будто уснули.

– Нет ли здесь доктора? – спросил Людовик. – Или хоть фельдшера, или цирюльника – все равно, какого-нибудь человека, который мог бы мне помочь?

– Тут живет г-н Пиллоу, старый хирург гвардии… Очень умный человек, – сказал какой-то голос.

– Бегите за г-ном Пиллоу и тащите его сюда.

Потом он бросился к постели.

– Ах! – сказал он, покачав головой. – Я думаю, что пришли очень поздно.

В самом деле, губы молодых людей почернели.

Людовик приподнял веки. Глаза Коломбо были точно стеклянные; глаза Кармелиты тусклы и влажны.

Не было слышно ни малейшего дыхания ни у одного, ни у другого.

– Слишком поздно! Слишком поздно! – повторял Людовик в отчаянии. – Но все равно, сделаем все, что можно. Сударыни, займитесь девушкой, – продолжал он, – а я займусь мужчиной.

– Что нужно делать? – спросила Шант-Лиля.

– Делай как можно усерднее то, что я тебе скажу, мое милое дитя. Прежде всего отнесите девушку к окну.

– Пойдемте, – сказала Шант-Лиля своим подругам.

– А нам что делать? – спросили мужчины.

– Постарайтесь развести огонь… хороший огонь; нагрейте салфетки; снимите с него сапоги… Я постараюсь пустить ему кровь из ноги… Ах! Слишком поздно! Слишком поздно!

Людовик проговорил это, перенося Коломбо с кровати к окну.

– Вот уксус и соленая вода, – сказала Нанетта.

– Налейте уксусу на тарелку так, чтобы можно было намочить в нем платки, и трите виски задохшихся. Ты слышишь, Шант-Лиля?

– Да, да, – отвечала молодая девушка.

– Отрежьте перо. Как я делаю, видите?.. Разожмите зубы, если можете, и вдувайте им воздух в рот.

Все повиновались Людовику, как во время сражений повинуются главнокомандующему.

Зубы Кармелиты были стиснуты; но при помощи ножа из слоновой кости Шант-Лиля разжала ей челюсти и всунула перо между зубов.

– Ну что? – спросил Людовик.

– Перо всунуто.

– Теперь дуйте… Я не могу ничего сделать: у него железные зубы!.. Сняли ли вы с него сапоги и чулки?

– Да.

– Трите ему виски уксусом; спрысните лицо водой; разожмите ему зубы, если бы даже пришлось сломать их! Я постараюсь пустить кровь из ноги.

Людовик открыл свой футляр, вынул ланцет, кольнул два раза ножную вену, но напрасно. Кровь не показывалась.

– Снимите с него галстук, сорвите жилет, сдерните рубашку!.. Сорвите все!

– Вот горячие салфетки, – сказал чей-то голос.

– Дайте их Шант-Лиля и трите грудь этими салфетками. Слышишь, Шант-Лиля?. А! Вот ножик!

Людовику удалось просунуть ножик между челюстей Коломбо, но челюсти были так сжаты, что перо не проходило; тогда он прильнул губами к губам молодого человека и старался вдохнуть ему воздух в легкие, но и это оказывалось напрасным.

– Слишком поздно! Слишком поздно! – шептал Людовик. – Попробуем опять пустить кровь в другом месте.

Он взял опять свой ланцет и проколол шейную вену.

Но так же, как и из ноги, кровь не показалась.

– Вот соль и нашатырный спирт, – сказал посланный, подавая Людовику два флакона.

– Шант-Лиля, возьми флакон с солью и подержи его около носа девушки. Я возьму аммиак.

– Хорошо, – сказала Шант-Лиля, протягивая руку.

– А воздух? – спросил Людовик.

– Как воздух?

– Думаешь ли ты, что он проник в ее грудь?

– Мне кажется, что да.

– Тогда смелее, дитя мое! Смелее! Три ей виски уксусом и держи у носа соль.

Коломбо оставался недвижим; ни одного вздоха не выходило из его груди.

– О! – сказала Шант-Лиля. – Мне кажется, что губы ее бледнеют.

– Смелее! Смелее! Шант-Лиля, это хороший признак. О! Мое милое дитя, какое было бы для тебя счастье, если бы ты могла сказать, что спасла жизнь женщины!

– Мне кажется, что она вздохнула, – сказала Шант-Лиля.

– Приподними веко и посмотри глаз: он все еще тусклый?

– О! Людовик, мне кажется, что он не очень тусклый…

– Г-на Пиллоу нет дома, – сказал возвратившийся посланный за хирургом.

– Где же он? – спросил Людовик.

– У г-на Жерара, который очень болен.

– А где живет г-н Жерар?

– В Ванвре… Нужно ли идти туда?

– Бесполезно! Это очень далеко.

– Г-н Людовик, г-н Людовик, она дышит! – вскричала Шант-Лиля.

– Уверена ли ты в этом, дочь моя?

– Я терла ей грудь теплой салфеткой и почувствовала, что грудь приподнялась… Г-н Людовик, она приподнимает к голове свою руку!

– Хорошо, – сказал Людовик, – мы, по крайней мере, спасем одного из двух! Унесите ее поскорее отсюда, чтобы она не увидела, что ее возлюбленный умер.

– В ее комнату, в ее комнату, – сказала Нанетта.

– Да, в ее комнату. Вы откроете там все окна и разведете хороший огонь. Ступайте, ступайте!

Женщины унесли Кармелиту.

Начинало рассветать.

– Ты знаешь, что нужно делать, Шант-Лиля? – вскричал Людовик вслед группе девушек, уносивших Кармелиту.

– Нет, скажите что?

– Ничего, кроме того, что ты делала до сих пор.

– Но если она спросит, что сделалось с ее возлюбленным?

– Скорее всего, она будет в состоянии говорить не раньше, чем через час, а рассудок не вернется к ней раньше, чем через два или три часа.

– А тогда?..

– Тогда уже я буду около нее.

И он опять принялся за молодого человека со сверхъестественным упорством врача, преследующего жизнь даже в объятиях смерти.

X. Вокруг постели Кармелиты и у постели Коломбо

В девять часов утра карета, в которой ехали Жакаль, Сальватор и Жан Робер, остановилась у дверей дома, в котором произошли ужасные события, только что рассказанные нами.

Три другие кареты стояли уже у этой двери: фиакр, маленькая карета буржуа и большая карета с гербами.

– Они все три уже здесь, – прошептал Сальватор. Жакаль обменялся тихо несколькими словами с господи ном, одетым в черное, который стоял у дверей.

Этот человек, одетый в черное, сел на лошадь, привязанную в нескольких шагах от кабачка, и поскакал галопом.

– Я забочусь о вашем школьном учителе, – сказал Жакаль Сальватору и Жану Роберу.

Сальватор безмолвно поблагодарил его кивком головы и вошел в сени.

Едва сделал он шага три, как собака, лежавшая на площадке первого этажа, перескакивая через ступени, бросилась к нему и положила обе свои лапы к нему на плечи.

– Да, моя собака, да, Роланд, она здесь, я знаю… Ступай, показывай дорогу, Роланд.

Собака поднялась по лестнице и остановилась перед дверью комнаты Кармелиты.

Жакаль, как человек, имеющий право проникать всю ду, отворил дверь и вошел в сопровождении Сальватора и Жана Робера.

Глубоко поэтическая картина представилась глазам полицейского и двух молодых людей.

Около постели, на которой лежала Кармелита, еще оцепеневшая, но уже вне опасности, стояли на коленях и молились три молодые девушки одних лет, но равные по красоте, одеты они были так же, как и Кармелита, то есть в особенный костюм, который мы опишем.

Это был костюм пансионерки Сен-Дени. Он состоял из черного платья тонкой саржи с широкой юбкой, закрытым лифом и белым воротником, рукава платья были широкие и висячие, как рукава монахинь; широкая шерстяная лента, обернутая вокруг плеч, стягивала талию, образуя на спине угол, нижний конец которого был на талии, а верхушка на плечах; этот пояс, шириною в ладонь, был из шерсти шести различных цветов: зеленой, фиолетовой, желтой, голубой, белой и светло-красной. Это был костюм полусветский, полумонашеский; светская женщина ни когда не оделась бы с такой суровой строгостью, а монашенка никогда не надела бы этого пояса, сверкающего всеми цветами радуги. Таков костюм пансионерок Сен-Дени, когда они поступают в высшие классы.

Жан Робер с первого взгляда узнал Фражолу и взглянул на Сальватора, чтоб указать ее; но тот уже видел ее, и даже был ею замечен; он приложил палец к губам, рекомендуя Жану Роберу молчать.

Вдруг два друга отступили, испуганные: им показа лось, что тело пошевелилось, а они не знали, что Карме лита была спасена Людовиком.

– А! – сказал Жакаль с равнодушным видом чело века, привыкшего к таким спектаклям, – значит, она не умерла?

– Нет, сударь, – отвечала самая высокая из девушек, превосходившая других как ростом, так и красотою.

Жан Робер повернулся: звуки этого голоса были ему знакомы.

Он узнал мадемуазель Регину де Ламот Гудан.

– А молодой человек? – спросил Жакаль.

– Еще надеются, – отвечала Регина, – около него находится молодой доктор.

В эту минуту дверь отворилась и, к большому удивлению Жана Робера и Сальватора, вошел Людовик.

Он сбросил свой маскарадный костюм и послал верхового привезти себе платье.

– Ну что? – спросили все голоса.

Людовик покачал головой.

– Монах около него, – сказал он, – мне же там больше нечего делать.

Затем, когда ему показали все еще безмолвную Кармелиту, глаза которой, когда они открывались, казалось, еще ничего не видели, он сказал:

– О! Бедное дитя! Оставьте ее в ее неведении: она вернется к жизни слишком рано!

– Господа, – сказал Жакаль Сальватору и Жану Роберу, – мы здесь только случайно и, я думаю, было бы хорошо оставить больную с ее подругами и доктором, составить наскоро протокол и отправиться в Версаль.

Жан Робер и Сальватор поклонились в знак согласия.

Фражола встала и подошла сказать несколько слов на ухо Сальватору, который ответил ей утвердительно наклоном головы.

После этого комиссионер и поэт вышли вместе с Жакалем.

Дверь в коридор была отворена, и сквозь оконные стекла флигеля видны были горящие свечи.

– Хотите вы покропить водой и помолиться над этим молодым телом? – спросил Сальватор поэта.

Жан Робер сделал знак согласия, и пока Жакаль, чтобы собраться с мыслями, набивал себе нос табаком, оба они направились к флигелю.

Коломбо лежал на своей постели; простыня, закрывавшая его с головой, позволяла видеть сквозь складки суровый облик, который смерть придает трупам.

Красивый монах-доминиканец сидел в изголовьи постели с раскрытой на коленях книгой, с закинутой назад головою, и, проливая тихие слезы, читал заупокойные молитвы.

Увидав молодых людей, входивших с опущенными, обнаженными головами, монах встал; взгляд его переходил по очереди с Жана Робера на Сальватора; но было очевидно, что оба эти лица были ему незнакомы.

Впечатление, которое произвел монах на Сальватора, было совершенно другое: увидав Доминика, молодой человек остановился и тихонько радостно вскрикнул.

При этом крике монах обернулся; но новый взгляд, брошенный им на Сальватора, сказал ему не более, чем первый, кроме невольного движения удивления, промелькнувшего, как молния, он остался спокоен.

Но Сальватор подошел к нему.

– Отец мой, – сказал он ему, – нисколько не подозревая этого, вы спасли жизнь человека, который стоит перед вами. Этот человек, который никогда не видел вас и не встречал с тех пор, чувствует к вам глубокую благодарность… Дайте мне вашу руку, отец мой!..

Монах протянул свою руку молодому человеку, который несмотря на попытку Доминика отдернуть ее, почти тельно поцеловал эту руку.

– Теперь, – начал Сальватор, – выслушайте меня, отец мой. Я не знаю, понадоблюсь ли я вам когда-нибудь; но клянусь именем всего, что существует святого, над трупом этого честного человека, который испустил последний вздох, клянусь вам, что жизнь, которой я вам обязан, принадлежит вам!

– Я принимаю вашу клятву, – отвечал серьезно монах, – хотя не знаю, как и когда оказал вам услугу, о ко торой вы говорите. Все люди – братья и созданы для того, чтобы помогать друг другу; когда вы мне понадобитесь, я приду к вам. Ваше имя и адрес?

Сальватор подошел к письменному столу Коломбо и написал имя и свой адрес на бумаге, которую передал монаху.

Доминиканец положил сложенную бумагу в карман, сел опять в изголовье Коломбо и продолжал свои молитвы.

Молодые люди взяли по очереди кропило, смоченное в святой воде, и окропили простыню, покрывавшую труп Коломбо; затем оба стали на колени в ногах постели и мысленно горячо читали молитвы.

Пока они молились, в комнату вошел человек, одетый в ливрею, указывавшую, что это лакей какого-нибудь богатого буржуазного дома.

– Сударь, – сказал он монаху, – я думаю, что я ищу именно вас.

– Что вы хотите от меня, друг мой! – спросил Доминик.

– Мой хозяин умирает, сударь, и так как священника в Ванвре нет дома, то он просит вас сделать милость прийти исповедовать его.

– Но, – отвечал Доминик, – я не чужой здесь. Молодой человек, около которого я молюсь, – друг мой, и я приехал сюда вследствие его письма, которое, к несчастью, слишком поздно пришло ко мне.

– Сударь, – возразил лакей, – я думаю, что хотя вы и не чужой здесь, но барину моему нужно, чтобы вы его напутствовали… Он очень, очень плох и г-н Пиллоу, хи рург, говорит, что ему нельзя терять времени.

Монах вздохнул и посмотрел на неподвижный труп, формы которого проступали сквозь простыню.

– Сударь, – продолжал лакей, – мой барин приказал мне, чтобы я умолял вас именем Бога, которого вы представляете, прийти к нему как можно скорее.

– Я бы, однако, очень не хотел оставлять это бедное тело, – сказал монах.

– Отец мой, – заметил Сальватор, – мне кажется, вы должны уделять ваши утешения живым прежде, чем ваши молитвы мертвым.

– Затем, – прибавил Жан Робер, – если вы хотите, чтобы кто-нибудь, сочувствующий великому несчастию, которое здесь случилось, оставался тут, я останусь.

– Сударь, – настаивал лакей, – что должен я сказать моему хозяину?

– Скажите ему, что я иду за вами, друг мой. Кого я должен спросить?

– Г-на Жерара. Первый встречный, которого вы спросите, укажет вам дом. Мой бедный хозяин…

– Ступайте, – сказал монах.

Лакей быстро ушел.

– Вы обещаете мне остаться здесь до моего возвращения? – спросил Доминик Жана Робера.

– Вы найдете меня там, где оставите, отец мой, – сказал поэт, – в ногах этой постели.

– И если у вас есть какие-нибудь дела или особенные поручения, – предложил Сальватор, – я постараюсь исполнить их как можно лучше.

– Я принимаю ваше предложение. Коломбо поручил мне позаботиться, чтобы его тело было положено рядом с телом той, которую он любил. Провидение допустило, чтоб был один труп вместо двух, и я, конечно, не могу исполнить желания моего друга. Этот труп должен быть как можно скорее удален с глаз несчастной Кармелиты, и я решил, что сегодня же в четыре часа я уеду в Бретань… Там его отец, он имеет право на труп своего сына и на мои утешения.

– В четыре часа, отец мой, труп, положенный в дубовый гроб, будет ждать вас в конце деревни в почтовом экипаже; все формальности будут совершены. Вам останется только занять свое место около него и ехать.

– Я беден, – сказал монах, – и имею с собой только деньги для моего личного проезда. Как же мне поступить?

– Не беспокойтесь, отец мой, – прервал его Сальватор. – Путевые издержки будут заплачены.

Монах подошел к постели, приподнял простыню, поцеловал Коломбо в лоб и вышел.

Через пять минут вошел Жакаль.

Он подошел к молодым людям, постоял минуту в нерешительности, засунув руки в карман, затем обратился в отдельности к Жану Роберу:

– Вы, кажется, поэт? – спросил он молодого человека.

– Да, сударь, по крайней мере, желаю быть им. Но по какому случаю спрашиваете вы меня об этом?

– А по случаю вот этого письма.

И он вынул из кармана письмо, которое показал Жану, но не отдал ему.

– Что это за письмо?

– А это письмо, которое было получено вчера вечером, – сказал Жакаль, – на котором позаботились написать два слова «очень нужное» и которое почтальон отдал вчера вечером в конце деревни садовнице Нанетте, а она увезла его в Париж в своем кармане. Если бы это письмо было прочитано вчера вечером теми, кому оно адресовано, то сделало бы их обоих счастливыми, вместо того, чтобы сделать одного мертвым, а другую привести в отчаяние! Читайте!

И он подал письмо Жану. Тот развернул его и прочел:

Мой милый Коломбо, моя милая Кармелита!

Не правда ли, вы будете очень довольны, очень счастливы, когда получите это письмо вашего друга Камилла Розана вместо того, чтобы увидать его самого?

Я слышу отсюда, как вы вскрикнете:

«О! Добрый, превосходный Камилл!»

Слушайте, мои дорогие, вот что пишет мне один из моих соотечественников, которому я когда-то говорил о желании жениться на вас, Кармелита:

«Мой дорогой Розан, твои друзья живут, как два голубка, не оставляя друг друга ни на минуту; они не только любят друг друга, я скажу больше: они обожают друг друга!

Я думаю, что ты их очень огорчишь, если вернешься. Будь же так же велик, как Александр, который уступил Апеллесу свою любовницу Кампасию. Я не скажу тебе: Уступи твою любовницу Кармелиту, но я говорю тебе: „Не разъединяй два сердца, которые небо создало друг для друга!“

Вот что написал мне мой соотечественник, дорогой Коломбо.

Кроме того, есть еще вещь, которую я уже знал, мой друг. Это та, что ты любил Кармелиту, и есть вещь, которую я знаю теперь: что и Кармелита любит тебя; кроме того, есть еще третья вещь, которую тымне сказал и которой я верю: что ты умрешь прежде, чем изменишь клятве, которую дал мне – заботиться о Кармелите, как о сестре.

Я не хочу, чтобы ты умер, мой бедный Коломбо! И вот почему я возвращаю тебе твое слово так же, как и слово Кармелиты. Будь счастлив, Коломбо! И если твоя жертва была тяжела для тебя, получи за нее величайшую награду, которую я могу тебе предложить; потому что теперь, в ту минуту, когда я расстаюсь с ней навсегда, я чувствую всю любовь, которую питал к Кармелите.

И так как я должен потушить эту любовь и поставить между моим сердцем и ею непреодолимую преграду, то я женился вчера вечером и из брачной комнаты пишу вам сегодня утром.

Прощай, мой дорогой Коломбо! Прощай, моя дорогая Кармелита! Я желаю вам всего того счастья, которое вы заслуживаете. Я сознаюсь в моей слабости, я сказал бы – почти в подлости, если бы не был уверен в том, что это известие обрадует вас обоих, особенно Кармелиту.

Ваш друг Камилл Розан».

– Ну, что? – спросил Жакаль, взяв обратно письмо. – Что вы скажете на это, г-н Жан Робер?

– Я говорю, что это раздирает сердце! – отвечал молодой человек.

– И вы все еще верите в провидение?

– Да, верю.

– Провидение, г-н Жан Робер, – возразил Жакаль, набивая нос табаком, – хотите, чтобы я вам сказал, что такое провидение?

– Вы мне доставите большое удовольствие, хотя я вполне верю в него.

– Ну, хорошо, мой милый господин, провидение – хорошая полиция! Отправимся в Версаль посмотреть, не найдем ли мы невесту школьного учителя.

Если бы читатели предложили нам теперь случайно вопрос, который предложил потихоньку Жан Робер Сальватору в ту минуту, когда верный своему обещанию, он остался около тела Коломбо, если бы случайно, говорим мы, спросили нас: как Жакаль мог в семь с половиной часов узнать о событиях, происшедших в Медоне между полуночью и пятью часами утра? – мы ответили бы:

В эту эпоху существовало остроумное учреждение, которое называли «Черный Кабинет». Этот Черный Кабинет был местом, в котором дюжина служащих тайно занималась распечатыванием писем, посланных по почте, и чтением этих писем ранее тех лиц, к которым они были адресованы.

Теперь этого Черного Кабинета больше нет; эти вещи делаются гораздо проще…

Жакаль – вследствие слухов о тройном заговоре республиканцев, орлеанистов и наполеонистов – не пренебрегал уже два месяца исполнением в свободное время обязанностей простого чиновника и провел всю ночь, распечатывая и читая письма.

Письмо Коломбо к Доминику попало к нему в руки почти уже в четыре с половиною часа утра. Жакаль тотчас же посадил человека на лошадь и велел ему скакать во весь опор в Нижний Медон. Этот Жакаль, который предполагал, что провидение есть хорошо устроенная полиция – он надеялся, что его человек приедет вовремя; но этот человек приехал через минуту после того, как Людовик проник во флигель Коломбо, следовательно, приехал слишком поздно.

Во время суматохи не обратили внимания на этого агента. Он видел письмо, адресованное на имя мадемуазель Регины де Ламот Гудан, мадемуазель Лидии де Маран и мадемуазель Фражолы Понтое. Он взял это письмо и передал его Жакалю; тот прочел его так же, как прочел письмо, адресованное к Доминику, потом при казал своему человеку взять свежую лошадь и отнести письмо на то место, откуда он его взял.

Это именно и сделал посланный Жакаля, когда молодые люди видели его разговаривающим с человеком, одетым в черное, лошадь которого была привязана у двери кабачка; Жакаль говорил тихо этому человеку, что он может лечь спать и что префект полиции будет знать, с какой скоростью и умением он исполнил данное ему поручение.

XI. Деревенский филантроп

Мы видели, как отправился Доминик к постели Жерара, этого достойного человека, безнадежное положение которого волновало всю деревню и ее окрестности.

Жерар был филантропом, в полном смыле этого слова. Поведаем, что рассказывали о нем.

Жерар был самым богатым среди жителей Ванвра и окрестностей; это была непреложная истина. Никто не знал размеров его доходов, так они были громадны, и, когда спрашивали об этом крестьян, они отвечали не изменно:

– Г-н Жерар имеет столько денег, что не знает им счета.

Говорили, что он жил прежде около Фонтенбло в прекрасном поместье, которое бросил вследствие несчастий, которые на него обрушились. Опекун двух прелестных детей, он пережил их внезапное исчезновение, и с тех пор о них не было никаких известий; любовник женщины, которую он обожал, он нашел ее однажды задушенной ньюфаундлендом. Эта собака, по всей вероятности, взбесилась, а хозяин этого не заметил.

Эти ужасные несчастия, которые каждого человека заставили бы с отвращением смотреть на людской род, напротив, увеличили его христианские добродетели. Более того, он доводил их до величественного самопожертвования и милосердия, что и сделало его примером для всех филантропов и идолом всего окрестного люда.

В конце 1822 года он появился в Ванвре с целью по селиться здесь. Ему понравился дом, в котором он теперь жил; но его отказывались продать. Тогда Жерар предложил за него такую выгодную цену, что владелец, наконец, согласился уступить.

С того времени г-н Жерар и жил в этом доме, как святой и как принц. Как святой по строгости жизни, которую вел; как принц в силу благодеяний, которые он оказывал окружающим. В самом деле, с его приездом Ванвр стал благоденствовать так, что скоро должен был сделаться самой богатой деревней в окрестностях Парижа. Крестьяне из бедных и нуждающихся превратились мало-помалу в зажиточных; некоторые даже считались богачами, и этим богатством – относительным, разумеется, – они всецело были обязаны г-ну Жерару.

Поэтому не было такой хижины, где бы не почитали и не благословляли имя этого достойного человека. О нем никогда не говорили, не прибавив к его имени какого-нибудь эпитета, вроде: добрый, добродетельный, благо детельный г-н Жерар.

Если жатва была не хороша, если недостаток солнца не дал созреть ржи, если весенние дожди сгноили семена – словом, если крестьянина посещал один из тех бичей, против которых человек бессилен, Жерар шел к крестьянину, ласково говорил с ним, жалел его, утешал, ободрял и прибавлял к своим сожалениям, ободрениям, утешениям более или менее солидную сумму взаймы, соразмеряя ее не с теми гарантиями, которые мог предложить крестьянин, но с теми потерями, которые он понес, с теми нуждами, которые он испытывал, и все это делал без какого бы то ни было расчета на выгоду, а некоторым даже давал деньги, как говорится, без отдачи. О нем рассказывали удивительные вещи.

Один плотник, работавший на крыше его дома, упал на землю с лесов и сломал себе ногу. Вместо того, чтобы велеть отнести его в больницу, – как сделал это в предшествующем году мэр Ванвра, которого, однако, считали очень добрым человеком, – Жерар взял к себе не только раненого плотника, но его жену и детей, затем вызвал хирурга из Медона и поручил ему бедняка. Выздоровление продолжалось три месяца, и все это время плотник был окружен таким уходом, как будто он был его братом, а его жена и дети были членами семьи.

Позднее один бедный содержатель харчевни, отец пятерых детей, потерял свою жену и старшую дочь, впал в ужасное отчаяние и, несмотря на советы и ободрения своих соседей, перестал вовсе заботиться о своей торговле, не занимался самыми необходимыми делами и дошел до того, что потерял кредит и потребителей. Один из кредиторов арестовал у бедняка всю мебель, продажа которой обрекла бы на нищенство остальных четверых детей. Тогда трактирщик понял всю величину своего несчастья, вышел из оцепенения, и в день продажи, увидав пристава, который пускал на аукцион его мебель, бросился к детям, прося прощения за свое безрассудство и предлагал свою жизнь тому, кто даст ему средства вернуть свою торговлю и поправить дела. Жерар проходил в эту минуту мимо. Он присоединился к группе, состоявшей наполовину из покупателей, а наполовину из зрителей, привлеченных этой сценой отчаяния. Узнав, что все имущество шло за тысячу восемьсот франков, Жерар вынул из кармана три билета по тысяче франков, из которых тысяча восемьсот франков были назначены им на уплату долга трактирщика, а тысяча двести на возобновление его торговли. Тогда несчастный отец бросился к ногам своего благодателя и покрыл его руки слезами благодарности при радостных восклицаниях присутствовавших.

В другой раз крестьянка, рубя дрова в медонском лесу, нашла шестимесячного мальчика, который кричал и плакал, лежа на сухих листьях. Она взяла мальчика на руки, отнесла в Ванвр и показала его возмущенным жителям. Несчастного покинутого ребенка отнесли в мэрию, которая должна была бы быть естественным убежищем, отчим домом для таких сирот; но мэр отвечал, что на попечение общины уже много детей, и тогда толпа решила нести его к Жерару. «К честному г-ну Жерару! К добродетельному г-ну Жерару!» И толпа бросилась к дому филантропа, предшествуемая криком: «Ребенок! Ребенок!» Жерар гулял в саду, когда услыхал этот крик; при приближении шума он догадался, что толпа бежит к нему; но без сомнений, эти слова: «Ребенок! Ребенок!» – произвели на него болезненное впечатление, потому что толпа нашла его сидящим на скамейке в саду, бледного, дрожащего. Однако когда он узнал, что это был ребенок шести месяцев, его обыкновенная доброта, которая на минуту уступила место странному ужасу, вернулась опять. Он послал нанять кормилицу, условился с ней о цене и объявил, чтобы более не заботились об участи этого маленького несчастного существа, потому что он сам будет заботиться о нем; только он желал бы, чтобы ребенок воспитывался вдали от него, потому что потеря его двух дорогих питомцев оставила в его сердце такую рану, что один вид ребенка непременно заставил бы ее открыться вновь. Кормилица унесла ребенка, о содержании которого с тех пор заботился Жерар.

Целый край должен был поставить ему статую, потому что целый край был обязан ему хоть чем-нибудь: община была обязана ему фонтаном на площади; огородники были обязаны проселочной дорогой, о которой они просили двадцать лет; церковь – священными сосудами и хорошей картиной; крестьяне были обязаны ему тремя или четырьмя домами, выстроенными за его счет после пожара; главная улица деревни была вымощена заново тоже за его счет.

И все это не считая того, что крестьяне были обязаны ему по мелочам.

Одним словом, Жерар был хорошим человеком и по Евангелию, и по мнению общества: он исполнял повеления Бога и церкви с усердием, достойным удивления. Деревня обожала его, и благодарность, которую она высказывала относительно своего благодетеля, напоминала собачью привязанность; вследствие этого его охраняли как члена королевской фамилии, да и член королевской фамилии был бы принят не более благосклонно, если бы он не разделял этого почитания крестьян.

Все эти сведения о добродетели Жерара отец Доми ник узнал от крестьян, встретивших его на пути к Ванвру и проводивших до цели следования, видел он и скорбь на лицах крестьян, горсткой стоявших у своих дверей или на улицах, точно во время народного бедствия.

Видя это общее отчаяние, брат Доминик спросил одного из своих проводников, какая болезнь влекла г-на Жерара к могиле.

– Воспаление в груди, – отвечал тот, к которому он обратился.

– Да, – сказал другой, – и смерть будет благодеянием для несчастного человека, так он мучается.

И, перебивая друг друга, крестьяне рассказали Доминику, что две недели тому назад Жерар, проходя по парку, услыхал крики о помощи, раздавшиеся со сто роны большого бассейна. Он быстро направился в ту сторону. Двое или трое детей стояли на берегу бассейна, призывая на помощь и не смея помочь сами одному из своих товарищей, упавшему в воду. Ребенок нагнулся, чтобы притянуть к себе бумажную лодку, отплывшую от берега, потерял равновесие и упал в воду. Жерар бежал изо всех сил, лоб его был весь в поту, но, не смотря на это, он, не колеблясь ни минуты, бросился в воду, чтобы вытащить ребенка. И действительно, он вынес его невредимого на берег, но зато сам, бледный, измокший, дрожащий с головы до ног, вернулся домой в жалком виде, и, хотя переменил платье, велел развести огонь и немедленно лег в хорошо нагретую постель, в тот же день с ним сделалась лихорадка, которая не оставляет его с тех пор.

Утром хирург Пиллоу сказал, что он не отвечает за жизнь своего больного и со всеми предосторожностями объявил Жерару, что если он хочет сделать какие-нибудь распоряжения, то ему остается для этого немного времени.

Жерар, который, вероятно, не считал себя настолько больным, потерял сознание при этом известии, – которое, однако, для такого святого человека, как он, должно было быть менее страшно, чем для других, – а придя в себя, немедленно потребовал священника.

Бегали к священнику в Медон, но, как знают уже наши читатели, медонский священник понес дары в соседнюю деревню.

Тогда умирающему сказали, что вместо медонского священника он может обратиться к чужому священнику, который находится в деревне, призванный смертью одного из своих друзей. Жерар сейчас же послал своего лакея за аббатом Домиником. Нам уже известно, как доминиканец оставил изголовье мертвого, чтобы идти к изголовью умирающего.

Священник был глубоко тронут рассказами о прекрасных качествах Жерара; он прибавил шагу и шел к умирающему со словами утешения и руками, сложенными для благословения.

Ему не пришлось разыскивать нужный дом: когда жители Ванвра увидели его, все руки протянулись по направлению к дому Жерара.

– О, господин аббат, – шептали старые женщины, – вы услышите святую исповедь и можете заранее дать отпущение грехов доброму г-ну Жерару.

Отец Доминик поклонился всей этой толпе, среди ко торой он нашел ту редкую добродетель, которую зовут благодарностью, и вошел в указанный дом, дверь которого, как дверь церкви, оставалась открытой целый день и могла бы остаться открытой целую ночь. Он быстро поднялся по лестнице, которая вела в комнату Жерара. На последней ступени нашел лакея, который приходил за ним в Медон и который побежал объявить своему господину о скором приходе священника.

Но это известие, которое успокоило бы всякого другого, казалось, увеличило волнение святого человека: он испускал такие вздохи, что испугал своего лакея, и тот вместо того, чтобы оставаться в комнате своего хозяина вместе с сиделкой, притихшей в большом мягком кресле, ушел ждать доминиканца на лестнице.

Священник вошел в комнату.

XII. Исповедь

– Сударь, – сказал лакей, – вот господин аббат, которого вы ждете.

Умирающий сделал резкое движение, как бы вздрогнул всем телом, и болезненно простонал. Затем глухим голосом проговорил:

– Пусть войдет.

Отец Доминик подошел, и его взгляд с участием обратился в глубину алькова.

Чувство, которое он испытывал к человеку, призвавшему его, после всего, что он о нем слышал, было удивление, смешанное с благоговением. Как ни молод был аббат Доминик, он видел уже столько дурных людей, что был глубоко тронут, видя доброго человека.

Но вдруг он вздрогнул: так это лицо не было похоже на то, которое он думал увидеть.

– Марианна, – произнес больной, обращаясь к сиделке.

Марианна встала, утомленная бесонницей и в то же время исполненная сострадания, подошла к постели.

– Как вы чувствуете себя, мой добрый господин? – спросила она.

– Худ о, очень худо, Марианна! Дайте мне пить и оставьте меня с этим господином.

Сиделка подала Жерару чашку с питьем, теплоту которого поддерживала при помощи лампочки. Он отпил немного, потом упал на подушки, видимо, измученный сделанным усилием.

– Благодарю, Марианна, благодарю, – сказал Жерар, отводя руку сиделки. – Отпустите занавеси и оставь те нас… Мне больно от света.

Марианна опустила занавеси, и в комнате сделалось темно, ее освещал только слабый свет ночника.

В короткий промежуток времени, прошедший с момента прихода в комнату и до мгновения, когда занавеси скрыли от него лицо больного, молодой священник пристально смотрел на это лицо, которое далеко не походило на то, которое он предполагал встретить, как мы уже сказали.

Это был человек пятидесяти или почти шестидесяти лет, с низким, узким лбом и лысым черепом; маленькие, ввалившиеся глаза тускло-серого цвета скрывались по временам за красными мигающими веками; густые седеющие брови, некоторые волоски которых торчали, как щетина, срослись вместе и образовали над глазами высокий свод; нос сгорбленный, тонкий, острый, рот большой с тонкими бледными губами. Все это делало больного скорее похожим на ястреба, чем на человека.

Как бы болезнь не изменила лицо умирающего, его все-таки можно было легко воспроизвести в воображении и представить себе в здоровом состоянии. Аббат Доминик был поражен той – если можно так выразиться – животностью, хищностью, даже низменностью, которые выражал общий вид этой физиономии.

Конечно, он был не безобразнее других; но его безобразие было его собственное, личное, как говорится, sui genezis. Оно выражало в эту минуту ужас самым отталкивающим образом.

Вид умирающего всегда трогателен и направляет мысли к Богу. Но вид этого человека, хотя чувствовалось, что он близок к агонии, к могиле, вместо того, чтобы возбуждать участие, возбуждал в монахе только непреодолимое отвращение.

Вот почему священник остановился в оцепенении.

Он ожидал, что на челе больного отразятся все благородные стремления его сердца; но при виде этого лица брови Доминика нахмурились; он точно с отчаянием сел у изголовья этого человека, опустив голову на грудь.

В этом положении, несмотря на то, что он пришел протянуть руку чистой душе, он, казалось, молил Бога дать ему силу выслушать исповедь дурного человека и вырвать у сатаны душу, проклятую заранее.

Между тем умирающий вместо того, чтобы говорить, стонал и плакал, и тогда брат Доминик заговорил первый.

– Вы просили меня прийти? – начал он.

– Да.

– Я вас слушаю.

Умирающий посмотрел на священника с беспокойством, заставившим сверкнуть его потухшие глаза.

– Вы очень молоды, отец мой, – заметил он.

Священник встал, уступая первому чувству негодования.

– Но ведь не я напросился прийти к вам, – ответил он.

Тогда умирающий быстро протянул исхудалую руку и остановил его, ухватив за рясу.

– Нет, – возразил он, – останьтесь!.. Я хотел сказать, что в ваши годы вы, вероятно, недостаточно вдумывались в мрачные стороны жизни, чтобы ответить на вопросы, с которыми я должен к вам обратиться.

– Что я могу сказать вам? – отвечал священник. – Если вы будете спрашивать веру, я и отвечу вам, исходя из ее заповедей, если вы спросите мой ум, я постараюсь вам ответить тем, что он подскажет мне.

На минуту воцарилось молчание, священник стоял.

– Садитесь, отец мой, – промолвил умирающий умоляющим голосом.

Доминик опустился на стул.

– Теперь, отец мой, – продолжал Жерар, – ради Бога, не возмущайтесь теми просьбами, которые я обращу к вам, и в особенности обещайте мне не покидать меня прежде, чем выслушаете всю мою исповедь!..

– Говорите, – сказал священник.

– Вы знаете лучше, чем я, догматы церкви, к которой принадлежите, отец мой…

Жерар остановился, но после небольшого колебания продолжал:

– Отец мой, вы верите в будущую жизнь?

Священник посмотрел на умирающего с выражением, близким к презрению.

– Если бы я не верил в будущую жизнь, – сказал он, – то разве стал бы я носить ту одежду, которая на мне?

Жерар вздохнул.

– Да, я понимаю, – сказал он, – но верите ли вы, что в будущей жизни человек получит награду за свою добродетель и наказание за преступления?

– Иначе для чего бы была она?

– И вы верите, отец мой, – продолжал умирающий, – что исповедь необходима для отпущения наших грехов и что прощение Божие может сойти на голову грешного только в присутствии служителя алтаря?

– Церковь утверждает это. Но искреннее, теплое и душевное раскаяние может заменить отпущение грехов в присутствии священника.

– Так что человек, принесший полное раскаяние…

Священник поглядел на умирающего.

– Какой грешник может похвалиться, что он вполне раскаялся? – спросил доминиканец. – Какой преступник может утверждать, что его раскаяние не вызвано страхом, что угрызения его совести чужды ужаса? Какой умирающий может сказать: «Если бы завтра Бог возвратил мне жизнь, дни, часы, которые он от меня отнимает, они были бы употреблены на то, чтобы изгладить зло, сделанное мною?»

– Я! Я! – вскричал умирающий. – Я могу сказать это!

– Тогда, – возразил священник, – я вам не нужен.

И он встал во второй раз.

Но исхудалая рука Жерара ухватилась за его одежду, тогда как голос его шептал:

– Нет, нет, останьтесь, отец мой!.. Я лгу самому себе: это не раскаяние, это не угрызение совести заставляет меня говорить, это ужас! Мне нужно получить прощение людей, прежде чем предстать перед Богом!.. Останьтесь, отец мой, умоляю вас!

Доминик опять сел, но, видимо, с невольным отвращением.

– Я обязан здесь повиноваться вашей воле, а не моей, – отвечал он, – иначе, Бог свидетель, я сейчас бы ушел. Вы говорите об ужасе; да, ужас, который я испытываю, слушая вас, почти равняется тому, который заставляет вас колебаться говорить со мною.

– Отец мой, – спросил больной, – думаете ли вы, что я так близок к смерти, как говорят?

– Это следует спросить у доктора, а не у меня, брат мой, – ответил священник.

– Мне кажется, что у меня есть еще силы, что я могу подождать, отец мой… – возразил больной, колеблясь. – Не можете ли вы прийти завтра… или вечером.

– Может быть, вы можете подождать, но у меня есть печальный и священный долг, который я должен исполнить, и через два часа я уезжаю в Бретань.

– Ах, вы уезжаете… Вы оставляете Париж… через два часа?.

– Да.

– Надолго?

– Это продлится столь долго, как это будет угодно Богу! Я еду утешать отца в смерти его сына.

– В таком случае, – прошептал умирающий, – лучше, чтоб было так… Да, сам Бог послал вас… Вы уезжаете, не так ли? Вы уезжаете непременно?

– Если Бог не вернет к жизни труп, который я дол жен сопровождать, я уеду непременно.

– И вы уверены, что это чудо невозможно?

Сердце Доминика болезненно сжалось: ужас и нерешительность этого человека, высказываемые таким образом, внушали ему непреодолимое отвращение.

– Ув ы! Да, – ответил он, – я в этом уверен.

И священник провел платком по глазам, чтобы оте реть выступившие на них слезы. Больной не заметил этих слез и прошептал:

– Да, да, так будет лучше. Он уезжает через два часа; он покидает эту страну и не вернется, может быть, никогда… Тогда как медонский священник остается.

Затем, сделав невероятное усилие, он сказал:

– Выслушайте меня, отец мой. Я расскажу вам все.

И, опустив со вздохом на руки голову, умирающий, казалось, стал собираться с мыслями. Монах облокотился на ручку кресла, на котором сидел.

Почти темная, благодаря опущенным занавесям, комната делалась мало-помалу светлее, а может быть, глаза священника привыкали к этой темноте, которой слабый свет ночника придавал таинственный и фантастический колорит.

В этой темноте череп умирающего казался бледнее, обнаженнее, лицо его посинело, опало, и весь он был похож на мертвеца.

Он начал слабым голосом, закрыв лицо руками, и при первых словах странной исповеди, не зная еще, что ему придется услышать, монах отодвинул свое кресло от по стели, точно боялся этого голоса.

XIII. Жерар Тардье

Эти первые слова были, однако, вполне естественны и могли быть сказаны каждым:

«Я овдовел в тридцать лет, – начал умирающий. – Первый мой брак причинил мне столько горя, что я по клялся никогда не жениться. У меня был только один родственник, старший брат, покинувший страну в 1793 году и отправившийся в Бразилию. Военная служба внушала ему отвращение, земледелие было ему антипатично, торговля была для него ужасным делом. Он мечтал только о путешествиях, приключениях, и далекие страны казались ему обетованными.

Из всех их он отдал предпочтение Бразилии и уехал в Рио-де-Жанейро с небольшим количеством товара, стоившего не более тысячи экю. Я получил от него только три письма. Первое – в 1801 году; в этом письме он писал мне, что разбогател, и приглашал меня к себе; но, чувствуя отвращение к морю, я отказался. В 1806 году я получил второе письмо; он писал мне, что все потерял и что я хорошо сделал, оставшись во Франции. Одиннадцать лет я о нем не слыхал ничего и не имел никаких известий, ни прямых, ни косвенных. Наконец, в 1817 году он опять написал мне; это было только в третий раз после его отъезда, а прошло уже двадцать два года. Он опять вернул свое состояние, которое достигло не скольких миллионов; он был женат и имел двоих детей и писал мне, что скоро вернется, потому что имел, как он говорил, страстное желание теперь, когда стал миллионером, вернуться во Францию и жить вместе со мной.

И действительно, в июне 1817 года он приехал в Париж, и я получил от него записку, приглашавшую меня прибыть к нему немедленно. Во время переезда он потерял свою жену, был в отчаянии, и моя братская дружба одна могла успокоить это горе. Мне тоже очень хотелось видеть брата, к которому, несмотря на его долгое отсутствие и мои лета, я сохранял нежную привязанность юношеских лет. Получив его письмо, я решился ехать и простился с моими друзьями в Вик-Дессо…»

При этом названии монах поднял голову.

– Вик-Дессо? – прервал он. – Вы жили в Вик-Дессо, близ Арьежа?

– Я там родился, – отвечал умирающий, – и оставил эту деревню только для того, чтобы ехать в Париж… Лучше было бы, если бы я не оставлял ее!..

Монах взглянул на умирающего с любопытством, которое не было лишено некоторого беспокойства, но тот, не заметив этого движения, продолжал:

– Я приехал в Париж после восьмидневного путешествия и нашел моего брата Жака настолько изменившимся, что не узнал его; он, напротив того, узнал меня сейчас же и отнесся ко мне с таким чувством, которое и в настоящее время заставляет меня плакать… Для меня было бы ужасной пыткой чувствовать вечно на моих щеках эти два нежные поцелуя.

Умирающий отер платком свой лоб, покрытый потом, и на несколько минут погрузился в воспоминания.

Доминик смотрел на него с возрастающим любопытством; видно было, что он хотел спросить его, заговорить с ним и что какой-то внутренний голос склонял его не делать этого, по крайней мере, подождать.

Жерар попросил монаха передать ему флакон с нюха тельной солью, который стоял на ночном столике и, вдохнув несколько раз, продолжал:

– Бедный Жак был так же бледен, худ и немощен, как я теперь. Можно было сказать, что, как мне, в тот час ему оставалось сделать один только шаг, чтобы толкнуть ся в дверь могилы… Он рассказал мне о смерти своей жены с рыданиями, которые доказывали его печаль; затем он велел позвать детей, чтобы показать мне все то, что осталось ему от нее. Их привели: это были пре лестные дети: старший мальчик белокурый, свежий и розовый, как мать; дочь смуглая, бледная с превосходными черными волосами, бровями, ресницами и глазами. Маленькая девочка в особенности была приятна со своими щечками, загорелыми под солнцем Бразилии. Ей было четыре года и звали ее Леония; мальчику было шесть лет, его звали Виктором.

Странная вещь! – я вспоминаю это только теперь – оба они, казалось, испугались меня и не хотели меня поцеловать. Жак повторил им несколько раз: «Это мой брат! Это ваш дядя!» Но маленькая девочка начала плакать, а мальчик убежал в сад. Отец старался извиниться за них передо мною. Бедный Жак! Он обожал своих детей, или, лучше сказать, его любовь к ним до ходила до безумия; он не мог без слез смотреть на них, так они напоминали ему его жену: мальчик – чертами лица, девочка – характером. Это было причиной того, что дети, несмотря на всю его любовь к ним, доставляли ему столько же горя, сколько и радостей, и что, когда он смотрел на них очень долго, он говорил задыхающимся голосом гувернантке: «Уведите их, Гертруда!»

Я был очень расположен к брату, положение его беспокоило меня серьезно. Кроме этой печали, от которой со временем любовь детей и мои заботы могли бы его исцелить, он был подвержен в известное время года, ближе к осени, лихорадке, которую он подхватил во время одного путешествия по Мексике и никак не мог от нее избавиться. Эта лихорадка возобновилась с новой силой по возвращении его во Францию. Мы советовались с лучшими докторами Парижа, но их наука была бес сильна перед этим отравлением легких, и исходом этих консультаций было то, что брату посоветовали поселиться в деревне. Это предписание делают обыкновенно тем, кому нечего уже предписывать. Я видел на лице Жака следы, которые оставлял на нем каждый день: вечером он был бледнее и слабее, чем утром, а утром – чем накануне. Я стал подыскивать деревенский дом, и однажды, возвращаясь из Фонтенбло, я увидел около Кур-де-Франс, почти в пяти лье от Парижа, объявление о продаже деревенского дома в Вири.

– В Вири? – прервал священник тем же тоном, которым спросил: «В Вик-Дессо?», смотря на умирающего вопросительным взглядом.

– Да, в Вири, – повторил Жерар. – Вы знаете эту местность?

– Я слышал о ней, но я никогда там не жил, даже никогда не видал ее, – отвечал священник слегка взволнованным голосом.

Но больной был слишком занят своими собственными мыслями, чтобы обратить внимание на то, что его рас сказ мог пробудить в уме или в воспоминаниях его слушателя.

Он продолжал:

– Вири лежит почти в четверти лье от того места, где я был. Я отправился к этой деревне, которую указал мне крестьянин, и через четверть часа стоял уже перед домом или перед за́мком, который впоследствии должен был принадлежать мне.

Священник в свою очередь отер лоб платком; можно было бы сказать, что каждая часть рассказа больного заставляла блистать перед его глазами странные лучи света, которые видят в грезах и при помощи которых тщетно стараются восстановить событие, канувшее в вечность.

– К дому вела, – продолжал Жерар, – липовая ал лея, затем, пройдя переднюю и столовую, можно было выйти на расположенный по другую сторону дома широкий каменный подъезд, с высоты которого представлялась действительно волшебная картина. Это был парк, окруженный вековыми дубами, отражавшимися в чистой, глубокой воде, которая по ночам казалась громадным серебряным зеркалом; берега этого маленького озера были покрыты тростником и камышом, и десять или двенадцать десятин земли, которые обрамляли его, были покрыты цветами всех стран, оттенков, всех запахов. В пятистах шагах от за́мка воздух был так душист, как в двух лье от Грасса. Это имение прежде принадлежало какому-то страстному любителю природы, потому что тут были собраны все чудеса растительного царства… О, боже мой, – шептал больной, – теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что можно было бы быть очень счастливым в этом земном раю!..

Я осмотрел дом; внутренность была достойна внешности. Это был старый за́мок, меблированный сверху донизу в новейшем вкусе, богато, изящно и удобно. Мне показывала его женщина, служившая у господина, которому он некогда принадлежал. Наследников было много, и за́мок продавали для раздела.

Женщина, бывшая моей проводницей при этом осмотре, не имела при покойном определенной роли: она называла себя ключницей и говорила, что она наследовала все наличные деньги, которые были в доме в минуту смерти хозяина. Это была женщина лет тридцати, высокая, сильная, и по ее выговору слышно было, что она была из наших мест. В ее взгляде, походке, манерах было что-то мужское, что внушало мне отвращение. По моему выговору она признала меня за соседа страны басков и, упирая на наше землячество, предложила, в случае, если бы я купил этот за́мок для себя или для другого лица, остаться в нем в той должности, которую она занимала прежде, а в крайнем случае, в должности горничной или кухарки.

Я сказал ей, что действую тут от имени моего брата, а не своего, что я сам так же беден, как брат богат; я прибавил, что боюсь, что брату не долго придется наслаждаться своим богатством. Тогда она стала восхвалять здоровый воздух местности, близость Парижа, куда можно ездить каждый час, и особенно нажимала она на ничтожную сумму, за которую продавалось это роскошное имение. Наследники так торопились получить свои деньги, что были готовы отдать его за сто двадцать тысяч, а тому, кто согласится заплатить наличными – то, может быть, и за сто.

По моему мнению, имение это совершенно подходило для моего брата, и я обещал Орсоле – так звали ключницу прежнего владельца – употребить все мое влияние на брата, чтобы он купил за́мок и оставил ее у себя. Я говорю вам так долго об этой женщине, потому что она имела громадное влияние на мою жизнь… Через восемь дней я купил имение на имя брата за сто тысяч франков.

Переезд наш состоялся в тот же день, как были заплачены деньги у нотариуса. Наша прислуга состояла из садовника, лакея, кухарки и горничной, обязанной ходить за детьми. У нас была молодая собака, помесь сенбернарской породы с ньюфаундлендской, которую хозяин дома, где жил мой брат в Париже, уступил ему по просьбе детей, потому что те играли с ней с утра до вече ра и не хотели расставаться: дети назвали ее Брезиль в честь страны, где они родились.

По моей рекомендации присоединили сюда и Орсолу. В тот же день она сделала для всех то же, что и сделала для меня, т. е. показала брату за́мок во всех подробностях, поместила каждого в его комнату и с первой же минуты, несмотря на кажущуюся покорность, заняла мес то доверенной женщины, которое занимала при прежнем хозяине.

Но никто не мог жаловаться на ее распоряжения: можно было бы подумать, что она советовалась с каждым о его вкусах и удовлетворяла его желания. Все были довольны ею, не исключая и Брезиля, который имел прекрасную собачью конуру и мог бы считать себя счастливейшей собакой, если бы не заметил с беспокойством вбитую в стену цепь, которая грозила его будущей свободе.

Все было так хорошо устроено в этом новом жилище, что жизнь была легка и удобна для всех с первого же дня. Мы провели там конец лета и осень, полагали на зиму вернуться в Париж, но Жак предпочел деревню со всеми ее неприятностями, которые, однако, сглаживались отчасти благодаря большому его состоянию.

Так мы дожили до февраля 1818 года. Здоровье моего брата ухудшалось с каждым днем. Однажды он позвал меня к себе в спальню, выслал детей и, когда мы остались одни, сказал:

«Мой дорогой Жерар, мы люди и должны говорить и действовать как люди!»

Я сидел около его постели и, догадываясь, о чем он будет говорить, старался успокоить его насчет его здоровья; но он протянул мне руку и сказал:

– Брат, я чувствую, что жизнь отлетает от меня с каждым дыханием, и я не сожалел бы об этом, потому что смерть должна соединить меня с моей милой женой, если бы меня очень сильно не беспокоила будущность моих детей. Я знаю, что, завещая их тебе, я оставляю их другому себе; но, к несчастью, ты не отец, и никогда нельзя сделаться вполне отцом для чужих детей. Кроме того, для детей надо позаботиться о двух вещах: о жизни материальной, то есть о жизни тела, и о жизни умствен ной – жизни ума. Ты ответишь мне, что мальчика можно отдать в коллегию[3], девочку – в монастырь. Я думал об этом, друг, но бедные дети привыкли к цветам, к большим лесам, к воздуху полей, к лучам солнца, и я дрожу при мысли, что они будут заперты в эти тюрьмы, которые называют пансионами, в кельи, которые зовут дортуарами. Затем, по моему мнению, только то дерево хорошо, которое растет свободно. Поэтому я прошу тебя, мой дорогой, не отдавай бедных детей ни в коллегию, ни в монастырь. Я думал взять для них наставника, так сказать, врача для их нравственной жизни, но я не знал, на ком остановить мой выбор, как вдруг Господь, который, вероятно, хочет дать мне спокойствие в минуту смерти, дозволил одному из моих друзей вернуться вчера из дальней поездки, чтобы вывести меня из затруднения…

Действительно, накануне какой-то незнакомец, отказываясь назвать свое имя, спросил Жака и был приведен к нему в комнату, где оставался около часа.

– Ты хочешь сказать о том человеке, который при ходил вчера? – спросил я Жака.

– Да, – отвечал он. – Я знал этого человека прежде и встречался с ним через долгие промежутки, но, на сколько я его знаю, я могу ценить его рассудительность, прямоту, доброту, по двум или трем случаям я могу оценить его мужество. Мало людей внушали мне такое расположение, которое оправдывалось с годами. Он ока зал мне одну услугу, за которую я буду ему благодарен до самой смерти…

Молодой человек с возрастающим вниманием слушал рассказ умирающего; временами казалось, что этот рас сказ неизвестным образом соприкасается с его жизнью.

Жерар продолжал:

– Очень серьезные дела, касающиеся важнейших политических вопросов страны – дела, которые я знаю, но в которые не могу посвятить даже и тебя, – продолжал мой брат, – прогоняли его два раза из Франции и вынуждают теперь, когда он вернулся, почти скрываться. Вчера он пришел просить меня приютить его от ненависти и подозрений, которые его преследуют, но которые делают ему только честь. Брат, я думаю об этом человеке как о будущем воспитателе моих детей…

Дыхание монаха сделалось быстрее, и время от времени он проводил платком по лбу. Можно было подумать, что он переживал сильную внутреннюю борьбу, глубокое нравственное волнение; больной заметил это.

– Вы страдаете, отец мой? – спросил он, прерывая себя. – Или вам нужно что-нибудь? В таком случае по зовите Марианну… Увы, я должен еще много сказать, насколько я могу, я отдаляю ужасное признание… Будьте терпеливы, отец мой, умоляю вас!

– Продолжайте, – сказал священник.

– Этот человек глубоко образованный, говорил о нем Жак, – он знает свет с высших сфер до низших, древние языки и новейшие, историю, науки и искусства – он знает все. Это ходячая энциклопедия. И если бы я знал, что он может жить с тобою до совершеннолетия моих детей, я умер бы спокойно.

– Кто же помешает этому?

– Важность дел, которые его занимают и сущность которых такова, что с минуты на минуту он может быть вынужден удалиться не только на несколько лет, но и навсегда… Во всяком случае, если ему придется тебя оставить, я поручаю тебе позаботиться о его замене: у него есть сын, который готовит себя к духовной карьере…

– Извините меня, – сказал Доминик, вставая, – я не могу, я не должен слушать далее вашу исповедь.

– Почему же, отец мой? – спросил Жерар тревожным голосом.

– Потому что, – отвечал взволнованный монах, – потому что я вас знаю, а вы меня не знаете; потому что я знаю, кто вы, а вы не знаете, кто я.

– Вы меня знаете? Вы знаете, кто я? – вскричал больной с выражением величайшего ужаса. – Это невозможно!

– Ваше имя Жерар Тардье – не так ли? Или просто Жерар?

– Да… Но вы, кто вы такой?

– Мое имя Доминик Сарранти.

Больной испустил крик ужаса.

– Я сын, – продолжал монах, – Гаэтано Сарранти, которого вы обвинили в убийстве и в краже, но который ни в чем не виноват, клянусь в этом.

Умирающий, приподнявшийся на своей постели, снова упал лицом в подушку и застонал.

– Вы видите, – сказал монах, – что это значило бы обмануть вас, слушая далее вашу исповедь: вместо того, чтобы слушать ее с милосердием священника, я буду слушать вас с ненавистью сына, отца которого вы оклеветали и обесчестили!

И, резко отодвинув свое кресло, доминиканец сделал движение к двери.

Но в третий раз он почувствовал себя остановленным за рясу.

– Нет, нет, нет! Напротив, оставайтесь! – кричал умирающий изо всех сил. – Оставайтесь!.. Провидение привело вас сюда… Оставайтесь! Бог хочет, чтобы прежде, чем умереть, я загладил то зло, которое сделал!

– Вы этого хотите? – спросил монах. – Будьте осторожны! Я ничего не желаю, но мне стоило громадных, нечеловеческих усилий сказать вам, кто я. Сумею ли я не воспользоваться случаем, который привел меня к вам?

– Скажите – провидение, мой брат! Скажите – провидение! – повторил умирающий. – О! Я отправился бы на край света, если бы я знал, где вас найти для того, чтобы принудить вас выслушать признание, ужасное признание, которое остается сделать мне!.. Я вас прошу, я вас умоляю, останьтесь!

Монах снова упал в кресло, обратил глаза к небу и тихо шептал:

– Боже мой! Боже мой! Дай мне силы…

XIV. Где собака воет, где женщина поет

После того, что произошло, брат Доминик должен был сделать над собою громадное усилие, чтобы его лицо не выражало того волнения, которое он испытывал.

Мы уже сказали, когда старались представить читателю этого монаха, что его походка, выражение лица, манера говорить носили отпечаток глубокой и мрачной, но скрытой и безмолвной печали.

Причины этой печали, которые он не доверял никому, мы узнаем из исповеди Жерара Тардье или, лучше сказать, из рассказа о последних годах жизни этого человека, которого Ванвр и все окрестные деревни называли добрым, честным и благодетельным.

Он снова начал говорить слабым голосом, часто прерываемым рыданиями, вздохами и стонами:

– Что же касается моего состояния, – продолжал брат мой, – распределение его очень просто, и я думаю, что с той минуты, как я стал думать о смерти, я все предусмотрел. Вот копия моего завещания, которое лежит у нотариуса; я передам ее тебе; ты прочтешь, чтобы сказать, не забыто ли что-нибудь и не нужно ли что исправить. Я оставляю по миллиону каждому из детей; я желаю, чтобы, кроме необходимых затрат на их содержание и воспитание, все проценты с этих двух миллионов скапливались до их совершеннолетия. Твоей дружбе я доверяю наблюдать за этим, мой дорогой Жерар. Что же касается тебя, то, как я знаю простоту твоих вкусов, я оставляю тебе на выбор или сумму в сто тысяч экю серебром, или ренту в восемьдесят тысяч франков. Если тебе придет мысль жениться, то возьмешь, кроме того, проценты с детского капитала или ренту в шесть тысяч франков. Если один из детей умрет, другой получит все; если оба умрут… то, так как у них нет родных, кроме тебя, ты наследуешь им. Я оставляю всем, кто у меня служил, знаки моей благодарности; тебе нечего будет беспокоиться. Я счел излишним назначить специальные суммы на воспитание детей; эти издержки будут определены тобою, без особенной щедрости, но и без излишней экономии. Но есть еще один пункт, на который я обращу твое внимание: я прошу тебя не назначать моему другу Сарранти менее шести тысяч франков в год. Преданность людей, которые воспитывают наших детей, мне всегда казалась недостаточно вознагражденной, и, если бы я был министром народного просвещения во Франции, я хотел бы, чтобы наставники, которые проводят всю жизнь, формируя сердца и умы нового поколения, содержались не так, как лакеи, которые чистят наши платья!

Монах прикладывал свой платок уже не ко лбу, чтобы отирать пот, но ко рту, чтобы заглушить рыдания.

– Если один из моих детей умрет, – продолжал боль ной, объясняя все еще последнюю волю своего брата, – сто тысяч франков из состояния умершего должны быть отданы Сарранти; если оба умрут, – двести тысяч…

Доминик встал и бросился в кресло в углу комнаты, чтобы поплакать несколько минут на свободе.

Ему нужно было немного времени для того, чтобы победить свое волнение, и, оставив минутное уединение, он подошел медленным шагом к постели умирающего.

Он подошел к этому человеку с менее очевидным отвращением и спросил, не нужно ли ему что-нибудь.

– Брат мой, – отвечал больной, – дайте мне ложку этого укрепляющего эликсира, который стоит на камине. Я не хочу умереть до того, пока я не расскажу вам все разом.

Монах подал больному ложку эликсира; тот проглотил ее и, пригласив жестом Доминика занять прежнее место у своего изголовья, продолжал:

– Брат передал мне копию завещания, и я стал возражать против его щедрости относительно меня. Я говорил ему, что, привыкнув жить на тысячу пятьсот или тысячу восемьсот франков в год, я не нуждаюсь ни в таком большом капитале, ни в такой крупной ренте; он не хотел ничего слышать и прекратил все рассуждения, ответив мне, что брат человека, оставляющего двухмиллионное состояние своим детям, опекун, распоряжающийся за своих питомцев двадцатью тысячами франков ренты, которая может и удвоиться, не должен даже в глазах своих племянников иметь вид человека, жившего за их счет, как паразит… В то время, отец мой, я заслуживал звания честного человека и согласился бы не только потерять все то состояние, которое оставлял мне мой брат, но и мое собственное, если бы оно у меня было, – для того, чтобы спасти жизнь моего брата или продлить ее на несколько лет. К несчастью, болезнь была смертельна, и на другой день после этого разговора у Жака едва нашлись силы пожать руку… вашего отца, – сказал больной с усилием. – Я не буду описывать вам портрет г-на Сарранти, но позвольте мне сказать несколько слов о первом впечатлении, которое произвел он на меня. Никогда – я могу поклясться в этом перед Богом и вами, – никогда ни одно человеческое лицо не внушало мне большей симпатии и уважения. Честность – самая характерная его черта – вызывала доверие, и с первой же встречи каждый готов был открыть ему свои объятия и свое сердце!.. Вечером он поселился в доме по просьбе Жака, который заявил, что он желает закрыть глаза между двух друзей, то есть между Сарранти и мною. Сразу по приезде он вошел в мою комнату и сказал мне:

– Жерар, не сочтите дурным, что с первой минуты я обращаюсь к вам с просьбою оказать мне серьезную услугу.

– Говорите, сударь, – отвечал я ему, – уважение и дружба, которые питает к вам мой брат, дают мне право сказать вам то, что сказал бы он сам: «Мое сердце и мой кошелек к вашим услугам».

– Благодарю вас, – отвечал ваш отец, – я буду действительно счастлив в тот день, когда вам понадобится испытать мою благодарность. Но услуга, которой я прошу у вас, – доказательство доверия, и поэтому я обращаюсь к вам. У нас так мало надежды сохранить надолго нашего бедного Жака, и я не могу обратиться к нему.

– Чем могу я оправдать ваше доверие и заменить моего брата? – спросил я.

– Мне поручено, – ответил Сарранти – одной особой, имя которой я не могу назвать, положить к нотариусу сумму в триста тысяч франков, которые я вожу с собой в чемодане. Эту сумму, – слушайте хорошенько, – я хочу только положить, а не пустить в оборот; мне нет дела, что она не принесет ничего, только бы в тот день, когда эти деньги понадобятся той особе, которая мне их доверила, я мог бы взять их по первому требованию.

– Ничто не может быть легче, и на этих условиях каждый день кладут к нотариусу более или менее крупные суммы.

– Благодарю вас, сударь. Теперь я уверен в этом пункте. Но эта сумма не может быть положена на мое имя, так как всему свету известно, что у меня ничего нет; она не может быть положена на имя вашего доброго брата, потому что с минуты на минуту Бог может призвать его к себе. Я желал бы, чтоб она была положена…

– На мое имя? – поспешил сказать я просто.

– Да, и вот услуга, которой я у вас прошу.

– Я желал бы, чтоб дело было серьезнее, – возразил я, – потому что то, чего вы у меня просите, собственно говоря, не услуга, а простое одолжение. Когда вы вздумаете положить эту сумму, вы мне скажите, я исполню ваше желание и лично передам вам расписку, чтоб вы могли в случае отъезда, внезапной смерти заменить меня, отправиться к нотариусу как действительный собственник денег.

– Если бы деньги принадлежали мне, – сказал Сарранти, – я отказался бы от этой гарантии, которую я считаю совершенно излишней; но они не принадлежат мне и должны служить высшим целям. Я принимаю не только вашу услугу, но даже все гарантии, которые вы мне предложите для того, чтоб облегчить в нужную минуту получение наличных денег.

– Передайте мне эту сумму, и через час она будет положена у Генри.

Действительно, у Сарранти в чемодане было триста тысяч франков золотом.

Мы сосчитали их, затем я запер их в шкатулку, дал расписку в условленной форме, велел запрячь лошадь и уехал в Корбейль.

Через полтора часа я вернулся домой.

Сарранти был у изголовья постели моего брата, которому становилось все хуже и хуже. Жак спрашивал обо мне два или три раза; положение его было отчаянное, и доктор не отвечал даже за ночь. Около двух часов утра он пожелал увидеть в последний раз детей; Гертруда, ухаживающая за ними, подняла их с постели и привела к нему.

Бедные малютки плакали, не отдавая себе полного отчета в своем несчастье. Они инстинктивно чувствовали, что что-то таинственное, мрачное и бесконечное вставало над ними – это была смерть.

Жак благословил детей, которые встали на колени около его постели; затем он поцеловал их и сделал знак Гертруде, чтобы она их увела. Дети не хотели уходить; слезы их превратились в рыдания, а рыдания в крики, когда их заставили оставить комнату. Это была очень печальная, разрывающая душу сцена…

Больной ослаб во второй раз. Священник боялся налить ему еще эликсира, который возвратил было силы страдальцу, и довольствовался на этот раз тем, что дал ему понюхать соли, действительно, этого оказалось достаточно.

Жерар открыл глаза, вздохнул, отер пот, покрывавший его лоб, продолжал:

– Через час после ухода детей брат умер. Агония его была тихая, и, как он желал, он умер на моих руках… на руках двух честных людей; потому что до минуты смерти моего брата я не мог упрекнуть себя не только ни в одном дурном деле, но даже в дурной мысли. На другой день или, скорее, в тот же день рано утром детей удалили. Гертруда и Жан отвезли их в Фонтенбло, где они должны были провести два дня, и куда, отдав последний долг своему другу, за ними должен был отправиться Сарранти. Они спрашивали, почему им не позволяют поцеловать отца? Им ответили, что отец еще не проснулся; но тогда старший, который начинал немного понимать, что такое смерть, заметил:

– Нам уже раз говорили, что мама спит, нас уже уводили однажды утром, и мы с тех пор не видали маму. Папа отправился за нею, и мы не увидим его больше никогда!

– О! В самом деле, бедные дети, зачем ваш отец оставил вас, и, в особенности, зачем отдал он вас в такие руки?..

И больной посмотрел на свои исхудалые руки, как леди Макбет смотрела на свою окровавленную руку, когда говорила: «О! Вся вода великого океана не могла бы вымыть эту маленькую руку!» Собравшись с силами, он продолжал:

– Мы занялись исполнением последнего долга, наложенного на нас смертью бедного брата. Он не сделал никакого распоряжения относительно погребения; мы похоронили его на кладбище в Вири. Погребение было такое, какое может быть в деревне, и на его открытой могиле я передал священнику, который молился за упокой его, тысячу франков для бедных, которым он всегда помогал.

Сарранти, как обещал, по выходе с кладбища отправился в Фонтенбло. Он должен был на другой или на третий день вернуться с детьми; но прежде чем расстаться, при мысли о том, кого мы потеряли, мы бросились в объятия друг друга…

– О! Простите мне, что я обвинил, оклеветал человека, которого я прижимал к моему сердцу, – вскричал больной, обращаясь к брату Доминику. – Но вы увидите, я был безумен, когда совершил это преступление, и, благодарение Богу, оно может быть заглажено!

Монах нетерпеливо ждал конца этой исповеди, которая, как признавал умирающий, должна была быть ужасна, так ужасна, что сам исповедуемый, как ни был он слаб, отдалял, насколько возможно, ее заключение. Священник попросил Жерара продолжать.

– Да, да, – прошептал тот, – но вот что и трудно – продолжать! Путнику, сделавшему две трети своего пути по роскошным равнинам и плодородным долинам, позволительно остановиться в нерешительности на минуту, прежде чем вступить в смрадные болота и страшные пропасти!

Доминиканец, несмотря на все свое нетерпение, молчал и ждал.

Ожидание было не долгое; потому ли, что силы вернулись к больному или потому, что он, напротив, боялся, чтобы остальные силы не покинули его, но он заговорил опять:

– Я вернулся один в покинутый замок. Я был мрачен и печален; у меня был траур не только на платье, но и в сердце: траур по умершему брату и по сорока четырем годам чести, которая умирала! Я забыл бы дорогу в замок, если бы меня не направлял туда печальный вой Брезиля. Говорят, что собаки видят невидимую богиню, называемую смертью, и что, когда вся природа молчит при ее приходе, они одни приветствуют ее своим заунывным, пророческим лаем. Лай собаки мог заставить верить в справедливость этой мрачной легенды. Радуясь возможности найти отголоски моей печали хоть в животном, я стремился к нему, как к человеческому существу, как к другу!

Но только Брезиль увидел меня, как бросился ко мне, насколько позволяла его цепь, с пылающими глазами, кровавым языком, оскаленными зубами. Я испугался этой ярости, не понимая ее; обыкновенно я не ласкал собаку, но и не обращался с ней никогда дурно. Она обожала брата и детей. Отчего же эта ненависть ко мне? Инстинкт превосходит иногда разум!

Я продолжал приближаться к замку. Там другие звуки поразили мое ухо: в этом доме, из которого только что вынесли труп, где жалобно выла собака, где мужчина вытирал еще свои глаза, голос женщины пел. Это был голос Орсолы.

Возмущенный и желая заставить ее замолчать, я подошел к столовой, откуда, казалось, слышался голос. Через полуоткрытую дверь я увидел Орсолу, одну, накрывающую завтрак и распевающую на простонародном наречии басков циничную, безбожную, возмутительную в такую минуту песню: «Счастье принадлежит богам, которые оставляют людям удовольствие. Благословим же тех, которые уходят в небеса, и утешим сердца тех, которые остаются с нами на земле!»

Я не могу высказать вам, отец мой, всей глубины отвращения, которое возбудила во мне эта веселая песня, раздававшаяся в доме покойника. Желая, чтобы Ореола знала, что я ее слышал, я сказал ей:

– Ореола, вы можете убрать стол, я не голоден.

Я пошел в свою комнату и заперся. Ореола замолчала, но собака продолжала выть весь день и всю следующую ночь; она перестала выть только тогда, когда карета, привезшая детей, въехала во двор замка.

XV. Орсола

– После смерти моего брата, – продолжал Жерар, – я сделался главой семьи и распорядителем состояния моих племянников. Я чувствовал себя в большом затруднении: у меня никогда не было более тысячи двухсот и полутора тысяч франков дохода, получаемого с небольшого родительского имения. Я невольно дрожал, когда пришлось иметь дело с громадными суммами в банковских билетах, когда я впервые увидел мешки золота, рассыпанного на моем столе, у меня закружилась голова. Но это чувство было совершенно естественное – нисколько не преступное. У меня не было других желаний, кроме тех, к которым я привык в кругу, где я жил.

Г-н Сарранти начал заниматься воспитанием детей и дал мне несколько советов относительно употребления и оборота доходов. Первые дни прошли совершенно спокойно.

В замке жили только две женщины: Гертруда и Ореола. Гертруда, бывшая в двадцать лет кормилицей моей невестки, умершей на ее руках, стала в сорок пять лет нянькою ее детей; Орсола, как вы знаете, присвоила себе власть хозяйки в доме и считалась доверенной женщиной. Я говорил уже вам, отец мой, о том чувстве отвращения, которое возбуждала во мне эта женщина… Отчего происходило это? Кроме песни, которую она пела в день похорон моего брата, я не могу сказать против нее ничего: в ней не было ничего отталкивающего; напротив, она была красива… Только это нужно было рассмотреть, но стоило однажды рассмотреть ее, и взгляд, прежде равнодушно скользящий мимо, уже не мог оторваться от нее. Кроме того, в первый раз, когда я ее увидел, она была в мрачном, будто вдовьем костюме, который вовсе не делал ее привлекательной. Я заметил у нее только прекрасные глаза, очень белые зубы и ярко-красные, почти кровавые губы. Но после смерти брата мало-помалу, неделя за неделей она стала как бы выставлять напоказ свою красоту. Прежде всего она сняла чепец и показала черные волосы, убранные в роскошные косы; затем золотистую, как колос в июне, шею, с которой сняла закрывавший ее воротник; потом стройную и гибкую талию в траурном платье из черной тафты, прекрасную ногу испанки, два ряда белых зубов, которые она показывала, даже не улыбаясь, как будто ее губы были слишком коротки, чтобы закрыться.

Все эти последовательные перемены совершились в три месяца, совершились к величайшему удивлению всех обитателей замка, не подозревавших в грубой шерстяной куколке блестящей ночной бабочки, которая вышла из нее. Кроме того, для кого Ореола заботилась так о своем наряде? Этого никто не мог сказать. Она говорила с кем-нибудь только тогда, когда этого требовали ее обязанности по дому, и сидела в своей комнате все время, когда у нее не было дела. Вероятно, для самой себя! Наверное, это невинное кокетство не нравилось ее прежнему господину, и она хотела убедиться, будет ли так же строг ее новый господин. Ее новый господин был я!..

Позвольте мне рассказать о всех соблазнах этой женщины, которой я дал сорок лет, когда увидал ее в первый раз, и которая, сбрасывая мало-помалу свой наряд, казалось, сбрасывала вместе с ним и свои годы, так что по прошествии трех месяцев я дал бы ей не более тридцати лет. Это было моим единственным извинением в той позорной власти, которую это гнусное создание взяло наконец надо мною.

Я, как сказал уже вам, очень рано потерял мою жену, потерял после грустных лет брачной жизни. При моем крепком телосложении, южном темпераменте мои страсти могли временно умолкнуть, но должны были рано или поздно проснуться неизбежно. Много раз я ловил себя, засматриваясь на эту женщину; много раз в ее отсутствие я бывал удивлен, что мысль о ней приходит мне в голову… Что же касается Орсолы, то она, казалось, не выказывала мне другого внимания, кроме почтительности слуги к своему господину. Она приняла на себя уборку моей комнаты и комнаты г-на Сарранти, стараясь входить туда преимущественно во время завтраков и обедов и выдавая свое присутствие только особенной аккуратностью, которая доказывала, что она сама привыкла к чрезвычайной чистоте. Мы обыкновенно расходились по своим комнатам в девять часов вечера, и в десять, в большинстве случаев, все спали.

Однажды вечером, когда мне нужно было просмотреть счета банков и управителей имений – это было ночью в декабре 1818 года – я предупредил Орсолу о моем желании заниматься долго ночью и попросил ее, чтобы она велела принести дров в комнату. Она принесла дрова сама, положила их на пол, поправила постель и, уходя, спросила меня:

– Вам больше ничего не нужно?

– Нет, – отвечал я, отворачиваясь от нее, потому что боялся, чтобы мои глаза не открыли желаний, которые она во мне возбуждала.

Она ушла, тихонько заперла за собою дверь, и я слышал, как она поднялась по лестнице и вошла в свою комнату, находившуюся над моей. Я сидел, задумавшись, не обращая внимания на то, что огонь угасал, и заметил это только тогда, когда холод начал пробирать меня.

Было бесполезно думать в эту ночь о работе: мысли мои были в другом месте. Я хотел сном прогнать желания, овладевшие мною, бросил вязанку дров в камин, лег, за гасил лампу и постарался заснуть. И действительно заснул.

Прошло около часа после того, как я закрыл глаза, как вдруг проснулся, задыхаясь от дыма. Я вскочил с постели и закричал:

– Помогите! Пожар!

Но никто не приходил. Я хотел идти на черную лестницу, как вдруг в конце коридора увидел Орсолу, с рас пущенными волосами, в чем-то вроде пеньюара, который был просто длинной ночной рубашкой, босиком, со свеч кою в руках. Она казалась привидением, которые существуют в древних замках или в развалинах монастыря. И в самом деле, в этой женщине было что-то похожее на владелицу замка, на аббатиссу, но более всего на демона!.. Она подошла ко мне.

– Вы звали на помощь? – спросила она. – Что случилось?

Я смотрел на нее пораженный.

– Пожар! – пробормотал я. – Пожар!

– Где?

– В моей комнате!

Она бросилась туда, не обращая внимания на дым.

– Э, – сказала она, – это пустяки. Это огонь в трубе. Помогите мне, сударь. Мы загасим его.

– Позовем людей загасить его.

– Это напрасно. Не будем будить никого: мы загасим сами. Я даже загашу одна, если вы не хотите помочь мне.

Я не позвал никого. В том настроении, в котором я лег, видение, явившееся ко мне, было именно то, которого я жаждал. Кроме того, она смело вошла в мою комнату, отворила окно, чтобы выпустить дым, сорвала простыни с моей постели, намочила их в лоханке и приложила их к отверстию очага, чем совершенно остановила движение воздуха.

Полчаса было достаточно для всей этой операции, в которой я помогал ей; но, правду сказать, более был занят черными волосами, белыми ногами, круглыми плечами, просвечивавшими через пеньюар, чем пожаром, который к тому же был совершенно прекращен. Не прошло и получаса, как пол был вытерт, комната чиста, постель поправлена, и это фантастическое существо, которое казалось демоном, повелевающим стихиями, пропало.

Ночь, последовавшая за этим событием, была самая тяжелая в моей жизни!..

Я решился вознаградить это хладнокровие и преданность. На другой день, после завтрака, в то время, когда она должна была убирать мою комнату, я вошел туда и подошел к ней. Я поблагодарил ее и подал ей кошелек с двадцатью луидорами. Но она гордо отклонила кошелек. Я стал настаивать; она отвечала мне просто и непринужденно:

– Я только исполнила мой долг, сударь.

Я подумал, что, может быть, сумма была не достаточно велика, чтобы соблазнить ее, и, желая быть великодушным, взял все золото, которое было у меня в кармане и подал ей вместе с кошельком, но также безуспешно. Я спросил у нее причину отказа.

– Первую причину и самую главную я вам уже сказала, – отвечала она. – Я исполнила только мой долг, но кроме того, у меня есть и другая причина…

– Какая? – спросил я.

– Относительно я так же богата, как и вы, сударь.

– Как так?

– Мой прежний господин оставил мне тридцать тысяч франков, следовательно, полторы тысячи ливров дохода, а с этими деньгами на родине я могу жить, как королева.

– Но в таком случае, – спросил я, – отчего вы спросили такое небольшое жалование, когда я предложил вам назначить его?

– Также по двум причинам, – отвечала она. – Потому что я уже десять лет в этом доме и мое величайшее желание было не оставлять его…

– Это первая причина, а вторая?

– Вторая? – сказала она, слегка покраснев. – Вторая – потому что с первого взгляда я почувствовала, что что-то влечет меня к вам и что мне хочется поступить к вам на службу.

Я положил свой кошелек в карман, пристыженный, видя такие возвышенные чувства у женщины, на которую до тех пор я смотрел как на служанку.

– Орсола, – сказал я, – до завтрашнего дня вы наймете женщину, которая будет делать здесь то, что делали вы обыкновенно; вы же будете только смотреть за прислугой.

– Зачем отказываете вы мне в удовольствии служить вам, сударь? Так-то вы меня благодарите?

Она сказала эти несколько слов самым естественным тоном.

– Хорошо, – сказала я, – вы будете продолжать служить мне, милая Орсола, потому что вы предполагаете, что эти услуги делают вам удовольствие. Но вы будете служить только мне одному. Жан будет служить г-ну Сарранти.

– Слава богу! – ответила она. – Я согласна: у меня будет больше времени заботиться о вас.

Затем, так как моя комната была убрана, она просто и с достоинством вышла, не подозревая или, по крайней мере, не показывая вида, что оставляет меня удивленным ее деликатностью так же, как раньше оставляла меня пораженным ее красотою.

С этого дня моя участь была решена! Я принадлежал этой женщине. Она, со своей стороны, видя, что вместо того, чтобы приказывать ей как служанке, я окружаю ее вниманием как женщину, делалась строже, по мере того, как я делался почтительнее. С тех пор, когда она была в доме, она говорила открыто, прямо и смело, обращаясь ко мне на нашем местном наречии всегда, когда представлялся случай. Теперь она едва говорила со мною, сделалась робкой, дрожала при первом слове, краснела при первом жесте. Подозревала ли она желания, которые внушала мне, и притворялась, что их не знает? В это время я не мог еще ничего сказать и только позже узнал, какая великолепная актриса была эта женщина и с каким искусством шла она к своей цели.

Борьба продолжалась около трех месяцев. В это время случился день моих именин, и Гертруде пришла мысль устроить празднество. Вечером дети пришли к десерту с великолепными букетами; сзади детей шел Сарранти; затем Жан и садовник пришли меня поздравить. Я поцеловал всех – детей, наставника и слугу, и именно потому, что думал, что Орсола тоже придет и что я поцелую ее, как других. Она пришла последняя, и я невольно вскрикнул, увидев ее.

На ней был наряд горных басков с красным платком на голове и с черным бархатным с золотом корсажем. Она сказала мне несколько слов на нашем наречии, пожелала мне долгой жизни и исполнения всех моих желаний. Я молчал, не находя слов, чтобы ответить ей, и только протянул руки, чтобы обнять ее; но она вместо того, чтобы подставить мне свои щеки, наклонила голову и подставила мне лоб, покраснев, как молоденькая девушка; рука ее дрожала в моей руке.

Никто в доме не любил Орсолы, кроме меня, который, может быть, больше желал обладать ею, чем любить; однако, несмотря на это нерасположение, никто не мог удержаться от похвал этой красоте, которой национальный костюм придавал своеобразную прелесть. Я чувствовал себя настолько взволнованным, что ушел в свою комнату, чтобы мое волнение не было замечено. Я сидел там уже несколько минут впотьмах, при слабом отблеске камина, как вдруг услышал шаги Ореолы, приближающейся к моей комнате, и когда дверь комнаты отворилась, я увидел ее в ее восхитительном наряде, освещенную светом свечи, которую она держала в руке.

Она увидела меня и сделала движение, как будто не ожидала застать меня тут, но после минуты удивления она подошла к моей постели и, как делала обыкновенно, стала снимать одеяло, чтобы оправить постель…

– О, отец мой! Отец мой! – шептал больной. – С этой минуты началась моя преступная жизнь! С этой минуты Бог отвернулся от меня, и я принадлежу демону!..

Жерар опять упал на свои подушки, а доминиканец из боязни, чтобы эта исповедь не прервалась вместе с силами больного, не колеблясь, дал умирающему вторую ложку эликсира, чтобы который уже раз поддержать его силы.

Часть IV

I. Власть

На этот раз питье действовало медленнее. После минутного забытья больной пришел в себя, сделал над собою заметное усилие и продолжал:

– С этого дня Орсола приобрела надо мною такую власть, что я совершенно лишился всякой самостоятельности и через несколько дней принадлежал ей и душой, и телом. Я не имел более ни власти, ни охоты приказывать, а только слепо повиновался ей. И хоть бы раз осознал я всю унизительность этого положения! Хоть бы раз пришло мне в голову перегрызть опутавшую меня сеть! Но сеть эта казалась мне золотой, а уверенность, что я могу свободно жить в ней, не допускала во мне даже желания освободиться от нее!

Так прожил я года два в тюрьме, казавшейся мне за́мком, в этом аду, который был для меня раем. В опьянении от любви этой женщины я постепенно утрачивал все честные мысли и добродетельные наклонности. Если бы я знал, к чему все это приведет, то, может быть, постарался бы воспротивиться, но я шел вперед с закрытыми глазами, не имея понятия ни о дороге, по которой шел, ни о цели, к которой меня влекли.

Изредка мучали меня угрызения совести, но Орсола обладала способностью усыплять эти мимолетные про буждения. Я жил как бы под влиянием могучих, неотразимых тайных чар, обаяние которых испытывали на себе в древности все несчастные, попавшие во власть вол шебницы Цирцеи.

В искусстве любить эта женщина была истинной чародейкой. Ее ласки действовали как опьяняющий напиток, который постоянно восстанавливает и силу, и жажду. Из каких трав приготовляла она свое питье? Какие слова шептала над ним? В какой день месяца, в который час ночи варила она его и какого бога заклинала? Этого я не знаю, но я упивался этим напитком с восторгом. Опаснее всего было то, что она придавала моему рабству вид могущества, а моей слабости – вид силы. Она всецело забрала меня в свои руки, распоряжалась мной, как рабом; но мне все-таки казалось, что я владею всей силой воли, а она повинуется мне.

Когда Орсола поняла, что окончательно овладела мною, то дала мне это почувствовать не сразу. Она заставляла меня исполнять свои маленькие капризы, а сама как бы удивлялась, что я соглашаюсь на все ее требования, не имевшие, по-видимому, никакого смысла для нее самой.

Так прошло два года, после которых она почувствовала себя полной властительницей моей воли.

Впрочем, иногда, сознавая ее власть над собою, я спрашивал себя, какая могла быть цель у этой женщины? Мне было ясно, что она хотела стать моей женой. Но эта мысль не пугала меня. Наоборот, я считал ее лучше и выше себя. Она была тоже из крестьян, как и я. Правда, я был богаче ее, но я был обязан этим только случаю. Зато она была хороша и обязана этим только Богу. Я приносил в приданое деньги, а она… она сулила радость, счастье, главное – сластолюбие, которое я с некоторых пор считал единственной целью своей жизни.

Как только мне стала ясна ее цель, я еще больше покорился ей; я стал принадлежать ей не только телом, но и душой. Между прочим, я посвятил ее и в горе моего первого брака. Она слушала меня, видимо, с большим интересом, хотя и не воспользовалась этим случаем, чтобы намекнуть мне на возможность второго, более счастливого супружества. Эта скромность придала мне смелости и решимости: значит, она любила меня, одного меня, а не мое богатство, не положение, которое я мог ей дать, женившись на ней. Тогда я поделился с ней мои ми самыми дорогими надеждами, моими лучшими мысля ми и, наконец, дал ей понять, что она может требовать от меня всего, чего захочет. Но она и тогда, казалось, не желала и не понимала именно того, что я счастлив ее целью.

Между тем, должен же был настать день, когда она испробует свою власть, когда она энергично выразит свои требования! И этот день настал!

Нашим садовником был старик, смотревший за садом замка лет тридцать или даже сорок. У него было человек двенадцать внучат и детей. Орсола начала каждый день мне на него жаловаться. По ее словам, не проходило дня, чтобы он не сделал ей какого-нибудь неприятного замечания или не ответил даже дерзостью. Наконец, после недели жалоб она попросила меня отказать ему от места. Это показалось мне до того несправедливым, что я попытался возразить ей и сказал, что никто, кроме нее, на старика не жалуется, и было бы безжалостно прогнать человека, который служил в доме целых сорок лет. Она настойчиво повторяла свою просьбу, но после вторичного моего отказа в продолжение двух дней запиралась в своей комнате. Меня она к себе не пускала, несмотря на все мои мольбы. Я был не в состоянии переносить разлуку с нею, ночью подошел к ее двери и сказал ей, что сделаю все, чего она хочет.

– А, слава богу! – сказала она, даже не поблагодарив меня за жертву, которую я ей принес, и как бы не сознавая своей победы.

На другой день я сказал садовнику, что он может получить расчет и уехать. Несчастный старик, не приготовленный к такому удару, упал на скамейку и прошептал:

– Господи! А я надеялся умереть здесь!

Он заплакал.

Виктор и Леони, бегавшие за бабочками, увидели плачущего старика и принялись его расспрашивать. Дети очень любили его, он постоянно приносил им шелковичных червей, а Сарранти объяснял им их превращения. Старик готовил детям удочки для ловли рыбы, приносил первые спелые ягоды клубники с гряд и первые созревшие фрукты из оранжереи. Дети рассказали Сарранти, что я прогоняю их старого друга. Сарранти пошел тоже рас спросить старика и застал его в полном отчаянии.

– Только воров и убийц выгоняют так, – в слезах говорил бедняга. – А я ведь ничего не украл и никогда никому не делал никакого зла, – прибавлял он шепотом. – О! Я умру от стыда!

Сарранти, никогда не вмешивавшийся в домашние дела, пришел ко мне узнать причину моего поступка. К его великому удивлению, я считал это дело гораздо серьезнее, чем оно было на самом деле.

– Да, – сказал он, – раз у вас есть уважительные причины поступать именно так, значит, вы делаете хорошо. Но следует громогласно объяснить это. Вы человек честный и рассудительный, никогда не поддадитесь минутному чувству и не поступите несправедливо.

После этих слов он вышел. Меня мучила совесть, и я отправился к Орсоле с тем, чтобы передать ей слова Сарранти.

– Хорошо, – сказала она. – Я думала, что вы твердо держитесь данного слова. Теперь вижу, что ошиблась. Не будем более говорить об этом!

– Но, дитя мое, – ответил я, – все будут осуждать меня за такую несправедливость.

– Кто это станет осуждать вас? Сарранти? Не все ли вам равно, что подумает о вас этот человек? Неизвестно даже, откуда он пришел и что замышляет. Я уже не раз повторяла вам: вы обнаруживаете свою волю только по отношению ко мне!

Через четверть часа, вполне уверенный, что поступаю как нельзя более справедливо, я отправился к садовнику, отнес ему причитающееся жалованье, прибавил еще за целый месяц вперед и посоветовал немедленно оставить замок. Старик встал, пристально посмотрел на меня, точно хотел удостовериться, я ли отдаю ему подобное приказание.

– Сударь, – сказал он на этот раз уже без слез, беря причитающееся ему жалование и отодвигая от себя мою прибавку. – Я или виноват, или же прав. Середины тут быть не может. Если я виновен, вы имеете полное право прогнать меня, а я не могу взять прибавки. Если же я не виноват, тогда вы не правы, что выгоняете меня, и никакая прибавка не вознаградит меня за горе, которое вы мне причиняете.

Он повернулся ко мне спиной и прибавил:

– Прощайте, сударь. Вы скоро раскаетесь в вашем дурном поступке.

Я возвратился в замок, однако, уходя, слышал, как старик шептал:

– О, мои бедные, несчастные дети!

– Ну, – сказал я Орсоле, – ваше приказание выполнено.

– Мое приказание? Какое же это приказание я дала? – спросила она.

– Вы хотели, чтобы я выгнал садовника.

– Это правда, – сказала она, смеясь. – Но разве я даю здесь какие-нибудь приказания?

Я пожал плечами, так как не понимал ее каприза.

– А что он сказал? – спросила она.

– Он сказал, – ответил я, задыхаясь, – он сказал: «О, мои бедные дети!»

– Так что?..

– Так что теперь, первый раз в жизни, я чувствую угрызения совести…

– Раз вы их чувствуете, вы, такой справедливый, такой добрый, то это, значит, вы, по моему настоянию, совершили дурной проступок.

Я сидел в кресле, опустив голову; при последних словах я ее поднял. Орсола подошла ко мне. встала на колени и заговорила самым ласковым голосом:

– Друг мой, – сказала она, – прошу у тебя прощения за мою злость. Я хотела вернуть тебя, да ты уже ушел слишком далеко.

Я торжествовал.

– Нет, Ореола, вы не злая! – сказал я.

Но она упорно продолжала:

– Если бы я знала, что отъезд садовника будет вам так тяжел, я бы никогда не попросила вас об этом.

– Так вы согласны вернуть его? – спросил я живо.

– Конечно! Говорю вам, что мне жаль его так же, как и вам.

– Какая вы добрая, Ореола! – воскликнул я и бросился было бежать за стариком.

– Нет, я была причиной горя старика, значит, мне и следует исправить сделанное зло!

Заставив меня остаться в комнате, она побежала объявить садовнику новую милость. Это было все, чего она желала: старик, наверно, подумал, что я хотел прогнать его, а Ореола выпросила ему прощение.

В продолжение трех-четырех лет жизнь текла по-прежнему тихо, мирно.

По природе я был человек воздержанный; я ел и пил только потому, что это было необходимо, а не потому, что оно доставляло мне удовольствие. Утомленный разгульной жизнью, я легко уступил желанию Орсолы и стал искать отдохновения и возбуждения сил в вине, в пьянстве. Водка и кирш сделались моими любимыми напитками. Утром можно было заметить по моим блуждающим глазам, в какой ужасной оргии я провел ночь, о которой у меня оставалось смутное воспоминание. Я помнил толь ко, что Орсола постоянно жаловалась мне на гувернантку, как жаловалась перед тем на садовника. В опьянении я неоднократно обещал ей прогнать несчастную женщину, но, придя в себя, с ужасом вспоминал обещанное. Однажды утром, однако, Орсола навела разговор на эту тему.

– Вы уже давно дали мне обещание прогнать Гер труду и до сих пор не исполнили его. Что привязывает вас так к этой женщине?

Я был поражен. У меня не было никакого предлога прогнать Гертруду, кормилицу жены моего брата, так ласково заботившуюся о детях, которые очень любили ее. Поэтому я решительно отказал ей.

Тогда повторились прежние наговоры, жалобы. Каждую ночь под влиянием опьянения я обещал прогнать Гертруду на следующее же утро, но, протрезвев, отказывался.

Орсола снова заперлась в свою комнату. Но на этот раз я уже не сдался. Она сама пришла просить у меня прощения. Можете себе представить, с какой радостью я ее простил.

Эта выходка Орсолы совпала с двумя фактами, на которые я тогда не обратил внимания, но которые имели ужасные последствия. Накануне Жан попросил, чтобы я отпустил его на двое суток в Жуаньи, чтобы устроить свои дела, связанные с получением наследства, а утром Сарранти объявил нам, что ему необходимо пробыть в Париже два или три дня. Когда Жан и Сарранти ушли, во всем замке оставались только дети, Гертруда, Орсола и я. Я сообщил об этом Орсоле.

– Разве я не ваша слуга? – ответила она, улыбаясь.

Ночью ужин был накрыт по обыкновению в комнате Орсолы. Мы заперлись с десяти часов. Никогда вакханка так не вовлекала своего любовника в пьянство. Мне каза лось, что я пью пламя, зажженное молнией ее глаз. Вдруг мне послышались какие-то стоны.

– Что это такое? – спросил я Орсолу.

– Не знаю… Подите, посмотрите.

Я попробовал было встать, но мне едва удалось сделать три шага, как я снова упал в кресло.

– Выпейте этот последний стакан, пока я схожу и узнаю, в чем дело.

Наступил момент, когда я мог делать только то, что мне приказывала Орсола.

Когда я выпил стакан до последней капли, она встала и вышла.

Не знаю, сколько времени прошло с ее ухода. Я впал в сонливость и очнулся только тогда, когда почувствовал, что к моим губам опять поднесли стакан. Я узнал Орсолу.

– Ну что? – спросил я, смутно припоминая слышанные стоны.

– Гертруда очень больна, – сказала она.

– Гертруда… больна? – пробормотал я.

– Да, – сказала Орсола. – Она жалуется на спазмы в желудке и не хочет взять ничего из моих рук. Вы должны спуститься и сами заставить ее выпить хоть стакан сахарной воды.

– Отведи меня, – сказал я Орсоле.

Помню, я сошел с лестницы. Орсола провела меня в буфетную, заставила насыпать в стакан воды мелкого сахара и, толкнув меня в комнату больной, сказала:

– Снесите ей это и постарайтесь скрыть, что вы пьяны.

Действительно, я был в ужасном виде! Собрав все свои силы, я твердо подошел к кровати Гертруды.

– Милая Гертруда, – сказал я, – выпейте этот стакан сахарной воды, вам станет легче.

Гертруда с усилием протянула руку и выпила залпом.

– Тот же противный вкус! Доктора! Ради бога, пошлите за доктором! Я уверена, что меня отравили!

– Отравили? – повторил я, с ужасом оглядываясь.

– О! Во имя неба! Во имя вашего бедного брата, доктора! Доктора!

Я вышел испуганный.

– Слышишь? – сказал я. – Она думает, что отравлена и просит вызвать доктора.

– Так что же, – сказала Ореола, – бегите в Морсан за доктором Ронсеном.

Это был старый доктор, изредка обедавший с нами, когда он практиковал неподалеку от замка.

Я взял шляпу и палку.

– Выпейте последний стакан вина, – сказала Ореола. – На дворе холодно, а вам нужно пройти добрых две версты.

Я выпил поднесенное мне питье, которое обожгло мне желудок, как будто я пил чистый спирт, и вышел из дома, прошел сад и очутился на дороге в Морсан. Едва отошел я на несколько шагов от калитки, как у меня страшно закружилась голова, я потерял сознание и упал на землю. Очнулся я уже на другой день утром в постели.

На мой звонок прибежала Ореола.

– Правда ли, что Гертруда умерла, или это мне только приснилось?

– Нет, это правда, – сказала она.

– Но, – уточнил я, – умерла от… отравления?

– Очень может быть.

– Как, это правда?! – воскликнул я.

– Да, – сказала Ореола, – только не говорите об этом: только я и вы давали ей есть и пить, так что подозрение может пасть на нас.

– Почему?

– Потому что люди очень злы.

– Наконец, должен же быть предлог подобного преступления! – испуганно сказал я.

– Найдут.

– И какой?

– Скажут, что вы избавились от гувернантки, чтобы вам было легче покончить с детьми, после которых наследство переходит к вам.

Я вскрикнул и спрятал голову под простыню…

– О! Несчастная! – прошептал монах.

– Постойте! Постойте! – сказал умирающий. – Мы еще не дошли до конца… Только не перебивайте меня: я так слаб!..

Доминик продолжал слушать молча; грудь его высоко вздымалась, сердце болезненно ныло.

II. Паук

Жерар передохнул и заговорил снова.

– Смерть Гертруды не возбудила никаких подозрений, но сильно огорчила всех. Особенно безутешны были дети. Орсола старалась заменить Гертруду, но дети боялись ее, а Леони и вовсе не могла ее видеть.

Сам я тосковал нестерпимо и пять или шесть дней сидел, запершись у себя в комнате. Сарранти вернулся и старался утешить меня. Он, кажется, вполне понимал чувство печали от потери такой доброй и верной служанки, но не мог понять, отчего меня мучила совесть. Между прочим, он посоветовал взять к детям другую женщину; но они не хотели, а я, боясь сопротивления со стороны Орсолы, ссылался на детей и не подыскивал никого, чтобы заменить Гертруду.

Ореола продолжала по-прежнему вести дом, как будто ничего не случилось. Раз я встретил ее в коридоре.

– Что бы вы сделали, – спросила она, – если бы вместо Гертруды умерла я?

– Если бы ты умерла, Ореола, – сказал я, чувствуя, как огонь ее глаз снова начинает жечь меня, – если бы ты умерла, я бы не перенес такой смерти!

– Ну, так как умерла не я, – сказала она, – то будем пользоваться жизнью!

Она с дьявольской улыбкой нагнулась ко мне и прибавила:

– Я буду ждать тебя сегодня ночью!

– Нет, ни за что! – говорил я самому себе. – Нет, я не пойду!

– Отец мой, – продолжал умирающий, – естествоиспытатели рассказывают о подавляющем влиянии некоторых животных, между прочим, змей, которые заставляют птиц спускаться с ветки на ветку прямо к себе в пасть. Точно такое же влияние имела на меня эта женщина. Долго сопротивлялся я этому влечению, наконец, в одиннадцать часов, понял, что мне с собою не совладать и, как бы в чаду, против собственной воли, прошел коридор и поднялся по лестнице. Наверху ожидала меня Ореола. Я уже говорил, что на следующий день после ночи, проведенной в оргии, я смутно помнил, что делал, что говорил, что происходило со мной и что мне говорили. На другой день после этой ночи я помнил только слова Ореолы о том, как хорошо и весело можно было бы жить на два или на три миллиона. Сделаться обладателем такого большого состояния я мог только после смерти детей моего брата. Неужели Бог может взять к себе этих двух чудных детей, благоухающих и свежих, как цветы и фрукты, между которыми они играли?.. Правда, скоропостижная смерть Гертруды пугала меня. Когда начинали одолевать подобные мысли, я отправлялся к Сарранти, вступал с ним в разговор о посторонних вещах и постепенно переводил его на детей, умоляя его хорошенько присматривать за ними. А он и без того всей душой любил их и всегда отвечал мне:

– Будьте покойны, я никогда не оставлю их, если только высшая власть…

И он задумывался. Тогда мне казалось, что он догадывается, какое ужасное подозрение заставляет меня упрашивать его получше наблюдать за детьми.

Отец мой, нужно ли говорить вам о всей хитрости и низости Ореолы, исподволь готовившей меня к мысли, что может произойти случай, который сделает меня владельцем всего богатства сирот? Странно! Между мной и Орсолой никогда не было речи о свадьбе, а вся прислуга знала, как идут наши дела, и из желания угодить Ореоле называли ее госпожою Жерар. Даже дети взяли эту привычку. Они повторяли то, что слышали от взрослых. Действительно, ей очень хотелось сделаться моей женой, но она, видимо, ждала того момента, когда наши с нею жизни будут скованы цепями страшного злодейства!

Иногда мною овладевал такой ужас, что я выскакивал из своей комнаты и бежал без оглядки. Если я встречал детей, то бросался от них в сторону, если же мне попадался на пути Сарранти, я снова умолял его хорошенько присматривать за детьми и прибавлял:

– Я ведь так люблю бедных детей моего Жака.

После этого я успокаивался, чувствовал себя сильнее, бодрее.

Но наступали ночи, и бесчеловечная Пенелопа своими жгучими поцелуями, своими желаниями и поразительным сладострастием опять разрушала все мои святые чувства. К стыду своему, я должен сознаться, что ей становилось с каждым днем все легче и легче разрушать все мои планы. Наконец, я дошел до того, что стал смотреть на имение моих племянников как на свое собственное, считать их деньги своими и даже раз сказал Орсоле:

– Когда я разбогатею, то куплю соседнее имение…

Кто же мог сделать меня богатым? «Случай», как говорила Орсола, «случай» должен был сделать меня наследником миллионов моих племянников…

При этих словах лицо умирающего до того изменилось, что монах, несмотря на желание поскорее узнать, чем кончится эта ужасная исповедь, счел нужным прервать его.

Рассказчик на минуту остановился, чтобы опять собраться с силами. Он, видимо, хотел поскорее закончить покаяние в грехах. Волнение его все возрастало, а голос ослаб до того, что Доминик, чтобы расслышать его, должен был почти касаться ухом его губ.

– Тут произошло одно событие, – опять заговорил Жерар, – которого я не желал. Девочка, Леони, была ребенком очень добрым, мягким, но страшно гордым. Она привыкла в Бразилии, откуда вернулась четырех лет, чтобы все ее приказания исполнялись покорными слугами немедленно и беспрекословно. После смерти Гертруды Ореола, ходившая за девочкой и не скрывавшая своей ненависти к ней, если и исполняла приказания девочки, то делала это небрежно и вообще обходилась с ней грубо. Леони не раз жаловалась мне на это, но, заметив, что жалобы эти ни к чему не приводят, обратилась к Сарранти. Тот, со свойственной ему осторожностью, дал мне понять, что, несмотря на мою слабость к Ореоле, я должен внушить ей, что единственные и полные хозяева в доме – дети моего брата.

Однажды утром брат и сестра играли у бассейна, бросая туда камни и заставляя собаку доставать их. Ореола жаловалась на головную боль и повторяла, что ее раздражает лай собаки. Наконец она крикнула детям, чтобы они перестали так играть и придумали бы другую игру, которая не заставляла бы собаку лаять. Дети не обратили на ее приказание внимания и спокойно продолжали забавляться.

– Берегись, Леони! – сказала Ореола девочке, которую особенно ненавидела.

– Чего? – спросила девочка.

– Заставишь меня спуститься! Если ты не перестанешь, я тебя высеку!

– Посмотрим! – ответила девочка.

– Ты сомневаешься? Ты мне не веришь? – сказала Ореола. – Подожди! Я сейчас доберусь до тебя!

Спустившись в сад, она побежала к бассейну и уже протянула руку, чтобы схватить девочку, которая ожидала ее, не отступая ни на шаг. Но в этот момент собака вцепилась ей зубами в руку. Орсола ужасно вскрикнула не столько от боли, сколько от злости. На ее крик при бежал Сарранти и увел детей, а садовник заставил собаку выпустить свою жертву.

Орсола пришла ко мне и показала окровавленную руку.

– Надеюсь, вы накажете племянницу и убьете со баку?

Может быть, я и исполнил бы ее просьбу, но Сарранти вмешался и удержал меня. Он сам видел все, что было у бассейна; по его мнению, Леони не была виновата, а собака, как верный слуга, заступилась за свою хозяйку, так что и ее убивать не следовало. Я удовольствовался тем, что запретил детям играть у бассейна, а собаку посадил в конуру. Орсола так легко отказалась от намерения отомстить, что это и удивило, и испугало меня. К тому времени, наконец, я понял, что она не прощает нанесенных ей оскорблений.

Одно происшествие, случившееся тогда в нашем доме, дало Орсоле возможность привести задуманный ею ужасный план в исполнение.

Была середина августа 1820 года. Сарранти, который обыкновенно вел суровый и праведный образ жизни, сделался вдруг до того эксцентричным, что привлек к себе внимание всех окружающих, – как соседей, так и при слуги замка.

Иногда ночами к нему являлись какие-то люди, и он уходил вместе с ними и пропадал по нескольку дней, уведомляя меня о своем отъезде только коротенькой запиской, которую обыкновенно оставлял у лакея Жана, сделавшегося его тайным поверенным. Причин своего внезапного исчезновения он мне никогда не сообщал, не говорил также, сколько времени продлится его отлучка.

Иногда он запирался у себя в комнате или в садовом флигеле со своими друзьями с раннего утра, отказывался от завтрака, а иногда даже и от обеда.

Его стали часто встречать с людьми, одетыми в длин ные синие дорожные сюртуки, увешанные орденами, и по манерам похожими на военных в штатском платье.

Орсола часто подслушивала у дверей его спальни, кабинета или садового флигеля. Ей хотелось узнать, о чем они совещаются. Отдельные слова, которые ей удалось уловить, могли натолкнуть ее на след, но так как между ними не было связи, то и воспоминания о них у нее скоро изглаживались. Чаще всего повторялись между ними имена Людовика XVIII и Наполеона, так что Орсола поняла, что речь шла о заговоре между военными, которые ставили целью уничтожить существующее правление и восстановить монархию. Помню, с какой дьявольской радостью сообщила мне Орсола сделанное ею открытие. Она ненавидела вашего отца за то, что он всегда принимал сторону детей. Я уверен, что она не задумалась бы выдать его полиции, если бы ее на занимал другой план и если бы она, со своей прозорливостью, не нашла в его замыслах что-либо полезное для себя, что могло послужить ее целям. Она ожидала дня, часа, воз можности начать свои действия, как ждет ягуар, при жавшись к ветке, удобного момента, чтобы броситься на человека. В этом нетерпеливом и вместе с тем неукротимом создании было что-то, напоминающее змею и тигра.

Восемнадцатого августа Сарранти ночью ушел из замка и в записке, которую, по обыкновению, оставил мне, просил меня, чтобы я сам отправился к нотариусу в Корбейль за лежавшими у него на хранении тремястами тысячами франков, большую часть которых я должен был постараться получить банковскими билетами. Утром я велел запрячь лошадь и поехал в Корбейль. У нотариуса не было банковских билетов, и мне пришлось взять деньги обратно так, как я их положил, т. е. золотом.

Днем Сарранти вернулся и попросил у меня позволения переговорить со мной наедине.

Я был у Орсолы.

– Сейчас сойду, – сказал я Жану.

– Почему вы не просите Сарранти прийти наверх? – спросила она. – Вам было бы здесь гораздо удобнее.

– Попросите господина Сарранти наверх, – сказал я Жану.

– Оставь нас, пожалуйста, – предложил я Орсоле, когда он ушел.

– У вас есть от меня тайны? – спросила она.

– Нет, но тайны Сарранти касаются только его, а не меня.

– С вашего позволения, господин Жерар, тайны гос подина Сарранти будут «нашими» тайнами, или он оста вит их при себе.

С этими словами она не вышла, а заперлась в сосед ней комнате, откуда могла слышать весь разговор. Едва закрылась за ней дверь, как вошел ваш отец. Мне следовало бы увести его в другую комнату или в уединенную аллею парка, но я боялся последствий такого своевольства перед всесилием Орсолы. Сарранти вошел и спросил:

– Мы одни? Могу я говорить с вами вполне откровенно?

– Совершенно одни, друг мой, – ответил я поспешно. – Вы можете говорить совершенно свободно.

Жерар приостановился и, прежде чем продолжить свой рассказ, обратился к монаху.

– Знаете ли вы, что ваш отец хотел сказать мне, брат мой? – спросил он. – И должен ли я повторять вам это?

– Я не знаю решительно ничего, – ответил Доминик. – Когда отец покинул Францию, я был в семинарии. Он не успел даже проститься со мною. С тех пор я получил от него одно письмо, помеченное «Лахор». В нем он толь ко успокаивал меня относительно своего здоровья и посылал мне деньги, в которых я нуждался.

– В таком случае я должен рассказать вам, каковы были намерения вашего отца и членом какого заговора он был, – сказал умирающий.

III. Тайна Сарранти

– Прежде всего, дорогой мосье Жерар, – заговорил ваш отец, – прошу вас верить, что все, что я скажу вам теперь, было известно брату вашему, Жаку, с первого же дня нашей встречи. Значит, поручая мне воспитание своих детей, он уже знал, что имел дело с заговорщиком.

Вы сами знаете, и как меня зовут, и откуда я родом. Я корсиканец и родился в Аяччо в один день с императором, которому посвятил всю жизнь мою. После его отречения в Фонтенбло я поехал за ним на остров Эльбу, а после битвы на Монт-Сен-Жане – на остров Святой Елены.

Когда-нибудь мир узнает, на какие муки был обречен человек, который держал в руках власть над всеми государствами поочередно, и голос истории станет палачом-мстителем над всеми его палачами.

С начала 1817 года, ни слова не говоря великому пленнику, я начал хлопотать о том, чтобы дать ему возможность бежать. Прежде всего я установил связь с одним американским судном, которое доставляло нам письма от бывшего короля Иосифа, жившего в то время в Бостоне. Но император остался крайне недоволен моим поступком и сам донес на меня губернатору.

– Отправьте его поскорее во Францию, – прибавил он, – а то этот молодец хочет выкрасть меня из такого рая, как Святая Елена.

Он во всех подробностях рассказал губернатору план своего побега, который я только что сообщил ему самому.

Единственную милость, которую он за это просил, была отсылка во Францию одного из преданнейших ему людей, – и в этом ему не отказали.

В бухте Джеймс стояло судно, готовое завтра же отправиться в Портсмут, и было решено, что меня от правят на нем.

Я был в истинном отчаянии. Мне думалось, что я прогневил императора. Вдруг генерал Монтолон передает мне приказ явиться к нему. Генерал сам провел меня в спальню. Наполеон дал ему понять, чтобы он ушел и оставил нас одних.

Я бросился на колени и молил великого пленника, чтобы он простил меня и не отсылал от себя. Он выслушал меня до конца, не переставая добродушно улыбаться, потом взял меня за ухо.

– Дурень, ты дурень! – сказал он. – Ну, встань-ка!

Этот шутливый тон так не был похож на серьезную речь, которую я ожидал, что я совершенно растерялся и бессознательно встал на ноги.

– Я тебя простить не могу, – сказал император, – потому что мне пришлось бы прощать безграничную верность и слишком горячую преданность, а подобных вещей, глупый корсиканец, не прощают, – их только помнят всю жизнь.

– В таком случае, государь, ради самого Бога, не отсылайте меня отсюда! – вскричал я.

– Сарранти, – проговорил он, пристально глядя на меня, – пойми, что ты нужен мне во Франции.

– Это дело другое, государь, – сказал я, – и как бы мне ни хотелось остаться возле вас, я готов поехать туда хоть сейчас же!

– Выслушай меня спокойно, – проговорил Наполеон, – потому что дела, которые я хочу тебе доверить, – дела очень важные. Во Франции у меня есть сторон ники…

– Еще бы, ваше величество! За вас – весь народ.

– Некоторые из моих старых генералов хлопочут о моем возвращении.

– О, государь, с какой радостью увидели бы мы вас опять на троне Франции! Ведь возвратились же вы с острова Эльба!

– В такой жизни, как моя, подобные страницы не повторяются, – покачивая головою, возразил император. – Кроме того, я начинаю думать, что для блага Все ленной было бы лучше, чтобы я умер здесь… чтобы император народов сложил здесь голову, как Иисус на Голгофе… Это была бы смерть прекрасная, Сарранти, а я хочу и умереть хорошо.

Он сказал эти слова с таким же торжествующим видом, с каким подписывал мирные договоры Маренго и Аустерлица. На Святой Елене под гнетом унижения и горя он опять осознал свой гений.

– Так что же мне делать, государь? – спросил я. – Почему же не угодно вам позволить, чтобы я остался здесь и, как Симон, помогал вам нести ваш крест?

– Нет, Сарранти, повторяю тебе, мне нужен во Франции верный человек, который бы сказал тем из моих верных последователей, которые еще не продались ни Бурбонам, ни иноземцам, чтобы они обо мне больше не думали.

– Но зачем же это, государь?

– Потому что я, как древние римские императоры, кажусь людям каким-то божеством, взирающим на них с высоты своего огненного неба. Ты поедешь к ним и от моего имени скажешь им: «Теперь вспоминайте об императоре только затем, чтобы знать, что он любит и ободряет вас. Но у него есть сын, которого чужие люди воспитывают, может быть, в ненависти к нему, а может быть, только в неведении о его делах. Так думайте только об этом сыне!»

– Да, да, государь, я передам им это!

– Но при этом ты должен прибавить: «Вы можете рисковать его детским покоем только в случае такого заговора, в успехе которого вы будете уверены».

– Государь, я передам и это!

– Объясните им, Сарранти, что в этом моя главная воля, мое политическое завещание. Скажите им, что я серьезно и раз и навсегда отказался от престола, но отказался только в пользу моего сына.

– Слушаю, ваше величество.

– И вот еще одно обстоятельство, которое может быть полезно для тех, кто захочет вырвать его из рук австрийцев. Слушай и запомни…

– Какое именно, государь?

– Сын мой живет теперь в одном лье от Вены, в замке, в котором сам я жил два раза. В первый раз это было в 1805 году после Аустерлица; во второй – в 1809 году после Ваграма. На этот раз я прожил там целых три месяца… Он живет в правом флигеле, который я тогда выбрал для своего частного жилого помещения… Странно!.. Но это может быть и так!.. Его спальня, может быть, устроена в той самой комнате, в которой спал и я… Вы это там хорошенько разузнайте…

– Слушаю, государь.

– И нужно это вот почему: я очень любил тогда гулять рано по утрам, а иногда и поздно ночью по саду замка. Но для того, чтобы пройти туда, приходилось идти через аппартаменты и приемные, в которых вечно толпились придворные и просители. Чтобы избавиться от них, я устроил потайную дверь на лестницу, но делали ее не архитекторы, а мои гениальные офицеры. Она проделана в уборной комнате и замаскирована большим зеркалом. Стоит нажать один из выступов резьбы в раме, она отпирается и открывается ход на лестницу, которая ведет в маленькую оранжерею, а оттуда – в сад. Так понимаешь, Сарранти? Сына моего стерегут, разумеется, и день, и ночь; но, может быть, ему удастся бежать через эту дверь, добраться до парка, где его ста нут ждать преданные люди, а оттуда с ними – на границу.

– Да, да, понимаю, государь!

– Вот тебе план замка Шенбрунн. Я начертил его сам сегодня ночью. Флигель, в котором я жил, нанесен здесь во всех подробностях: спальня, кабинет, уборная… Вот они, а вот и рисунок зеркала. Выпуклость, на которую надо нажать, – вот здесь. План этот подписан мною. Постарайся скрыть его от английских шпионов.

– Будьте спокойны, ваше величество. Им придется скорее убить меня, чем получить этот план.

– Нет, ты постарайся остаться жив и не выдать плана. Это будет гораздо лучше!.. Постой!.. Это еще не все…

Император достал из-под своей кровати шкатулку, в которой был миллион золотом, взял оттуда триста тысяч франков и дал их мне.

– Что прикажете мне сделать с этими деньгами? – спросил я.

– Я даю их, разумеется, не тебе, господин корсиканец! Я только доверяю их тебе, Цинцинат, доверяю на издержки по делу, а употреблять их ты будешь, как сам найдешь нужным. В руках дурака триста тысяч франков – пустяк, но в руках человека умного – это целый клад! Мою первую итальянскую кампанию я провел с двумястами тысячами экю, которые лежали в чемодане в моей карете, а приезжая в лагерь, я раздавал по четыре луидора каждому из генералов.

– Ваше величество, я могу поручиться вам за одно: деньги эти будут употреблены, разумеется, не гением, но зато человеком, несомненно, честным!

– Если бы тебе пришлось бежать… Это, Сарранти, запомни хорошенько!..

– Я слушаю, государь!

– Мне хотелось бы, чтобы в случае опасности ты бежал в Индию. Там в свите Рунджет-Сингха-Багадура, магараджи Лахора и Кашмира, ты встретишь одного из моих преданнейших слуг, генерала Лебастарда де Премон…

– Точно так, ваше величество.

– Я послал его туда в 1812 году, во время моей войны с Англией, чтобы возбудить против нее Восток, как сделал это сначала в Египте. Ему не удалось ни возбудить второго восстания, ни создать для Рунджет-Сингха роли Типо-Сагиба. Между тем начались наши неудачи, и я упустил Индию из вида. Но, очутившись здесь, я получил от моего верного посла известие. Он поступил на службу к индийскому князю, но в душе остался моим преданным слугою. Если тебе придется бежать, Сарранти, – беги к той общей кормилице и воспитательнице рода человеческого, которую называют Индией. Деньги, которые у тебя, может быть, останутся от этих трехсот тысяч, раздели с Лебастардом пополам. Этот честнейший человек был небогат и, кажется, оставил во Франции маленькую дочку. Будь я еще императором, мне следовало бы самому позаботиться о ее воспитании… Так вот почему я донес на тебя, Сарранти, вот почему прогоняю тебя, вот почему прошу, чтобы тебя отослали обратно во Францию! И чем скорее, тем лучше, – пони маешь ли ты, злодей? Так пусть же с этой минуты не будет между нами ничего общего до тех самых пор, пока ты не очутишься там!

Он протянул мне руку, и я горячо поцеловал ее.

На другой день я уехал.

Через некоторое время я очутился во Франции. Я знал, что мне, как и всем, приезжающим с острова Святой Елены, предстоит самый тщательный полицейский надзор.

Все знали, что я беден. Триста тысяч франков, которые были у меня, могли возбудить подозрение. Я разыскал вашего брата и рассказал ему о моем положении. Он вы дал меня за воспитателя своих детей и посоветовал обратиться к вам, чтобы вы поместили мои триста тысяч франков. Что было между нами, вы уже знаете.

С тех пор, как я возвратился со Святой Елены, про шло уже четыре года, и я все жду возможности служить императору, как он сам того пожелает. Восстание уже подготовлено и организовано. Вспыхнет оно не сегодня – завтра. Назвать вам вождей его я не могу, потому что их тайна мне не принадлежит, – но могу вас уверить, что это одни из самых блистательнейших имен империи, и завтра они поднимут руку на восстановленное величие Бурбонов!.. Удастся нам или нет, – это ведает судьба… Если удастся, – бояться нам нечего, потому что тогда властителями будем мы; а не удастся, – нас ждет тот самый эшафот, на котором погиб Дидье. Вот поэтому-то я и просил вас взять те триста тысяч франков от нотариуса обратно и, если можно, не золотом, а бумагами.

Если вы боитесь, что будете скомпрометированы, то я сегодня же напишу вам, что важные дела вынуждают меня расстаться с вами, и, если восстание не удастся, я стану спасаться, как сумею.

Если же, наоборот, вы захотите быть мне полезны до конца, то дайте мне Жана. Он человек честный и верный. Пусть завтра он весь день держит наготове двух оседланных лошадей и на каждую из них положит по мешку со ста пятьюдесятью тысячами франков. По всей дороге до Бреста у нас есть друзья, которые нас спрячут. В Бресте я сяду на корабль и, по приказанию моего государя, уеду в Индию, в Лахор к генералу Лебастарду де Премон.

Вот все, что я хотел сказать вам, добрейший Жерар. Теперь жизнь моя в ваших руках. Не торопитесь отвечать мне. Я пойду теперь к себе привести свои дела в порядок, сожгу бумаги, которые могли бы компрометировать меня, а через четверть часа вернусь за вашим ответом.

Говоря это, он встал и затем ушел.

В то мгновение, когда за ним затворилась дверь, из соседней комнаты вышла Орсола. Само собою разумеется, что она слышала каждое слово нашего разговора.

Я знал, что она и Сарранти ненавидят друг друга, и совершенно приготовился к тому, что она не захочет ему помочь.

– Ты слышала, Орсола? – спросил я ее.

К моему величайшему удивлению, она тотчас же мягко ответила:

– Разумеется, и, по моему мнению, надо сделать то, о чем он просит.

– Как? – озадаченно спросил я.

– Очень просто. Я хочу этим сказать, что надо дать Жану двух лошадей и молить…

Она хотела сказать Бога, но запнулась и тотчас же поправилась:

– Надо молить черта, чтобы ему его дело не уда лось, потому что никогда не представится нам лучшего способа сделаться миллионерами.

Я задрожал и побледнел.

– О! – вскричала она. – Я думала, что это дело решенное и что нам о нем и разговаривать нечего.

С некоторых пор она начала употреблять со мною повелительный, не терпящий возражений тон и теперь заговорила именно этим тоном.

– Вы должны побеспокоиться только об одном, – сказала она, – возьмите у него вашу расписку. Времени терять нечего. Я сейчас найду и пошлю его к вам, а остальное – мое дело.

Она повернулась и ушла.

Несколько минут спустя ко мне вошел Сарранти.

– Вы меня звали? – спросил он.

– Да.

– Значит, вы обдумали?

– Жан в вашем распоряжении, а завтра с рассветом в конюшне будут стоять две оседланные лошади.

Сарранти открыл свой портфель и достал из него какую-то бумагу.

– Вот ваша расписка на триста тысяч франков. Тем, что она в ваших руках, доказывается, что я получил их от вас, хотя они и лежат еще у нотариуса. Если мне не удастся попасть в Вирге, то я сообщу вам, попал ли я в плен, а если буду на свободе, то дам знать и то, куда доставить мне деньги.

Я взял расписку дрожащими руками. Лицо мое после разговора с Орсолой было все еще так бледно, что ваш отец заметил это и подумал, будто я боюсь помочь ему:

– Послушайте, дорогой Жерар, – сказал он, – обдумайте еще раз: ведь еще есть время отказаться от вашего обещания. Я могу сейчас же уйти из замка и никогда не возвращаться сюда больше. Перед уходом я напишу вам письмо, которое всякому докажет, что вы не принимали в моих планах ни малейшего участия. Скажите мне одно слово, и я откажусь от вашего обещания.

Я колебался. Но эта женщина до того овладела мною, что я мог делать только то, что она захочет.

– Нет, – сказал я, – это дело решенное, и изменять в нашем плане я ничего не стану.

Сарранти подумал, что я настаивал из преданности ему, и с чувством пожал мне руку.

– Меня ожидают в Париже, – сказал он. – Может быть, мне предстоит проститься с вами навсегда, а может быть, удастся попасть сюда, чтобы еще раз пожать вашу руку. Но, во всяком случае, верьте, что я останусь вам благодарен на всю мою жизнь.

Он обнял меня и ушел.

Вечером я ужинал, по обыкновению, с Орсолой. У меня не хватает духу сказать вам, что я ей обещал в чаду опьянения и какое страшное злодейство порешили совершить мы с нею.

Одним словом, употребляя выражение Орсолы, к утру 19-го августа 1820 года было решено, что в этот же вечер, несмотря ни на что, мы станем миллионерами.

IV. 19-е августа 1820 года

Следующий день я провел в страшнейшем нервном возбуждении и, несмотря на все мое безразличие к поли тике, горячо молил Бога, чтобы восстание удалось, потому что мне казалось, что Орсола намеревалась совершить свое злодейство только в том случае, если Сарранти бу дет вынужден бежать.

До четырех часов вечера я считал буквально каждый удар маятника, и каждый из них мучительно отдавался в моем сердце. День проходил, а ничто необыкновенное не нарушало монотонной тишины нашего уединения.

Наконец, в четыре часа, когда мы собирались сесть обе дать, я заметил, что приборов для детей на столе не было. Орсола решила, что они будут обедать отдельно.

Вдруг послышался конский топот. Я выбежал из столовой. Во двор на взмыленной лошади въезжал ваш отец. У подъезда она свалилась с ног.

– Нам изменили… Продали… Донесли! Мне остается только бежать! – проговорил Сарранти. – Все готово?

– Да, все! – ответила Орсола.

Я между тем не мог выговорить ни слова. В глазах у меня стояло какое-то кровавое облако.

Сарранти подошел ко мне и сжал мою руку.

– Да, да, нас предали! – повторил он. – А восстание было так хорошо задумано и организовано!

Ореола позвала Жана, и тот подвел двух оседланных лошадей.

Языком своим я все еще не владел и только молча указал на них Сарранти.

– Бегите, бегите скорее! – твердила Орсола. – Теперь главнее всего – ваша собственная безопасность!

Он вскочил на одну лошадь, Жан – на другую, оба направились по одной из окольных дорог в Орлеан.

– Отлично! – прошептала мне на ухо Орсола. – Садовник каждый вечер уходит ночевать к своему зятю в Морсан. Мы будем совершенно одни!

– Одни! – повторил я почти бессознательно.

– Да, одни! – подтвердила Орсола. – Одни, потому что как люди предусмотрительные, мы заранее позаботились избавиться от Гертруды.

Это слово «мы» напоминало мне о другом преступлении и сделало меня его сообщником. На лбу у меня вы ступил холодный пот. Я понимал, что теперь настал момент собрать все мои силы и начать борьбу. Но силы исчезли уже давно! Я уже давно привык не к борьбе, а к беспрекословной покорности.

– Ну, давай обедать, – сказала Орсола. – Теперь все дело в том, чтобы не упустить такого удобного случая. Подкрепимся и сделаем свое дело.

Я уже знал, что именно называла Ореола моим подкреплением. Она спаивала меня до такой степени, что я становился сам не свой и мною овладевал какой-то демон безумия и насилия. В этих случаях Орсола обыкновенно подмешивала в мое вино какого-то зелья, от которого я совершенно терял рассудок. Читала ли она у Светония, что сестра Калигулы делала с ним то же самое, когда хотела толкнуть его на какое-нибудь пре ступление, или же просто в ней самой был инстинкт, открывший ей все пути к злодействам, – я не знаю.

В ночь смерти Гертруды я чувствовал совершенно такое же опьянение, смешанное с неистовством, какое овладело мною и после обеда 19 августа. Я встал из-за стола в восемь часов, когда уже начинало смеркаться. Единственно, что я помню, так этот голос, который беспрестанно повторял мне:

– Ты возьмись за мальчика, а я расправлюсь с девчонкой.

Я едва держался на ногах и бессмысленно твердил:

– Да, да, хорошо, хорошо…

– Но прежде всего, – продолжал голос, – надобно устроить так, чтобы можно было свалить все на Сарранти.

– Да, да, на Сарранти! – повторял я.

– Ну, так пойдем же! – произнес голос.

Я почувствовал, что меня повели в кабинет, где стояло бюро, на котором я обыкновенно писал и в ящике которого лежали триста тысяч франков, привезенные мною от нотариуса для Сарранти. Орсола замкнула ящик на ключ, потом взяла клещи и сломала замок.

– Понимаешь? – спросила она.

Я продолжал смотреть на нее совершенно бессмысленно.

– Он украл у тебя деньги, которые ты получил от нотариуса; и, чтобы украсть их, взломал замок. Но в это время в кабинет вошли дети. Чтобы избавиться от свидетелей своего преступления, он убил их.

– Да, да, убил, – повторял я…

– Да ты понимаешь меня? – спросила Орсола, и сердясь на мою тупость, и радуясь, что довела меня до такого состояния.

– Понимаю!.. Только он станет отпираться…

– Да разве же он может сюда вернуться? Или разве поедут его разыскивать в Индию? Ведь после того, что его приговорят к смерти как заговорщика, как вора и как убийцу, он сюда и носа показать не посмеет.

– Не посмеет…

– Кроме того, мы будем миллионерами, а с такой силой чего на свете не сделаешь!

– Как же это мы будем миллионерами? – спросил я заплетающимся языком.

– А так, что я разделаюсь с девчонкой, а ты с мальчишкой, – ответила Орсола.

– Да, правда…

– Ну, пойдем вниз.

Помню, что я не хотел идти, если не по разуму, то по инстинкту, но она свела-таки меня с крыльца.

Дети сидели вместе и любовались закатом.

– Как странно! – проговорил я. – Мне кажется, что все небо в крови!

Дети увидели меня и подошли, держа друг друга за руку.

– Что, домой пора, дядя? – спросили они.

Голоса их показались мне такими странными, но отвечать им я был не в силах, – я задыхался.

– Нет, еще, – сказала Орсола, – поиграйте еще, мои милые…

– О! Этого я никогда не забуду, – продолжал умирающий. – Я и теперь вижу их, вижу розовенькое, свежее личико мальчика с его белокурыми кудрями и умные черные глаза девочки, которая пристально смотрела на меня, не смея спросить, отчего я так дрожу и шатаюсь?

В это время пробило восемь часов. Где-то невдалеке хлопнула калитка. То уходил садовник. Я осмотрелся. Орсолы с нами не было. Я вздохнул свободнее. Мне хотелось взять детей на руки и убежать с ними. Вероятно, я так бы и сделал, но почувствовал, что один едва держусь на ногах. Кроме того, я еще невольно лепетал:

– Ах вы мои бедные, бедные дети!

Возле меня очутилась Орсола. В руках у нее было мое ружье.

– Вот вам ружье, сударь, – сказала она.

Она подавала его мне, но у меня не поднимались руки.

– Ах, дядя, ты на охоту идешь? – спросил Виктор.

– Да, у нас будут завтра гости, и дядя хочет убить штуки две или три кроликов, – ответила за меня Ор сола.

– Так возьми и меня с собою! – просил мальчик.

Я задрожал.

– Да бери же ружье! Трус! – прошептала Орсола.

Я покорился.

– Дядя, голубчик, я буду стоять сзади за тобой и не стану шуметь, – продолжал упрашивать мальчик.

– Слышите вы, о чем он вас просит? – спросила Орсола.

Я взглянул на племянника.

– Так ты хочешь идти со мною? – спросил я.

– Да, дядя! Ты ведь сам обещал, что, если я не буду шалить, то возьмешь меня с собою.

– Это правда! – подхватила Орсола. – А ты был умницей, Виктор.

– Да, да! Если бы Сарранти был здесь, он, наверно, сказал бы вам, что очень мною доволен! – простодушно отвечал мальчик.

Дети еще не знали, что воспитатель уехал навсегда.

– Ну, вот видите, господин Жерар, он был умницей, и вы должны взять его с собой, – сказала Орсола.

– Если пойдет Виктор, то пойду и я, – объявила Леони.

– Нет, нет, не надо! – вскричал я – И одного довольно!

– Слышите, что сказал дядя? – подхватила Орсола. – Пойдемте спать.

– Зачем же мне ложиться? – возразила девочка. – Я хочу лучше подождать, пока они вернутся, и лягу в одно время с братом.

– Да скажите же, наконец, этой девочке раз и навсегда, что она должна слушаться, а не твердить беспрестанно: «я хочу»!

– Ступай с Орсолой, Леони! – сказал я ребенку.

– А я ведь с тобою пойду, дядя? – спросил мальчик.

– Да, пойдем.

Он протянул мне ручку, но у меня не хватило духу прикоснуться к ней.

– Пойдем так, рядом, – сказал я.

– Нет, нет! Лучше идите вперед, Виктор, – посоветовала Орсола, уводя Леони, которая беспрестанно оглядывалась и кричала нам:

– Возвращайтесь скорее, дядя! Виктор, приходи скорее домой!

Я тоже оглянулся и видел, как девочка исчезла за дверью замка. С чувством какого-то глухого отупения я пошел вдоль берега пруда в парк. Виктор добросовестно исполнял приказ Ореолы и шел шагов на двенадцать впереди.

Солнце уже село. Сумерки заметно сгущались, а в чаще парка было совершенно темно. По лбу у меня текли крупные капли пота, сердце билось так сильно, что я несколько раз останавливался.

Оба ствола моего ружья были заряжены. Перед этим целых две недели стояла невыносимая жара. Поговаривали, что в окрестностях бегают бешеные собаки. И вот из опасения, что они как-нибудь проберутся и к нам в парк, я и зарядил оба ствола своего ружья. Ореола знала об этом и потому принесла мне его. Мальчик продолжал идти впереди, следовательно, мне оставалось только приложиться и выстрелить.

Боже великий и беспредельно милосердный, ты заранее возмутил мою совесть против такого злодейства! Я прицеливался три раза или четыре, но каждый раз опускал ружье, не прикоснувшись к курку.

– Нет, не могу, не могу! – лепетал я.

Один раз, хоть и быстро опустил я ружье, Виктор оглянулся и заметил мое движение.

– Ай, дядя, что ты делаешь! – вскричал он. – Ты ведь сам говорил мне, что не следует целиться в кого-нибудь, даже шутя, потому что один мальчик так убил свою сестру.

– Да, да, мой милый! – подхватил я. – Я действительно хотел пошутить, но это было с моей стороны глупо.

– Понятно, что ты шутил, – сказал мальчик. – За что же тебе убивать меня? Ты ведь так любил нашего бедного папу.

Я вскрикнул. В мозгу точно сверкнула молния. Мне показалось, что я схожу с ума.

– Да, да, голубчик, я очень любил твоего папу, – подтвердил я, закидывая ружье за плечо. – Пойдем-ка домой. Сегодня охотиться уже поздно.

– Как хочешь, дядя, – ответил Виктор, видимо, испуганный звуком моего голоса.

Я подошел к нему, взял его за руку и повел по лесу к замку. В душе я все надеялся, что приду туда вовремя и не позволю убить девочку. К несчастью, мы вышли на берег пруда и, чтобы попасть домой, нам нужно было обойти его кругом или переплыть в лодке.

– Поедем в лодке, дядя, – предложил Виктор. – Это очень весело!

Он прыгнул первый, я, шатаясь, вошел за ним.

Глубокий, как омут, пруд стоял неподвижно, точно зеркало, и светился в лучах взошедшей луны. Я схватил весла и принялся грести.

В эти минуты я думал только об одном: успеть вовремя, не допустить преступления и, что бы потом не было, твердо заявить Орсоле, что я на убийство не согласен.

Мы были уже почти на середине пруда, когда послышался ужасный крик. Я узнал голос Леони. В то же время в ночной тишине раздался лай собаки. Вероятно, Брезиль тоже услышал и узнал крик своей маленькой подруги.

Несколько минут спустя крик повторился, затем еще и еще.

Я взглянул на Виктора. Он был бледен.

– Дядя, – пролепетал он, – ведь это Леони убивают.

Он встал и громко крикнул:

– Леони! Леони!

– Замолчи, несчастный! – проговорил я.

– Леони, Леони! – упрямо кричал мальчик.

Я бросился к нему с протянутой рукой. Он так испугался выражения моего лица, что хотел было броситься в воду, но, вспомнив, что не умеет плавать, упал на колени.

– Дядя, голубчик, не убивай меня! – лепетал он. – Я тебя очень, очень люблю! Я ведь никому не делал зла.

Я держал его за ворот.

– Дядя, милый, пожалей маленького Виктора!.. Ай!.. Помогите!.. Помогите!

Голос вдруг оборвался. Рука моя, как железная петля, сжала его горло. У меня кружилась голова, я почти терял сознание.

– Нет, нет! – твердил я. – Ты должен умереть, ты умрешь!

Он услышал и понял меня, потому что сделал страшное усилие, чтобы вырваться.

В эту минуту луна скрылась за тучей, и я очутился во тьме. Я все-таки еще закрыл глаза, чтобы не видеть того, что делаю.

Мне показалось, что собственной тяжести ребенка будет еще недостаточно, чтобы утопить его, я поднял его выше своей головы и со страшным размахом швырнул в воду.

Я схватил весла и хотел стремглав нестись к берегу. Но в это мгновение на поверхности воды показалась фигура ребенка. Он рыдал, кашлял и барахтался, силясь не утонуть… О, отец мой… Язык не поворачивается сказать! – простонал умирающий. – Я поднял весло…

– Изверг! – вскричал Доминик, вскакивая с ужасом и отвращением, с которым не мог совладать.

– Именно изверг! Ребенок пошел на этот раз ко дну окончательно, а выглянувшая из-за туч луна осветила лицо его убийцы…

Монах упал на колени и стал молиться, опустив голову на холодный мрамор камина.

В комнате воцарилась какая-то зловещая, мертвенная тишина.

Ее прервал хрип, вырвавшийся из груди умирающего.

– Умираю… отец мой!.. – проговорил он со стоном. – Умираю! А для моей исповеди и для спасения чести вашего отца надо сказать еще много.

V. Ночь, когда разверзлась бездна

При этом возгласе отчаяния монах вскочил на ноги, подбежал к постели, приподнял больного и дал понюхать соли.

Трудно было бы сказать, кто из них был бледнее, – духовник или умирающий.

Упадок сил продолжался долго и доходил почти до потери сознания. Наконец Жерар сделал знак, что может продолжать, и Доминик снова сел у его изголовья.

– Я выпрыгнул из лодки, – заговорил он, – и побежал к замку. И крики девочки, и лай собаки уже смолкли.

Мне казалось, что слышались они из нижнего зала. Я окликнул Орсолу сначала несмело, потом громче, наконец, изо всей силы легких.

Вокруг было темно, и я ощупью пробрался в кухню. В очаге догорало несколько угольев, но и их слабого света было достаточно для того, чтобы увидеть, что здесь все было в порядке и на своих местах. Из кухни, все еще продолжая звать Орсолу, я прошел в людскую, но и там никого не было, а между тем мне казалось, что крики слышались именно оттуда.

Тогда я вспомнил, что за людской был чулан, и попробовал отпереть его, но что-то задерживало дверь изнутри так, что она подалась только после некоторого усилия. Я окрикнул Ореолу. Ответа опять не было.

При этом меня поразила одна вещь. При свете луны я увидел окно чулана, выходившее в сад, и оно оказалось разбитым. В то же время я задел за что-то ногою… Точно кто-то лежал на полу. По сырости плиты я догадался, что это труп, залитый кровью. Я ощупал его руками и убедился, что это был труп не ребенка… Так кто же это? Пятясь задом, я выбрался обратно в кухню, зажег спичку и с ужасным предчувствием вернулся в чулан.

Что же могло произойти здесь? На полу лежала мертвая Ореола. Растекшаяся вокруг нее кровь была ее кровью. Она вытекала из огромной раны, которая должна была причинить смерть почти мгновенно. Возле валялся огромный кухонный нож, упавший, по-видимому, из ее руки.

Моей первой мыслью было, что я помешался, и у меня начались галлюцинации. Но нет!.. Все это было настоящее, действительное – и кровь, и труп… и все это было – Ореола!

Тогда мне вспомнилось, что одновременно с криками ребенка раздался и лай собаки, и мне все стало ясно. Я подошел к разбитому окну, оглядел все вокруг и после этого для меня не оставалось уже никакого сомнения, по крайней мере, мне все казалось ясным, как день.

Ореола, возвратясь домой, заманила или силой затащила девочку в чулан и хотела там убить ее. Но Леони стала кричать от страха. Эти крики слышал и я. Брезиль боготворил девочку и понял, что ей грозит смертельная опасность. По всей вероятности, он со страшным усилием сорвался с цепи, одним прыжком разбил окно, очутился в чулане и схватил Ореолу за горло. Падая, она уронила свой нож.

Но куда же делись и ребенок, и собака? Ни той, ни другой не было ни видно, ни слышно. Мне же было необходимо найти их во что бы то ни стало.

Вид трупа Ореолы возбуждал во мне и ужас, и бешенство. Я вышел через наружную дверь чулана, которая была отперта и сквозь которую, вероятно, и прошла Леони. Я стал ее отыскивать, потому что моя собственная безопасность требовала, чтобы я убил ее, как убил ее брата.

Монах вздрогнул.

– Да, отец мой, – проговорил умирающий, который заметил это невольное движение, – в этом-то и заключается весь неотразимый фатум преступления. Убийца оказывается как бы в тисках железной руки и должен убивать потому, что уже раз убил.

Я с ружьем в руке бросился в главную аллею парка, силясь пронизать тьму глазами, заглядывая всюду, где мне слышался шум, принимая каждый прорвавшийся сквозь листву лунный луч за белое платье ребенка. В эти минуты я действительно обезумел от ярости, страха и вида крови. При каждом малейшем шуме я останавливался, звал Брезиля, прикладывая ружье к щеке и спрашивая:

– Леони, это ты?

Но ответа не было, – все оставалось мертвенно спокойно, парк был молчалив, как могила, и пуст, как бесконечность.

Вдруг я очутился на берегу пруда и в ужасе остановился. Волосы стали у меня на голове дыбом, я закричал каким-то совершенно нечеловеческим голосом и побежал прочь. Да, я именно бежал, а не шел, – бежал, как исступленный, ничего не сознавая и не видя.

Я пробегал так из одной аллеи в другую, от куста к кусту, должно быть, около часу. Но все было по-прежнему тихо, пусто и глухо, нигде не виднелось ни малейшего следа. Была минута, когда мне хотелось выстрелить, лишь бы услышать какой-нибудь звук в этой ужасающей, мертвенной тишине.

Наконец, совершенно обессиленный, обливаясь потом, я потерял всякую надежду найти следы собаки и ребенка и очутился перед замком, всего в ста шагах от пруда… Эта холодная, неподвижная, как бы замерзшая вода наводила на меня ужас. Я отвернулся, но глаза мои, против моей воли, снова останавливались на ней, как заколдованные. На берегу, как огромная уснувшая рыба, лежала лодка, а на траве валялось весло. Я не мог видеть всего этого и вошел в дом.

Пойти к телу Орсолы у меня не хватало духу, и я пробрался в свою комнату… но и там окна были открыты, и через них виднелся пруд!.. Я подошел к одному из них и хотел запереть ставни, но когда нагибался, чтобы достать одну из створок, опять взглянул на пруд и замер!.. По берегу бродило какое-то животное, обнюхивая землю и как бы отыскивая какие-то следы… То был Брезиль! Чего мог он искать там?

Какое-то время он бежал вдоль берега, потом остановился на том месте, где мы с Виктором сели в лодку, поднял голову, потянул в себя воздух, громко завыл и бросился в воду. Странная и ужасная вещь! Он плыл по той самой черте, по которой прошла лодка, точно после нее остался видимый след! Когда он доплыл до того места, где я бросил ребенка в воду, то несколько мгновений повертелся вокруг него, затем нырнул…

Я напряженно, затаив дыхание, следил за каждым его движением и точно замер в этом состоянии.

Над тем местом, где нырнул Брезиль, вода колыхалась и пенилась. Раза два на поверхности появлялась его голова, и я слышал, как тяжело он переводил дыхание. В третий раз он всплыл, держа в зубах какую-то большую массу с неясными очертаниями, и усиленно поплыл к берегу, таща ее за собою.

Он вышел из воды и вынес свою ношу на траву. То был труп маленького мальчика.

– Это ужасно! – прошептал монах.

– Да! А понимаете ли вы, что было тогда со мною? – продолжал Жерар. – Ведь на моих собственных глазах бездна, точно перед страшным судом, изрыгала мою жертву! Я закричал от бешенства, схватил ружье и по несся с лестницы. Право, не понимаю, как я тогда не слетел и не разбился вдребезги! Когда я очутился на крыльце, группа деревьев заслонила от меня собаку и ребенка, и я стал подкрадываться к ним под этим прикрытием. Минуты через две я был от них шагах в тридцати. Брезиль тащил труп дальше от замка.

Я вспомнил, что в заборе был пролом. Верно, через него-то и убежала Леони, и туда же тащил пес и тело Виктора! Не заметь этого я случайно, проклятая собака донесла бы на меня!

Когда я вышел из-за деревьев, Брезиль выпустил ребенка и повернул ко мне свою голову со сверкающими глазами и огромной раскрытой пастью. Я слышал, как щелкали его страшные зубы.

Я уловил момент, когда он остановился в нерешительности, броситься ли ему на меня или тащить ребенка к пролому, и прицелился в него так, как целится человек, знающий, что от этого выстрела зависит его жизнь и смерть… Брезиль припал к земле, завыл и исчез в лесу. Я бросился за ним, рассчитывая догнать его и добить прикладом. Было очевидно, что он жестоко ранен, потому что при свете луны на траве виднелась темная и широкая полоса крови. Я шел по ней, как по следу, но, дойдя до леса, потерял ее из виду.

Тем не менее, я бросился к пролому. Он мог уйти через него, да через него же прошла и Леони. На одной из цепких ветвей висели даже клочки ее воротничка. Но куда же она делась? С тех пор, как она пробралась здесь, прошло больше часу. Дорога в Фонтенбло и Париж проходила на расстоянии не более одного лье отсюда. Но как мог я узнать, в какую сторону она свернула? Встретила ли она кого-нибудь и куда ее повезли? А что если, пока я разыскиваю ее, кто-нибудь придет в замок и увидит на лугу труп Виктора? Нет, прежде всего необходимо избавиться от этого трупа.

Только в эту минуту заговорило во мне чувство само сохранения. Ведь оставить труп в пруду – было истинным безумием! Утопленники всегда через несколько часов всплывают на поверхность! В сущности, даже хорошо, что Брезиль вытащил его! Нужно теперь похоронить его в каком-нибудь уединенном уголке сада, и тогда дело канет в вечность!

Я вернулся опять в парк через пролом, мимоходом сорвал с колючек клочок воротничка Леони и бегом бросился к пруду. Вдруг у меня мелькнула мысль, от которой закружилась голова. А что если трупа на берегу уже не окажется? Что тогда? Где его искать?

Но, к счастью, он был там… К счастью! Понимаете ли вы весь ужас одной этой мысли!

– Да, ужасно, ужасно! – проговорил монах, у которого от этого рассказа шевелились на голове волосы.

Жерар помолчал, глубоко вздохнул и продолжал:

– Для того чтобы похоронить ребенка, мне нужна была лопата, но за то время, пока я ходил к пролому, я так измучился опасением, что труп пропадет, что теперь не хотел больше расставаться с ним, закинул ружье за спину, подхватил труп на руки и пошел за лопатой к сараю, где старик Винцент прятал свои садовые инструменты. Я скоро нашел то, что мне было нужно; но сарай этот стоял в огороде, а я хотел закопать мальчика непременно как можно дальше от огорода, в самой отдален ной части парка. Ради этого я должен был снова пройти через освещенный луной луг, с отвращением поглядывая на шедшую рядом со мною безобразную длинную тень человека с трупом ребенка на руках. Ноги его болтались впереди, голова повисла за моей спиной.

Я прибавил шагу и вошел в лес. Путь, который мне предстоит от часа моей смерти до часа страшного суда, наверно, не будет для меня так ужасен и мучителен, как этот ночной переход через мой собственный парк, под темной сенью вековых деревьев. Ноги подо мной подкашивались, грудь была до того сдавлена спазмом, что по временам мне приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание.

Вдруг я остановился, потом рванулся вперед, но что-то держало меня на месте. Я задрожал всем телом, голова закружилась, и в ней понеслись целые вереницы страшнейших видений. Мне казалось, что я умираю.

Наконец, я, сделав ужасное усилие, оглянулся. Белокурые кудри ребенка запутались в ветвях и задержали меня. Все это продолжалось не более секунды, но и в этот миг я видел, как над моей головой сверкнул нож гильотины. Я расхохотался ужасным, диким хохотом и изо всех сил дернул труп. Прядь волос его осталась на ветках, но я, не обращая на это внимания, пошел дальше.

Пробравшись сквозь густую чащу, я очутился в нескольких шагах от дерновой скамейки в таком глухом месте парка, что за все четыре года моей жизни в замке я бывал там не более двух раз. Я выбрал место фута в три длиною и принялся копать яму, рассчитывая, что окончу ее через час или полтора.

Да, но каков был этот час для меня, отец мой!.. Было около двух часов утра. В августе природа начинает пробуждаться именно около этого времени. Птицы начинают чирикать на деревьях, животные поднимаются в чащах на ноги. При малейшем шуме я оборачивался, – мне слышались чьи-то шаги. Пот лил с меня градом, дыхание вырывалось из груди с каким-то свистом. Я чувствовал, что наступает день.

Наконец могила была готова. Так как она была не очень глубока, я опустил в нее тело ребенка вертикально, потом начал забрасывать его землею, изо всех сил притаптывая ее ногами, чтобы на поверхности не осталось бугорка. Вся земля все-таки в яму не вошла, и я разбросал остатки ее в разных местах, поодаль от могилы. Потом нарезал пластов дерна и тщательно разложил его сверху, чтобы не было видно свежевскопанного места. Отойдя на несколько шагов и присмотревшись, я убедился, что от моего злодейства не осталось теперь и следа.

Солнце поднялось над горизонтом и залило своим светом вершину огромного дуба, под которым я стоял. В ветвях его, над моей головою, распевал соловей.

VI. Конец исповеди

Солнечный свет привел с собою и два страшных призрака дня: воспоминание и размышление. Я увидел солнце с тем же страхом, с каким смотрит человек, приговоренный к смерти, на тюремщика, который пришел сказать ему время казни.

Необходимо было на что-нибудь решиться. Но все существо мое обратилось в ужас, неуверенность, в какой-то мучительный хаос, и у меня никогда не хватало бы сил продумать план защиты, если бы он не был почти целиком заранее подготовлен Орсолой. Даже ее собственная смерть набрасывала на эту ночь еще больший оттенок таинственности и в особенности отдаляла всякое подозрение от меня. Все знали, до чего я любил эту женщину, и никому не могло прийти в голову, чтобы я сам был причиной ее смерти. Кроме того, собаку, наверное, найдут где-нибудь мертвой, и труп ее будет тоже доказательством того, что я наказал ее за то, что она не смогла вовремя подоспеть на помощь любимым мною существам.

На мне не было ни малейших следов того ужасного свидетеля, которого не могут уничтожить никакие усилия, т. е. ни малейшей капли крови. Такими соображениями мне удалось себя несколько успокоить.

Единственной проблемой, которая меня тревожила, был побег Леони, хотя, если бы она даже и заговорила, то могла обвинять только Орсолу, а той уже не было в живых.

Я поднялся к себе в комнату, прибрал следы вчерашней оргии, выпил весь остаток вина в одной из бутылок, привел в порядок свою одежду и поспешно пошел к мэру. Это был добряк из мужиков, такой же ремеслен ник, как и я, которому именно эта общность занятий и внушала особенную симпатию ко мне.

Я рассказал ему басню, которую сочинили мы с Орсолой: будто бы дети исчезли, и исчезновение их и про пажа трехсот франков, которые я накануне взял у нотариуса, настолько совпадают с бегством Сарранти, что подозревать и в краже, и в убийстве можно только корсиканца.

– Несчастный мой отец! – прошептал Доминик.

– Да! – вскричал умирающий. – Небо уже достаточно наказало меня, и я сам возвращаю вашему отцу его честное имя! Ради этого вы должны простить меня. Без вашего прощения мне нечего надеяться даже на милосердие Божие.

– Продолжайте, – глухо проговорил монах.

– Чтобы объяснить, почему я доношу об этом ужас ном происшествии так поздно, я рассказал, что вернулся накануне домой очень поздно, и, думая, что все уже спят, прошел прямо в свою комнату и лег спать без помощи прислуги. Наутро, когда я проснулся, меня уди вило, что в доме так странно тихо. Я встал, оделся и, проходя через кабинет, заметил, что ящики моего бюро взломаны. Я пошел в комнату Орсолы, но там никого не было, в детской – тоже. Я начал кричать, звать и ис кать по всему дому. Наконец в чулане я нашел труп Орсолы. По виду раны можно было заключить, что она задушена. Невдалеке, на лужайке, лежал сорвавшийся с цепи Брезиль. В припадке безумного горя и гнева я схватил ружье и выстрелил в него, и он, раненный, убежал.

Мэр добродушно поверил всему этому, а мою бледность и сбивчивость рассказа объяснил моим испугом. Он всячески старался меня утешить, послал своего помощника за следователем, а сам пошел со мною в замок.

Само собой разумеется, что я постарался скрыть, на какую границу бежал Сарранти, так как больше всего в мире хотел, чтобы он никогда не возвратился во Францию.

Придя домой, я заперся в своей комнате, предвари тельно попросив мэра, чтобы, принимая во внимание мое горе, меня беспокоили как можно меньше. Добряк обещал устроить это и сдержал слово. Кроме того, в этот же день пришла весть о заговоре. Для меня она была в высшей степени необходима, на нее я рассчитывал заранее. Когда узнали, что Сарранти был одним из самых горячих и самых энергичных приверженцев бонапартизма, правительственные газеты тотчас же подхватили возволившееся на него обвинение в воровстве и убийстве для того, чтобы бросить тень на всю партию. Даже полиция, если и имела какие-то сомнения, отказалась разыскивать настоящих преступников. В 1820 году бонапартистов так же охотно называли ворами и убийцами, как в 1815 году звали их разбойниками. А для правительства повод ославить человека, возвратившегося со Святой Елены, где он жил вблизи императора, признав его преступником, был истинной находкой.

Таким образом, серьезно опасаться мне было нечего. Все подозрения пронеслись мимо виновного и всей своей тяжестью обрушились на человека ни в чем не повинного. Да, я серьезно думаю, что, попадись тогда Сарранти в руки полиции, ему не миновать бы эшафота.

Монах встал. Он был бледнее белья умирающего. Мысль, что отец его мог погибнуть позорной смертью, со всеми признаками виновности, несмотря на свою полнейшую невинность, доводила его почти до сумасшествия.

– О, я знал, что он невиновен! – воскликнул он. – И, может быть, мне довелось бы видеть, как он умирал, даже если я бы не мог спасти его!.. Ах, какой же вы…

Он остановился.

Умирающий опустил голову. Он хотел, чтобы душевная боль этого человека целиком вылилась в горькие слова и чтобы после этого в сердце его осталось одно милосердие духовника.

– Да, и несмотря на ваше признание, которое вы сделали только мне, на имени моего отца все-таки навеки останется пятно позора, – сказал монах.

– Но ведь я же умираю! – пробормотал Жерар.

– Значит, вы разрешаете мне нарушить тайну вашей исповеди после вашей смерти? – вскричал Доминик.

– Да, да, откройте все! Ведь потому-то я и благодарил Бога за то, что он послал вас к моему смертному одру.

– О, отец, мой бедный отец! – проговорил монах, тяжело переводя дыхание. – Знаете ли вы, что, узнай он о том обвинении, которое на него возвели, он был способен возвратиться сюда, во что бы то ни стало и доказать свою невиновность.

– Да, верю этому… Ну, так вот после моей смерти вы и напишите ему… Но только, ради бога, не отравляйте последних минут моей жизни нестерпимым для меня ужасом!

Монах сделал успокоительный жест рукой.

– Постойте, – продолжал Жерар. – Мне надо признаться вам еще в одной вещи. Верите ли, – должно быть, натура у меня какая-то чудовищная! – за все семь лет, которые прошли со дня того преступления, во мне ни разу не заговорило раскаяние. Нет, с этим чувством я, вероятно, спал бы спокойно, может быть, был бы даже счастлив. Но меня непрерывно мучил ужас суда и наказания! О, сколько бессонных ночей провел я, воображая, как введут меня в зал суда! Сколько раз сквозь все мои мольбы, слезы, стенания, слышалось мне страшное слово: «убийца!». Сколько раз чувствовал я прикосновение к шее холодных ножниц палача, которыми он обрезал мои волосы перед казнью! Сколько раз виделись мне вдали, над головами толпы, два красных столба, между которыми сверкал грозный топор!

– Несчастный, несчастный человек! – проговорил Доминик, с жалостью глядя на живое олицетворение ужаса и в глубине души сознавая, что ужас мог породить в этом человеке и кровожадность.

– Вот поэтому-то я уехал из Вири и поселился в Ванвре, поэтому-то и стал заниматься благотворительностью.

При последних словах монах встрепенулся.

– Да, это правда, отец мой! Милостыня была покрывалом, под которым я таил свою залитую кровью одежду! Кто посмел бы заподозрить меня теперь, среди массы добрых дел, которые я совершал.

– Тот, кто к вам теперь приближается! – торжественно проговорил монах, указывая на небо. – Бог!

– Да, это я знаю, – согласился умирающий. – Тот, о ком люди вспоминают только перед смертью. Тот, кто видит кровь и под покрывалом, а лицо даже под маской. Но перед ним, отец мой, у меня будет два заступника: мой ужас и ваша невинность.

Несчастный не посмел даже упомянуть о своем раскаянии.

– Продолжайте, – сказал монах.

– Теперь мне остается договорить всего несколько слов. Я уже сказал вам, что единственным, что меня еще страшило, было исчезновение Леони. Я отправился в префектуру полиции и потребовал, чтобы были учинены самые строжайшие розыски, но они не привели ни к чему.

Одно время мне хотелось возвратиться в Вик-Дессо. Но там жил когда-то Сарранти, там родился его сын, там меня знали человеком бедным и могли из зависти докопаться до источника моего богатства, и я отказался от этой мысли.

Чтобы убить время, я поехал путешествовать, про жил один год в Италии, другой – во Фландрии, но при каждом восходе солнца, который напоминал мне ужасный рассвет 20-го августа, я задавался одним и тем же вопросом: не нашли ли теперь во Франции каких-ни будь следов, которые вдруг, неожиданно восстанут против меня со всей силой неопровержимого доказательства? Я возвратился на родину, побывав в Бургони, потом в Оверни.

Однажды вечером, в хижине, в которой меня приюти ли, хозяева очень подробно рассказали мне жизнь одного богатого человека. Он был дворянин, родом из окрестностей Исеура. По причине какой-то ссоры он дрался на дуэли со своим другом и убил его. С этого дня он совершенно переменился, продал свой замок, земли, стада, роздал свое состояние бедным и всячески старался за быть об убийстве, изнуряя себя трудом и добрыми де лами. Конечно, он делал все это из раскаяния. Я сказал себе: «А ведь человек, который совершил бы настоящее, умышленное преступление, тоже мог бы отклонить от себя такой жизнью всякое подозрение. Буду и я из страха и осторожности делать то же, что он делал из раскаяния!»

Я вернулся из Парижа, подыскал себе этот дом и при нялся за те дела, благодаря которым прослыл добрым человеком, с этой репутацией я и умру. Но после моей смерти добрая память обо мне будет в ваших руках. Принесите ее в жертву чести Сарранти. Похлопочите о его помиловании за участие в заговоре, я же поза ботился о том, чтобы снять с него клеймо позора.

– Но разве кто-нибудь поверит свидетельствам сына в пользу преступного отца?

– Я предвидел это… Вот, потрудитесь взять этот ключ…

Жерар приподнялся, достал ключ из-под подушки и подал его монаху.

– Отоприте второй ящик бюро, – сказал он. – Там вы найдете свиток бумаги, запечатанный тремя печатями.

Доминик встал, открыл ящик и вынул из него свиток.

– Вот он, – сказал он.

– Надписано на нем что-нибудь?

– Да. «Это моя исповедь перед Богом и людьми, и написана она мною затем, чтобы, в случае надоб ности, после моей смерти можно было вскрыть и обна родовать ее».

Подписано: «Жерар Тардье».

– Да, так это он и есть. Здесь слово в слово на писано все то, что я рассказал вам. Когда я умру, можете располагать ею, как захотите. Я освобождаю вас от обязанности хранить тайну исповеди.

Доминик с невольным движением радости прижал свиток к груди.

– А теперь, отец мой, – сказал умирающий, – не найдется ли у вас для меня несколько слов утешения и надежды?

Монах вернулся к постели медленно и торжественно. Лицо его, поднятое кверху, казалось, светилось каким-то отражением божества.

Он был в эту минуту олицетворением человеческого милосердия.

Умирающий как будто почувствовал приближение благодати и приподнялся на постели.

– Брат мой, – заговорил доминиканец, – может быть, для того, чтобы Господь простил вас, перед лицом его нужен гораздо более достойный покровитель, чем я. Но я, как человек, как священник и как сын, прощаю вас от глубины души своей. Молю Бога, чтобы он внял этим словам моим и ниспослал вам и свое помилование во имя Отца, который есть благость, во имя Сына, который есть самоотречение, и во имя Духа, который есть вера.

Он положил на голову умирающего свою белую тонкую руку.

– Что должен я сделать еще? – спросил Жерар.

– Молитесь, – ответил монах.

Он сложил на груди руки и тихо вышел, моля, чтобы ему дано было унести с собою все, что было дурного и низкого в человеке, которого он только что напутствовал в вечность.

А умирающий бросился лицом в подушки и остался неподвижен, будто душа уже покинула его исстрадавшееся тело.

VII. Жюстен

Жюстен летел по дороге в Версаль к мадам Демаре.

Для тех из наших читателей, которым характер этого человека показался, может быть, недостойным того уча стия, с которым отнеслись к нему Сальватор и Жан Робер, заметим, что эта покорность, которая с первого раза казалась недостатком энергии, была, в сущности, одним из прекраснейших проявлений силы.

И действительно, никогда не следует смешивать движений материальных, физических, телесных с движениями духовными.

Человек, который воображает себя чрезвычайно деятельным, бегает, хлопочет, проходит по два лье в день пешком или в экипаже, делает, в сущности, гораздо меньше, чем человек, который, после десятилетней кажущейся неподвижности вдруг возвещает из глубины своего кабинета одну мысль, которая в состоянии перевернуть вселенную.

Поставьте такого апатичного с виду человека, как этот самый учитель, лицом к лицу с необходимостью, и вы увидите его во всеоружии и с геройской готовностью умереть во имя своего дела.

Точно таким признал бы его, разумеется, и каждый, кто увидел бы, как он мастерски управлял бешено быстрой лошадью Жана Робера, которая была, скорее, похожа на хищную птицу, уносящую свою добычу, чем на скакуна, покорного своему всаднику.

После часа такой бешеной скачки Жюстен остановился у дверей пансиона.

Он сделал пять лье немногим более, чем за час, так что, когда он спрыгнул с лошади и позвонил, было ровно восемь часов.

В доме все давно уже встали. Мадам Демаре была одна в своей спальне и заканчивала одеваться.

Жюстен послал сказать ей, что ему необходимо переговорить с нею, не теряя ни минуты.

Такое раннее посещение чрезвычайно удивило начальницу, и она велела ответить, что примет через четверть часа.

Но Жюстен велел передать ей, что дело, по которому он приехал, так важно, что не допускает ни одной минуты отлагательства, а потому он настоятельно просит, чтобы его приняли тотчас же.

Мадам Демаре была встревожена. Она надела капот и отперла дверь, чтобы войти в приемную; но Жюстен уже стоял у ее двери.

Он схватил ее за руку, ввел обратно в спальню и запер за собою дверь на ключ.

Начальница совершенно растерялась и только теперь подняла глаза на его освещенное утренним солнцем лицо. Ее так поразила и его смертельная бледность, и выражение мрачной энергии, которой она в нем никогда не замечала, что она громко вскрикнула:

– Господи! Да что же случилось?

– Несчастье и притом очень серьезное! – ответил Жюстен.

– С вами или с Миной?

– С нами обоими.

– Ах ты, господи! Переговорить мне с ней или вы хотите видеться с нею сами?

– Да ее уж больше нет здесь!

– Как нет? Так где же она?

– Я не знаю.

Мадам Демаре смотрела на Жюстена Корби, как на сумасшедшего.

– Ее здесь нет, а вы не знаете, где она… Что это значит?

– Это значит, что ее украли сегодня ночью…

– Да вчера вечером я сама проводила Мину в ее комнату и оставила там с мадемуазель Сюзанной де Вальженез.

– Очень может быть, но теперь ее там нет.

– Ах ты, господи! – вскричала Демаре, воздевая глаза и руки к небу. – Да уверены ли в том, что говорите?

Жюстен достал листок, который принес ему Баболен.

– Вот прочтите, – сказал он.

Мадам Демаре быстро пробежала записку глазами.

Она узнала почерк девушки, зашаталась и вытянула руки, чтобы удержаться.

Жюстен подхватил ее и усадил в кресло.

– Ах! Если это правда, то я должна на коленях просить у вас прощения за ваше горе! – проговорила она.

– Это правда, – подтвердил Жюстен, – но не станем падать духом, по крайней мере, до тех пор, пока не увидим, что помочь этому горю невозможно.

– Но что же делать? Что делать? – стонала она.

– Прежде всего нужно ждать, а до тех пор следить, чтобы никто не входил ни в комнату Мины, ни в сад.

– Ждать?! Кого или, может быть, чего?

– Полицейского агента, который будет через час здесь.

– Что? – с испугом спросила Демаре. – Сюда…? Полиция?

– Разумеется.

– Да ведь если здесь побывает полиция, все заведение мое погибло!

Этот эгоизм глубоко огорчил Жюстена.

– Но как же быть иначе, сударыня? – спросил он холодно.

– Если есть возможность, то избавьте меня от скан дала.

– Я не знаю, что вы называете скандалом! – возразил Жюстен, нахмурив брови.

– Как, вы не знаете, что я называю скандалом? – вскричала начальница, всплескивая руками.

– Скандалом, сударыня, я называю то, что женщина, которой моя мать поручила свою дочь, требует, чтобы я молчал, когда я прошу ее об обратном.

Ответ был так меток, что мадам Демаре совершенно растерялась.

– Да, но после этого все матери отберут у меня своих дочерей, – проговорила она сквозь слезы.

– А я, сударыня, будь на месте вашего судьи, я приказал бы написать над дверьми вашего пансиона такую вывеску, которая отбила бы у каждого охоту даже заглядывать в него! – вскричал Жюстен, которого возмущал эгоизм этой женщины, которая, видя его тяжкое горе, тем не менее, думала только об интересах своего заведения.

– Но ведь вред, который вы мне нанесете, вашему горю не поможет.

– Это верно, но он принесет уже ту пользу, что с другими не случится того, что со мною.

– Ах ты, господи! Ну, хоть ради той любви, которой я всегда окружала Мину, не губите меня!

– Ради того доверия, которое я всегда имел к вам, сударыня, не просите меня ни о чем!

В выражении лица Жюстена сказывалась такая не преклонная решимость, что мадам Демаре поняла: на деяться ей больше не на что.

Она вдруг проявила полнейшую покорность.

– Пусть будет по-вашему, – сказала она. – Я молча перенесу это испытание. Жюстен кивнул головой, как бы говоря: это самое лучшее, что она может сделать.

Несколько минут оба молчали.

– Позвольте и мне предложить вам несколько вопросов, – сказала, наконец, мадам Демаре.

– Сделайте одолжение.

– Каким образом объясняете вы исчезновение Мины?

– Теперь я этого еще не знаю. Но полиция сообщит мне о результатах своих розысков.

– А вы уверены, что она исчезла против своей воли?

При этом оскорблении его невесты сердце Жюстена болезненно сжалось.

– Как вы, женщина, которая знает ее целых шесть месяцев, можете предлагать мне подобные вопросы? – вскричал он.

– Я хотела сказать этим: уверены ли вы в ее любви?

– Да ведь вы читали ее письмо. Кого зовет она на помощь?

– Значит, ее увезли насильно?

– Без всякого сомнения.

– Но ведь это положительно невозможно! Окна запираются у нас очень крепко, а стены такие высокие… Наконец, Мина могла кричать.

– Да, но вы забываете, что лестницы есть для всяких окон и платки для всяких ртов.

– Были ли вы в комнате Мины?

– Нет, не был.

– Да ведь это первое, что вам следовало сделать! Пойдемте туда сейчас же.

– Напротив! Прошу вас, не ходите туда!

– Однако ведь только там мы можем узнать точно, что ее там нет.

– Но это письмо…

– А что если по каким-нибудь темным соображениям, которых я, разумеется, не знаю, письмо это фальшивое и прислано вам нарочно, а Мина преспокойно пребывает в своей комнате.

Жюстена точно ослепило.

Он был до того сбит с толку всеми этими происшествиями, что даже эта безумная надежда была желанной гостьей его сердца, и он, вопреки совету Сальватора, решился пойти в отдельную комнату Мины.

Подойдя к ее двери, мадам Демаре тихонько постучалась, но, не получив ответа, начала стучать сильнее, затем вовсе забарабанила. Ответа опять не было.

Она попробовала открыть дверь силой, но это ни к чему не привело, – комната была заперта изнутри.

Начальница предложила послать за слесарем, но Жюстен, которого это разочарование довело до прежней степени отчаяния, вспомнил советы Сальватора и наотрез отказался.

– Так пройдемте, по крайней мере, в сад и посмотрим, нельзя ли увидеть чего-нибудь сквозь окна? – сказала мадам Демаре.

– Вы забываете, что вход в сад теперь строго воспрещен! – сказал Жюстен.

– Даже мне?

– И вам, как всем остальным.

– Однако позвольте, я у себя в доме – хозяйка!

– Ошибаетесь, сударыня. Повсюду, куда вынужден проникнуть закон, хозяином делается он, и именем закона я запрещаю вам входить в сад.

Он запер дверь на два оборота ключа и положил его к себе в карман.

Мадам Демаре очень хотелось закричать, позвать на помощь и, если представится надобность, выпроводить Жюстена даже при содействии полицейского комиссара; но она вовремя сообразила, что этот кроткий человек мог действовать с такой твердостью и уверенностью, только рассчитывая на сильную поддержку, а потому и воздержалась.

Жюстен стоял перед нею, опираясь на дверь.

– Долго вы думаете стоять здесь, как часовой? – спросила она.

– До тех пор, пока не приедут люди, которых я жду.

– Откуда же они явятся?

– Из Парижа.

– В таком случае, позвольте мне оставить вас здесь одного на несколько минут.

– Сделайте одолжение.

Жюстен поклонился.

Мадам Демаре вернулась в свою комнату, наскоро оделась, открыла окно и принялась смотреть на парижскую дорогу.

Приблизительно полчаса спустя она увидела карету, которая резко подкатила к пансиону и остановилась.

Из нее вышли двое мужчин: Сальватор и Жакаль.

Жакаль хотел позвонить, но дверь пансиона отворилась сама собою или, вернее, ее отпер Жюстен, который по стуку экипажа догадался, кто приехал, и бросился им навстречу.

Сальватор тотчас заметил его бледность, взял его за руку и, дружески пожимая ее, проговорил:

– Полноте, успокойтесь, дорогой Корби. Поверьте, что в жизни есть много горестей и гораздо более ужасных, чем ваша.

Говоря это, он думал о том, что должна пережить Кармелита, когда придет в себя и узнает о смерти Коломбо.

VIII. Поиск начинается

Жакаль узнал от Сальватора, что Жюстен – жених Мины. Он низко поклонился ему и почтительно спросил, входил ли кто-нибудь до них в сад и спальню девушки?

– Нет, никто, – ответил Жюстен.

– Вы в этом уверены?

– Вот ключ от сада.

– А где ключ от комнаты пропавшей особы?

– Она заперта изнутри.

– А! – протянул Жакаль.

Он достал табакерку, втянул носом огромную понюшку табаку и прибавил:

– Ну, вот сейчас мы все это и увидим.

Жюстен провел его в небольшую комнату, из которой можно было попасть и в сад, и во двор. Отсюда же начинался и коридор, который вел к комнате Мины.

Жакаль осмотрелся.

– А где начальница заведения? – спросил он.

В это мгновение вошла мадам Демаре.

– Я к вашим услугам, – сказала она.

– Это те господа, которых я ждал из Парижа, – отрекомендовал Жюстен.

– Было ли вам известно что-нибудь об исчезновении молодой особы до приезда этого господина? – спросил Жакаль, указывая на Жюстена.

– Нет, да я и теперь еще не уверена в том, что она исчезла. Мы еще не были в ее комнате, – ответила мадам Демаре, чуть не плача.

– Не извольте беспокоиться, мы сейчас туда войдем, – сказал Жакаль.

Он опустил свои очки, которые, по-видимому, скорее служили для прикрытия его глаз, чем для усиления зрения, пристально оглядел поверх них всю фигуру мадам Демаре, потом надвинул их на прежнее место и покачал головой.

Жюстен и Сальватор с нетерпением ожидали, чтобы он продолжал свой допрос.

– Не угодно ли вам будет войти в гостиную, – предложила мадам Демаре. – Там гораздо лучше.

– Очень вам благодарен, – отвечал Жакаль, еще раз оглядывая все, как хороший полководец, расположивший свой лагерь на самой выгодной позиции. – Но прежде всего, – продолжал он, – я попрошу вас хорошенько вникнуть во всю глубину ответственности, падающей на со держательницу пансиона, у которой пропала одна из воспитанниц, и советую вам хорошенько обдумать ваши ответы.

– О, могу вас уверить, что большего горя для себя я и представить не могла! – отвечала мадам Демаре, отирая слезы. – А что касается обдуманности моих ответов, то к чему это, если я стану говорить только одну правду.

Жакаль слегка кивнул головой как бы в виде одобрения и тотчас же спросил:

– В котором часу ложатся воспитанницы?

– Зимою в восемь.

– А надзирательницы?

– В девять.

– Но некоторые остаются и позднее?

– Да, одна, дежурная.

– И когда она ложится?

– Часов в двенадцать или в половине двенадцатого.

– А где она спит?

– На втором этаже.

– Значит, над комнатой мадемуазель Мины?

– Нет. Она спит в комнате, которая примыкает к дортуару и выходит окнами на улицу, а комната Мины выходит в сад.

– А где ваша квартира, сударыня?

– Моя комната выходит окнами тоже на улицу и при мыкает к гостиной. Она на втором этаже.

– Так что ни одно из ваших окон не выходит в сад?

– Моя туалетная комната окнами в сад.

– В котором часу вы вчера заснули?

– Часов около одиннадцати.

– А! – опять протянул Жакаль. – Теперь я обойду дом. Мосье Сальватор, пойдемте со мною, а вы, мосье Жюстен, посидите здесь и постарайтесь занять вашу даму.

Молодые люди повиновались ему, точно он был гене рал, а они солдаты его армии.

Мадам Демаре упала в кресло и зарыдала.

– Эта женщина тут не при чем, – пробормотал Жакаль, проходя по двору к калитке на улицу.

– По чему вы это заключаете? – спросил Сальватор.

– По ее слезам, – ответил Жакаль, – виноватые только дрожат, но никогда не плачут.

Сыщик принялся пристально осматривать дом.

Он стоял как раз на углу улицы и пустынного, но все-таки вымощенного переулка.

Жакаль пошел по этому переулку, как охотничья собака по следу дичи.

С левой стороны шагов на пятьдесят тянулась высокая стена пансионского сада, из-за которой виднелись вершины деревьев.

Жакаль пошел вдоль нее, всматриваясь с напряженным вниманием в каждую привлекавшую его мелочь.

Сальватор шел за ним.

Наконец сыщик остановился и покачал головой.

– Прескверный переулок, особенно ночью! – про говорил он. – Их, кажется, и строят именно для всяких воров и похитителей!

Он пошел дальше и шагов через двадцать поднял кусочек штукатурки, очевидно, отвалившийся от карниза стены, затем второй, наконец, третий.

Несколько секунд он рассматривал их очень внимательно, потом тщательно завернул в платок и спрятал.

После этого он поднял еще кусочек и перебросил его через стену.

– Вы думаете, что они пробрались отсюда? – спросил Сальватор.

– А это сейчас увидим. Пойдемте обратно.

Они застали Жюстена и мадам Демаре на том же месте, на котором и оставили их.

– Ну, что? – спросил Жюстен.

– Наклевывается.

– О, ради бога, говорите скорее!.. Вы нашли какие-нибудь следы?

– Вы ведь, кажется, музыкант, значит, должны знать пословицу: «Не пляши скорее скрипки». На этот раз скрипкой являюсь я. Идите за мною, только не обгоняйте меня. Позвольте мне ключ от сада.

Жюстен подал ему ключ, прошел в коридор и оттуда крикнул:

– Вот здесь дверь в комнату Мины.

– Хорошо, хорошо! Но всему своя очередь. Комнатой мы займемся потом.

Жакаль отомкнул дверь в сад, остановился на пороге и пристально оглядел пространство, которое ему пред стояло обследовать в подробностях.

– Хорошо, – сказал он, – но ходить здесь нужно очень осторожно, как ходят домашние куры по полю. Если вам хочется идти со мною, то идите, но так: впереди всех – я, за мною – мосье Сальватор, за мосье Сальватором – мосье Жюстен, а за ним – мадам Демаре. До говорились? Отлично!.. Двинемся вперед.

Было очевидно, что он направляется именно к той части стены, которую перед этим осмотрел снаружи. Тем не менее он пошел сначала вдоль аллеи, которая пересекала сад по диагонали и описывала такой же угол, какой составляли улица и переулок.

Прежде чем значительно удалиться от дома, он остановился и поверх стекол очков взглянул на окна комнаты Мины. Ставни их были заперты.

– Гм! – промычал он и пошел дальше.

На аллее, посыпанной желтым песком, не оказалось ничего необыкновенного. Но пройдя шагов пять вдоль стены, Жакаль остановился и, беззвучно рассмеявшись, показал Сальватору кусочек известки, который сам перебросил из переулка, и совершенно свежий след на рабатке[4].

– Вот оно! – проговорил он.

Сальватор, Жюстен и мадам Демаре напряженно всматривались в то, на что он указывал.

– Так, значит, вы думаете, что бедняжку похитили отсюда? – спросил Сальватор.

– В этом нет ни малейшего сомнения.

– Ах, господи, господи! – лепетала мадам Демаре. – Похищение из моего пансиона.

– Послушайте, мосье Жакаль, – проговорил Жюстен, – ради самого неба, скажите нам что-нибудь определенное.

– Определенное? – переспросил Жакаль. – Да по смотрите сами. Определеннее я ничего не знаю.

Пока Жюстен, нагнувшись, всматривался в след, Жакаль, убедившись в своей победе, достал табакерку и, набивая себе нос табаком, рассматривал землю поверх очков.

– Да что же вы в этом находите? – спросил, на конец, Жюстен с заметным нетерпением.

– Нахожу две глубоких ямки, соединенных прямой линией.

– Разве вы не видите, что это следы лестницы? – заметил Сальватор, обращаясь к Жюстену.

– Браво! Разумеется! Совершенно верно.

– Хорошо, хорошо, продолжайте! – похвалил Сальватора Жакаль.

– Земля была сыра, – сказал тот. – Концы лестницы врезались в нее до первой ступеньки, да и ступенька вошла почти на целый дюйм.

– Теперь нам нужно узнать, сколько человек должно было встать на эту лестницу, чтобы заставить ее так глубоко врезаться в землю, – сказал Жакаль.

– Так, сосчитаем следы, – предложил Сальватор.

– О! Следы – дело очень неясное! Кроме того, два человека могут ступать в одно и то же место. У нас есть такие молодцы, которые всегда так скрывают свои следы.

– Да как же тогда сделать?

– Очень просто.

Жакаль очень любезно обратился к мадам Демаре, которая понимала из всего этого разговора ровно столько же, как если бы он велся на арабском языке.

– Сударыня, – сказал он, – есть у вас в доме переносная лестница?

– Есть, у садовника.

– А где она?

– Вероятно, в сарае.

– А где сарай?

– Вон там… Маленькое строение, крытое соломой.

– Стойте, оставайтесь на своем месте! Я принесу ее сам.

Жакаль ловко перепрыгнул расстояние метра в пол тора, стараясь не наступить на пространство, на котором виднелось на песке и клумбах множество следов. На них он сначала, в соответствии со своей системой, кажется, не обращал никакого внимания.

Минуты через две он возвратился бегом с лестницей в руках.

– Прежде всего исследуем одну вещь, – сказал он и приставил нижний конец лестницы к следам.

– Хорошо! – продолжал он. – Из этого видно, что похитители, скорее всего, воспользовались той самой лестницей, которая теперь у нас в руках. Посмотрите: стойки и следы совпадают точь-в-точь!

– Но мне кажется, что все подобные лестницы де лаются приблизительно одинаковой ширины, – заметил Сальватор.

– А эта шире обыкновенных. У вашего садовника, мадам Демаре, вероятно, есть ученик или, может быть, сын?

– Да, у него есть мальчик лет двенадцати.

– Ну, вот видите. Ему помогает мальчик, которого он, вероятно, учит своему ремеслу, поэтому и купил лестницу пошире, чтобы ребенок мог взлезать на нее одновременно с ним.

– Ради бога, мосье Жакаль, станем заниматься од ной только Миной! – взмолился Жюстен.

– Да мы только ею и занимаемся, только не прямо, а косвенно.

– Да, но это заставляет нас терять время.

– В подобных делах, сударь, – возразил сыщик, – время – вещь второстепенная. У нас на этот раз только два предположения: или похититель вашей невесты везет ее за пределы Франции и, значит, теперь так далеко, что нам его все равно не догнать, или же он прячет ее где-нибудь в окрестностях Парижа, и мы все равно не позже чем через три дня узнаем, где она.

– О, да услышит вас Бог, мосье Жакаль! Но вы сказали, что узнаете, сколько человек здесь было?

– Это я и делаю.

Жакаль прислонил лестницу к стене на расстоянии около метра от первого следа и стал подниматься по ней, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы посмотреть, насколько концы боковых стоек врезались в землю.

Когда он остановился на шестой ступеньке, оказалось, что концы врезались всего дюйма на три.

Взобравшись на половину лестницы, Жакаль окинул взглядом весь сад и заметил какого-то человека в пиджаке, который стоял, прислонясь к косяку коридорной двери.

– Эй! Поди-ка сюда, любезный! – крикнул он. – Ты кто такой?

– Я служу у госпожи Демаре в садовниках, – ответил тот.

– Сударыня, потрудитесь пойти удостовериться в личности этого человека и приведите его сюда тем же путем, которым пришли и мы.

Мадам Демаре покорно направилась к дому.

– Я уже говорил вам, а теперь повторяю, мосье Сальватор: эта женщина не причастна к похищению, – сказал Жакаль.

Начальница скоро возвратилась с садовником, который очень удивился, увидев в саду человека, да еще и распоряжающегося его лестницей.

– Работал ты вчера в саду, мой милый? – спросил Жакаль.

– Никак нет-с. Вчера был вторник масленой недели, а в таких хороших домах, как у мадам Демаре, по праздникам не работают.

– Хорошо. А третьего дня?

– Ну, третьего дня был масленичный понедельник, а в этот день я всегда отдыхаю.

– Ну, а перед тем?

– Перед тем, значит, четвертого дня, было воскресенье.

– Значит, ты не работал в саду уже целых три дня?

– Да ведь я не о двух головах, сударь, – очень серьезно возразил садовник, – и в ад угодить не собираюсь.

– Хорошо. Это мне и было нужно. Значит, твоя лестница уже целых три дня стоит в сарае?

– Ну, не совсем, потому что вы на ней теперь стоите.

– Вижу, что это парень умный, – сказал Жакаль, – но могу поручиться, что похищениями он не занимается.

Садовник вытаращил на него глаза.

– Теперь, мой милый, потрудитесь залезть сюда ко мне, – приказал сыщик. Простодушный парень вопросительно взглянул на мадам Демаре, точно ища в ее глазах ответа на трудный для него вопрос: следует ли ему слушаться этого чудака.

– Делайте то, что вам говорят, – сказала хозяйка.

Садовник поднялся ступеньки на три.

– Ну, что? – спросил Жакаль у Сальватора.

– Вошла глубже, но все-таки еще не до ступеньки, – ответил тот.

– Сойди отсюда, мой милый, – приказал Жакаль садовнику.

Парень одним прыжком очутился на земле.

– Сделано-с! – объявил он.

– Заметьте, как он мало говорит, – сказал Жакаль. – Но все, что он скажет, – сказано кстати.

Садовник засмеялся. Это замечание польстило ему.

– Ну, теперь, мой милый, – продолжал Жакаль, – возьмите мадам Демаре на руки.

– Гм! – промычал садовник.

– Возьмите мадам Демаре на руки, – повторил Жакаль.

– Не смею! – ответил садовник.

– Да и не смейте, Пьер! – вскричала начальница.

Жакаль спустился на землю.

– Полезайте туда, где я стоял, – приказал он садовнику.

Пьер в два шага очутился на его прежнем месте.

Между тем Жакаль молча подошел к мадам Демаре, подхватил ее одной рукой за плечи, другой под колени и, прежде чем она успела понять в чем дело, поднял ее на воздух.

– Что с вами?! Что вы делаете! – закричала она.

– Предположим, сударыня, что я влюблен в вас и хочу вас похитить, – совершенно равнодушно ответил Жакаль.

– Вот так предположение! – заметил садовник.

– Да нет, как же это… Послушайте, милостивый государь! – кричала мадам Демаре, барахтаясь.

– Успокойтесь, сударыня! – продолжал Жакаль. – Наш друг Пьер заметил совершенно верно, это только предположение.

Он взял свою ношу поудобнее и стал подниматься с нею на лестницу.

– Пошла глубже! – крикнул Сальватор, глядя на нижние концы лестницы.

– А до ступеньки дошла? – спросил Жакаль.

– Нет еще.

– Ну, так нажмите ее еще вашей ногой.

Сальватор поставил ногу на вторую ступеньку.

– Теперь вошла точно так же, как тогда, – сказал он.

– Хорошо, – сказал сыщик. – Теперь полезем вниз.

Он сошел первый, поставил мадам Демаре на ноги, приказал Пьеру стоять неподвижно и вытащил лестницу из ямок, которые оставили ее концы.

– Любезнейший мосье Жюстен, – сказал он. – Я имею некоторые основания предполагать, что мадам Демаре несколько тяжелее мадемуазель Мины, а я несколько легче человека, который похитил вашу невесту, так что в этом отношении одно другое уравновешивает.

– И вы из этого заключаете?..

– Что мадемуазель Мина похищена тремя людьми, из которых двое поднимали ее на лестницу, а третий придерживал эту самую лестницу ногой. Теперь нам остается узнать, кто были эти трое, – продолжал Жакаль.

– А! Понимаю! – вскричал садовник. – Сегодня ночью украли одну из наших воспитанниц!

Жакаль опустил очки на кончик носа и уставился поверх них на Пьера, потом, вдоволь насмотревшись на него, вернул их на прежнее место и, обращаясь к начальнице, наставительно сказал:

– Мадам Демаре, никогда не расставайтесь с этим человеком, – это истинное сокровище по разуму!

– А ты, мой милый, – продолжал он, обращаясь к садовнику, – возьми свою лестницу и отнеси ее на место. Она нам больше не нужна.

IX. Картина, кажется, проясняется

Садовник подхватил лестницу и направился к сараю, а Жакаль, сдвинув очки на лоб, достал табак и принялся его нюхать, пристально рассматривая следы на земле.

Через несколько минут он вытащил из кармана складной нож с восемью тонкими лезвиями, отрезал от куста прутик и принялся вымерять им следы, делая на нем соответствующие заметки.

– Вот следы, которые идут от стены к окну и обратно, – говорил он. – Люди эти, по-видимому, очень хорошо знали пансионские обычаи и не считали нужным предпринимать особенных предосторожностей… Только вот…

Жакаль был, казалось, чем-то озабочен.

– Только вот странность, – продолжал он. – Все следы сходны между собою! Неужели все сделал один человек, а другие двое только ждали его.

– Сапоги действительно одинакового размера, – заметил Сальватор, – но принадлежали они не одному человеку, а двум.

– Неужели?! Из чего вы это заключаете?

– Из того, что гвозди под подошвами, которые отпечатались совершенно явственно, расположены неодинаково.

– А ведь и в самом деле! – вскричал Жакаль. – Совершенно верно! Через каждые два шага является сапог с левой ноги с гвоздями, расположенными в виде треугольника. Очевидно, что один из этих молодцов – франкмасон.

При этих словах Сальватор слегка покраснел.

Жакаль не заметил или сделал вид, что не замечает этой перемены в его лице.

– Кроме того, – продолжал Сальватор, – один из этих двух человек хромал на правую ногу. Вы, вероятно, замечаете, что правый сапог углублялся в землю с одной стороны больше, а с другой меньше.

– И это совершенно верно! – подтвердил Жакаль. – Разве вы были когда-нибудь сыщиком?

– Нет, – ответил Сальватор, – я слегка охотник или, вернее, когда-то был охотником.

– Постойте! – вскричал Жакаль.

– А что?

– Вот еще третий след и уже совершенно не похожий на прежние. Те широкие и неуклюжие, а этот узкий, стройный, изящный – совершенный след аристократа или светского аббата!

– Аристократа, мосье Жакаль?

– Да! А почему вы ухватились именно за это пред положение? Мне кажется, что на такие дело точно так же способен и аббат, – сказал Жакаль, никогда не из менявший своим вольтерьянским взглядам.

– Хотя вам это будет и неприятно, но ваше пред положение едва ли оправдается.

– Это почему?

– Потому что времена аббатов Гонди прошли. Кроме того, теперешние аббаты верхом не ездят, а позади этих узких следов виднеются бороздки, очевидно, сделанные шпорами.

– И это верно! – вскричал Жакаль. – Клянусь честью, мосье Сальватор, вы ведете дело так ловко, точно это мастерство составляет вашу специальность.

– Дело в том, что я большую часть своей жизни действительно посвящаю наблюдениям.

– Ну, так помогите мне теперь осмотреть следы до окошка.

– Это-то уж совсем не трудно! – сказал Сальватор.

Следы действительно вели прямо к окну.

Жюстен шел за сыщиком, не спуская с него глаз и не пропуская ни одного его слова. Он был похож на скупца, у которого украли сокровище, собиравшееся в течение очень долгих лет труда и лишений. Сам он уже потерял надежду вернуть его, но вдруг встретил более сметливых людей, которые напали на след похитителей.

Что касается мадам Демаре, то она была совершенно подавлена и ходила за ними почти бессознательно.

Дойдя до окна, следы стали проявляться гораздо явственнее.

– Кто это сказал мне, вы, мадам Демаре, или вы, мосье Жюстен, что хотели открыть дверь в комнату мадемуазель Мины? – спросил Жакаль.

– Да, мы хотели, – ответили оба в один голос.

– И оказалось, что она заперта изнутри на задвижку?

– Мина всегда запиралась по вечерам на задвижку, – сказала мадам Демаре.

– Значит, к ней вошли через окно, – заключил Жакаль.

– Гм! – проговорил Сальватор, – но ставня заперта, кажется, весьма основательно.

– Ну, отворить ставню дело вовсе не трудное! – возразил Жакаль.

Он поднял руку и попробовал открыть ее.

– Ого! – сказал он. – Да она не то что просто притворена, а заперта изнутри.

– Вот это, кажется, потруднее! – заметил Сальватор.

– А вы уверены, что дверь заперта на задвижку? – спросил сыщик у Жюстена.

– Я старался открыть ее изо всех сил.

– Да, может быть, она просто замкнута?

– Но шпингалеты тоже задвинуты, как сверху, так и снизу.

– Ти, ти, ти! – пропел Жакаль. – Ну, если и дверь, и окно заперты изнутри, то, значит, здесь работали люди очень ловкие!

Он еще раз рванул ставню.

– Я знаю только двух человек на свете, которые умеют входить и выходить через запертые окна и двери, и если бы один из них не был в Тулоне, а другой в Бресте, я сказал бы, что это работа Робишона или Жибасье.

– А разве есть способ входить в запертые двери? – спросил Сальватор с удивлением.

– О! На свете есть способ выходить даже из таких мест, в которых вовсе нет выхода! Это доказал один из моих предшественников, Латюд. Но, к счастью, способы эти доступны не каждому.

Жакаль опять набил нос табаком и прибавил:

– Войдемте теперь в дом.

Он вошел первый и остановился против двери Мины.

– У вас должны быть вторые ключи от всех комнат, – сказал он, обращаясь к мадам Демаре.

– Да. Но только едва ли это принесет какую-нибудь пользу, потому что дверь заперта изнутри на задвижку.

– Это все равно. Потрудитесь принести ключ.

Минуты через две мадам Демаре вернулась с ключами.

– Извольте, – сказала она.

Жакаль воткнул ключ в замочную скважину и попробовал повернуть его.

– Второй ключ в замке с той стороны, – сказал он, – но замок не заперт на второй оборот. Это доказывает, что дверь запирали снаружи, – прибавил он, как бы про себя.

– Но в таком случае, как же могли воры, стоя с этой стороны, запереть задвижку, которая находится с той стороны, внутри комнаты? – спросил Сальватор.

– А вот сейчас мы вам это покажем. Это изобретение Жибасье, и за эту выдумку его сослали на галеры вместо десяти лет только на пять. Позовите-ка слесаря.

Пришел слесарь и открыл дверь…

Все хотели было войти в комнату Мины.

Но Жакаль резко остановил их.

– Тише! Тише! – крикнул он. – Все зависит от первого осмотра. Все наши открытия висят «на ниточке», – прибавил он, улыбаясь, точно в этом слове заключалась какая-нибудь особенно тонкая шутка.

Он вошел в комнату и осмотрел замок и задвижку.

По-видимому, этот первый осмотр не удовлетворил его.

Он снял очки, которые, в сущности, только ослабляли зоркость его рысьих глаз, еще раз пристально взглянул на дверь и с торжествующей улыбкой схватил что-то большим и указательным пальцами.

– Ага! – радостно проговорил он. – Ведь я говорил вам, что все наше дело висит на ниточке! Ну, вот и сама эта ниточка!

Он показал всем присутствующим шелковую нитку, сантиметров в пятнадцать длиною, которая застряла между задвижкой и дверью.

– Вот ею-то дверь и заперли? – спросил Сальватор.

– Да, – ответил Жакаль. – Только в то время нитка эта была в целый метр длины, а это только обрывочек, на который воры не обратили внимания.

Слесарь смотрел на него, ничего не понимая.

– Вот так штука! – проговорил он. – Я думал, что умею отпирать замки на все лады на свете, а оказывается, что я с моим уменьем – глупее малого ребенка.

– Очень рад, что могу выучить вас еще чему-нибудь новому! – сказал Жакаль. – Вот сейчас увидите, как это делается. На ручку задвижки надевают нитку, сложенную вдвое. Используют при этом непременно шелковую нитку, потому что она и крепче, и удобнее всякой простой, и длинна она должна быть настолько, чтобы концы ее выходили на другую сторону запертой двери. Итак, вы запираете дверь, берете оба конца нитки, натягиваете их, нитка двигает задвижку, и та запирается. После этого вы натягиваете нитку, и дело кончено. Но при этом иногда случается, что нитка защемится между дверью и задвижкой и обрывается. Тогда является Жакаль и говорит: «Если бы этот дьявол Жибасье не был теперь „на даче“, я готов был бы держать пари, что это его работа!»

– Можем мы теперь войти в комнату, мосье Жакаль? – спросил Жюстен, почти не обращавший внимания на это объяснение, несмотря на всю его ценность для науки.

– Да, да, входите, милейший мосье Жюстен, – ответил сыщик.

Все вошли в спальню девушки.

– А! – вскричал Жакаль. – Вот след шагов от двери к постели и от постели кокну!

Он осмотрел кровать и стоявший возле нее столик.

– Так! – продолжал он. – Барышня легла в постель и читала письма.

– Это мои! – вскричал Жюстен. – О, дорогая Мина!

– После этого она потушила свечку, – продолжал Жакаль, – и до этих пор все шло хорошо и спокойно.

– Из чего вы заключаете, что она потушила свечку сама? – перебил Сальватор.

– А вот видите? Светильник и до сих пор пригнут как будто от дуновения, а, судя по его направлению, видно, что дуновение было произведено со стороны кровати. Однако, возвратимся несколько назад. Не угодно ли вам, мосье Сальватор, посмотреть на это вашими охотничьими глазами?

Сальватор нагнулся.

– Ого! – протянул он. – Вот это уже новость: это след женщины!

– А что я вам говорил, мой любезнейший господин Сальватор? «Ищите женщину»! Ну, и что? Прав ли я был? Итак, вот след женщины… И притом женщины энергичной, которая ступает не только на носок, а прямо на каблук и всю подошву!

– Прибавьте к этому, что она еще и кокетлива, – сказал Сальватор. – Она шла по дорожкам сада, боясь запачкать ноги. Заметьте: вот следы ее – песчаные, без малейшей примеси грязи.

– О! Господин Сальватор! – вскричал сыщик. – Да ведь это истинное несчастье, что вы не посвятили себя нашему делу! Скажите только слово, и я с радостью сделаю вас своим помощником! Стойте на месте!

Жакаль выбежал в сад, прошел по песчаной аллее вплоть до того места, где стояла лестница, и вернулся.

– Так и есть! – сказал он. – Женщина вышла из дома, прошла по аллее, постояла у лестницы и вернулась по той же дороге, по которой пришла. Теперь я могу подробно рассказать вам, как все это было. Если бы я сам был участником этого дела, то и тогда не мог бы быть более уверенным, чем теперь.

Все тесно столпились вокруг него.

– Мадемуазель Мина пришла в свою комнату в обычное время, – начал он. – Она была грустна, но спокойна и легла в постель. Вы видите, что постель едва измята. Улегшись, она стала читать письма и плакала… Вот и ее платок. Он скомкан и влажен от слез.

– Дайте, дайте его мне! – сказал Жюстен порывисто.

Не ожидая ответа Жакаля, он схватил его и прижал к губам.

– Итак, она легла, читала и плакала, – продолжал Жакаль. – Но так как вечно читать и плакать невозможно, она захотела спать и потушила свечу. Вопрос о том, заснула ли она или нет, не составляет для нас ни малейшей важности. Все дело в том, что после того, как свеча погасла, произошло следующее: в дверь постучались…

– Кто же? – спросила мадам Демаре.

– А! Сударыня! Вы хотите слишком многого! Кто? Может быть, я скажу вам сейчас даже и это. Во всяком случае, это была женщина…

– Как, это женщина? – озадаченно прошептала мадам Демаре.

– Ну, да, – женщина, девушка, мать, сестра… Словом «женщина» я хотел только определить пол этого лица. Итак, женщина постучалась в дверь, а Мина встала и открыла ей.

– Но разве она стала бы открывать, не зная, кто к ней стучится? – снова перебила мадам Демаре.

– Да кто же вам говорит, что она этого не знала?

– Но особе, ей незнакомой, она все-таки не открыла бы.

– Разумеется! А подруге?.. О, мадам Демаре, неужели мне нужно еще говорить вам, что в пансионах бывают подруги, в которых скрываются самые непримиримые и беспощадные враги? Итак, она отперла подруге. За этой подругой шел человек в красивых сапогах со шпорами, а за ним человек в сапогах, подбитых гвоздями в виде треугольника. А как обыкновенно ложилась мадемуазель Мина?

– Я вас не понимаю, – сказала мадам Демаре, к которой обратился Жакаль с последним вопросом.

– Я хочу знать, что она надевала на ночь?

– Зимой – рубашку и большой пеньюар.

– Хорошо. Ей набросили на губы платок, закутали в шаль и в одеяло, – вон в ногах кровати ее башмаки и чулки, а на стуле – юбки и платье, – и в таком виде вынесли ее через окно.

– Через окно? – переспросил Жюстен. – А почему не через дверь?

– Потому что тогда пришлось бы проходить по коридору и был риск наделать шуму и разбудить кого-нибудь. Да из окна было гораздо проще передать девушку человеку, который ждал в саду. Наконец, вот вам доказательство того, что ее вынесли именно через окно, хотя и окно, и ставни заперты отлично.

Жакаль указал на большую дыру на кисейной занавеске. Было несомненно, что кто-то хватался за нее и вырвал целый кусок.

– Итак, девушку вынесли через окно и переправили через стену. После этого особа, оставшаяся в саду, отнесла лестницу на место, возвратилась в дом, заперла изнутри ставни и окно, а посредством шелковой нитки заперла дверь на задвижку и пошла спать.

– Да, но ведь она выходила из дортуара и возвращалась в него, ее должны были видеть.

– А разве у вас здесь нет больше ни одной воспитанницы, имеющей отдельную комнату?

– Есть. Только одна.

– Ну, так это ее и дело. Милейший мосье Сальватор, женщина найдена.

– Как? Вы думаете, что подруга Мины была причиной ее похищения?

– Я не говорю причиной, а соучастницей, и не предполагаю, а смело утверждаю это.

– Сюзанна? – вскричала мадам Дюмаре.

– И поверьте мне, что это было именно так! – подтвердил Жюстен.

– Но почему могло вам прийти в голову что-нибудь подобное?

– По той антипатии, которую я к ней почувствовал с первого же раза, как ее увидел. Верите ли, это было какое-то предчувствие, что через нее мне грозит великое горе! И с той самой минуты, как мосье Жакаль заговорил о женщине, мадемуазель Сюзанна не выходила у меня из головы. Обвинять ее я, разумеется, не смею, но подозревать – подозреваю. Ради бога, позовите ее сюда!

– Нет, – возразил Жакаль, – звать ее сюда мы не станем, а лучше пойдем к ней сами. Не угодно ли вам, сударыня, проводить нас в комнату этой особы.

Мадам Демаре потеряла перед Жакалем всякую способность возражать и покорно пошла вперед.

Комната мадемуазель Сюзанны находилась на нижнем этаже и примыкала к коридору.

– Постучитесь, – тихо сказал Жакаль начальнице.

Она постучала, но ответа не было.

– Может быть, она пошла на перемену в одиннадцать часов. Позвать ее сюда?

– Нет, – ответил Жакаль. – Лучше зайдем сначала в ее комнату.

– Да ключа-то в двери нет.

– Так ведь у вас есть вторые ключи от всех дверей.

– Ах, да!

– Ну, так сходите за ключом, но если встретите мадемуазель Сюзанну, не говорите ей ни слова о том, что про нее думают.

Мадам Демаре сделала знак, что на нее могут поло житься, и пошла вниз.

Через несколько минут она возвратилась с ключом и подала его Жакалю. Дверь открыли.

– Господа, – сказал сыщик, – подождите меня в ко ридоре. Достаточно и того, что туда войдем мы с мадам Демаре.

Когда они очутились в комнате Сюзанны, он спросил:

– Куда она прячет свою обувь?

– Вот здесь, – ответила начальница, указывая на небольшой шкаф.

Жакаль подошел к нему, взял с полки пару ботинок из голубого ластика и осмотрел их.

Подошвы были почти сплошь покрыты слоем желтого песка, которым была посыпана аллея.

– Ходят ваши воспитанницы в огород? – спросил Жакаль.

– Нет, – возразила начальница, – он выходит в уединенный переулок, и хотя не отгорожен от сада, но мы строго запрещаем воспитанницам ходить туда.

– Хорошо, – сказал Жакаль. – Теперь я знаю все, что мне нужно. А как вы думаете, где теперь мадемуазель Сюзанна?

– Да, по всей вероятности, на перемене, во дворе.

– Которая из комнат выходит окнами во двор?

– Гостиная.

– Так отправимся туда, сударыня.

Жакаль вышел в коридор, а мадам Демаре заперла за ним дверь опять на ключ.

– Ну, что? – спросили Жюстен и Сальватор в один голос.

– Да, кажется, теперь и женщина в наших руках, – сказал Жакаль, старательно набивая нос табаком.

X. Вальженезы

Все молча вошли в гостиную.

Гостиная, действительно, выходила окнами во двор, и сквозь них были видны все воспитанницы, высыпавшие из дому насладиться хотя бы и бледными лучами зимнего солнца.

Молодая девушка, значительно выше ростом, чем все остальные, прогуливалась поодаль, особняком.

Жакаль окинул весь двор одним взглядом, и одинокая фигура бросилась ему в глаза.

– Не эта ли мадемуазель Сюзанна, вон там в липовой аллее? – спросил он.

– Да, это она, – ответила мадам Демаре.

– Так позовите ее сюда.

– Только не знаю, пойдет ли она.

– То есть, как это вы не знаете?

– Да так, не знаю.

– Почему же ей не прийти?

– Сюзанна – девушка очень гордая.

– Во всяком случае, позовите ее, а если она не пойдет, я сам схожу за нею.

Мадам Демаре вышла на балкон и махнула девушке рукою.

Сюзанна точно не видела ее.

– Если она слепа, то, может быть, еще не оглохла, – заметил Жакаль.

Девушка оглянулась.

– Будьте так любезны, дитя мое, придите сюда, – сказала начальница. – Вас здесь спрашивают.

Сюзанна направилась к балкону, но медленно и с чрезвычайно презрительным видом.

Таким образом, Жакаль и Сальватор имели достаточно времени, чтобы рассмотреть ее.

Что касается Жюстена, то он был знаком с нею уже давно.

– Странно, – проговорил Сальватор, – я как будто где-то уже видел ее.

– А что вы о ней думаете? – спросил Жакаль, который рассматривал девушку поверх своих очков с не меньшим любопытством, чем Сальватор.

– Даю руку на сожжение, что она злая! – ответил тот.

– Ну, я своей руки на сожжение не дам, потому что класть руки на огонь дело вообще опасное, – сказал Жакаль, – но, тем не менее, вполне разделяю ваше мнение. Губы поджатые, тонкие, глаза красивые, но жесткие. Теперь она встревожена, и, посмотрите, какое у нее нехорошее выражение лица.

В это время Сюзанна вошла на балкон и остановилась перед мадам Демаре.

– Вы, кажется, оказали мне честь позвать меня? – сказала она таким тоном, который следовало перевести словами: «Вы, кажется, осмелились позвать меня».

– Да, дитя мое, – ответила начальница. – Здесь есть особа, которая желает поговорить с вами.

Сюзанна прошла мимо нее в зал.

Увидев Жюстена с двумя незнакомыми людьми, она слегка вздрогнула, но лицо ее не изменилось ни на йоту.

– Дитя мое, – лепетала между тем мадам Демаре, видимо, встревоженная злобой, которая сверкнула в глазах воспитанницы, – вот этот господин желает предложить вам несколько вопросов.

Она указала на Жакаля.

– Вопросы? Мне? – презрительно переспросила девушка. – Но я вовсе не знаю этого господина.

– Он представитель власти! – поспешно объяснила начальница.

– Представитель власти? – повторила девушка. – А мне что до властей за дело?

– Успокойся, Сюзанна, – ласково проговорила мадам Демаре. – С вами хотят поговорить о Мине.

– Ну, и что же дальше?

Жакаль нашел, что настал его черед вмешаться в раз говор.

– Что дальше, сударыня? – сказал он. – А то, что мы желаем узнать некоторые подробности о мадемуазель Мине.

– Относительно ее я могу сообщить вам только то, что знает и этот господин, – она указала на Жюстена. – То есть то, что однажды вечером он нашел ее в поле, во ржи, привел к себе, воспитал и хотел на ней жениться. Но из Руана пришли какие-то вести от какого-то неизвестного отца, и вследствие этого их свадьба не состоялась.

Жакаль смотрел на это существо, очевидно, бывшее средоточием всевозможных пороков, с каким-то своеобразным восторгом, и каждое сказанное ею слово только увеличивало в нем это чувство.

– Нет, сударыня, мы хотели спросить вас не об этом, а кое о чем другом, – сказал он.

– Если о чем-то другом, то обратитесь с расспросами к самой мадемуазель Мине, потому что я сказала вам все, что знаю.

– К сожалению, мы не можем воспользоваться вашим советом, хотя с виду он и хорош.

– Это почему? – спросила Сюзанна.

– Потому что мадемуазель Мину похитили сегодня ночью.

– О! В самом деле? Бедная Мина! – произнесла девушка таким насмешливым тоном, что Жюстен вскрикнул, а Сальватор нахмурил брови.

Жакаль, которого этот ответ тоже, очевидно, возмутил, подал молодым людям знак, чтобы они молчали.

– А мне думалось, – продолжал он, – что вы, как ее ближайшая подруга, можете дать нам некоторые сведения именно относительно этого обстоятельства.

– Очень ошибаетесь! – возразила Сюзанна. – Мне нечего сказать вам, потому что я ровным счетом ничего не знаю о каких-либо подробностях исчезновения моей ближайшей подруги, как ничего не знала до сих пор о том, что ее здесь уже нет.

– Мадемуазель, – вмешался Сальватор, – подумайте о том горе, которое переживают из-за этого жених и две женщины, которые привыкли считать эту девушку дочерью и сестрой!

– Я вполне понимаю горе этого господина и его семейства и от души сочувствую им, но что же мне делать? Мы расстались с Миной вчера вечером, в поло вине девятого, в то время, когда она шла в свою комнату, и с тех пор я ее больше не видела. Не это ли и нужно вам было узнать от меня, господа?

– Такой тон вовсе не подобает девушке ваших лет, мадемуазель, – строго проговорил Жакаль, отстегивая сюртук и показывая конец своего форменного шарфа, – а в особенности, если такая молоденькая девушка стоит перед представителем закона.

– Так почему же вы сразу не сказали мне, что вы полицейский комиссар? – проговорила Сюзанна с поразительной наглостью. – Тогда я стала бы и говорить с вами как с полицейским комиссаром.

– Ну, да пока оставим это, – перебил ее Жакаль. – Скажите, как вас зовут, ваше звание и положение в обществе.

– Значит, это формальный допрос? – спросила девушка.

– Да, сударыня.

– Как меня зовут? Сюзанна де Вальженез. Кто я такая? Дочь его светлости маркиза Дениса Рене де Вальженеза, пэра Франции, племянница господина Людовика-Клемана де Вальженеза, кардинала при римском дворе и сестра графа Лоредана де Вальженеза, лейте нанта гвардии. Мое общественное положение? Я наслед ница полумиллионного дохода. Вот и все, что я считаю нужным ответить вам.

Эти слова были произнесены с истинно царственным презрением, которое произвело на каждого из слушателей совершенно разное впечатление, за исключением совер шенно отупевшей мадам Демаре.

Жюстен понял все бессилие скромного учителя перед таким земным величием и задрожал.

Сальватор сделал шаг вперед и не то с любопытством, не то с угрозой повторил:

– Сюзанна де Вальженез!

– Мадемуазель Сюзанна де Вальженез! – проговорил и Жакаль тоном человека, который чуть-чуть не наступил на змею и вовремя отпрянул.

Он медленно спрятал свой шарф, застегнулся и задумался.

Это раздумье кончилось тем, что он очень низко поклонился и кротко произнес:

– Извините, мадемуазель, но я, право, не знал…

– Да, да, я понимаю! Вы не знали, что я дочь моего отца, племянница моего дяди и сестра моего брата. Но теперь вы это знаете и постарайтесь не забывать.

– Я в истинном отчаянии, что должен был сделать нечто для вас неприятное, – продолжал Жакаль. – Но умоляю вас винить в этом не меня, а печальные и тяжелые обязанности, которые налагает на меня род моей службы!

– Хорошо, – сухо ответила Сюзанна. – Я постараюсь забыть о вас. И это все, о чем вы хотели спросить меня?

– Да, мадемуазель. Но позвольте мне еще раз повторить вам, что я в отчаянии от того, что обидел вас, и высказать надежду, что вы не станете мстить мне за то, что я исполнял лишь то, что на меня возложило правительство.

– Повторяю, что постараюсь забыть про вас.

И, никому не поклонившись, Сюзанна вышла из залы, однако не в сад, а в коридор и оттуда – в свою комнату.

Жакаль проводил ее униженным поклоном.

Жюстен едва сдерживал желание задушить ее, потому что теперь он был более, чем когда-либо, уверен, что Сюзанна содействовала исчезновению его невесты.

Сальватор подошел к нему и взял его за руку.

– Молчите! – проговорил он. – Ни с места! Ни одного движения, ни одного жеста!

– Ведь все погибло!

– Ничуть! Не погибло ничего, пока я говорю вам: «Надейтесь, Жюстен!» Я знаю Вальженезов и повторяю вам: ничто не погибло, – только не забудьте имени Жибасье.

Он подошел к Жакалю и сказал:

– Кажется, нам теперь больше нечего здесь делать?

– Да, да, совершенно верно, – в смущении заговорил тот, закрывая глаза своими очками. – Я тоже думаю, что больше мы здесь ничего не узнаем…

– Да, – согласился Сальватор. – Кроме того, и узнали мы уже достаточно.

Жакаль сделал вид, что не слышал этого замечания и подошел к мадам Демаре, которая стояла, уже окончательно растерявшись от оборота, какой приняло дело.

– Честь имею всепочтительнейше откланяться, – проговорил он.

Заметив, что никто не следит за ним, он подошел к ней еще ближе и тихо прибавил:

– Умоляю вас передать мадемуазель де Вальженез, что я в совершеннейшем отчаянии и молю ее думать, что встречи нашей как бы вовсе и не было! Вы понимаете меня?

– Как бы вовсе и не было! Понимаю вас, – повторила начальница совершенно машинально.

Жакаль еще раз поклонился ей и сделал Жюстену и Сальватору знак, чтобы они пошли за ним.

Сальватор, очевидно, решился отыскать Мину и помимо Жакаля, а о внезапной метаморфозе этого человека составил себе мнение, которое не считал, однако, нужным высказывать. Но Жюстен отнесся к делу иначе. Он ни за что не хотел упустить из виду следа, который мог повести его к Мине.

Как только они очутились на улице, он подошел к Жакалю и сказал ему:

– Мне нужно поговорить с вами, мосье Жакаль.

– Что вам угодно, мосье Жюстен? – спросил сыщик.

– Сколько мне помнится, вы начали дело с того, что сказали: «Надо искать женщину!» Потом объявили: «Женщина в наших руках!» – и закончили тем, что «Женщина эта – мадемуазель Сюзанна»?

– Разве я говорил все это? – с удивленным видом спросил сыщик.

– Да, вы сказали все это, и я только повторяю ваши собственные слова.

– Должно быть, вы ошибаетесь, мосье Жюстен.

– Мосье Сальватор – свидетель.

Жакаль взглянул на Сальватора такими глазами, точно хотел сказать ему: «Вы меня понимаете, так избавьте меня от него!»

Но Сальватор, хотя и понимал его, но извинять был не намерен, а потому и заговорил совершенно беспощадно.

– Что касается меня, – сказал он, – то если и мне не изменяет память, мосье Жюстен повторяет ваши слова совершенно правильно. Вы сами говорили, что мадемуазель Сюзанна содействовала похищению Мины.

– Эх! – проговорил Жакаль, вытягивая губы. – Подобных вещей говорить никогда не следует до тех пор, пока не докажешь! Ну, если я сказал, что она содействовала… то, значит, я сказал глупость!

– Да вы и обвинили-то ее первый! – вскричал Жюстен. – Разве вы не помните, что говорили о ней в комнате бедной Мины.

– Вы выражаетесь неправильно, мосье Жюстен! Подозревать – еще не значит обвинять.

– Значит, теперь вы ее даже и не подозреваете?

– Говоря точнее, я за целых тысячу миль от всякого подозрения. Бедное невинное создание! Сохрани меня Бог подозревать ее.

– Ну, а как же теперь насчет ее тонких губ, дерзких глаз и нехорошего выражения лица? – издевался Саль ватор.

– Да, издали она мне показалась именно такой! Ну, а как взглянул поближе, – вижу, что выходит совсем другое: губки – преграциозные, глаза – гордые, а выражение лица – такое возвышенное, благородное!

Но видя, что Жюстен не намерен довольствоваться всем этим и хочет настаивать на первом мнении, которое он высказал о Сюзанне, еще не зная, что она – мадемуазель де Вальженез, Жакаль счел за лучшее вскочить в свою карету.

– Заходите, заходите ко мне, мосье Жюстен! – говорил он, захлопывая дверцу. – Лучше всего сегодня же вечером. Я, как только приеду, пущу в дело всех своих и надеюсь, что сообщу вам радостные вести!

– Теперь отправляйтесь домой, Жюстен, – сказал Сальватор, дружески пожимая руку несчастного учителя. – Я даю вам слово, что ровно через сутки сообщу вам все, чего вам следует опасаться и на что надеяться.

Увидя, что Жакаль заперся в карете, он подошел к ней и крикнул:

– Что же это вы делаете, мосье Жакаль? Вы меня привезли сюда, вы обязаны доставить и обратно! Кроме того, – прибавил он, усаживаясь рядом с сыщиком и снова запирая дверцу, – мне нужно еще поговорить с вами о Вальженезах.

– В Париж! – крикнул кучеру Жакаль, которому, очевидно, было бы приятнее ехать одному.

Лошади пошли крупной рысью.

Между тем Жюстен тихо брел домой пешком. Все происшедшее в это утро давило его какой-то нестерпимой тяжестью, и даже обещание Сальватора сулило мало надежды.

XI. Все ли равны перед законом?

Жакаль забился в один угол кареты, Сальватор уст роился в другом.

Лошади бежали быстро.

Несмотря на фразу, которую Сальватор сказал, садясь в карету, он не решился прерывать хода размышлений сыщика и только молча наблюдал за ним. Жакаль, поднимая глаза, каждый раз встречал его насмешливый, почти презрительный взгляд.

Наконец дошло до того, что всякий разговор стал казаться сыщику сноснее этого взгляда.

Он несколько раз поднял и опустил свои очки, не сколько раз понюхал табаку, откашлялся и заговорил первый.

– Вы, кажется, сказали, что хотите поговорить со мною о Вальженезах, милейший мосье Сальватор? – произнес он.

– Я хотел спросить вас, почтеннейший мосье Жа каль, что именно заставило вас так быстро изменить ваше мнение об этой девочке… Или, выражаясь точнее…

– Перестаньте! Мы здесь с глазу на глаз… Вы чело век умный, а не какой-то бешеный влюбленный…

– А кто вам это сказал?

– По крайней мере, вы влюблены не в эту похищенную героиню… Значит, у вас не было причины потерять голову, и вы в состоянии понять…

– Да, я все отлично и понял.

– Что же именно?

– То, что вы испугались, милейший мосье Жакаль.

– Да, да, каюсь, признаюсь! – проговорил сыщик, у которого хватало, по крайней мере, мужества признаться в своей слабости. – Верите ли, я до того струсил, что когда она назвала себя по имени, меня принялась тре пать лихорадка.

– А мне всегда думалось, мосье Жакаль, что первый параграф свода законов гласит: «Перед законом все люди равны».

– Видите ли, любезнейший мосье Сальватор, во всех кодексах и сводах этот параграф печатается с такой же основательностью, с какой короли пишут: «Мы, Карл, милостию Божиею, король Франции и Наварры». Людовик XVI тоже пользовался этой фразой, а ему перереза ли горло. Уж какая же милость Божия в том, что произошло на площади Революции 21-го января 1793 года в четыре часа пополудни?

– Отлично! И поэтому, когда вам пришлось обвинить девушку, которую вы уже заранее считали способной на всякое преступление, в соучастии в похищении другой девушки, вы струсили и вообразили себя удавленным в тюрьме, как Туссен Лувертюр или Пишегрю?

– Не шутите с этим, мосье Сальватор! Даю вам честное слово, что мне вспомнились оба этих человека…

– Значит, эти Вальженезы люди действительно очень могущественные?

– Еще бы! Прежде всего сам маркиз, который в большой милости у короля, потом кардинал, который состоит при папе, наконец, этот лейтенант…

– Который состоит, вероятно, при самом сатане? – подхватил Сальватор. – А! Теперь понимаю! Кроме того, не вяжется ли вся эта серия с каким-нибудь обществом?

Жакаль пристально посмотрел на Сальватора.

– Как же! Как же! Ведь маркиз один из покровителей Сент-Ашейль и еще в последнюю процессию он нес знамя. Не так ли?

Жакаль закивал головой.

– Как это странно! – продолжал Сальватор. – А я все думал, что иезуиты не больше как сонное видение «Конституционеля».

– О-о-о! – протянул Жакаль тоном человека, который хотел бы сказать: «О, какое вы бедное, наивное дитя!»

– Так что вы серьезно думаете, что схватиться с этими людьми было бы опасно? – спросил Сальватор.

– Знаете вы басню про горшок глиняный и горшок железный?

– Знаю.

– Ну, так вот и объясните ее себе.

– Но ведь глава фамилии умер лет шесть тому назад и не оставил детей, так что все состояние перешло к брату.

– Это значит, что он никогда не был женат, – пояснил Жакаль.

– Ах, да! Теперь припоминаю! Ведь там была еще какая-то история о незаконном сыне, которого нужно было или усыновить, или признать законным, но которому не сделали ни того, ни другого!..

Жакаль искоса взглянул на Сальватора.

– Да вы-то каким образом все это знаете? – спросил он.

– Эх, господи! – возразил комиссионер. – Да в на шем ремесле, как бы человек рассеян ни был, он все-таки даже поневоле узнает очень многое. Я, например, одно время носил письма одной дамы к некоему Конраду де Вальженезу, который жил тогда именно в том отеле, в котором живет теперь маркиз.

– Верно, верно! – подтвердил Жакаль.

– Да и вообще, кажется, это история весьма темная?

– Да, только не для всех, – возразил сыщик с видом глубочайшего самодовольства.

– А, понимаю! Только не для тех, кто сумел «найти женщину»? – подхватил Сальватор.

– Ну, на этот раз, в виде редкого исключения, женщины тут никакой не было.

– А что же там было? Вы сами понимаете, мосье Жакаль, что если знал человека молодым, красивым, здоровым и богатым, а он вдруг возьми да и исчезни, так поневоле хочется узнать, что с ним такое сталось.

– Это совершенно верно, тем более, что я могу сказать о нем почти что все.

– Ну, вот: «почти что»! Это так похоже на многоточие. Уж не ходили ли и вы в знаменитой процессии Сент-Ашейля?

– О! Черт возьми! Нет! Нет! – вскричал Жакаль. – Я сам боюсь иезуитов! Я им покровительствую и пользуюсь за это их взаимными услугами, подчас даже слушаюсь их, но любить их не люблю! Я вам сказал «почти что», потому что в нашем деле не всегда можно сказать все, что знаешь.

– А еще и потому, что не всегда знаешь все, что хотелось бы знать? – прибавил Сальватор со свойственной ему утонченной насмешкой.

– Ну, так слушайте же, – сказал Жакаль, поглядывая на своего собеседника через очки. – Я расскажу вам все, что знаю, а потом вы подскажете мне то, чего я не знаю.

– Хорошо! Идет!

– Идет! Глава фамилии де Вальженезов, маркиз Карл Эмануил де Вальженез, пэр Франции и владелец огромного состояния, которое наследовал от одного дяди с материнской стороны, никогда не хотел жениться, и это его пристрастие к холостой жизни все приписывали его привязанности к юноше-красавцу, которого звали сначала просто Конрадом, а потом постепенно привыкли называть и Конрадом де Вальженезом.

– А разве это не было его настоящей фамилией?

– Не совсем. Этот красавец юноша был плодом греха юности маркиза, который до того любил его, что даже, кажется, и видел только его глазами.

– Но если он любил его до такой степени, то как же он решился оставить все свое состояние брату, племяннику и племяннице, а его довести до такой нищеты, что он, говорят, умер чуть ли не с голоду?

– Вот это случилось именно потому, что отец любил его чересчур. Ведь вы, верно, знаете пословицу: «Крайность всегда вредна»?

– Да, мне тоже казалось, что несчастный маркиз, который умер, если не ошибаюсь, скоропостижно, любил этого молодого человека беспредельно, – сказал Сальватор.

На этот раз Жакаль оглядел его уже из-под очков.

– Он до того был к нему привязан, – продолжал он, – что эта привязанность и погубила юношу.

– Я не совсем вас понимаю.

– Это очень просто. Есть, видите ли, два способа усыновлять незаконных детей. Первый и простейший состоит в том, что, когда ребенка записывают в мэрии, отец объявляет себя его отцом, а если что-нибудь помешает ему сделать это в то время, то он может впоследствии подписать акт признания у нотариуса. Но при этом он уже не имеет права оставить ему свое имя и все состояние, а только имя и одну пятую часть своего имущества. Второй способ гораздо труднее. Человек должен дождаться, когда ему минет пятьдесят лет, и тогда только может совершить акт усыновления у нотариуса, а раньше этого возраста такое признание незаконного ребенка за конным воспрещается. Зато при этом вы можете оставить усыновленному не только ваше имя, но и все ваше со стояние. Маркиз де Вальженез предпочел этот второй способ и в тот день, когда ему минуло пятьдесят лет, позвал нотариуса. Они заперлись в кабинете, составили акт, но в ту самую минуту, когда маркиз взял перо, чтобы подписать документ, его разбил паралич.

– То есть когда именно: когда он брал перо, чтобы подписаться, или тогда, когда он подписался и хотел положить его на место? – спросил Сальватор.

На этот раз Жакаль совсем сдернул свои очки и посмотрел на него в упор.

– Черт возьми! – вскричал он. – Если вы знаете это, мосье Сальватор, то знаете больше, чем я и все остальные, потому что все дело именно в том – был или не был подписан этот документ. «Вот в чем весь вопрос», как сказал Гамлет. Что же касается самого маркиза, то он и прожил после первого удара еще целых три дня, но не мог сказать по этому поводу ни слова по той простой причине, что ни разу не приходил в сознание.

– Послушайте, мосье Жакаль, – сказал Сальватор. – Теперь мы здесь с глазу на глаз, и вас никто не услышит. Скажите мне по совести: что вы сами об этом думаете?

– Я думаю, что семейство было, может быть, не сколько сурово в отношении бедного мосье Конрада, – ответил Жакаль, видимо, избегая прямого ответа.

– Несколько сурово! – повторил Сальватор. – Вот достойный ответ! Если акт, как, по крайней мере, говорит нотариус, действительно подписан не был, то какое им было дело до незаконнорожденного мальчишки?

– Да, но ведь всем и каждому было известно, что этот юноша сын маркиза Эммануила, – заметил Жакаль.

– Совершенно верно! – подхватил Сальватор. – Но ведь, если бы они признали хотя бы это, им пришлось бы отдать ему одну пятую часть состояния маркиза, а это ни больше, ни меньше, как два миллиона. Следовательно, гораздо выгоднее было отрицать все, сделаться наследниками пэрства и миллионов, а незаконно рожденного выгнать. Они так и сделали: незаконнорожденного выгнали. Не правда ли, мосье Жакаль?

– А он, как кажется, сумел выйти от них с большим достоинством, – подхватил сыщик, – оставил им и своих лошадей, и экипажи, и банковые билеты, и унес, как рассказывают даже его враги, только две тысячи франков, которые накануне выиграл в экарте[5].

– Ну, не думаю, чтобы молодой человек, который привык жить так, как жил мосье Конрад, сумел долго просуществовать на какие-нибудь две тысячи! – заметил Сальватор.

– И очень на этот раз ошибаетесь! – возразил Жакаль. – Мы, охранители общественного спокойствия, всегда зорко следим за этими разорившимися сынками знатных фамилий и знаем точно, что с этими двумя тысячами франков он прожил целых пятнадцать месяцев, всячески пытаясь зарабатывать свой хлеб честным трудом. Человек он был прекрасно образованный и пробовал давать уроки английского и немецкого языков, музыки и рисования, но ему, бедняге, не повезло, занятий не оказалось нигде. Наконец, он убедился в том, что ему остается только два исхода – или поступить на содержание, или покончить с собой. Тогда он пошел к Лепажу, купил пистолет, который потом признал даже человек, продавший его ему, и решился разыграть последний акт комедии своей жизни. Он съездил в Тюильри, на Елисейские поля и в Булонский лес, чтобы проститься с прежними товарищами и любовницами, возвратился оттуда через улицу Сен-Оноре, зашел в церковь Сен-Рош, а оттуда отправился на улицу Бюффона, где нанимал довольно убогую комнатку…

– Ну, и очутившись в этой комнатке, что же он сделал? – спросил Сальватор.

– Да, разумеется, то же самое, что сделали Коломбо и Кармелита. Он написал длинное письмо, только не своим друзьям, потому что у него их не было или, по крайней мере, не стало с тех пор, как его выгнали из отеля на улице Бак, а полицейскому комиссару того участка. В этом письме он описывал все, что выстрадал за эти пятнадцать месяцев, чтобы остаться честным человеком, свою борьбу с нуждой, невозможность продолжать ее дальше и свою решимость размозжить себе череп. Окончив это письмо, он лег в постель, прочел несколько страниц из «Новой Элоизы» и прострелил себе голову.

– Клянусь честью, вы рассказываете так подробно, как настоящий очевидец, мосье Жакаль! – вскричал Сальватор.

– О, с моей стороны в этих подробностях нет ни малейшей заслуги! – ответил сыщик. – Самоубийства составляют мою специальность, и я же составлял и протокол о самоубийстве мосье Конрада.

– В самом деле?

– Да.

– Значит, вам и обязан этот несчастный молодой человек теми последними заботами, которые ему были оказаны в форме констатирования его смерти?

– Да это констатирование не представляло ни малейшего затруднения. Он выстрелил в себя в упор. Одну половину лица разнесло вдребезги, другую обожгло до неузнаваемости, так что и признали-то его, скорее, по письму, чем по лицу, которое распознать было уже невозможно.

– Вальженезам, вероятно, тоже дали знать об этой ужасной катастрофе?

– Я сам отвез к ним эту весть вместе с копией протокола.

– Ну, и что же? Ведь это должно было произвести на них чрезвычайно глубокое впечатление?

– Да, именно – чрезвычайно глубокое и радостное.

– Понятно! Ведь существование этого молодого человека должно было постоянно тревожить их.

– Они попросили меня позаботиться о похоронах и выдали мне пятьсот франков на издержки.

– О, какие благородные родственники! – заметил Сальватор.

– Кроме того, они пожелали, чтобы я принес им также и копию со свидетельства о похоронах и смерти.

– И надеюсь, что вы сделали и это, мосье Жакаль?

– Да, могу сказать, что сделал вполне добросовестно. Я сам проводил покойника до кладбища Пер-Лашез, велел при мне опустить гроб в могилу и положить над нею плиту с красивой надписью «Конрад», а потом поехал сказать маркизу, что он может быть спокоен до самого дня воскресения мертвых и увидится со своим племянником только в долине Иосафатовой.

– Так что, теперь вся семья в этой уверенности спит спокойно? – спросил Сальватор.

– Да чего же им теперь бояться?

– Это, конечно, так, но ведь случаются же на свете и вещи необыкновенные.

– А что же может, по-вашему, случиться?

– Однако, мы уже в Ба-Медоне! Будьте так добры, мосье Жакаль, прикажите остановиться.

Жакаль дернул за шнурок.

Кучер осадил лошадей.

Сальватор открыл дверцу и вышел.

– Извините, – сказал ему Жакаль, – но вы не ответили на мой последний вопрос.

– На какой же?

– Относительно того, что может случиться.

– Это о Конраде?

– Да.

– Может оказаться, например, что он вовсе не умер и, следовательно, не намерен ждать дня воскресения мертвых и свидания с маркизом де Вальженезом в доли не Иосафатовой… Однако, до свидания, мосье Жакаль!

Сальватор захлопнул дверцу, а сыщик сидел в карете, растерявшись настолько, что забыл, куда ему надобно ехать, так что комиссионер вынужден был сам крикнуть кучеру:

– На Иерусалимскую улицу!

XII. Собратья – враги

В то время как Жакаль, усердно набивая нос табаком, чтобы прояснить свои смешавшиеся мысли, несся к Парижу, Сальватор пошел к Жану Роберу, в дом умерших.

Это было именно в тот момент, когда Кармелита только что пришла в себя, а ни на минуту не покидавшие ее трое подруг решились приступить к трудному делу – рассказать ей все, что произошло.

Доминик всего за четверть часа перед тем уехал в Пеноель с телом Коломбо.

Людовик дал самые обстоятельные наставления относительно ухода за нею и собирался отправиться домой на улицу Нотр-Дам.

Жан Робер ожидал только Сальватора, чтобы вернуться в город вместе с ним.

У Людовика болела голова и от бессонной ночи, и дневных тревог, и он решился дойти до Парижа пешком.

Расстояние от Ба-Медона до улицы Сен-Оноре представляет, действительно, не более чем прогулку.

Медленно проходя по Ванвру, Людовик вдруг увидел возле одного дома человек пятьдесят мужчин, женщин и детей. Все они стояли на коленях и громко молили Бога, чтобы он, хотя бы чудом, даровал исцеление доб рому мосье Жерару, которого священник пошел уже причащать.

Зрелище было довольно редкое. Людовик подошел к самой огорченной из групп и спросил:

– О чем это вы плачете, друзья!

– Ах, сударь! Наш благодетель, отец родной умирает, – ответили ему.

Людовик вспомнил, что действительно приходили за Домиником звать его, чтобы он пришел исповедовать умирающего.

– Ах, да! – сказал он. – Это господин Жерар.

– Уж истинным другом всех несчастных был этот человек! – говорили в толпе.

– Что, он уже скончался?

– Нет еще. Только после того, как он поговорил с одним монахом, он так ослабел, что теперь священник из Медона его причащает.

При этих словах многие опять принялись рыдать.

Под маской скептицизма, которой обыкновенно прикрывался Людовик, в нем таилась женская чувствительность. Искренние слезы трогали его до глубины души.

– А сколько лет больному? – спросил он.

– Да не больше пятидесяти.

– Ведь это уж истинное наказание Божье за наши грехи, – сказал один из крестьян. – Этакий хороший человек умирает совсем молодым, а другие, злые, живут, точно им и веку нет.

– Это правда, – согласился Людовик. – В пятьдесят лет умирать еще рано; особенно, если человека все любят, как этого Жерара.

Несколько минут он стоял в раздумье.

– А можно будет взглянуть на вашего больного? – спросил он наконец.

– Да вы уж не доктор ли? – спросили и его вместо ответа.

– Да, доктор.

– Из Парижа?

Людовик невольно улыбнулся.

– Да, да, доктор из Парижа, – сказал он.

– Так идите к нему поскорее, сударь! – заторопил его один из крестьян.

– Вас послал к нам сам Бог! – вскричала одна из женщин.

Толпа в одно мгновение охватила его тесным кругом. Одни умоляли его, другие прямо толкали, так что он почти против собственной воли очутился в доме.

Оказалось, что огорченные поселяне стояли не только на улице перед домом, но и в вестибюле, и на лестнице, и во всех комнатах, вплоть до самой спальни больного. Повсюду было от них тесно. Но при словах: «Доктор из Парижа! Доктор из Парижа!» они расступались и пропускали Людовика.

Исповедь была окончена, умирающий причастился, и звон колокольчика известил об этом всех присутствующих.

Когда появился хор детей и священник со Святыми Дарами, Людовик преклонил колени вместе с поселянами. Вслед за тем он встал и очутился в комнате больного.

Жерар был не один. В головах его кровати стоял человек лет пятидесяти с седыми усами и с орденом Почетного легиона в петличке. Он с видимым интересом следил за изменениями в лице умирающего.

Людовик и кавалер Почетного легиона, очутившись лицом к лицу, вопросительно оглядели друг друга, как бы пытаясь отгадать, с кем предстоит иметь дело, но так как это оглядывание не привело ни к чему положительному, Людовик решился заговорить первым и со всей почтительностью, которая подобает молодому человеку, обращающемуся к старику, тихо спросил:

– Вы брат больного?

– Нет, – ответил человек с седыми усами, продолжая рассматривать Людовика, – я его доктор.

– А я имею честь быть вашим собратом, – сказал Людовик, кланяясь.

Человек с седыми усами нахмурился.

– Ну, настолько, насколько двадцатилетний юноша может быть собратом человека, который провел двадцать лет на полях битвы и пятнадцать у постелей больных, – заметил он.

– Извините, – сказал Людовик, – значит, я имею честь говорить с господином Пиллоу?

Доктор выпрямился.

– Кто сказал вам мое имя, милостивый государь? – спросил он.

– Я узнал его очень просто, – ответил Людовик, – и оно было окружено массой самых лестных отзывов. Случай привел меня к двум молодым людям, которые хотели покончить с собой в Ба-Медоне. Я тотчас же потребовал на помощь еще кого-нибудь из докторов. Мне назвали вас. Я послал за вами, но у вас ответили, что вы у господина Жерара.

– Ну, а ваши больные? – спросил военный доктор, несколько смягчаясь под влиянием вежливости Людовика.

– Мне удалось спасти только одного, а если бы вы были там, то очень может быть, что и другой остался бы в живых.

– А возвращаясь из Ба-Медона, вы услышали, что здесь есть больной и зашли сюда?

– Я никогда не позволил бы себе такой смелости, – возразил Людовик, – но бедняки, которые плачут здесь у дверей, втолкнули меня сюда почти насильно. Глубокое горе всегда радо ухватиться даже за самую ничтожную надежду, поэтому простите их, доктор, за это самоуправство, а вместе с ними простите и меня.

– Да мне нечего и некого прощать. Я очень рад вашему приходу, потому что один ум хорошо, а два – еще лучше! Жаль только, что в данном случае никто в мире уже не может помочь делу.

Он нагнулся, еще понизил голос и прибавил:

– Этот человек не выживет.

Как ни тихо были сказаны эти слова, больной как бы услыхал их и глухо застонал.

– Тише! – проговорил Людовик.

– Это почему?

– Потому, что слух сохраняется у умирающего чело века дольше всех остальных чувств, и больной слышал то, что вы сейчас сказали.

Пиллоу покачал головой с видом сомнения.

– Так, по-вашему, надежды нет? – спросил Людовик, пригибаясь к самому его уху.

– Через два часа он скончается, – ответил Пиллоу.

Людовик ухватил его за руку и указал на больного, который начал метаться на постели.

Военный врач тряхнул головой, точно хотел сказать:

– Он может делать все, что ему угодно, но умереть он все-таки должен.

– Сегодня утром я еще надеялся поддержать его хоть на одни сутки, – объяснил он, – но какой-то осел вбил ему в голову фантазию исповедоваться. По правде сказать, он нуждался в этом менее, чем кто-либо на свете. Я знаю его с самого его переселения в Ванвр и могу смело сказать, что этот человек самой возвышенной нравственности. Он пробыл целых три часа, запершись с каким-то монахом, и, вот полюбуйтесь, в каком положении он остался после его душеспасительной беседы! Ох, уж мне эти попы, монахи. Иезуиты! И подумать только, что это все возвратил нам тот самый император, которому мы обязаны столькими прекрасными вещами!

– А какой болезнью страдает господин Жерар? – спросил Людовик.

– Э, да самой обыкновенной! – ответил Пиллоу, пожимая плечами с таким видом, будто на свете и существовала всего только одна болезнь.

Людовик улыбнулся. По этому определению он узнал одного из сторонников Бруссе, который, однако, злоупотреблял воззрениями великого учителя.

Но ему тотчас же пришло в голову, что здесь вся жизнь человека зависит от того, что попала в руки невежды или фанатика, и улыбка исчезла с его лица. Он незаметно пожал плечами и оглядел старика с видом человека, который решился держаться настороже.

– Под словом болезнь «обыкновенная» вы, вероятно, разумеете гастрит? – спросил он.

– Да, разумеется! – согласился старый врач. – Здесь в этом не может быть ни малейшего сомнения. А лучше всего – осмотрите его сами.

Людовик подошел к кровати.

Больной лежал в полнейшем изнеможении. Дыхание было тяжко и шумно, грудь вздымалась мучительно высоко.

Людовик долго всматривался в его лицо.

Оно было мертвенно бледно, с желтоватым оттенком. Конечности были влажны и холодны, на лице и голове выступил холодный пот.

По одним только этим внешним признакам Людовик понял, что болезнь серьезная; но, тем не менее, не видел еще неизбежности смерти, на которой настаивал Пиллоу.

– Вы очень страдаете? – спросил он.

При этом вопросе, заданном незнакомым голосом, как бы сулившим надежду, Жерар открыл глаза и повернул голову.

Людовика поразила жизненная сила, проступающая в глазах умирающего и вовсе не соответствующая общему истощению всего остального тела. Белки глаз были желты, черты лица искажены, лицо мертвенно, но глаза или, вернее, зрачки были живы и ясны.

– Покажите-ка мне ваш язык, – сказал Людовик.

Жерар открыл рот и высунул язык. Он оказался обложенным бело-желтым налетом с прозеленью.

Теперь Людовик уже не сомневался в своем деле и невольно взглянул на старого врача, как бы говоря ему: «Разве же вы не видите, что это вовсе не гастрит?!»

Но тот в своей самоуверенности был так спокоен, что не обратил на этот взгляд ни малейшего внимания.

Людовик принялся осматривать грудь.

– Больно вам? – спросил он, слегка нажимая на нее.

– Нет, – ответил Жерар.

– Как? Даже когда я нажимаю довольно сильно?

– Мне тогда только легче дышится.

Людовик опять обернулся и снова взглянул на старика вопросительно-укоризненным взглядом.

Но тот по-прежнему не обратил на него внимания.

Людовик улыбнулся. Теперь он был уверен, что Жерара лечили совершенно не от той болезни, которой он страдал.

Он подошел к старику и спросил, как давно длится болезнь.

Пиллоу обстоятельно рассказал ему, как Жерар бросился в фонтан сада, чтобы спасти ребенка, какие последствия это для него имело, и затем очень охотно отвечал на все вопросы молодого человека.

– Ну, и что же? – спросил он шутливо, когда Людовик замолчал.

– Почтительнейше благодарю вас за сообщенные мне сведения! – ответил тот. – Теперь я знаю все, что мне было нужно.

– И что же именно вы знаете?

– Знаю, какой именно болезнью страдает этот боль ной.

– Да и узнать-то это было не трудно, потому что я с того и начал, что сказал вам это.

– Совершенно верно. Но дело в том, что взгляды наши на этот предмет расходятся.

– Что вы хотите этим сказать?

– Не найдете ли вы более удобным пройти со мною в соседнюю комнату. Мы можем утомить больного на шим разговором.

– Ах, нет, ради бога, не уходите! – взмолился Жерар, собрав все свои силы.

– Успокойтесь, друг мой, – проговорил Пиллоу, – я обещал вам, что не оставлю вас, и сдержу свое слово.

Доктора подошли к двери. Людовик отворил ее.

На пороге столкнулись с сиделкой.

– Через пять минут мы вернемся, – сказал ей Людовик, – а до тех пор, чего бы у вас ни просил боль ной, не давайте ему ничего.

Марианна взглянула на Пиллоу, как бы спрашивая, следует ли ей исполнять это приказание?

– Да, да, так и сделайте! – сказал старик. – Этот господин воображает, что спасет больного.

Он ожидал, что Людовик станет возражать ему, но тот, к величайшему его удивлению, не сказал ни слова, а только посторонился и пропустил его вперед с той почти тельностью, которую воспитанный юноша должен иметь к преклонным летам.

XIII. Людовик принимает всю ответственность на себя

Доктора остановились в прихожей.

Трудно было бы подыскать более живое и типичное олицетворение науки и рутины.

– Теперь потрудитесь мне сказать, мой юный друг, зачем вы привели меня сюда? – сказал Пиллоу.

– Прежде всего затем, чтобы не утомлять больного нашим разговором, – ответил Людовик.

– Цель весьма основательная, потому что он человек умирающий.

– Тем основательнее не говорить этого в его присутствии, если вы в этом уверены.

– Да вы, кажется, думаете, что люди нашего поколения – сплошь дрянные бабы, в то время как в вашем – одни молодцы?! – вскричал бывший главный хирург. – Я был помощником Ларрея, государь мой, и присутствовал при том, когда храброму Монтебелло отнимали обе ноги. Перед операцией доктора целых пять минут спорили между собою, следует ли сделать ампутацию или оставить его умереть так, не мучая понапрасну? И вы, может быть, воображаете, что они говорили все это тихонько, в тайне от больного? Ничуть не бывало, государь мой, – он сам толковал с ними, точно дело шло о ком-то совершенно постороннем. Я и до сих пор слышу, как он крикнул, точно подавал команду войску: «Вперед!» – «Да уж режьте, режьте, черт возьми!»

– Очень может быть, что на поле битвы, где докторам приходится иметь дело с двадцатью тысячами раненых одновременно, им действительно некогда принимать с ними те предосторожности, за которые вы удостоили наше поколение прозвища «бабье», – возразил Людовик, – но здесь мы ведь не на поле битвы, а господин Жерар вовсе не маршал Франции, каковым был храбрый Монтебелло. Напротив, этот человек глубоко потрясен своим положением. Мне даже кажется, что он ужасно боится смерти и что ужасы, которые наполняют его воображение, действуют на него разрушительнее самой болезни.

– Кстати, о болезни! Если не ошибаюсь, вы, кажется, сказали, что не согласны с моим взглядом? Что же вы о ней думаете?

– Что вы ошибаетесь, леча от гастрита.

– То есть, как это я – ошибаюсь?

– Ошибаетесь, предполагая, что г-н Жерар страдает гастритом.

– Да я этого вовсе не предполагаю, милостивый государь, а прямо утверждаю это!

– А я нахожу, что у него совершенно другая болезнь.

– Что же у него, по-вашему? Вы, вероятно, предполагаете…

– Я тоже не предполагаю, а утверждаю…

– Ну, хорошо: утверждаете, что у г-на Жерара…

– Не гастрит! Я имею честь уже в третий раз повторять вам это.

– Так что же у него, черт возьми, если не гастрит?

– Простая пневмония, – холодно сказал Людовик.

– Пневмония! Вы считаете это пневмонией?

– Разумеется! Ничем иным это и быть не может.

– Может быть, вы станете также утверждать, что можете и спасти его?

– Что касается этого, то утверждать я не могу, но надеяться осмеливаюсь.

– А нельзя ли узнать, какое это чудодейственное средство вы намерены ему прописать?

– С вашего позволения, почтеннейший коллега, я об этом еще подумаю.

– Это что же еще значит? Вы просите у меня позволения спасти моего старого друга?

– Я прошу позволения лечить вашего пациента.

– Даю вам это позволение сто, тысячу раз! Дай бог только, чтобы это к чему-нибудь привело. Но если хотите послушать моего совета, лучше не рассчитывайте на то, что он проживет дольше, чем до завтрашнего рассвета.

– В таком случае я все-таки рискну сделать невозможное, – сказал Людовик, не изменяя прежнему тону почтительной вежливости.

Старик не понял деликатности молодого врача и принял его слова за признак нерешительности и сомнения.

– Вы выразились совершенно верно, – сказал он, – это дело невозможное.

– Теперь позвольте спросить, чем вы пользовали его до сих пор, почтеннейший коллега? – продолжал Людовик.

– Я сделал ему два кровопускания, поставил пиявки на желудок и посадил его на строжайшую диету.

По лицу Людовика скользнула улыбка, но вызвана она была, скорее, состраданием к больному, чем насмешкой над сильно распространенной тогда модой на пиявки и диету.

Доктора еще продолжали свое совещание, когда несколько человек поселян, с нетерпением ожидавших свершения чуда над своим благодетелем, вошли в прихожую.

– Ну, что? Лучше ему? – спрашивали они, перебивая друг друга.

Старый хирург так привык, что его осыпали подобными вопросами каждый раз, когда он выходил от Жерара, что подумал – и теперь они обращены к нему.

Но, увы! Если переменчива волна, то женщина еще переменчивее ее! Но в мире есть нечто, еще переменчивее и волны, и женщины – это толпа.

Так и теперь один из поселян, наиболее энергично настаивавших на том, чтобы Людовик шел к больному, на ответ старого доктора: «Мы сделаем все, что возможно сделать!» грубо крикнул ему:

– Да мы не у вас и спрашиваем!

Несомненно, что почтенный помощник знаменитого Ларрея, присутствовавший при том, как отрезали ноги храброму Монтебелло, сделал тоже несколько горьких умозаключений по поводу непостоянства толпы, но, к сожалению, он прибавил к ним искреннее пожелание, чтобы исполненная самомнения наука молодого доктора потерпела поражение и чтобы им обоим пришлось делить то презрение поселян, которое падало теперь на него одного.

Другой крестьянин обратился прямо к Людовику.

– Ну, что? – спросил он. – Как вы его нашли? Очень плохо?

– Нет никакой надежды? – спросил другой.

– Друзья, – ответил им Людовик, – пока больной еще не умер, всегда следует надеяться, если не на доктора, то на силы природы. Господин Жерар, слава богу, еще жив.

Толпа загудела одобрительными восклицаниями.

– Значит, вы спасете его? – спрашивало голосов двадцать.

– Я употреблю на это все мои усилия, – отвечал Людовик.

– Ах, спасите, спасите его! – кричали ему со всех сторон.

При этих криках Марианна приотворила дверь спальни.

– Что там такое? Что за шум? – спросил у нее больной с усилием. – Неужели нельзя дать мне хоть умереть спокойно?

– Да вы вовсе и не умрете, – ответила сиделка.

– Как не умру? – оживляясь, спросил больной.

В потухавших глазах его сверкнул луч надежды.

– Да так уж, не умрете. Молодой доктор, который недавно пришел, сказал мужикам, что, может быть, спасет вас.

– А! «Может быть!» – простонал Жерар, снова падая на подушки. – Но, во всяком случае, Марианна, умоли его, чтобы он не уходил! Пусть останется здесь, ради самого Бога.

Это усилие снова окончательно истощило его. Он остался лежать совершенно неподвижно, и единственным признаком, что он еще жив, было неровное колыхание его груди да со свистом вылетавшее из нее дыхание.

– Господа! – крикнула Марианна. – Хозяину худо! Он, кажется, кончается!

Людовик стремительно вошел в спальню и пощупал пульс больного.

– Это пустяки, – проговорил он, – простой обморок вследствие непосильного напряжения! Мужайтесь, не падайте духом, господин Жерар.

Больной тяжело вздохнул.

Марианна, стоя у дверей, всеми силами старалась не впустить толпу в спальню.

– Надеюсь, вы не ограничитесь только тем, что скажете больному: «Мужайтесь, не падайте духом», – заметил старый хирург. – Ведь пропишете же вы ему что-нибудь.

– Дайте мне бумаги, чернила и перо, – сказал Людовик, обращаясь к сиделке, – я выпишу рецепт.

Все бросились разыскивать вещи, которые он спрашивал.

Больной, у которого слова «может быть» снова отняли всякую надежду, беспомощно метался по кровати и своими просительно сжатыми руками лучше, чем всякими речами, выражал мольбу:

«Ради самого Бога, дайте мне умереть спокойно!»

Но никто уже не думал о той мучительной кончине, которую мог причинить ему весь этот шум, так всем хотелось, чтобы он остался жить.

Людовику добыли все, что ему было нужно, и он начал разыскивать место, где бы можно было написать несколько слов; но все столы оказались заставлены всевозможными банками, склянками, блюдцами и флаконами.

Крестьяне, заметив растерянность доктора, наперебой предлагали ему кто свою спину, кто колени.

Наконец Людовик наткнулся на одну более других подходящую спину, употребил ее вместо стола и написал рецепт.

– Пошлите это сейчас же в аптеку, – сказал он сиделке.

Не успел он договорить эти слова, как рецепт вырвали у него из рук, и между крестьянами поднялась возня, так как каждый хотел быть полезен своему умирающему благодетелю.

Наконец, драгоценный лоскуток бумаги очутился в руках какого-то хромого, который, усиленно ковыляя, со всех ног понесся в аптеку.

– Послушайте, матушка, – сказал Людовик сиделке, – сейчас вам принесут микстуру. Давайте ее господину Жерару через каждые полчаса по половине ложки. Слышите? Не чаще, чем через полчаса и не больше, чем я сказал.

– Хорошо-с! Через каждый полчаса по половине ложки?

– Да, да, верно!.. А мне необходимо отправиться в Париж!

Больной вздохнул так тяжело и горько, точно в эту минуту расставался с последней надеждой на жизнь.

Людовик услышал этот вздох и понял, что за ним таилась страстная, отчаянная мольба о спасении.

– Съездить в Париж мне необходимо, но часа через три я вернусь узнать, какое действие произвела микстура, – сказал он.

– И вы уверены, что она его спасет? – проворчал старый хирург.

– Сказать, что я в этом уверен, значило бы выразиться слишком смело, почтенный коллега. Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, что человек никогда не смеет быть в чем-нибудь уверен, но…

Людовик еще раз взглянул на больного.

– Но я надеюсь, – закончил он.

Это слово вызвало новый одобрительный ропот в толпе.

В это же время больной снова приподнялся на своей постели.

– Через три часа? – переспросил он. – Хорошо. Толь ко постарайтесь не опоздать!

– Обещаю вам, что не опоздаю.

– Благодарю вас. Я стану считать каждую минуту до вашего прихода, – сказал больной, отирая со лба холодный пот, который со стороны каждый признал бы за предсмертный.

Людовик вышел вместе со старым хирургом, пропустил его в дверях впереди и вообще оказывал ему перед толпою все знаки глубочайшего уважения.

Он направился прямо к Парижу, отыскивая фиакр, кабриолет, карету, словом, какой бы то ни было экипаж, который мог бы доставить его на место скорее, чем его усталые ноги.

Старый хирург шел рядом с ним, и его душа кипела жаждой мести, а зубы были крепко сжаты.

Людовику казалось неуместным заговорить первому, хотя бы даже для того, чтобы проститься.

Это тягостное молчание двух собратьев по профессии прервал хромой, спешно ковылявший из аптеки.

Он остановился перед докторами и, подавая Людовику склянку, спросил:

– Это, господин доктор?

– Да, да, это самое, – ответил тот, встряхивая бутылку и разглядывая ее на свет. – Скажи, пожалуйста, сиделке, чтобы она непременно делала именно так, как я ей сказал.

Эта встреча послужила Пиллоу предлогом для начала разговора.

– Может быть, вы думаете, милейший коллега, что я не знаю, что именно заключается в этой склянке? – спросил он.

– Разве я имею право думать о вас что-нибудь подобное? – возразил Людовик.

– Ведь это слабительное?

– Совершенно верно.

– Еще бы! Что же, кроме слабительного, можно дать в случае, который вы предполагаете.

– Послушайте, почтеннейший коллега, – сказал Людовик, – я настолько уважаю вашу опытность, что, право, хотел бы ошибиться, если бы с моей стороны это не значило желать смерти больному.

Говоря это, он оглядывался во все стороны, но не видя никакого экипажа, свернул на проселочную тропинку поперек поля, которая должна была, по-видимому, скорее довести его до города.

Между тем, старика так интересовало действие про писанной микстуры, что он тотчас же после ухода Людовика возвратился в дом Жерара и уселся у его изголовья, хотя больной и смотрел на его появление не без ужаса.

Такая поспешность со стороны доктора весьма изумила крестьян, продолжавших толпиться в доме и у подъезда; но еще больше удивила она сиделку, которая знала, что, если посылали за доктором Пиллоу, то ждать его приходилось очень долго, а теперь вдруг он явился сам, без всякого приглашения и притом почти вслед за тем, как вышел из дома больного. Тем не менее, старик не дал себе труда объяснить ей основных причин своего появления.

Он попытался было расспрашивать Жерара о самочувствии, но тот из недоверия или по действительной слабости отказался отвечать ему.

За неимением лучшего, старик обратился к сиделке.

– Ну, что Марианна, – спросил он, – как идут дела?

– Ах, очень плохо, господин доктор, – ответила та.

– Давали вы ему эту удивительную микстуру?

– Давала.

– Ну, и что же? Как она действовала?

– Плохо! Очень плохо, господин доктор!

– Ну, а все-таки, как же именно?

– Рвало его, господин доктор.

– А! Я так и знал! Ну, да, к счастью, я за это не отвечаю, и если он умрет, то отправил его на тот свет не я.

– Это так, господин доктор, да ведь к смерти-то приговорили его все-таки вы.

– Ну, разумеется, я, черт возьми! Без этого уж нельзя! А то ведь вдруг больной взял бы да и умер! Тогда вы же пришли бы к доктору и сказали: «Вот он и умер, а вы об этом никого и не предупредили!» Ведь от этого могла бы пострадать честь медицины!

– И так бывает, – согласилась Марианна, – но если бы больной выздоровел, то честь медицины выиграла бы еще больше.

В таких медико-философских рассуждениях доктора и сиделки прошло около получаса.

Вскоре приехал Людовик.

Он вошел именно в тот момент, когда доктор Пиллоу, вероятно, на том основании, что наука не щадит даже собственных детей, глядя на Жерара, которого только что вырвало, жалобно приговаривал:

– Ах, погиб он, погиб!

Людовик услышал это причитание, но, не обращая на него внимания, прямо подошел к больному, внимательно посмотрел на него и пощупал его пульс.

После минуты наблюдения, – минуты, которую тяжело пережили и его честное сердце, и старый эгоист-хирург, – он поднял голову.

Пиллоу и сиделка не спускали с него глаз и тотчас же заметили, что на лице его выражается полнейшее удовлетворение.

– Все идет отлично! – проговорил он.

– Как это – отлично? – с удивлением переспросил Пиллоу.

– Ну да, пульс усилился.

– А! И вы заключаете из этого, что ему лучше?

– Разумеется.

– Но, странный вы молодой человек, – ведь его вырвало!

– Вырвало? – переспросил Людовик, взглядывая на Марианну.

– Понимаете вы теперь, что он погиб?

– Напротив, – спокойно возразил Людовик, – из этого я только больше убеждаюсь в том, что он спасен.

– И вы беретесь отвечать за жизнь моего лучшего друга? – вскричал старый Пиллоу.

– Ручаюсь за нее моей собственной головой, – ответил Людовик.

Старик схватил шляпу и вышел с выражением лица математика, которого принялись убеждать, что дважды два пять, а не четыре.

Людовик написал другой рецепт и отдал сиделке.

– Вот что, матушка, – сказал он. – Вы слышали, что я взял на себя ответственность и, вероятно, знаете, что это значит на нашем докторском языке. Ну, так постарайтесь же, чтобы все мои распоряжения исполнялись в точности, и тогда господин Жерар будет спасен.

Умирающий радостно вскрикнул, схватил руку молодого человека и, прежде, чем тот успел отдернуть ее, прильнул к ней губами.

Но почти вслед за тем лицо его исказилось выражением нестерпимого ужаса.

– А монах-то, монах! – прошептал он, точно подкошенный, падая на подушки.

XIV. Человек с фальшивым носом

Людовик и Петрюс расстались у дверей убогого трактира. Людовик отправился в Медон проводить Шант-Лиля, а Петрюс пошел на свой сеанс.

Но прежде, чем повести рассказ о приключениях молодого художника, необходимо поближе взглянуть на его собственную личность.

По наружности это был красавец, поражающий при родным изяществом фигуры и движений, которое ста вило его в ряд с утонченнейшими аристократами. Но он так ненавидел всех этих сынков знатных родов, которых прозвали так, вероятно, в отличие от тех людей, которые представляют собой лишь сынов собственной деятельности, что стыдился даже своего внешнего сходства с ними и тщательно скрывал его.

Он одевался неряшливо, чтобы скрыть красоту своего стана, бравировал всякими пороками, чтобы замаскировать свои природные достоинства. Жан Робер сказал ему в день или, вернее, в ночь знакомства совершенно вер но: он прикидывался скептиком, кутилой и развратником, чтобы скрыть от окружающих, насколько он был наивен.

В сущности же, это было юное, честное, невинное и увлекающееся сердце двадцатипятилетнего юноши-артиста.

Тем не менее, мысль о маскараде и об ужине принадлежала именно ему.

Утром этого дня он спокойно вышел из дому, а около двенадцати часов вернулся очень озабоченным.

Жан Робер обещал прочесть ему в этот же день пер вый акт своей новой трагедии, но он мысленно послал его весьма далеко. Людовик хотел заняться его несколько запущенным здоровьем, но он послал его еще дальше, чем Жана Робера.

Вообще, он был так расстроен и странен, что друзья скоро заметили это; но когда они стали его расспрашивать, он смело глянул им в глаза и проговорил:

– Я – расстроен и грустен? Да, вы, кажется, оба с ума сошли!

Молодые люди попробовали было настаивать, чтобы он признался, что с ним; но каждый раз, как они заводили об этом разговор, он под каким-нибудь предлогом уходил в самый дальний угол своей мастерской.

Наконец они довели его своими расспросами до того, что он рассердился и объявил, если они станут приставать к нему еще, то он выскочит в окно, чтобы посмотреть, погонятся ли они за ним и тогда.

Людовик предположил, что у него припадок белой горячки и ему следует пустить кровь. Петрюс вспылил окончательно, отпер окно и предупредил, что при первом их слове исполнит свою угрозу.

При этих словах он как истинный бретонец из Сен-Мало, привыкший лазать по совершенно отвесным стенам и самым узким карнизам, так перегнулся через оконную раму, что друзья невольно вскрикнули.

Петрюс громко расхохотался, что еще более удивило Людовика и встревожило Жана Робера.

– Да что с тобой? – спросили они в один голос.

– А то, что я вижу перед собой самую лучшую модель для карикатуры Шарле или для героя романа Поля де Кока, какую только можно встретить в такой бешеный день, как вторник Масленицы.

– Это где же?

– Да вот посмотрите. Я ведь не эгоистичен.

Людовик и Петрюс вместе выглянули в окно.

Вход в мастерскую художника был с улицы Уэст; но окна ее выходили на эспланаду[6] Обсерватории, и там по аллее Обсерватории расхаживал странный субъект, которого Петрюс предназначал для карандаша Шарле или для пера Поля де Кока.

То был человек, скорее, маленького, чем высокого роста, скорее, толстый, чем худощавый, одетый в черное и с тросточкой в руках. Он уныло брел по аллее.

Сзади он представлял из себя почти круглую фигурку, в которой, впрочем, не было ничего необыкновенного.

– Да что же ты находишь в нем такого смешного? – спросил Жан Робер.

– Человек как человек, – заметил Людовик, – только, кажется, с невралгией правой ноги.

– Ну, вот и ошибаешься, – он вовсе не человек как человек, а представляет из себя нечто особенное! – вскричал Петрюс. – И в доказательство этого признаюсь тебе, что мне хотелось бы быть таким, как он.

– Так скажи, в чем именно ты ему завидуешь? – проговорил Жан Робер. – Если это нечто такое, что можно купить, я побегу к нему, мы сторгуемся, дело будет в шляпе.

– В чем я ему завидую? Во-первых, он один, и у него не висят на шее двое друзей, которые меня изводят; во-вторых, мне скучно, а он забавляется.

– Напротив, он повесил нос, как висельник! – воз разил Людовик.

– Этот-то забавляется? – спросил Жан Робер.

– Да, в лучшем виде!

– Ну, с виду на то не похоже! – сказал Людовик.

– А я утверждаю, что в душе этот человек хохочет во все горло! Хотите, я сейчас докажу вам это?

– Хорошо, смотрите, что будет, – сказал Петрюс.

Он приложил руки к губам в виде трубы и громко крикнул:

– Эй, послушайте! Господин, который гуляет по аллее!

Маленький человек в черном был в аллее один, понял, что этот окрик мог относиться только к нему, и оглянулся.

Писатель и доктор расхохотались тем же гомерическим смехом, которым за минуту до этого удивил их Петрюс.

Гуляющий оказался человеком лет пятидесяти с огромным картонным носом посреди лица.

– Что вам угодно, сударь? – спросил он.

– Ничего, государь мой, решительно ничего! – ответил Петрюс. – Мы уже видели все, что нам было нужно.

Он обернулся к друзьям.

– Признаюсь, если смотреть на него сзади, он кажется очень серьезным, а если взглянуть спереди, оказывается очень забавным, – сказал Жан Робер.

– Я предложу академии решить, какой болезнью страдает человек, который расхаживает в черных брюках, в черном сюртуке, в круглой шляпе и с накладным носом? – объявил Людовик.

– И что же? Ты, вероятно, назначишь за это приличную премию? – презрительно спросил Петрюс.

– Подожди, – сказал Жан Робер, – сегодня Петрюс в ударе и легко разгадает, он тебе это и даром скажет.

– Сомневаюсь! – возразил Людовик.

– А может быть, он видит в нем что-нибудь и по больше одного фальшивого носа.

– Но что же из этого, если он увидит на нем еще и фальшивый тупей[7]?

– О боже! К чему повел Колумба вид надутого ветром паруса? К чему повело Ньютона упавшее яблоко? К чему повел Франклина удар молнии в летучую змею? – вскричал Петрюс с напускным энтузиазмом, что составляло одно из выражений комизма в ту эпоху. – Все это повело людей к открытию правды!

– Послушай, – сказал Жан Робер, – один философ, которого я, к сожалению, не знаю, сказал, что если человек откроет какую-нибудь истину и сохранит ее толь ко для себя, то это значит, он дурной гражданин. Ну, так поведай же нам скорее истину, которую ты открыл, Петрюс.

Петрюс был именно в одном из тех припадков нервного возбуждения, когда возможность говорить приносит облегчение.

– Хорошо, жалкие слепцы! – сказал он. – Знайте же, что под накладным носом этого человека я вижу всю его жизнь.

– Прекрасно! Продолжай, продолжай! – подхватил Людовик.

– И эту историю я расскажу вам.

– Тише! Слушайте, слушайте! – вскричал Жан Робер на манер английского парламентера.

– У этого человека есть жена, которая для него нестерпима и жизнь ведет такую же нестерпимую. Доброжелательные соседи сообщили ему, что его дети родились не от него. На этом основании привратник дома, в котором он живет, смотрит на него насмешливо, когда он выходит, и печально, когда он возвращается. У него есть всего один-единственный друг и именно тот, которого обвиняют в непримиримой вражде к нему. Эта клевета основана или, если хотите, она ни на чем не основана. Он все это знает и имеет доказательства. Но, тем не менее, он продолжает пожимать руку своего друга, – или врага, если хотите, – играет с ним каждый вечер в домино, приглашает его раз в неделю обедать, пору чает ему провожать свою жену на первые представления, называет его: «Мой милейший, мой дорогой, мой любезнейший» – и вообще употребляет самые нежные слова, а в сущности ненавидит, проклинает его, готов бы был съесть его сердце, как Габриэль де Вержи съела сердце своего любовника Рауля. Но к чему же разыгрывает он эту комедию? К чему поощряет жену и ее поклонника? Он делает это потому, что он мудрец и желает в своем доме спокойствия, которого ему не видать бы как своих ушей, если бы он не закрывал глаз и открыл рот. Он мудр, как Сократ, и вообще тихий, благонамеренный гражданин.

– Но есть же у него, по всей вероятности, и какие-нибудь радости? – спросил Жан Робер, стараясь под держать юмористическое воодушевление друга. – Ведь нашел же он среди мрачной Сахары своего супружества какой-нибудь оазис, какой-нибудь чистый источник, к которому ходит освежаться и набираться новых сил для того, чтобы брести дальше по горячему песку супружеской пустыни?

– О, да, разумеется! – ответил Петрюс. – Ведь человек не может быть ни совершенно счастлив, ни совсем уже несчастлив. Ведь и в каждой тени есть проблески света, как в порывах ветра Рейсдаля и в бурях Жозефа Верне. Да, и у этого человека, как и у всех смертных, есть свои тайные радости. И можете вы угадать, в чем они состоят? Нет и тысячу раз нет. Но я скажу вам это. Невыразимое наслаждение этого человека, о котором он тайно мечтает в продолжение целых трехсот шестидесяти черных дней, состоит в том, чтобы надеть в масленичный вторник накладной нос. Пользуясь правами обычая, он идет по своему кварталу с уверенностью, что его никто не узнает, и оскорбляет злых соседей, которые оскорбляли его самого. Он верит в свою неузнаваемость особенно смело с тех пор, как наткнулся в прошлом году на свою жену, которая ехала в карете с любовником. Они видели его, но не поспешили даже опустить штору. Этот человек не уступит своих вторников за двадцать тысяч, – в эти дни он царь Парижа, который ходит по своему городу инкогнито, и сегодня вечером, когда он вернется домой, а жена станет расспрашивать его, как он про вел день, он ничего ей не скажет, а только взглянет на нее с состраданием, думая о тех удовольствиях, которые он испытывал в течение шести или семи часов. Итак, уважайте этого человека, – продолжал Петрюс, – уважайте его и завидуйте ему, потому что он веселится и забавляется, тогда как вы даже в дни общего веселья похожи: Людовик – на доктора, который только что отравил Веселость, а ты, Жан Робер, на могильщика, который только что отвез ее на кладбище Пер-Лашез.

– Если ты так ему завидуешь, так за чем же дело стало, – заведи себе тоже фальшивый нос, – предложил Людовик. – Ты ведь можешь точно так же, как и он, интриговать прохожих и уверять всех соседей по кварталу, что их жены обманывают.

– Не подбивай меня на это, Людовик.

– Не уговаривай безумного проявлять свое безумие, – сказал Жан Робер.

– Говорят, что безумие – мать разума, – наставительно произнес Петрюс, – а это доказывается тем, что человек, бывший безумцем в молодости, становится мудрецом в старости, и, наоборот, люди, благоразумные в молодости, становятся безумцами в старости. Так что имейте в виду, что ожидает вас обоих. Вы стоите, сами того не подозревая, на пути к разврату, к которому поведет вас ваша теперешняя мудрость. Не так поступали отцы наши – в молодости они были молоды и стары в летах преклонных. Они не считали недостойным себя справлять все праздники вообще, а масленичный втор ник в особенности. Но вы, двадцатипятилетние старцы, разыгрывающие Манфредов и Вертеров, вы презираете невинные удовольствия предков. В дни карнавала вы не пойдете на улицу! Напротив, вы бежите, запираетесь у меня, который – черт возьми! – еще скучнее, мрачнее и кислее вас самих!

– Браво, Петрюс! – вскричал Людовик. – Клянусь честью, ты переубедил меня, и в доказательство этого и я намерен сделать тебе другое предложение.

– А именно?

– Оденемся все трое в эти костюмы шутов и пойдем в таком одеянии шататься по самым скверным местам Парижа.

– Согласен! – сказал Петрюс. – Мне необходимо развлечься. А ты, Жан Робер, с нами?

– Невозможно! Я обедаю на улице Сент-Аполен, а вечер должен провести в одном семейном доме. Следовательно, прошу меня уволить.

– Хорошо, но с одним условием.

– С каким это?

– Только сделай милость, не отказывайся и не ломайся.

– Даю слово вести себя, как в играх, – сделаю все, что мне придется делать.

– Видите ли, мне очень интересно знать, ошибся ли Петрюс относительно человека с фальшивым носом. Ты должен подойти к нему и спросить: «Как вас зовут? Кто вы? Чего вы ищете?» А мы станем ждать тебя здесь.

– Хорошо, – сказал Жан Робер.

Он взял шляпу и вышел. Минут десять спустя он вернулся.

– Ловко я попался, нечего сказать! – вскричал он.

– А что? Он тебе ничего не ответил?

– Напротив! Он сказал мне, что зовут его Жибасье, что он бежал с каторги и что теперь ожидает одного господина, который должен ему дать тысячу экю за одно дельце, которое он устроил сегодня ночью.

Все трое громко расхохотались.

– Ну, вот видишь, – сказал Людовик Петрюсу, – это совсем не то, что ты говоришь.

– Это из чего ты заключаешь?

– У буржуа не хватило бы остроумия на такой ответ.

Они оделись и вышли на улицу, расхваливая находчивость человека с фальшивым носом.

Результатом этого предложения Петрюса и были все приключения, составляющие начало нашего рассказа.

XV. Ван Дейк с улицы Уэст

Кроме поразительной красоты и изящества, наружность Петрюса имела еще одну особенность, которая сразу делала его человеком, заметным в толпе. Особенность эту составляло чрезвычайное сходство с Ван Дейком… При взгляде на него невольно приходил в голову вопрос, какова женщина, перед которой преклонится этот баловень природы, а в воображении возникал прелестный образ маркизы Бриньольской, прославленной столькими портретами работы гениального фламандца.

Но Петрюс довольно долго сохранял свободу своего сердца, которое имело право быть требовательным в выборе своего божества. Один случай, однако, неожиданно решил это дело.

Однажды, возвращаясь домой по довольно пустынной улице Уэст, на которой была и его мастерская, Петрюс увидел, что перед дверью дома, в котором он жил, остановилась роскошная карета. Она пронеслась мимо него с быстротою вихря, но гербы на ее дверцах были сделаны так четко и ярко и таких размеров, что он все-таки успел рассмотреть их. То была голова мавра в настоящую величину, над нею княжеская корона и девиз: «Adsit fortior!» (Пусть явится кто-нибудь более храбрый).

Когда карета остановилась, сидевший на козлах лакей в синей с серебром ливрее соскочил на землю, от крыл дверцу, и из нее вышла молодая женщина поразительно изящной и аристократичной наружности.

Вслед за нею, тяжело опираясь на руку лакея, появилась старуха лет шести-десяти.

Девушка остановилась, закинула голову назад и, по-видимому, не найдя того, чего искала, обернулась к кучеру и спросила:

– Уверены ли вы, что это № 92?

– Точно так, ваше сиятельство, – ответил тот.

Дом Петрюса был под № 92.

Увидев, что дамы вошли, художник перешел улицу и, входя в дом, слышал, как младшая из них спрашивала у привратницы:

– Здесь живет мосье Петрюс Гербель?

Гербель была фамилия Петрюса.

Консьержка была буквально ослеплена великолепием обеих дам и роскошью мехов, в которые они были за кутаны.

– Точно так, сударыня, – ответила она, почтительно приседая, – только теперь их дома нет.

– В какое же время можно его застать? – продол жала девушка.

– Утром-с, часов до двенадцати, а то и до часу, – сказала консьержка. – Да, впрочем, вот они и сами, – прибавила она, увидев художника, который был на целую голову выше обеих посетительниц.

Они обернулись, а Петрюс снял шляпу и почтительно раскланялся.

– Вы господин Петрюс Гербель? – спросила старшая довольно дерзко.

– Я, – холодно ответил художник.

– Мы хотим заказать портрет, – продолжала старуха тем же тоном, – возьметесь вы его сделать?

– Это мое ремесло, сударыня, – ответил Петрюс чрезвычайно вежливо, но еще холоднее прежнего.

– Хорошо. Так когда же вы думаете начать? Долго это будет? Много сеансов вам нужно? Говорите скорее: мы совсем замерзли.

Молодая девушка, которая все время не говорила ни слова, заметила резкость тона старухи и сдержанность Петрюса. Она подошла к нему и спросила:

– Скажите, пожалуйста, портрет, который был на последней выставке под № 309, вашей работы?

– Да, моей, сударыня, – ответил Петрюс, смущаясь и от ее красоты, и от мягкости голоса, которым был задан вопрос.

– Если не ошибаюсь, то был ваш собственный портрет? – продолжала она.

– Совершенно верно, – сказал художник, краснея.

– Мне хотелось бы иметь мой портрет в таком же роде: мне чрезвычайно понравились в нем сочетания цветов. У меня уже есть около десяти моих портретов. Их делали по заказу мамы или тети, но я недовольна ни одним из них. Не согласитесь ли вы попробовать угодить такой капризной особе, как я? – прибавила она улыбаясь.

– Постараюсь и даже сочту это для себя за великую честь.

– За честь? – вмешалась старуха. – Почему же это может составить для вас честь?

– Потому, что портрет особы такой красоты и такого положения, как мадемуазель Ламот Гудан, достоин сделать только знаменитый художник.

– Ах, так вы знаете, кто мы? – проворчала старуха.

– По крайней мере, знаю фамилию мадемуазель, – ответил Петрюс.

– Я ведь уже сказала вам, что я капризна и требовательна, но забыла прибавить, что я, кроме того, еще и любопытна.

Петрюс поклонился с видом человека, вполне готового удовлетворить это любопытство.

– Скажите, как вы узнали, кто я такая? – продол жала девушка.

– По дверцам вашей кареты.

– Ах, по нашему гербу? Разве вы знаток геральдики?

– Ведь мне приходится иметь с нею дело почти ежедневно. А какой же исторический живописец может не знать, что после взятия Константинополя и вплоть до Берг-оп-Зоома Ламот Гуданы были на всех полях битв и нигде не нашли того, кого вызывают своим девизом.

Этот так прямо высказанный дифирамб ее красоте и происхождению заставил девушку вспыхнуть.

Тщеславие старухи было тоже польщено, и она взглянула на художника весьма милостиво.

– В таком случае, – сказала она с любезностью, которой почти нельзя было ожидать при ее высокомерии, – теперь нам остается только назначить час и дать вам наш адрес.

– Час соблаговолите избрать сами, – ответил Петрюс с той вежливостью и предупредительностью, к какой его обязывала перемена в ее тоне, – а что касается адреса княжны Ламот Гудан, то каждый знает, что ее дворец стоит на улице Плюме напротив отеля Монтморен и рядом с отелем графа Абриаля.

– Хорошо, значит, завтра в двенадцать часов, – проговорила девушка и снова покраснела.

– Завтра в двенадцать часов я буду к вашим услугам, – ответил Петрюс с низким поклоном.

Дамы уселись в карету и уехали, а Петрюс пошел в мастерскую.

От природы он был человек безукоризненно честный, но это нисколько не помешало ему солгать девице Ламот Гудан самым наглым образом.

Он сказал, что никто не может не знать адрес дворца Ламот Гуданов, а, между тем, сам совершенно не знал этого всего два месяца тому назад.

Мало кто из парижан, за исключением обитателей предместий Сен-Жака и Сен-Жермена, знает ту часть бульвара, которая идет от Гренельской заставы до вокзала и, таким образом, тянется по левому берегу Сены к югу. Это пространство засажено четырьмя рядами деревьев и устлано дерном, и для человека, желающего предаться одиноким размышлениям или вдвоем побродить по тенистым аллеям, оно представляет самый подходящий уголок.

Некоторые женщины, не любящие показываться на публичных гуляньях и выходящие из своего затворни чества только в церковь, были прельщены этим уединением и приходили сюда летними вечерами подышать чистым воздухом, и перед юношами, забирающимися сюда с книгами, как бесплотные тени, проносились пре лестные фигуры знатных обитательниц Сен-Жермена.

К числу этих женщин, и притом к прелестнейшим из них, принадлежала та самая девушка, которую мы уже два раза встречали в течение этого рассказа: в первый раз у постели Кармелиты, во второй – в доме, где жил Петрюс, а именно девица Регина де Ламот Гудан, дочь маршала Бернара Ламота Гудана.

Петрюс увидел ее в первый раз за шесть месяцев перед ее приездом к нему с заказом. Это было в один из пре красных летних вечеров.

Петрюс одиноко брел по дороге, усаженной четырьмя рядами деревьев, и, глядя на горизонт в стороне бульвара Инвалидов, любовался красками солнечного заката. Вдруг в конце аллеи появились две верховые фигуры, несшиеся, очевидно, наперегонки.

Петрюс посторонился, чтобы пропустить их; но как быстро ни пронеслись они мимо него, он все-таки успел рассмотреть их лица.

Девушка, созданная по образу Дианы-охотницы, была одета в амазонку цвета небеленого полотна. На голове у нее была серая шляпа, сзади которой развевалась зеленая вуаль. Во всей фигуре было нечто, напоминающее прекрасную Диану Вернон, созданную для всеобщего восторга воображением Вальтера Скотта, и чудную Эдмею, которую так неподражаемо изобразила Жорж Санд.

Гордая поза, в которой она сидела на своем резвом черном коне, и властная энергия, с которой она им управляла, с первого взгляда обнаруживали в ней искусную наездницу, а разговор, который она поддерживала со своим кавалером, несмотря на бешеный галоп, доказывал, что она и смела, и способна на большое самообладание.

Спутником ее был старик лет шестидесяти или шести десяти пяти, плотный, величавый, одетый в верховой костюм из зеленого сукна, в белые лосины и глянцевитые французские сапоги. На голове у него была большая черная войлочная шляпа, из-под которой развевались волосы, напоминающие своей стрижкой моду времен Дирек тории. Даже и не глядя на несколько разноцветных лен точек в петлицах его казакина, можно было с первого взгляда догадаться, к какому классу общества он принадлежал. Густые брови, жесткие усы, спускавшиеся ниже подбородка, и несколько резкое выражение лица обличали привычку повелевать, в нем сразу можно было при знать одно из тогдашних военных светил.

Они пронеслись мимо Петрюса, как легкое видение, и если бы через полчаса не возвратились снова, он мог бы остаться в уверенности, что видел призрак прекрасной средневековой владелицы замка, которая спешила об ратно в склеп своих предков в сопровождении отца или какого-нибудь престарелого паладина.

Петрюс вернулся домой и сел за работу; но работа – женщина ревнивая и не допускает человека до себя, если он подходит к ней с челом, еще пылающим от лобзаний соперницы.

На этот раз соперницей работы являлась встреча Петрюса с незнакомкой амазонкой, его мечты о ней.

Напрасно брался он за палитру, напрасно, стоя перед мольбертом, заставлял себя водить кистью по полотну, – образ прекрасной амазонки стоял перед ним неизменно, туманил мозг, застилал глаза, опускал руку.

Почти целый час продолжалась эта борьба с прекрасным видением, но наконец, он пересилил себя и принялся работать. Можно было подумать, что он победил, но, в сущности, он остался побежденным.

На полотне, перед которым он стоял, был изображен раненый, распростертый на песке рыцарь-крестоносец. Над ним сострадательно склонилась арабская красавица. Поодаль – группа черных невольников, которые, видимо, удивлены тем, что она, вместо того, чтобы злорадно добить неверного пса, приподняла его голову и послала раба за водой. Фигура рабыни со шлемом рыцаря в руке виднеется на втором плане у фонтана, осененного тремя пальмами.

Эта картина показалась Петрюсу аллегорией его жизни. Ведь и сам он был тоже рыцарем, раненным в тяжкой житейской борьбе, а каждый художник – своего рода крестоносец, совершающий тяжкий поход в Иерусалим искусства. А эта незнакомая амазонка, только что встреченная им, – разве не была она похожа на прекрасную фею, которую зовут Надеждой и которая появляется из своего водяного грота каждый раз, как труд превышает силы человека, и брызгает с концов своих чудных пальцев и вьющихся волос, как Венера – Афродита, животворной росой на чело утомленного путника.

Это уподобление показалось ему до того живым и верным, что он схватил нож и в несколько мгновений уничтожил головы девушки и крестоносца, а вместо них нарисовал себя и амазонку.

После этого он не видел прекрасную амазонку целых четыре месяца и даже не искал встречи с нею. Но тот случай, который свел с нею в мае, устроил так, что он встретил ее в январе в одно пасмурное, снежное утро.

Она ехала в закрытой коляске и была одета во все черное. Возле нее сидела какая-то старуха и, по-видимому, спала.

Карета направилась с бульвара Инвалидов в аллею Обсерватории, затем возвратилась обратно и несколько раз проехала таким образом туда и назад.

Наконец на углу бульвара Инвалидов и улицы Плюмэ она исчезла окончательно.

Петрюс понял, что предмет его мечтаний живет именно там.

В одно утро он закутался в большой плащ и стал под воротами одного из домов улицы Плюмэ, чтобы дождаться возвращения знакомого экипажа, который только что пронесся мимо него.

Около часу пополудни карета остановилась перед тем самым отелем, расположение которого Петрюс описывал в предыдущей главе с такой точностью.

Следовательно, говоря, что адрес Ламот Гуданов известен всем и каждому, современный Ван Дейк солгал самым наглым образом, потому что не прошло еще месяца с тех пор, как сам он даже не подозревал о существовании этого отеля.

Едва ли стоит говорить о той радости, которую до ставило молодому художнику посещение феи. Он давно уже был от нее в безумном восторге, но она все казалась ему чем-то неземным, неосязаемым. Теперь он знал ее, говорил с нею, ему предстояло провести в ее обществе много часов.

Не подлежит сомнению, что, будь старуха, приезжавшая с нею, слепа и глуха, Петрюс слетал бы в мастерскую и принес бы молодой княгине целые десятки уже совершенно готовых или еще неоконченных портретов, потому что уже целые шесть месяцев все женские фигуры на его картинах поражали сходством с красавицей Региной де Ламот Гудан.

Часть V

I. Старая, но вечно новая история

Петрюс по возвращении в свою мастерскую посмотрел сперва с радостью, потом с досадой на натянутые холсты, на одном из которых он недавно окончил портрет дочери маршала Ламот Гудана. После осмотра, продолжавшегося минут десять, он показался ему так плох в сравнении с оригиналом, что он готов был уничтожить его. К счастью, появление Жана Робера помешало ему привести это намерение в исполнение.

Жан Робер был слишком хороший наблюдатель, чтобы не заметить, что в жизни его друга произошло нечто новое, необычайное. Но он был человек скромный, не любивший напрашиваться на откровенность, и, чувствуя себя лишним, хотел тотчас же удалиться.

Молодые люди, по крайней мере благовоспитанные, редко говорят между собой о своей любви: любящее сердце предпочитает тайну и даже самого близкого друга неохотно вводит в свои укромные углы.

И Жан Робер под предлогом какой-то вымышленной необходимости простился и вышел, оставив друга размышлять в одиночестве над его душевным состоянием. Каково было это состояние, Жан Робер не знал, но что ему было до того: он угадал по улыбке, глазам, по молчаливой рассеянности, что оно у его друга было хорошее.

Петрюс, оставшись в мастерской, провел один из тех дней, воспоминание о которых вызывает даже в преклонные годы радостный трепет.

С этого дня сон, ласкающий всякое юное сердце, особенно сердца натур художественных, – любовь женщины, одаренной красотой, величием и молодостью, – этот сон осуществился для него.

Вечером он сел за фортепиано. Петрюс, как и все художники, обожал музыку. Рука его не могла раскрыть на полотне всех оттенков душевных волнений. Только музыка, с ее чарующими звуками, могла ответить на страстный зов души молодого человека.

Было уже поздно, когда он решился лечь и заснул.

Однако было бы ошибкой сказать, что он заснул: хотя глаза его и были закрыты, но он бодрствовал вплоть до утра. Именно бодрствовал, потому что какой-то тайный голос в нем не переставал повторять имя Регины.

На другой день он вышел из дома в девять часов утра, несмотря на то, что свидание было назначено в двенадцать. Он просто не был в состоянии оставаться на одном месте и провел три часа, отделявшие его от назначенного времени, в прогулке около отеля маршала.

Отель Ламот Гудана, построенный, как мы уже говорили, на улице Плюме (теперь – Удино), состоял из обширного корпуса, расположенного между двором и садом; в глубине этого сада возвышался павильон, заключавший в себе столовую, зал и будуар. Весь он был закрыт гигантской оранжереей, сквозь стекла которой виднелись, как в цветочных заведениях Парижа, как в ботаническом саду Брюсселя или оранжереях знаменитого садовода Ван Гутта, тысячи экзотических растений, листья которых, то широкие и короткие, то тонкие и длинные, принадлежали к разновидностям, не известным ни северу, ни западу.

Этот павильон, окруженный деревьями, был виден только с одной стороны – с юга: совершенно чистое место, свободное от высоких каштанов и кудрявых лип, давало возможность обозревать его сквозь ограду.

В будуаре этого павильона, – наполовину мастерской, наполовину оранжерее, – Регина ждала художника. Правда, не с таким страстным нетерпением, с каким ждал этого свидания он, но, тем не менее, с известным любопытством.

Петрюс явился в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже. Он всегда придерживался того правила строгой точности, которую Людовик XIV назвал «вежливостью королей».

Переступив порог этого прелестного павильона, он был поражен и очарован.

Открывшийся его взору вид представлял пленительное зрелище для такого человека, каким был Петрюс. Самое живое воображение не могло быть полнее этой роскошной действительности. Тут были собраны все чудеса искусства, все роскошнейшие произведения земли: под исполинскими папоротниками Южной Америки притаилась статуя из розового мрамора двух влюбленных, застывших в целомудренном объятии, – «Амура и Психеи» Кановы, меж листьев пальмы виднелись наяды с распущенными волосами – Клодиона.

Здесь были размещены до двадцати бюстов знаменитостей семнадцатого и восемнадцатого веков вперемежку со статуями из флорентийской бронзы учителей средних веков; под розовидными растениями Европы, под магнолиями Северной Америки – грации Германа Пилона, нимфы Жана Гужона, Амуры Жана Болонь – этой знаменитости, которую отняла у нас Италия; наконец, до сотни образцовых произведений из камня, дерева, мрамора, бронзы, расположенных в систематическом порядке в этом чудном цветущем лесу.

Регина казалась богиней-покровительницей, всемогущей феей этого очаровательного мира.

Петрюс колебался, несмотря на то, что лакей передал ему приглашение войти, и Регина была вынуждена с улыбкой обратиться к нему:

– Войдите же, пожалуйста.

– Прошу извинения, мадемуазель, – сказал Петрюс, – но простому смертному простительно колебаться у двери рая.

Регина встала и предложила художнику пройти в зал, превращенный в мастерскую. Посередине зала на мольберте стоял подрамник с натянутым холстом, достаточно широким и длинным, чтобы портрет вышел в натуральную величину. На складном стуле помещались ящик с красками и палитра.

Все было приготовлено умелой рукой, и Петрюсу не понадобилось сделать ни малейшей перестановки.

– Потрудитесь сесть, где вам угодно, и возьмите одну из роз, которая вам более всего понравится, – обратился Петрюс к Регине.

Регина приняла самую непринужденную позу и взяла прелестный цветок.

Петрюс взял карандаш и уверенной рукой сделал общий набросок портрета. Дойдя до отделки мелких деталей, он заметил, что в лице Регины нет необходимого оживления.

– Позвольте, мадемуазель, предложить вам, – сказал он, – поболтать немножко… о чем вам угодно – о ботанике, географии, музыке. Я должен сознаться, что принадлежу к школе художников-идеалистов. Мне кажется невозможным написать хороший портрет с неподвижного лица. Масса лиц, приглашающих писать с себя портреты, благодаря неестественному молчанию, которое они хранят во время сеансов, выходят суровыми и не схожими, что вызывает улыбки их друзей: «О! Это совсем не ваше лицо – уж слишком важно» или «Слишком старо». И вина падает на бедного художника, а этот художник зачастую вовсе не знает своего оригинала, и что же удивительного, если вместо обычного выражения он придает ему выражение минуты.

– Вы совершенно правы, – ответила Регина, слушавшая внимательно эту теорию. – И если для того, чтобы сделать хороший портрет, вам достаточно видеть мое лицо с присущим оживлением, не поленитесь протянуть руку и позвонить.

Петрюс позвонил. Вошел лакей.

– Позовите Пчелку, – сказала Регина.

Через пять минут ребенок лет десяти или одиннадцати вошел или, скорее, впорхнул в дверь и опустился у ног Регины.

Петрюс, легко воспламенявшийся, как и все художники, не мог воздержаться от возгласа:

– О! Какое прелестное дитя!

Девочка, носившая характерное прозвище Пчелки, была действительно прелестным ребенком. Прозрачное матовое лицо, напоминавшее лепесток розы, чудесные блестящие белокурые волосы, локонами обрамлявшие его, и гибкая талия в самом деле придавали ей сходство с пчелкой.

– Ты звала меня, сестра? – спросила она.

– Да, но где же ты была? – отвечала Регина.

– В фехтовальном зале: мы с папой упражнялись в фехтовании. Папа уверяет меня, что если ты выросла такая большая и красивая, то только благодаря этим упражнениям; а так как я хочу быть такой же большой и хорошенькой, как ты, то я и стала надоедать ему, чтобы он научил меня фехтованию.

– Да! Но и он хорош после этого. Посмотри, ты вся в поту, задыхаешься… Я очень рассержусь, Пчелка! Как вам нравится, большая уже девочка, одиннадцать лет, а занимается фехтованием, как какой-нибудь школьник из Саламанки или гейдельбергский студент.

– Да еще, как только придет весна, я буду учиться ездить верхом.

– Это другое дело!

– Папа сказал, что в этом году он купит тебе другую лошадь, а твоего Эмира отдаст мне.

– О! Неужели? Но если только папа это сделает, я в глаза назову его безумцем. Представьте себе, г-н Петрюс, Эмир – такая лошадь, что на нее никто сесть не может.

– Да, никто, кроме тебя, Регина. Только ты заставляешь его скакать через рвы в шесть футов шириной и через барьеры в три фута.

– Потому что он меня знает и слушается.

– Я в свою очередь тоже познакомлюсь с ним, а если он не станет слушаться, я скажу ему: «Я сестра Регины и дочь маршала Ламот Гудана», и кончится тем, что он покорится…

– Эмир, – вмешался Петрюс, желая воспользоваться оживлением Регины, чтобы дописать ее голову, – это гнедая лошадь, смесь арабской с английской?

– Да, – ответила Регина, улыбаясь, – она происходит из той страны, где каждая собака, каждая лошадь имеет свою родословную.

– Это тот господин, – спросила вполголоса Пчелка, – который пишет твой портрет?

– Да, – ответила Регина так же тихо.

– А мой он не нарисует?

– Мне бы это было очень приятно, – ответил ей Петрюс, улыбаясь. – В особенности в той позе, в которой вы находитесь теперь.

Девочка полулежала, опершись локтями на колени сестры. Ее прелестная головка покоилась на руках, а Регина, шутя, проводила по ее лицу и волосам цветком резеды.

– Слышишь, сестра, – сказала Пчелка, – этот господин охотно сделает и мой портрет.

– О, он, конечно, поставит какое-нибудь условие, – сказала Регина.

– Какое же? – спросила Пчелка.

– Вы должны быть умницей и слушаться сестру.

– Вот что! Я знаю наизусть заповедь, в которой говорится: «Чти отца твоего и матерь твою», но в ней нет: «Чти сестру твою». Я очень люблю Регину, люблю всем сердцем, но слушаться ее не хочу. Я буду слушаться только отца.

– Еще бы, он делает все по-твоему.

– А без этого я и не была бы так послушна, – смеясь, перебила сестру Пчелка.

– Перестань, Пчелка, – сказала Регина. – Ты хочешь казаться хуже, чем есть на самом деле. Сиди смирно около меня и расскажи нам что-нибудь… Вообразите, господин художник, когда мне делается скучно, а это случается довольно часто, девочка рассказывает мне целые истории, или вычитанные ею, или плод ее собственной головки… Ну, Пчелка, рассказывай!

– Хорошо, сестрица, я расскажу тебе одну историю, – сказала девочка, лукаво взглянув на молодого человека.

Художник слушал. Работа его, между тем, подвигалась, и голова Регины в этой простой позе, с обычным выражением, выходила прелестной.

Девочка начала.

II. Фея Карита

Жила-была очень давно одна принцесса, одаренная необыкновенными добродетелями и несравненной красотой. Родилась она в Багдаде во времена господства халифа Гаруна аль-Рашида. Отец ее, один из самых знаменитых воевод армии халифа, видя, что дочь его растет, а войны повторяются реже, подал халифу просьбу об отставке, чтобы посвятить все свое время воспитанию своей дочери Зюлеймы.

Зюлейма – это слово персидское и означает «царица». Не желая отвечать отказом на просьбу воеводы, халиф принял ее, и, несмотря на печаль, которую испытывал, расставаясь с самым храбрым из своих воинов, он покорился необходимости и предложил ему в воспитатели Регины… прости, сестрица, я хотела сказать Зюлеймы, – и предложил в воспитатели Зюлеймы того самого учителя, который занимался воспитанием его собственной дочери.

Воевода оставил двор, где он пребывал до того времени, и переехал в предместье города, в принадлежавший ему дворец, который был окружен, как и улица Плюме, цветочными садами.

В точно такой же цветник, как вот этот, приходили учителя танцев, рисования, пения, ботаники, астрономии, даже физиологии. Генерал хотел, чтобы ум принцессы был полон всеми знаниями, известными в то время. Можно сказать без лести, что она отлично воспользовалась уроками своих преподавателей: в восемнадцать лет ее достоинства и таланты равнялись ее красоте…

– Пчелка, – перебила ее сестра, – твоя сказка на этот раз вовсе не интересна, расскажи нам другую…

– Возможно, что она не занимательная, но преимущество ее заключается в том, что она не вымысел, а правдивость есть достоинство всякого рассказа, не правда ли, господин художник? – продолжала маленькая девочка, обращаясь уже к живописцу.

– Я вполне разделяю ваше мнение, – отвечал художник, догадываясь, что в этом рассказе есть намек на жизнь Регины. – И буду покорнейше просить вашу сестрицу позволить вам продолжать.

Щеки Регины сделались так же красны, как цветок камелии, роскошно распустившийся над ее головой.

– А если я буду продолжать, что вы мне за это дадите?

– Я дам вам ваш портрет.

Пчелка захлопала в ладоши и, повернувшись к сестре, сделала руками жест, ясно говоривший: «Слышишь, Регина, теперь уже ничего не поделаешь!»

Регина ничего не ответила. Она тихонько отодвинула кресло шага на три назад, точно хотела скрыть в зелени листвы выступившую на ее лице краску.

Пчелка, видя, что Регина, хотя и не давала своего согласия, но и не налагала решительного запрета, продолжала:

– Я остановилась на описании красоты принцессы… Но оставим это: папа утверждает, что красота проходит, а вечны одни добродетели. Но доброта Зюлеймы была поразительна! Все матери в Багдаде, видя ее, проходящую по улице, говорили своим детям: «Вот самая прекрасная и самая добрая из принцесс, которые когда-либо бывали на свете».

Мало-помалу она приобрела такую славу в предместье, что ее стали считать не обыкновенной женщиной, как всех других, а настоящей феей, благодетельствовавшей повсюду, где бы она ни появлялась.

Однажды маленький савояр, который зарабатывал кусок хлеба, заставляя плясать свою обезьянку, плакал и жаловался, что за целый день никто не подал ему ни одного су и он не смеет показаться своему хозяину на глаза.

Принцесса, высунувшись из окна, увидела слезы бедного мальчика. Она поспешила выйти к нему и спросила, что с ним. Только взглянул на нее савояр, как понял, что горю его конец, запрыгал от радости и закричал:

«Фея! Вот фея Карита!»

Он так громко прокричал эти слова, что пять или шесть прохожих, не зная настоящего имени Зюлеймы, стали звать ее не менее прекрасным именем – волшебницей Каритой. Это слово означает милосердие… Но я не буду перечислять все добрые дела волшебницы, скажу только, что она вполне заслуживала свое прозвище. Впрочем, я расскажу только об одном из прекрасных поступков волшебницы Зюлеймы, нет, Кариты, нет, Регины… Я все путаюсь!.. И моя сестра Регина, которая, несмотря на то, что и несравненно больше меня и умнее, и знает прекрасно множество сказок о добродетельных волшебницах, может вам засвидетельствовать, что я не изменила ни одного слова.

Я уже сказала, что дворец принцессы был окружен цветочным садом и аллеями, которые прорезают весь Багдад, как бульвары – Париж. По этим аллеям каждый день принцесса каталась верхом на своей лошади вместе с отцом, и всякий, попадавшийся навстречу, не мог отказать себе в удовольствии остановиться и полюбоваться ими. Итак, однажды во время такой прогулки волшебница увидела на краю рва маленькую девочку десяти или одиннадцати лет, бледную, худую, с длинными, распущенными до плеч волосами. Ее била лихорадка, несмотря на жаркий день и солнцепек. Около девочки вертелось пять или шесть собачонок, которые лизали ее и ласкались к ней, а на голом плече сидела ворона и била крыльями. Но ни ворона, ни собачонки не занимали ее. Видимо, она сильно страдала и дрожала так, что зуб на зуб не попадал, точно в сильный мороз зимой… Не забудьте, что это было в августе прошлого года… Ах, что я говорю?! – вскричала девочка.

Петрюс улыбнулся.

– Наконец, ты сама убедилась, что просто говоришь глупости, милая, – заметила Регина. – Ты рассказываешь историю из времен халифа Гаруна аль-Рашида, в то же время рассказываешь о прошлом августе. Действие происходит в Багдаде, а одним из действующих лиц является савояр. Ты сегодня не в ударе, Пчелка…

– Ну, полно, сестрица. Я ведь ошиблась только во времени: сказала «прошлого года», вот и все. В прошлом году этого быть не могло, потому что происходило во времена господства халифа Гаруна аль-Рашида, а всякий знает, что он был пятым халифом из династии Аббасидов и умер в 809 году.

Сделав не без гордости это замечание, девочка продолжала:

– Я хотела сказать, что это было в такое же время, как теперь. В Багдаде стояла сильная жара, какая бывает здесь на бульварах, например, у рогатки Фонтенбло, – самое подходящее сравнение. Поэтому и поразителен был озноб девочки, что не было возможности долго стоять на солнце. Это и заметила Карита. Она попросила отца помочь ей сойти с лошади, чтобы лучше расспросить девочку, что с ней.

– Почему, – спросила ее принцесса самым нежным голосом, – ты так дрожишь? Ты больна?

– Да, добрая волшебница, – отвечала девочка, тотчас угадавшая в ней фею.

– Что же с тобой?

– У меня, говорят, лихорадка.

– Почему ты не в постели, если у тебя лихорадка?

– Потому что собаки больны сильнее меня, и меня послали гулять с ними.

– Но ведь не мать же послала тебя гулять с собаками: мать этого никогда не допустила бы.

– Это, действительно, не моя мать, добрая волшебница.

– Где же твоя мать?

– У меня нет матери.

– Кто тебе заменяет ее?

– Г-жа Броканта.

– Кто это г-жа Броканта?

Девочка колебалась с минуту, фея переспросила ее.

– Тряпичница, воспитавшая меня, – ответила, наконец, девочка.

– У тебя нет родителей?

– Я одна в целом мире.

– Бедная малютка! – сказала принцесса. – А как тебя зовут?

– Рождественская Роза.

– У тебя, бедное дитя, такой же болезненный вид, как и у цветка, имя которого ты носишь… Где ты живешь?

– О, добрая фея, – отвечала девочка, – в одном из самых грязных и скверных закоулков Багдада.

– Далеко отсюда?

– Нет, приблизительно минутах в десяти ходьбы.

– Ну, так я отведу тебя домой и скажу, чтобы тебя уложили в постель.

Девочка сделала попытку встать, но чуть не скатилась в канаву: так велика была ее слабость.

– Подожди, – сказала волшебница. – Я возьму тебя на руки.

Принцесса подняла девочку, которая так исхудала, что, пожалуй, была не тяжелее моей куклы, и поднесла к отцу, который взял ее и усадил на передней части своего седла… Таким образом они пустились в дорогу: Роза на седле папы!.. Ну, я опять сбилась… Роза на седле отца волшебницы, сама волшебница на своей лошади, держа на руках двух маленьких собачек, которые не поспевали за ними, остальные три были побольше и бежали сзади. Ворона летела следом, но чтобы она не залетела далеко, Роза беспрестанно повторяла:

– Фарес, Фарес!

Скоро они въехали на улицу, мрачную, как ночь. Хотя отец и говорил мне много раз, что солнце светит для всех, но для обитателей этой трущобы оно не светило.

– Там, – указала девочка, схватив поводья лошади. – Вот эта дверь.

Дверь конуры собак моего отца, право, чище этой двери, ведущей в человеческое жилище. Пришлось согнуться для того, чтобы войти в нее.

Мальчик, сидевший на тумбе, которого Роза назвала Баболеном, предложил свои услуги постеречь лошадей, и принцесса с отцом наконец достигли жилья Броканты.

Насколько была молода и прекрасна принцесса, настолько Броканта была стара и безобразна; незнакомцу не трудно было бы угадать, который из них добрый гений: если принцесса поистине олицетворяла фею, то Броканта была воплощением отвратительной колдуньи.

Прежде всего Карита опустила на пол собачонок, затем обратилась к колдунье:

– Сударыня, мы привезли вам этого ребенка. Ее сильно била лихорадка на бульваре. Она больна: хорошо бы уложить ее и укрыть чем-нибудь теплым.

Броканта хотела ответить, но собачонки подняли такой лай, что ей пришлось усмирить их метлой.

– Она сама хотела идти гулять, – сказала тряпичница принцессе, искоса глядя на нее, конечно, потому, что узнала в ней милостивую волшебницу. – Кроме того, она ни на что не способна. Это и есть причина ее болезни.

– Она все-таки ребенок, – возразила принцесса. – Ее не следовало слушать. Но не уложите ли вы ее? Я ищу глазами постель и не нахожу ее. Разве у вас нет еще другой комнаты?

– Вы, кажется, думаете, что вы во дворце, – проворчала колдунья.

– Ну, ну, любезная, – вступился генерал. – Прошу вас отвечать повежливее, или я пошлю за комиссаром, который заставит вас сознаться, где вы украли этого ребенка!

– О, нет, не надо! Я хочу остаться с ней! – вскричала девочка.

– Я и не думала ее красть, – возразила старуха.

– Ну, полно, – сказал генерал, – ты, пожалуй, еще станешь уверять, что это твой ребенок.

– Разве я это сказала? – отвечала старуха.

– Ну, а если она не твоя, значит, ты ее украла.

– Я не украла, а просто нашла и воспитала, как свою, не делая различий между нею и Баболеном.

– Положим, – возразил генерал, – но не для того же взяли вы ребенка, чтобы уморить его. Где спит девочка?

– Здесь, – отвечала колдунья, указав на углубление в крыше, где Роза устроила себе ложе.

Волшебница подняла занавес, скрывавший этот угол чердака, и увидела довольно чистую постельку, которая состояла только из одного матраца. Дотронувшись до этого матраца, она нашла его очень жестким.

– Право, – заметила она, – мне совестно пользоваться комфортабельной спальней в то время, как эта девочка должна спать на подобном матраце.

– У нее будет и пуховая постелька, и одеяльце, – сказал генерал. – Все это, милая, я вам пришлю и, кроме того, доктора; а покуда держите ребенка, по возможности, в тепле и пригласите сиделку. Вот деньги на уплату ей и на покупку лекарств. Если же доктор скажет мне завтра, что за ней был плохой уход, – я отдам вас в руки комиссара.

Колдунья бросилась к девочке и прижала ее к своей груди.

– О, нет, не беспокойтесь, – сказала она, – если Роза и не пользуется таким уходом, как любая принцесса, то виной тут недостаток денег… Вот и все.

– Прощай, Розочка, – сказала волшебница, подходя к девочке и целуя ее. – Я навещу тебя, дитя мое.

Щеки ребенка разгорелись от удовольствия. Видя румянец, принцесса обратилась к отцу.

– Посмотри, папа, какая она хорошенькая!

И действительно, она была прехорошенькая… Вот с нее, господин художник, хорошо было бы написать портрет.

– Значит, вы ее видели, барышня? – поймал ее живописец.

– Конечно, – ответила Пчелка, но сейчас же спохватилась и добавила:

– То есть я видела ее на картинке в книжке: на ней был костюм Красной Шапочки.

– Вы, конечно, покажете мне эту картину?

– О, непременно, – храбро отвечала девочка и продолжала опять: – Волшебница и ее отец возвратились домой и спустя полчаса отослали обещанные вещи. Потом приказали подать карету и отправились за доктором, который жил в центре города. Доктор сейчас же согласился и при них уехал к больной, а принцесса и генерал вернулись в свой дворец, оба очарованные друг другом: волшебница – добротой своего отца, а отец – сострадательностью и прелестью своей дочери.

Доктор обещал каждый вечер заезжать к нему и сообщать о здоровье Рождественской Розы. Он сдержал свое слово и явился в тот же вечер. Известие, которое он мог сообщить, было нерадостное: малютка была поражена очень опасной болезнью, – это привело в отчаяние принцессу. На другой день утром она отправилась туда в карете вместе с отцом, да так рано, что в девять часов они были уже у тряпичницы. Доктор побывал здесь уже часом раньше. Больная лежала в совершенном беспамятстве, и вы не удивитесь, если узнаете, что у нее лихорадка осложнялась поражением мозга. Девочка впадала в бред и никого не узнавала: ни старухи, пригревшей ее, ни Баболена, который плакал, сидя у ее ног, ни вороны, сидевшей все время у изголовья и как будто понимавшей, что ее маленькая покровительница больна, ни собак, которые не лаяли и вели себя гораздо пристойнее, чем накануне, во время появления маршала и его дочери. Зрелище было одно из самых печальных, и волшебница должна была отвернуться, чтобы утереть слезу.

Впрочем, сама болезнь Розы не пугала доктора: он обещал спасти ее, если только она будет принимать прописываемые им лекарства. Она, однако, отказывалась от них, отталкивая ложку своей исхудалой, строптивой ручонкой. Сколько ей ни говорили: «Выпей, милая, это поможет тебе!» – все было совершенно напрасно: она не понимала слов. То вдруг она вскакивала с постели и кричала:

«О, добрая г-жа Жерар! О, милая г-жа Жерар, не убивайте меня! Ко мне, Брезиль, ко мне!» И вновь падала обессиленная на подушки.

Доктор утверждал, что эти видения были плодом лихорадочного состояния, но у нее при этом был такой ужасающий вид, что, казалось, она видит призраки на самом деле.

Лекарство, предписанное доктором, должно было ослабить лихорадку и тем самым прекратить странные кошмары. Поэтому они употребляли всевозможные средства, чтобы заставить ее принять его: сам доктор, Броканта, сиделка, Баболен, даже комиссионер, который приходил к ним и которого она очень любила. Старуха хотела заставить ее силой выпить лекарство, но сухим ручонкам девочки сообщалась вдруг неимоверная сила.

Время шло, а больная отказывалась от лекарства.

Что было делать: все пробовали, а результат был один и тот же.

Настала, видно, очередь принцессы подойти к изголовью, взять в руки головку больной и поцеловать ее… Я все ошибаюсь, – следует называть ее волшебницей. И, действительно, она должна была обладать сверхъестественной силой, чтобы заставить девочку открыть глаза, остававшиеся закрытыми все утро. Да, она открыла их и радостно воскликнула:

– О, я вас узнала: вы волшебница Карита!

Слезы выступили на глазах всех присутствующих. Это были слезы радости, вызванные сознанием, что рассудок еще не окончательно покинул ребенка: девочка произнесла первое сознательное слово со вчерашнего утра.

Все было бросились к Розе, но доктор остановил это движение жестом руки, боясь, чтобы человеческий голос не потушил этой искры сознания, пробужденной божественной силой.

– Да, милая девочка, да, – сказала очень тихо и медленно принцесса. – Это я.

– Карита, Карита, – повторяла малютка, и имя это звучало на ее устах, как божественный гимн, как чудесная песня.

– Очень ты меня любишь, Роза? – спросила принцесса.

– О, да, волшебница, – ответил ребенок.

– В таком случае, ты будешь меня слушаться?

– Во всем!

– Ну, так вот выпей это, – и принцесса поднесла к ее губам ложку с лекарством, которое успел передать ей доктор.

Маленькая больная без возражений открыла рот и выпила целительное средство до последней капли.

– Если она так хорошо будет пить это лекарство в продолжение двадцати четырех часов, она спасена, – сказал доктор. – К несчастью, я не уверен, что она не будет отталкивать другую руку, сударыня.

– Но я и хотела бы, – возразила добрая волшебница, – ухаживать за нею сама до тех пор, пока она не будет вне всякой опасности, если отец ничего против этого не имеет.

– Дочь моя, – вмешался генерал, – есть вещи, на которые даже у отца не просят позволения.

– Благодарю, дорогой отец! – воскликнула волшебница, целуя отца.

– Вы – ангел доброты, мадемуазель, – не утерпел заметить доктор.

– Я – дочь моего отца, – гордо ответила принцесса.

Все, включая приемную мать, сиделку и принцессу, по знаку доктора удалились. Генерал взял с собой Баболена, чтобы прислать с ним вещи, необходимые для принцессы на ночь.

Карита провела в этой скверной каморке четыре дня и четыре ночи, имея отдых только между приемами лекарства. Но это еще ничего в сравнении с тем, что Карита удалила совершенно от постели больной сиделку, один вид которой отталкивал Розу. Кроме того, она сама привязывала горчичники, накладывала компрессы, умывала ее, причесывала и усыпляла ее песнями и поцелуями.

Через четыре дня лихорадка значительно ослабела, и доктор объявил, что опасности больше нет, вместе с тем он уговаривал принцессу вернуться домой, высказав опасение за ее собственное здоровье. Услыхав это, Роза вскрикнула:

– О, Карита, вернись к отцу! Если ты заболеешь, спасая от смерти меня, я умру от горя.

Принцесса удалилась, расцеловав ее и оставив около ее постельки целый короб белья и ярких, разноцветных материй, которые девочка так любила. С этой минуты девочке становилось все лучше и лучше.

Всякому, кто сомневается в правдивости рассказанного, стоит только обратиться за подтверждением на Кишечную улицу, № 11.

Сказка была окончена.

Пчелка рассчитывала встретить взгляд художника, но он поставил преградой между собой и рассказчицей лист серой бумаги.

Девочка повернулась к сестре, но Регина, чтобы скрыть свое смущение, взяла широкий лист банана и держала его около лица, низко опустив голову.

Удивленная произведенным ею эффектом и не подозревая, что выдала целомудренную тайну своих слушателей, старавшихся спрятать свои лица, Пчелка спросила:

– Ну, что же?.. Я кончила свою сказку, а ваш портрет, господин художник, кончен?

– Да, вот он, – отвечал молодой человек, подавая ей лист серой бумаги.

Она бросилась к картине и, окинув ее беглым взглядом, восторженно вскрикнула, узнав свой портрет. Потом побежала к Регине.

– О, посмотри, сестра, что за чудный рисунок, – сказала она.

Действительно, этот рисунок, выполненный тремя цветными карандашами, был верхом совершенства. В глубине бульвара Фонтенбло, на первом плане, посреди вертевшихся возле собачонок, с вороной на обнаженном плече, сидела исхудалая, бледная, с растрепанными волосами Роза, или, скорее, малютка-девочка, имевшая с ней сходство. Страдание и болезнь имеют особое свойство придавать разным лицам почти одинаковое выражение. Перед девочкой стояла Регина в амазонке, в той позе, в какой Петрюс увидел ее в первый раз. На втором плане – маршал Ламот Гудан, верхом, держал чистокровную гнедую лошадь Регины. Наконец, на одном плане с Региной из-за вяза украдкой выглядывала с любопытством и страхом, поднявшись на цыпочки, Пчелка. Регина долго любовалась им, и взгляд ее выражал глубокое удивление.

В самом деле, кто был этот молодой человек, так сразу угадавший и выражение лица больной, и костюм, в котором была в тот день она, Регина? Она старалась догадаться и не дошла до истины.

– Помнишь, Пчелка, – наконец заговорила она, – ты как-то просила меня показать тебе произведение одного из знаменитых художников? Так вот, смотри, это одно из замечательных творений.

Художник покраснел от гордости и восторга.

Первый сеанс был великолепен, и художник, договорившись о времени последующих, вышел из отеля маршала, опьяненный красотой принцессы Кариты.

III. Семейный обзор

Второй сеанс ничем не отличался от первого. Он еще больше был оживлен болтовней ребенка, и так же, как и в первый раз, Петрюс вышел очарованный из отеля Ламот Гудана.

Так прошло две недели. Сеансы, по желанию Регины, повторялись через каждые два дня. Художник, молодая девушка и ребенок проводили вместе такие очаровательные часы, что Петрюсу хотелось, чтобы им и конца не было.

В дни, когда Пчелку задерживали какие-нибудь уроки, Регина, верная обещанию, пускалась в разговор о первом попавшемся предмете. Эта случайная тема очень скоро вызывала все возрастающий интерес. Чем больше Петрюс знакомился с Региной, тем более преклонялся перед ее обширными познаниями, добротой и обаятельным умом.

По обыкновению, разговор начинался с живописи, ваяния, потом переходил на знаменитых маэстро всех стран и времен. Петрюс был сведущ в древней живописи, Регина, путешествовавшая по Фландрии, Италии и Испании, знала все великие творения этих школ. С живописи переходили к музыке. Молодая девушка и тут имела обширные знания обо всем: от Порнора до Обера, от Гайдна до Россини.

Понятно, что, исчерпав все эти темы, доходили до рассуждений о симпатиях, влечениях, о родстве душ. Таким образом, молодые люди переходили, сами того не замечая, в самую радужную область мечтаний, и прежде, чем отдать самому себе отчет в силе своего увлечения, Петрюс был уже совершенно влюблен в Регину. Им иногда овладевало неодолимое желание оставить рисунок, кисти, броситься к ногам Регины и признаться в своем обожании. Несмотря на удивительное умение владеть собою, молодому художнику казалось, что иногда взор девушки останавливался на нем с выражением, которое он истолковывал в свою пользу. Но несмотря на это, жест ее был полон величия, и слова останавливались на дрожащих губах молодого человека, и, побродив с нею вдоволь по заоблачным сферам, он опускался на землю, как побежденный титан.

Кроме уважения, которое внушала ему Регина, еще больше увеличивала его застенчивость среда молодой девушки.

Отец ее, маршал Ламот Гудан, был старым солдатом империи 1815 года, потомком древней дворянской фамилии, получившим высокое звание во время войны с Испанией в 1823 году. При всем том он сохранил традиции восемнадцатого века: был добр, но горд, в особенности по отношению к людям творческих профессий. Иногда он приходил в павильон, служивший мастерской, чтобы посмотреть, насколько продвинулся портрет дочери, давал некоторые указания, как дают их каменщику, ремонтирующему отель.

За ним следовала старая ханжа, сопровождавшая Регину, когда она приезжала к живописцу заказать свой портрет. Это была тетка Регины, носившая имя маркизы де ла Турнелль. Она находилась, благодаря покойному мужу, в родстве со всей высшей аристократией описываемой эпохи, знала чуть не весь свет так же, как политических деятелей от президента палаты пэров и до экзекутора Талейрана.

За ней стоял граф Рапп, ее любимец, член палаты депутатов, предводитель одной из самых могущественных правых партий, бывший адъютант маршала. Это был человек лет тридцати девяти – сорока, холодный, мужественный, честолюбивый, скрывавший под ледяной маской всевозможные страсти. В продолжение этих двух недель он был здесь три раза, и, хотя удостоил особенными похвалами портрет Регины, он очень не понравился художнику.

Единственная особа, присутствие которой было приятно молодому живописцу, была Лидия де Маран, подруга Регины по пансиону, два года тому назад вышедшая замуж за самого богатого и популярного банкира того времени, члена палаты депутатов, ярого противника королевской партии.

Кроме названных личностей, была еще одна, о которой Петрюс так много слышал и от Регины, и от Пчелки – это жена маршала Ламот Гудана, мать молодых девушек. Она была русская, дочь князя. Вот откуда происходил титул княжны, принцессы, которыми иногда называли Регину. Мы вернемся к этим личностям позже, для развязки романа, а пока оставим их, чтобы бросить взгляд на одного из родственников живописца.

В одном из отелей улицы Варенн – улицы тихой и аристократической – жил генерал граф Гербель де Куртенэ, дядя Петрюса и старший брат его отца.

Граф Гербель, уроженец Сент-Мало, моряк, изъявил в 1789 году свою преданность Людовику XVI во главе своих соотечественников, инженеров и моряков.

Два года спустя законодательное собрание, сломившее королевскую партию, заставило толпу принять присягу, причем имя короля даже не было произнесено. Некоторые офицеры, видя в этой присяге недостаток верности, собрали целое войско и эмигрировали с армией и багажом в Кобленц, где принц Конде устроил свою главную квартиру.

Граф Гербель не последовал за ним. Он переплыл Атлантический океан и в Новом Орлеане пережил события 10-го августа и заточение короля. Теперь голос преданности погибающей королевской власти стал шептать ему, что в такое время место порядочного человека не в Америке, а на берегу Рейна. Он сел на первое судно, отправлявшееся в Англию, переплыл в Голландию и оттуда достиг Кобленца.

Здесь был центр роялистской армии, образованной из лейб-гвардейцев, распущенных после 5-го и 6-го октября и не желавших остаться во Франции.

Виконт Мирабо поднял полчища, к которым пристали войска ирландского полковника Варвика, солдата, отец которого скорее принужден был удалиться, чем покинуть Жака Стюарта, своего законного короля. После того, как граф де Шатр, в свою очередь, испросил позволение у эрцгерцогини Христины расставить по квартирам свои войска в ее владениях, масса офицеров стала стекаться туда.

Граф Гербель, родившийся на берегу океана, в Сент-Мало, привык с детства к мрачным картинам плоского песчаного берега и потому изнеженная жизнь, которую вели в Кобленце, внушала ему непреодолимое отвращение. Он с нетерпением ждал битв и, протянув вследствие несогласия прусского и австрийского кабинетов семь или восемь месяцев жизнь эмигранта, переходя с одного поля битвы на другое, попал в плен 19-го июля 1793 года.

Тяжело раненный граф был настигнут всадником республиканской армии, который, подняв шпагу, предложил ему просить пощады.

– Мы ее принимаем всегда, – отвечал граф, – но никогда не просим.

– Ты достоин быть республиканцем! – вскричал солдат.

– Да. Но, к несчастью, я не республиканец.

– Ты знаешь, что ждет эмигранта, взятого с оружием в руках?

– Он должен быть в ту же минуту расстрелян.

– Именно.

Граф Гербель пожал плечами.

– К чему же в таком случае просить пощады, безумец!..

Солдат посмотрел на него с некоторым удивлением, несмотря на то, что солдата-республиканца поразить чем-нибудь было нелегко.

В эту минуту привезли в телеге еще трех пленников, связанных и скованных.

Графа посадили вместе с его товарищами по несчастью, и телега направилась к лесу. Ясно, что их везли на казнь.

Когда приехали в лес и высадили пленников, республиканец, взявший в плен графа, подошел к нему.

– Ты бретонец? – спросил он его.

– Ведь и ты также, – ответил граф.

– Если ты догадался, почему тебе было не сказать этого раньше?

– Разве я тебе не говорил, что пощады мы никогда не просим, а сказать тебе, что мы земляки, значит, просить ее.

Солдат отошел к товарищам.

– Это земляк! – сказал он.

– Ну, так что ж, – отвечали другие.

– А то, что я земляка не расстреляю! Вот и все!

– Так и не расстреливай!

– Спасибо, товарищи.

И, подойдя к графу, он снял веревку, спутывавшую его руки.

– Черт возьми! – сказал граф. – Ты сослужил мне большую службу: я давно умираю от желания достать щепотку табаку!

И, вынув из кармана куртки золотую табакерку, он открыл ее и вежливо предложил республиканцам, но они отказались. Тогда граф взял большую щепотку испанского табака.

Республиканцы с улыбкой смотрели на этого человека, который мог с таким наслаждением нюхать табак в ту минуту, когда должен был готовиться к смерти.

– Ну, теперь, земляк, спасайся, – сказал ему солдат.

– Как спасаться?

– Да, именем республики я милую тебя за твою храбрость.

– А товарищей моих вы тоже помилуете?

– О! Что касается их, – сказал республиканец, – они расплатятся и за тебя.

– Тогда, – возразил офицер-бретонец, кладя табакерку в карман, – я остаюсь.

– Чтобы быть расстрелянным?

– Конечно.

– Если так, то ты большой дурак… Через десять минут будет поздно.

– Я эмигрировал с ними, сражался в их среде, был взят с ними вместе и или спасусь с ними, или умру вместе. Ясно теперь?

– Тогда ты храбрец! – сказал республиканец. – За твою храбрость и из любви ко мне мои товарищи согласятся отпустить вас всех на волю.

– Да, но пусть они крикнут: «Да здравствует республика!» – сказал один из остальных.

– Слышите, друзья, – обратился к пленникам граф Гербель, – эти молодцы говорят, что если вы закричите: «Да здравствует республика!» – вы будете свободны!

– Да здравствует король! – крикнули трое дворян.

– Да здравствует Франция! – поспешил крикнуть бретонец, желая своим громким голосом покрыть их голоса.

И все четверо крикнули в один голос: «Да здравствует Франция!»

– Вот так, – сказал земляк графа, поочередно освобождая их. – Спасайтесь все, и конец.

И сев снова на лошадей, маленькая группа удалилась галопом, крикнув на прощанье графу и его товарищам:

– Будьте счастливы и уходите. Да не забывайте при случае, что мы для вас сделали.

– Господа, эти храбрые приверженцы республики совершенно основательно советуют не забывать оказанной ими услуги. Я не ручаюсь, что мы на их месте поступили бы так же благородно…

Тринадцатого октября того же года после взятия Лотербурга и Виссенбурга граф Гербель во главе своего батальона отбил одно за другим три укрепления, взял двенадцать пушек и пять знамен.

Генерал граф Вюрмзер, главнокомандующий австрийского отряда, приехал поздравить его, а принц Конде, целуя его в присутствии собратьев по оружию, подарил ему собственную шпагу.

Однако насколько умереть за монархию казалось ему благородной обязанностью всякого бретонского дворянина, настолько эта междоусобная война внушала ему отвращение.

Опытность, которая является одинаково как к принцам, так и к обыкновенным смертным, ка к правило, после того, когда ошибка уже сделана, т. е. слишком поздно, – пришла теперь и к графу Гербелю. Он уже скорее по обязанности, чем по желанию, продолжал следовать за армией принца Конде до 1-го мая 1801 года – дня роспуска войск.

IV. Граф Гербель де Куртенэ

После роспуска армии Конде эмигранты массами стали переселяться в Германию, Швецию, Италию, Испанию, Португалию, Соединенные Штаты, Китай, Перу, Россию. Одним словом, рассеялись во все концы света и кончили тем, с чего им следовало бы начать, вместо того, чтобы идти с оружием в руках против своего отечества – Франции: обратились к науке, ремеслам, искусствам, торговле, земледелию и промышленности.

Граф Гербель направился в Англию, рассчитывая каким-нибудь образом раздобыть там кусок хлеба. Но как старший сын знатной фамилии и наследник громадного состояния, конфискованного, как у всех эмигрантов, – граф Гербель умел только сражаться.

Был случай, когда он чуть не согласился на предложение одного капитана давать ему даром уроки на гитаре с тем, чтобы тот научил его какому-нибудь ремеслу, но, подумав, отказался и стал упорно искать более доходную профессию.

Однажды, прогуливаясь по берегу Темзы, граф заметил английского мальчугана, усердно долбившего перочинным ножичком кусок дерева приблизительно в один фут длиной. Он остановился, залюбовавшись мальчиком, приветливо улыбнулся ему, когда тот поднял на него глаза. Кусок дерева мало-помалу стал принимать форму кузова корабля, потом ясно обозначилась форма военного брига, приспособленного для десяти пушек. Он вспомнил, глядя на мальчугана, что когда-то и он, сын океана, дитя плоских песчаных берегов, вместе со своим меньшим братом, ярым моряком, судьбой которого мы займемся позже, как судьбой отца молодого живописца, сооружал такие суденышки, восхищавшие его товарищей по играм.

Прежде чем вернуться домой, граф купил липы и инструментов и с этого дня принялся вырезывать всевозможные суда всех наций, начиная с американских корветов с длиннейшими мачтами и кончая тяжеловесными китайскими джонками.

Таким образом, то, что было в детстве удовольствием, стало теперь ремеслом. Скоро это простое ремесло он довел до художества, серьезно отдавшись отделке и разрисовке своих произведений, устройству кают, снастей, но не остановился на подражании, а начал делать модели.

Благодаря известности, которую ему удалось приобрести, он вскоре был приглашен смотрителем адмиралтейства в Лондоне. Однако это не помешало ему иметь магазин, вывеска которого гласила:

Генерал граф Гербель де Куртенэ, потомок

константинопольского императора,

ТОКАРЬ

И действительно, в лавочке потомка константинопольского императора можно было найти, кроме моделей кораблей, массу различных предметов, относящихся к избранной им специальности.

Двадцать шестого апреля 1802 года была объявлена амнистия.

Граф Гербель был философ: он достиг своего благо-состояния в Англии, а не во Франции и остался в Англии.

В 1814 году он жил еще там после реставрации Бурбонов и не раскаялся в этом, видя их покидающими Францию в 1815 году.

Он оставался в Англии вплоть до 1818 года и возвратился в свое отечество с сотней тысяч франков, сложившихся из его сбережений и прибыли от магазина. Позже ему была возвращена часть конфискованного состояния, и, таким образом, средства его достигли шестидесяти тысяч годового дохода.

Сделавшись богатым человеком, он удостоился выбора своими согражданами в члены палаты депутатов в 1826 году.

Мы его находим здесь же в 1827 году, в ту минуту, когда Пейроне предложил свой проект закона о прессе, который, судя по словам Казимира Перье, должен был окончательно подорвать печать, которую Саллабери называл одною из египетских казней.

Теперь мы попросим читателя последовать за нами к нему.

Был понедельник. Генерал, выйдя из палаты депутатов, только что возвратился в свой отель на улице Варенн.

Он лежал на козетке и читал книжку маленького формата с золотым обрезом, переплетенную в красный сафьян. Лоб его был нахмурен: чтение ли его возбуждало или, несмотря на это занятие, он не мог отогнать докучных мыслей.

Он протянул руку к маленькому столику, стараясь ощупью найти звонок, не отрывая глаз от книги. Наконец достал его и позвонил.

При звуке колокольчика его лоб как будто прояснился, довольная улыбка пробежала по губам. Он закрыл книгу и, уперев глаза в потолок, произнес громким голосом:

– Положительно, Вергилий первый поэт мира после Гомера… Да!..

Потом, точно желая убедить себя в этом, прибавил:

– Чем больше читаю я эти стихи, тем звучнее они мне кажутся. И что больше всего меня восхищает в этих древних творениях, песнях отдыха – это полное спокойствие души, царящее в них всех.

Высказав громко эту мысль, он на минуту остановился, брови снова нахмурились: он позвонил во второй раз.

Лоб его опять прояснился. Последствием было продолжение монолога:

– Почти все эти поэты, ораторы и философы древних времен жили в уединении, например, Цицерон, Гораций, Сенека, и эти гармонические звуки, чарующие в их произведениях – не что иное, как отголоски того спокойствия и тишины, которыми они наслаждались.

В этот момент брови опять нахмурились, и генерал принялся звонить на этот раз так энергично, что язычок колокольчика отскочил в сторону.

– Франц! Франц! Придешь ты, наконец, негодяй? – крикнул генерал с оттенком сильного гнева.

На этот энергичный зов в дверях показался слуга, вся наружность которого напоминала старого австрийского солдата. На груди его висело нечто вроде креста на желтой ленточке, а галуны указывали, что он – капрал.

Ничего не было удивительного в сходстве Франца с австрийским солдатом: он был родом из Вены.

– А, вот и ты, наконец, негодяй! – сказал граф сердито.

– Это я, господин генерал, я пришел.

– Да, пришел, но поздно пришел. Я уже три раза звоню, разбойник!

– Я услышал только во второй раз.

– Дурак! – заметил генерал, помимо воли рассмеявшись наивности своего денщика. – А обед, где он?

– Обед, господин генерал?

– Да, обед… Разве сегодня нет обеда, бездельник?..

– Нет, господин генерал, обед будет, но теперь еще не время.

– Который же час?

– Четверть шестого.

– Как четверть шестого?

– Четверть шестого.

Генерал достал часы.

– Правда! Этот мошенник прав.

Франц улыбнулся от удовольствия.

– Ты смеешь улыбаться, негодяй?

Франц сделал утвердительный знак.

– Чему ты смеялся?

– Я лучше знал время, чем господин генерал.

Генерал пожал плечами.

– Ну, ступай, – сказал генерал, – но помни: чтоб ровно в шесть часов обед был на столе.

И он снова принялся за чтение своего Вергилия.

Франц сделал три шага к двери, потом, подумав немного, повернулся на каблуках, шагнул вперед и остановился на том же самом месте, в той же позе, в какой был минуту назад.

Генерал скорее почувствовал, чем заметил присутствие непрозрачного тела, заслонявшего ему свет.

Он поднял глаза. Франц стоял неподвижно, как деревянный солдатик.

– Ну, – спросил генерал, – кто там?

– Это я, господин генерал.

– Разве я не сказал тебе, чтобы ты убирался! Почему же ты не ушел?

– Я ушел.

– Почему же ты все-таки здесь?

– А я опять вернулся.

– А зачем ты вернулся, я тебя спрашиваю?

– Я вернулся сказать, что какая-то особа хочет говорить с господином генералом.

– Франц! – сказал генерал, нахмурившись сильнее обыкновенного. – Не я ли сто раз говорил тебе, несчастный, что, придя домой, я люблю всецело отдаться чтению хороших книг, чтобы забыть всякие дрянные разговоры, другими словами, не желаю никого принимать.

– Но это дама, господин генерал.

– Дама?

– Да, господин генерал, дама.

– Так что же, негодяй, хоть бы там был и сам епископ, – отказывай и конец!

– Но я уже сказал, что вы дома, господин генерал.

– Кому же ты это сказал?

– Даме этой.

– И эта дама?..

– Маркиза де ла Турнелль.

– Миллион чертей! – вскричал генерал и вскочил с козетки.

Франц сделал прыжок назад и остановился на расстоянии полуметра в той же самой позе.

– Итак, ты сказал этой даме, что я дома? – вскричал бешено генерал.

– Да, господин генерал.

– Слушай, Франц. Ты снимешь этот крест и галуны, уберешь их бережно в сундук и не найдешь в продолжение шести недель.

Лицо старика приняло выражение отчаяния, усы как-то дрогнули, слезы блеснули в глазах.

– О, господин генерал!

– Сказано!.. А теперь проси маркизу.

V. Ханжа и вольтерьянец

Франц отворил дверь и впустил ту самую старую и надменную особу, которая приезжала вместе с Региной к молодому художнику.

Генерал обладал способностью быть утонченно вежливым при всяких обстоятельствах, этой высшей степенью аристократизма. Никто так, как он, не умел искренне улыбаться даже недругу, – конечно, только не мужчине: с мужчинами он был прям до резкости; но с женщиной, какого бы возраста она ни была, генерал был любезен до приторности.

При входе маркизы генерал поднялся со своего места и пошел к ней навстречу, несколько прихрамывая – хромоту эту он сам объяснял полученной раной, а доктор его – неумеренностью в возлияниях, подал ей руку, подвел к дивану, потом пододвинул кресло для себя и сел.

– Чему обязан, маркиза, что вы удостоили меня вашим посещением?

– О, я очень смущена этим, право, дорогой мой генерал, – сказала маркиза, целомудренно опуская глаза.

– Смущены?.. Позвольте заметить вам, маркиза, что выражаться таким образом не особенно любезно с вашей стороны. Смущены! Что же могло смутить вас?

– Не придирайтесь к словам, генерал, и не придавайте им того значения, которое они могли бы иметь в ином случае. Я жду от вас такой большой услуги, что мне даже совестно высказаться перед вами.

– Я слушаю вас, маркиза. Вы хорошо знаете, что я весь к вашим услугам. Говорите, пожалуйста, без церемоний.

– Если поговорка «С глаз долой – из сердца вон» – не горькая истина, то вы облегчите мое затруднение, угадав просьбу, с которой я намерена к вам обратиться.

– Маркиза, эта поговорка совершенно несправедлива, как и все остальные, которые могут поколебать ваше доверие ко мне, так как, несмотря на то, что я не имел удовольствия видеть вас с минуты нашего спора по поводу графа Раппа…

– По поводу нашего…

– По поводу графа Раппа, – поспешил перебить генерал. – Со времени этого спора прошло три месяца. Несмотря на это, я не забыл, что сегодня день вашего рождения и послал вам букет, – вы найдете его у себя. Это сороковой букет, который вы от меня получите.

– Сорок первый, дорогой генерал.

– Сороковой, маркиза. Я прекрасно помню цифры.

– Постойте, проверим.

– Сколько вам угодно.

– Ведь граф Рапп родился в 1787 году…

– Извините, в 1786.

– Вы хорошо это помните?

– Боже мой, да именно в том году я послал вам первый букет.

– За год до его рождения, дорогой генерал.

– О, нет, нет!

– Наконец!..

– Чего тут наконец, – это именно было так.

– Положим, к тому же я приехала к вам не для того, чтобы говорить об этом несчастном ребенке.

– Несчастный ребенок? Прежде всего, это уж давно не ребенок: мужчина сорока одного года, право, не дитя…

– Графу только сорок лет.

– Сорок один, маркиза, – я прекрасно помню цифры… Притом он вовсе уж не так несчастен: во-первых, благодаря вам, он имеет безделицу – двадцать пять тысяч ежегодно…

– Он имел бы пятьдесят, если бы сердце его отца не было твердо, как гранитная скала.

– Маркиза, я никогда не знал его отца, и потому не могу с вами спорить.

– Вы не знаете его отца?.. – вскричала маркиза тоном, каким Гермиона когда-то сказала: «Я не любила тебя, жестокий! Что же я делала?..»

– Не будем удаляться от предмета нашего спора, маркиза. Вы сказали, что граф Рапп несчастен, а я ответил вам: вовсе уж не так несчастен. Во-первых, двадцать пять тысяч годового дохода, которые вы ему предоставили…

– О! Да разве он должен иметь какие-то двадцать пять тысяч?..

– Пятьдесят, вы уже изволили сказать… Итак, двадцать пять тысяч, жалованье как полковнику – четырнадцать тысяч франков, Командорский крест Почетного легиона – две тысячи четыреста, не угодно ли вам будет сосчитать? Потом прибавьте звание депутата; кроме того, как уверяют, благодаря вашему влиянию на брата, он может сделать прекрасную партию, вступив в брак с одной из самых прекрасных и богатых наследниц. Мне кажется, что он счастлив, как незаконнорожденный!

– О, генерал, перестаньте!

– Что так? Ведь это тоже поговорка. Вы ими пользуетесь, – почему же мне не применять их?

– Вы только что сказали, что поговорки лгут.

– Я говорил только о тех, которые могут повредить мне в ваших глазах… Но мы уклонились, маркиза, вы, насколько мне помнится, желаете, чтобы я оказал вам услугу. Какую же!

– Вы не догадываетесь?

– Право, нет!

– Подумайте, генерал!

– Я напрягаю все усилия, но все-таки не могу догадаться.

– В таком случае, генерал, я скажу вам: я приехала просить вас присутствовать на моем балу завтра.

– Вы даете бал?

– Да, у брата.

– То есть ваш брат дает бал?

– Это все равно.

– Совсем не все равно; я не послал вашему брату сорока букетов, как посылал вам.

– Сорока одного.

– Я не буду вам противоречить: одним больше, одним меньше…

– Приедете вы или нет?

– Вы серьезно спрашиваете меня, маркиза?

– О! Вот еще вопрос!

– Ваш брат не называет меня иначе, как гордым духом, за то, что я принадлежу к крайней левой и выступаю против иезуитов… Не понимаю, почему бы ему не называть меня еще цареубийцей?.. Что сам-то он делал в то время, когда я вытачивал волчки и оснащал корабли? Он служил Бонапарту, как мой брат-негодяй, с той только разницей, что брат мой, разбойник, нес службу на море, а он на суше. О! Теперь я еще раз спрошу вас: серьезно ли вы обдумали приглашение, с которым ехали ко мне?

– Конечно.

– Равнина приглашает гору?

– Равнина уподобляется Магомету, генерал: гора не хотела подвинуться к Магомету…

– Знаю, знаю: Магомет взошел на гору. Но Магомет был честолюбец, делавший такие безумные вещи, каких порядочный человек делать не станет.

– Как же, дорогой генерал, вы не будете присутствовать в то время, когда объявят о браке моей племянницы Регины с нашим милым…

– С вашим, маркиза, с вашим милым сыном!.. Так вы мне приносите масличную ветвь?

– Да, сплетенную с миртовой, милый генерал.

– Но, маркиза, не рискован ли брак, который вы устраиваете? Вы не разуверите меня, что не вы тут главное действующее лицо.

– Рисковать, почему?

– Вашей племяннице семнадцать лет, и она слишком молода, чтобы выйти замуж за человека сорока одного года…

– Сорока, генерал.

– Сорока одного… уже не говоря о слухах, ходивших в 1808 или 1809 году по поводу графа Раппа и принцессы Ламот Гудан.

– Ш-ш-ш, генерал! Разве люди нашего звания передают друг другу такие позорные сплетни?

– Нет, они ограничиваются тем, что только думают о подобных вещах, а так как при вас я позволяю себе думать вслух, то и сказал это… Теперь позвольте присовокупить, что я никогда не поверю, что вы взяли на себя труд приехать с улицы Плюме на улицу Варенн только затем, чтобы завербовать на ваш бал такого танцора, как я.

– Зачем же, генерал?

– Посмотрим, маркиза. Говорят, что самая искренняя мысль женщины – в постскриптуме.

– Итак, вы хотите знать постскриптум моего визита?

– Это мое пламенное желание.

– Вы хотите показать мне, что визит мой слишком продолжителен?

– Это был бы первый упрек, который я осмелился вам сделать за всю мою жизнь, маркиза.

– Берегитесь, граф, я, пожалуй, слишком возгоржусь.

– Это будет первый недостаток, который я в вас найду.

– О! Генерал, эти учтивости вы унаследовали по прямой линии от Людовика XV.

– Они явятся откуда хотите, если я узнаю, из какого источника исходит ваше приглашение.

– Однако, генерал, вы еще недоверчивее, чем о вас говорили.

– Послушайте, маркиза, я только в третий раз имею счастье видеть вас на протяжении последних полутора лет. В первый раз вы явились сделать мне признание, которое меня очень бы тронуло, если бы я мог ему поверить: граф Рапп якобы родился спустя двенадцать месяцев после смерти бедного маркиза де ла Турнелль и ровно через девять месяцев после поднесения мною вам первого букета.

– На девять или десять месяцев раньше, дорогой генерал.

– Девять или десять месяцев спустя, любезная маркиза.

– Согласитесь, что вы с каким-то особенным упорством приближаете наш союз.

– Согласитесь, что вы с непонятным для меня упрямством отдаляете его.

– Очень естественно со стороны матери.

– В таком случае, дорогой друг, зачем было так долго молчать о таком великолепном блаженстве, которое мне готовило провидение: о счастье иметь наследника, и сообщить об этом, когда я всего меньше мечтал о нем.

– Милый генерал, есть признания, которые очень дорого стоят женщине.

– И все препятствия исчезают, когда человек, которому не было доверия, возвращает себе прежнее состояние и положение…

– Конечно, дорогой генерал, было несколько щекотливо объявить вам о существовании сына в ту минуту, когда вы лишились всего и не могли ничего оставить ему, кроме вашего имени, правда, очень уважаемого, очень известного, но очень бедного.

– Маркиза, если вы пришли, как полтора года, или шесть месяцев тому назад уверять меня том, что наша связь началась с 1786 года, хотя я совершенно уверен, что это было в 1787-м, я скажу вам, что, во-первых, не далее как вчера я занялся проверкой чисел и нашел месяц и год первого букета, посланного вам, и, во-вторых…

– Что?..

– Мой брат – корсар и мой племянник – художник, которых я не считаю недостойными носить мое имя и наследовать мое состояние, получат то и другое. Довольно ли вам теперь, маркиза?

– Нет, генерал, потому что я вовсе не за этим приехала.

– Тогда зачем же, черт возьми, вы приехали?! – воскликнул генерал, и у него вырвался первый жест нетерпения: – Не для того же, чтобы предложить мне жениться на вас?

– Сознайтесь между нами, что вы меня любили настолько, что подобное предложение не могло бы вас особенно удивить.

– Готов сознаться, маркиза, но только между нами. Так вы для этого пожаловали? Что же вы раньше этого не сказали?

– А что бы вы мне ответили?

– Что я не нахожу отвратительным умереть старым холостяком, но буду чувствовать глубокий стыд, умирая в шкуре старого дурака.

– Успокойтесь, генерал, я не за тем приехала.

– Зачем же, тысяча громов… Ах, виноват, маркиза. Но, говоря по правде, вы способны ангела заставить отступить от двери рая, – генерал встал и начал ходить взад и вперед по комнате.

– Прекрасно! Вот теперь вы заговорили, как ваш брат корсар, – заметила маркиза.

– Значит, мы будем говорить о моем брате-разбойнике?

– Нет.

– Но о ком же тогда?

– Вы, конечно, слышали разговор, что граф Рапп…

– Опять к нему вернулись!

– Дайте мне кончить!.. Был приглашен к королю, и вас, конечно, интересует, с какой целью?

– Постарайтесь себе представить, что меня это не интересует.

– С целью пригласить нашего сына…

– Вашего сына!

– В министерство…

– Я изумлен, но нахожу это возможным и жду продолжения вашей речи, маркиза.

– Во время этого свидания его величества с графом Раппом был разговор о вас.

– Обо мне?

– Да, дорогой генерал; потому что должна вам сказать по правде, если голос крови молчит в вас, он громко говорит в сердце бедного ребенка.

– Маркиза, я тронут.

– Он больше, чем говорит, – он громко взывает.

– И что же обо мне говорили во время этого свидания?

– Что вы единственный человек, способный помочь в этом деле…

– Позвольте, маркиза, просить вас поскорее кончить: я жду к обеду, ровно в шесть часов, своего племянника. Вы не сделаете нам чести отобедать с нами?..

– Вы очень добры, дорогой генерал, но я непременно должна обедать сегодня у брата. Сегодня должен быть изготовлен контракт брака Регины с…

– С вашим милым графом Раппом. Итак, не желая вас задерживать, я скажу вам все в двух словах: если закон допускает, г-н Рапп будет министром, а чтобы закон допустил, вам еще недостает тридцати или сорока голосов, и вы просите мой голос и всех моих собратьев…

– Пусть так, – начала заискивающим тоном маркиза, – если это единственная причина моего визита, что скажете вы в ответ?

– Я выскажу сожаление, что не обладаю сотней, пятью сотнями, тысячей голосов, чтобы противопоставить их этому закону, который я считаю пошлым и, что всего хуже, не имеющим смысла!

– Право, генерал, – вскричала маркиза, раздражаясь в свою очередь, – вы умрете без раскаяния, я вам это предсказываю!

– У меня на этот счет свое мнение.

– Все это для того, чтобы поставить препятствие человеку, которого вы ненавидите, тогда как должны бы были…

– Маркиза, вы меня доведете до бешенства, предупреждаю вас!

– Вы будете голосовать за либералов. Знаете ли вы, что все эти якобинцы и приверженцы республики, начнись теперь революция, заставили бы вас играть роль Лафайета?.. У вас ведь уже голова седая, – стыдитесь! О! Если бы могли воскреснуть все Куртенэ, мне любопытно знать, что сказали бы они, видя, что имя их носят корсар, якобинец и художник.

– Маркиза!.. – вскричал генерал вне себя от гнева.

– Я ухожу, генерал, ухожу. Однако утро вечера мудренее: надеюсь, что вы к завтрашнему дню несколько измените ваше мнение.

– Изменить мнение?! Ни завтра, ни послезавтра, ни через год, ни через сто лет – никогда! И вы совершенно напрасно побеспокоились.

– Вы меня выгоняете? Выгоняете мать вашего…

– Господин Петрюс Гербель, – объявил Франц.

В ту же минуту пробило шесть часов!

VI. Дядя и племянник

Петрюс показался в глубине галереи.

– Иди скорее, – сказал генерал, – ты приходишь как нельзя более кстати.

– Мне кажется, вы вовсе не нуждаетесь в подкреплении, генерал, – проговорила маркиза. – Если бы вы пришли пятью минутами раньше, господин Петрюс, – продолжала она, обращаясь к художнику, – ваш дядя дал бы вам хороший урок вежливости.

И маркиза дополнила речь свою жестом, доказывающим некоторую фамильярность по отношению к молодому живописцу.

– Как? Вы знакомы с моим племянником, маркиза? – спросил генерал.

– О, да. Слух о нем дошел и до нас, и моя племянница пожелала иметь свой портрет работы вашего племянника. Вы должны гордиться, генерал, имея такого племянника, – прибавила она не то спесивым, не то насмешливым тоном.

– Я и горжусь, потому что племянник мой один из наиболее благовоспитанных людей, каких я только знаю.

– Прощайте, генерал. Подумайте о предмете моего визита, а теперь расстанемся друзьями.

– Я ничего не имею против того, чтобы расстаться, но добрыми друзьями – это дело другое.

– О, дерзкий! – выбранила его маркиза, уходя.

Только успела она выйти, едва затворилась за нею дверь, как генерал, не отвечая племяннику, который спрашивал о состоянии его здоровья, бросился к сонетке[8] и с яростью дернул ее.

Прибежал Франц.

Ни креста, ни галунов на нем уже не было – так строго он исполнял приказания генерала.

– Вы звонили, господин генерал?

– Да, я звонил. Подойди к окну, дурак, и отвори его.

Франц отворил окно.

– Смотри на улицу!

Франц высунулся из окна.

– Смотрю, господин генерал.

– Что ты видишь?

– Ничего, господин генерал. Ночь очень темна.

– Смотри хорошенько.

– Я вижу карету, господин генерал, и даму, которая входит в нее. Дама, что вышла отсюда.

– Итак, Франц, если эта дама когда-нибудь еще приедет и спросит меня, ты ей скажи, что меня нет на свете!

– Слушаю, господин генерал!

– Хорошо. Затвори окно и уходи.

– Господин генерал, ничего не прикажете еще?

– Черт возьми! Я еще имею права приказать тебе: дай в шею повару!

– Слушаю, господин генерал. – Он остановился в дверях. – А если спросит, за что?

– Ты скажешь ему, что уже ровно шесть часов и пять минут, а обед не на столе.

– Что обед не подан, господин генерал, виноват не Жан.

– В таком случае, ты виноват? Поди и скажи Жану, чтобы он дал тебе в шею.

– В этом виноват кучер маркизы…

– Отлично. Недостает только, чтобы была виновата ее карета!..

– Он вошел в кухню с собачкой маркизы на руках, от собачки пахло мускусом… От мускуса соус свернулся.

– Ты слышишь, Петрюс? – сказал генерал самым трагическим тоном, оборачиваясь к своему племяннику.

– Да, дядя.

– Никогда не забывай, что из-за маркизы твой дядя вынужден обедать в шесть с четвертью. Извольте идти, господин Франц, и не смейте носить вашего креста и галунов ровно три месяца.

Франц вышел в полном отчаянии.

– Как мне кажется, визит маркизы вас порядком раздосадовал.

– Я полагаю, что тебе известна его причина?

– Да, до некоторой степени.

– В таком случае, тебе должно быть известно и то, что куда бы ни сунулась эта старая ханжа, – точно сам черт побывает там.

– Виноват, дядя, но поговаривают, что вы когда-то удостаивали эту старую ханжу большой преданности?

– У меня, брат, так много недругов… Да, ну ее к черту! Поговорим о чем-нибудь другом. Получал ты какие-нибудь известия о морском разбойнике – твоем отце?

– Дня три тому назад получил, дядя.

– Ну что, как поживает этот старый корсар?

– Очень хорошо, дядя. Целует вас от всего сердца.

– Чтоб удушить?.. Стой! Скажи, ты это для меня так нарядился?

– Частью для вас, а главным образом для леди Грей.

– Ты от нее?

– Я ходил поблагодарить ее.

– За что? Не за то ли, что братец ее, адмирал, каждый раз, когда меня встречает, поздравляет с морскими подвигами твоего отца-разбойника.

– Нет, дядя, за ее старания продать моего «Кориолана».

– Я думал, что он уже продан.

– Я отказался продать его.

– Неподходящая цена?

– Мне давали вдвое против его стоимости.

– Так почему же ты отказался продавать?

– Потому что покупатель был неподходящий.

– Ты позволяешь себе разбирать, чьи деньги идут к тебе?

– Да, дядя.

– Вот как! Пожалуй, разорить отца – это еще не большое несчастье: добро, скверно нажитое, не должно идти впрок. Но ты пожелаешь содрать кожу и с меня в свой черед?

– Нет, будьте покойны, дядя, – сказал, засмеявшись, Петрюс.

– И кто же был этот покупатель, которого вы нашли неподходящим, господин мудрец?

– Министр внутренних дел.

– Министр внутренних дел хотел купить твою картину?.. И ты отказался?

– Отказался.

– И можно узнать причину этого отказа?

– Ваша оппозиция, дядя.

– Что общего между оппозицией и твоими картинами?

– Мне показалось, что, покупая у племянника картину, они хотели задобрить дядю. Мало ли у нас людей неподкупных в палате и подкупных дома?!

Генерал на минуту задумался, потом на лице его мелькнула довольная улыбка.

– Слушай, Петрюс, – сказал он самым отеческим тоном, – я не хочу, конечно, навязывать тебе моих взглядов, дитя мое, – но каким бы ярым врагом министерства вообще и министерства внутренних дел в особенности я ни был, – я не хочу, чтобы ты отказывался от поощрений, вполне законных, которыми правительство считает себя обязанным награждать по заслугам. Я не разделяю неосновательного мнения тех, которые утверждают, что художник не должен получать ни крестов, ни общественного признания. Министерства принадлежат стране, получают от страны, а не от министра. Министр, правда, заказывает картину, но платит за нее Франция, и если бы все художники думали так, как ты, мне интересно знать, что сталось бы с провинциальными галереями?

– О, дядя, их превратили бы в оранжереи с апельсинами, гранатовыми деревьями, бананами, яблонями, и, поверьте, они стоили бы галерей. К тому же я не первый отказываюсь: в данном случае я только последовал примеру личности более прославленной, чем я.

– Посмотрим, чей это портрет: это, пожалуй, поможет мне терпеливее ждать супа. Прежде всего, кто это знаменитее тебя?

– Абель Гарди.

– Сын члена народного конвента? Что же он сделал?

– Он отказался от креста и четырех изображений Магдалины.

– Сколько тебе лет, Петрюс?

– Двадцать шесть, дядя.

– Так ты моложе своих лет. Слава богу, это несчастье не из неисправимых: состариться можно очень скоро.

– Что вы хотите сказать?

– Чтобы ты был осмотрительнее в оценках и брал все, что дается. Когда ты увлекаешься кем-нибудь, милый, – а это с тобой случается часто, – ты приписываешь ему те прекрасные качества, которыми полон сам. Например, в данное время твоя любовь к Гарди заставила тебя сказать глупость, от которой всякий бы покраснел за тебя, если бы был свидетелем – будь это Франц, мой лакей, или Крупетка, собачонка маркизы, от присутствия которой портится соус.

– Я не понимаю вас, дядя.

– Ты не понимаешь меня? Знай же, что у нас кресты дают тем, кто их просит. Когда тебе захочется его иметь, стоит только обратиться к любовнице директора изящных искусств или к пономарю монастыря Сен-Ашель, и ты его получишь.

– Вы во всем сомневаетесь, дядя.

– Милый друг, тот, кто пережил революцию, Директорию, реставрацию, Ватерлоо, тот имеет право не верить ничему. В мои годы, когда ты увидишь столько правлений, ты так же будешь относиться скептически ко всему, как и я.

– Может быть, к крестам, но к фрескам – нет.

– Вернемся же к ним. Твой друг отказался?

– Отказался.

– Потому что… Есть же причина отказа?

– Конечно. Он ничего не хочет делать правительству, которое запрещает Горасу Верне, нашему известному художнику, выставить картины битв при Монмирайле, Жаммане и Вальми.

– Милый Петрюс, твой друг отказался писать фрески, потому что император России… заказал ему картину, за которую он получит тридцать тысяч франков, тогда как за фрески он получил бы только десять. Видишь, мой милый, тут вовсе не патриотизм играет роль, а любовь к деньгам.

– О, дядя, я хорошо знаю Абеля и готов жизнь за него положить.

– Несмотря на то, что ты сын своего отца, то есть негодяя и морского разбойника, твоя жизнь мне слишком дорога, чтобы я позволил тебе так рисковать ею.

– Вы слишком ожесточены, дядя, поэтому ничему и не верите.

– Ошибаешься. Я верю в твою привязанность – и привязанность твоя уже потому бескорыстна, что я никогда тебе ничего не давал и ничего не дам, пока буду жив, кроме обеда, если ты захочешь его разделить со мной, – а еще я верю в твое будущее, если ты не израсходуешь понапрасну время, свой талант и жизнь. Ты художник уже три года, не носишь ни шляпы, ни средневековой куртки, ни панталон в обтяжку, одним словом, одеваешься, как все… Если при тех средствах, которыми ты обладаешь, ты не захочешь пренебречь советами старика, много видевшего…

– Я люблю вас как второго отца и считаю лучшим другом.

– Я твой старый друг и прошу тебя во имя этого выслушать меня, потому, прежде всего, что нам больше ничего не остается делать.

– Я слушаю вас, дядя.

– Я, хотя и не показываю, но знаю все твои знакомства: знаю твоего друга Жана Робера, знаю твоего друга Людовика, наконец, знаю всех твоих друзей.

– И имеете что-нибудь против них?

– Я? Особенно ничего, но зачем тебе сходиться с поэтами или студентами?

– Потому что я художник, дядя.

– В таком случае, если тебе так необходимо видеть поэтов, попроси представить тебя графу Марселю.

– Но он написал одну только оду…

– Он – пэр Франции!.. Ну, вот еще – Брюффо.

– Этот тоже написал какую-то одну трагедию!

– Он из академии!.. Ты слишком сближаешься с молодежью.

– Дядя, да вы ли это? Вы, обожатель молодежи, который из тщеславия носил белый парик, вы ли обращаетесь ко мне с подобным упреком?!..

– Такие связи ни к чему не приводят: они не послужат ни улучшению положения, ни приобретению славы.

– Так что же, но они дают счастье!

– Да? Ты называешь счастьем курить, сидя в мастерской, сквернейшие сигары или в кафе за чашкой рассуждать об искусстве. Когда имеешь счастье быть сыном морского разбойника, которому нечем кормиться, надо самому поддерживать честь имени, черт возьми! А мы происходим от императоров Константинополя! Да, милый Петрюс, поверьте человеку, знавшему Ришелье и других: женщины и одни женщины составляют нам имя в обществе; имей их, сколько можешь, и сходись, насколько можешь, поближе. Подумай перед каждой новой связью о тех выгодах, которые она тебе может принести: это называется знанием света, умением жить. Положись на мою опытность и в жизни, и в людях. Постарайся прочно основаться во всех министерствах, знай, что говорится во всех посольствах. И ты будешь главой оппозиции в пятьдесят лет, а в шестьдесят у тебя будет шестьдесят тысяч годового дохода. А между делом – жена какого-нибудь банкира, одна или две жены нотариусов, больше не нужно. Ухаживай, ухаживай за женщинами: они главные двигатели мнений, а, в конце концов, общественное мнение – это все.

– Но, дядя, общество, которое вы мне предлагаете, так разборчиво!

– Общество, милый мой, – лес, в который всякий вступает вооруженным: одни – умом, другие – положением. Горе тому, кто не примет известных предосторожностей! Жизнь в обществе – то же, что игра в пикет: играющие добросовестно разоряются, а кто умеет подтасовывать карты, обогащается.

– Есть люди, которые обогащаются не этим манером, дорогой дядя.

– Да, но тогда нужно надеяться на случай: вместо плута он иногда посещает и честного человека.

– Если общество таково, как вы его нарисовали, право, лучше бросить все и приняться возделывать капусту да морковь.

– Пожалуй, и жить в надежде их отведать! Но тебе предстоит еще одно разочарование: ты будешь ждать, что они растают во рту, а они выйдут жесткими.

– О, сколько вы должны были пережить, чтобы прийти к этому безотрадному заключению, дядя…

– О, нет, друг мой, я чувствую только голод.

– Господин генерал, на стол подано, – сказал Франц с выражением лица настолько блаженным, насколько оно может быть таковым у капрала, с которого сняли крест и галуны.

– Пойдем, – сказал генерал, беря под руку племянника, – за обедом мы возобновим этот разговор, и, может быть, общество покажется мне в ином свете… О! Я понимаю революцию, вызываемую голодом!

VII. Продолжение разговора

Дядя и племянник под руку вошли в столовую. Генерал опирался на руку Петрюса со всей тяжестью человека, которого с трудом держат ноги. Он уселся в свое кресло и знаком показал племяннику на место против себя.

Генерал начал с того, что при полнейшем молчании принялся уничтожать раковый суп, одну тарелку за другой. Потом налил себе стакан мадеры, выпил его медленно, смакуя, налил другой и затем передал бутылку племяннику, приглашая его последовать своему примеру.

Петрюс тоже налил себе стакан и выпил залпом, что, видимо, оскорбило его дядю, относившегося с каким-то благоговением к этой важной составной части хорошего обеда.

– Франц, – сказал генерал, – подай господину Петрюсу бутылку марсалы: он все равно не поймет различия между ею и настоящей мадерой.

Очевидно, он сказал это с целью выказать полное презрение к племяннику как знатоку вин.

Петрюс безропотно перенес этот неприятный казус. Но генерал захотел еще раз испытать его. Только что была принесена бутылка старого лафита, в меру игристого; он налил себе стакан и, точно так же, как и мадеру, начал пробовать с видом человека, желающего вынести оценку качеству вина, и обратился к племяннику:

– Передай твой стакан.

Петрюс, занятый своими мыслями, подал обыкновенную рюмку.

– Не это, – вспылил генерал, – стакан для лафита, несчастный.

Петрюс передал требуемый стакан.

Наполнив стакан, генерал поставил его у самой его тарелки.

– Ну, пей же скорее!

Художнику и в голову не приходило, что эта поспешность имела целью не дать вину остыть и потерять аромат; он приписал беспокойство дяди тому, что он уже два блюда не запил вином.

Будучи послушным и чувствуя некоторое жжение в горле от индийского перца, служившего приправой к последнему, только что съеденному блюду, он перелил свое вино из маленького стаканчика в большой, разбавил его холодной водой и выпил опять-таки залпом.

– О, разбойник! – вскричал генерал.

– Что с вами, дядя? – спросил почти с испугом Петрюс.

– А то, что если бы твой отец, тоже разбойник, не делал постоянных рейсов по Ла-Маншу, я предположил бы, что он привез порядочный груз констанского вина из Капштадта или токайского с Черного моря и выкормил тебя на этом нектаре.

– Это для чего же?

– Для чего, несчастный! Я тебе наливаю самый высокий сорт лафита, заложенный в погребах Тюильри в 1812 году, – вино, стоящее двенадцать франков бутылка, а хорошо поданное и в меру согретое – не имеющее цены, а ты пьешь это вино с водой!

– Франц, – обратился он к капралу, – постарайся достать какого-нибудь самого дрянного вина и предложи его моему племяннику.

– Извините, дядя, – сказал Петрюс, – я был непозволительно рассеян.

– Это, по-твоему, вежливо?

– Это утонченно вежливо: я был рассеян, вернувшись мысленно к разговору, который мы только что вели.

– Льстец!

– Нет, честное слово, дядя… Вы говорили…

– Я теперь не знаю, что я говорил, но так как я был голоден, то, вероятно, говорил чушь.

– Вы говорили, что я не прав, избегая высшего общества.

– О, да… потому что, – ты, конечно, поймешь, дитя мое, – человек без имени, ничем не выдающийся, всегда нуждается в обществе, в поддержке. Поддержка дается опять-таки обществом, а общество вовсе не нуждается в таком человеке.

– Это, дядя, неоспоримая истина.

– Ну, есть и неоспоримые истины, которые все же оспаривались. Я сошлюсь на следующие примеры: разве у Колумба не оспаривали существование Америки, у Галилея – вращательное движение Земли, у Гервея – циркуляцию крови; разве верили доводам Жене о необходимости предохранительного оспопрививания или Фултону, открывшему могучую силу пара?

– Вы замечательный человек, дядя, – сказал Петрюс, очарованный горячей речью этого остроумного старика.

– Спасибо, племянник. Итак, я говорил тебе или, может быть, не говорил… Но это все равно, потому что я тебе теперь скажу… Я представил тебя Лидии де Маран, самой молоденькой, самой обворожительной женщине и к тому же пользующейся большим влиянием в настоящее время. Ты там был, конечно, только в тот день, когда я представлял тебя, на следующей неделе оставил свою карточку и более не возвращался, а у нее собирается самое отборное общество!

– О, дядя, скажите лучше – самое скверное. Она принимает всех, к ней идет всякий, точно в приемную министра.

– Милый мой племянник, я не раз заводил с мадам де Маран разговор о тебе: она находит лицо твое очень приятным, но ей не нравится твое обращение.

– Хотите, я посвящу вас в тайну вкусов госпожи де Маран?

– Посвяти.

– Ее муж купил картину – образец живописи, а она не успокоилась до тех пор, пока он не отдал ее назад автору, говоря, что этот предмет вовсе не ласкает взор.

– Я знаю эту картину, и она, действительно, не ласкает взора.

– Как будто и Святой Варфоломей – вещь забавная!

– Что же, я не хотел бы иметь Святого Варфоломея в моей столовой.

– И все-таки, дядя, постарайтесь приобрести его, хотя бы для того, чтобы подарить мне.

– Постараюсь, только с условием, что ты вернешься к г-же де Маран.

– Я начинал было интересоваться ею, а вы заставите меня ее возненавидеть.

– Каким образом?

– Принимать художника и видеть в нем только красивое лицо – плохая рекомендация для женщины!

– Ах, черт возьми, да чего же ты хочешь, чтоб она в тебе видела? Что такое, прежде всего, мадам де Маран? Всемогущая благодаря положению мужа, но нераскаявшаяся Магдалина. Станет она ценить искусство! Она видит молодого, красивого мужчину и смотрит на него, ведь ты тоже любуешься, видя красивую лошадь.

– Да. Но как бы хороша ни была лошадь, я предпочту ей фриз Фидия.

– Ну, а встретившись с молоденькой, хорошенькой женщиной, ты тоже способен променять ее на Фидия?

– Говоря откровенно, дядя…

– Не доканчивай, или ты мне больше не племянник! Г-жа де Маран совершенно права, а ты врешь; ты уж слишком артист, светскости же в тебе очень мало. Ты не замечаешь своих поступков, не следишь за собой, что можно простить только школьнику, а не человеку твоих лет и твоего имени.

– Вы забываете, дядя, что я ношу имя моего отца, а не ваше, и если можно строго порицать поступки потомка Юстиниана III, то к сыну морского разбойника, как вы зовете моего отца, можно относиться поснисходительнее. Мое имя Петрюс Гербель, дядя, а не виконт Гербель де Куртенэ.

– Это не оправдание, мой милый. Весь характер человека обрисовывается в поступи, манере держаться, подавать руку: министр ходит не так, как ходят его чиновники; в поступи кардинала и какого-нибудь аббата, хранителя печати, или простого нотариуса тоже есть разница. Разве ты хочешь походить на привратника или приказчика? Посмотри, например, на твой костюм, ведь он возмутительно плох. Портной твой не что иное, как осел!

– Но на меня шьет ваш же портной…

– Вот прекрасный ответ! Дай я тебе моего повара, как дал портного, и ты превратишь его в дрогиста[9] в какие-нибудь шесть месяцев. Прикажи позвать Смита…

– Этого я не могу сделать, дядя! Он и без того слишком часто навещает меня.

– Прекрасно. Значит, мы в долгу у нашего портного?

– Прикажете послать его к вам, когда он придет?

– Ты сейчас сам увидишь… Я советую тебе позвать портного и спросить, кто одевает твоего дядю? И если он ответит «я», – он бессовестный лгун; это все равно, если бы мой повар вздумал хвастаться, что он распоряжается на кухне! Если мое платье и хорошо, так потому, что я умею носить его. Посмотри на меня: ведь мне уже шестьдесят восемь лет. Старайся, чтоб все на тебе сидело красиво, свободно, и ты будешь прелестным молодым человеком, достойным имени Гербеля де Куртенэ.

– Но что побуждает вас так беспокоиться о моем внешнем виде? Уж не хотите ли вы превратить меня в истинного денди?

– Ты всегда впадаешь в крайности. Я вовсе не хочу сделать из тебя денди, а просто хочу, чтобы ты, мой племянник, был не только красивым, но и изящным молодым человеком. Подумай только, что всякий, знающий нас, при встрече скажет тому, кто нас не знает: «Видите этого молодого человека? Его дядя имеет шестьдесят тысяч годового дохода».

– О, дядя, кто же это говорит?

– Да все маменьки, имеющие дочек на выданье, милостивый государь.

– Прекрасно! А я-то вас пресерьезно слушал. Полно, дядя, вы просто эгоист. Вы хотите меня с рук сбыть, хотите женить.

– Ну так что же? Если бы и так?

– Я еще раз повторю ответ, слышанный вами сотню раз в продолжение этого года: нет и нет, дядя!

– Ах, боже мой! Да ты повторишь это «нет» сто, тысячу раз, десять тысяч раз и все-таки в один прекрасный день придешь и скажешь «да»!

Петрюс улыбнулся.

– Возможно, дядя, но воздайте мне должное, сознайтесь, что до сих пор я моему «нет» не изменил.

– Постой, ты такой же мошенник, как и твой отец. Я предвижу: в тот день, когда ты найдешь свою милую, ты наляжешь на моего секретаря! Ну, объясни, сделай милость, причину твоего упрямства, твоего намерения остаться мальчишкой? Ты, наконец, выведешь меня из терпения!

– Но зачем же вы-то остались этим мальчишкой?

– А потому, что я надеялся, что твой отец или ты продолжите фамилию Куртенэ! Я позаботился подыскать тебе жену, нашел девушку, умную и красивую, с пятьюстами тысячами в каждой руке, а ты смеешь отказываться от этой в высшей степени достойной особы. Но на кого же ты посягаешь? Уж не рассчитываешь ли получить руку королевы Саба?

– Чего же вы хотите, дядя? Молодая девушка, предлагаемая вами, дурна, а я художник. Понимаете вы теперь?

– Нет, положительно не понимаю.

– Прежде всего формы!..

– Итак, ты решительно отказываешься жениться на этом миллионе?

– Да, дядя.

– Ну, будь по-твоему. Я подыщу другую.

– Увы, дядя, я уверен, что вы ее найдете, но позвольте вам признаться в одном: я не так бегу от невесты, как презираю сам брак.

– А, вот что! Ты такой же кровопийца, как твой отец. Значит, ты предпочитаешь терпеливо ждать последнего вздоха твоего дяди. Как?! Я брошу в эту пропасть, которую называют моим племянником, плоды моих шестидесятилетних трудов, буду любить его, как родного сына, ссориться из-за него, как я это только что сделал, с моим другом… То есть я ошибся – с моим сорокалетним врагом, а этот негодяй не захочет раз в жизни утешить меня. Я только об одном всегда его просил: женись, и он мне в этом отказывает! Да ты разбойник!.. Я хочу, чтобы ты был женат, и ты женишься или скажешь причину твоего упрямства.

– Да я вам только что изложил ее, дядя.

– Слушай, если ты не женишься, я прокляну тебя, откажусь от тебя. Я вижу в тебе наследника, посягающего на мои пятьдесят тысяч ливров дохода, и, чтоб не оставить их тебе, я сам женюсь, женюсь на предлагаемом тебе миллионе.

– Но вы сами сейчас со мной согласились, что девушка безобразна.

– Верно; но раз она будет моей женой, я с этим не буду соглашаться.

– Почему же это?

– А потому, что не следует презирать людей только за то, что они нам не нравятся. Полно, Петрюс, будь хорошим малым: ну, если не хочешь жениться для себя, женись для своего дяди.

– Вы, дядя, требуете у меня именно той единственной жертвы, которую я не могу принести вам.

– Но скажи мне, по крайней мере, уважительную причину, тысяча громов!

– Милый дядя, я не хочу продать себя женщине.

– Это еще что?

– Мне кажется, в этой сделке есть нечто позорное.

– Недурно для сына морского разбойника. Итак, я тебя награжу при жизни, я…

– О, дядя!

– Я дам тебе сто тысяч франков.

– Оставаясь холостым, я богаче, чем буду женатым, даже имея в год пять тысяч ливров.

– Ну, я тебе дам двести, триста тысяч, отдам половину всего, что имею, если это нужно. Какого же черта тебе еще? Недаром я бретонец!..

Петрюс взял руку дяди и нежно поцеловал ее.

– Ты целуешь мне руку. Это значит: отойдите, дядя, в сторонку, и чем дальше вы уйдете, тем более доставите мне удовольствие.

– Что вы, дядя!

– А, вот когда я угадал верно! – вскричал генерал, ударив себя по лбу.

– Не думаю, – ответил Петрюс, улыбаясь.

– У тебя есть любовница, негодяй!

– Вы ошибаетесь, дядя!

– У тебя есть любовница, говорю тебе! Это ясно, как день!

– Клянусь вам, нет.

– Я вижу ее перед собой: ей сорок лет, она в когтях держит тебя; вы дали друг другу клятву в вечной любви и воображаете, что это будет длиться таким образом чуть не до второго пришествия.

– Но почему же непременно сорок лет? – спросил Петрюс, улыбаясь.

– Потому, что только в сорок лет можно верить в бесконечную любовь – я говорю относительно женщин – понял? Не смейся!.. Вот он, червячок-то, грызущий тебя! О, я теперь уверен в справедливости моей догадки. Что касается этого, – прибавил генерал и в тоне его послышалось глубокое сострадание, – я даже не порицаю тебя больше; я только жалею тебя, и мне остается только спокойно ждать смерти твоей инфанты.

– Итак, дядя…

– Что?

– Если уж вы так добры ко мне…

– Ты попросишь моего согласия на брак с этой старой ведьмой, мошенник?

– Нет, будьте покойны…

– Будешь умолять признать твоих детей?

– Откажитесь и от этого предположения, дядя, – я не имею счастья быть отцом.

– За это никогда нельзя поручиться! В ту минуту, когда ты входил сюда, маркиза де ла Турнелль убеждала меня…

– В чем?

– Гм… так… ни в чем… Продолжай, пожалуйста. Я ко всему приготовился. Только сделай одолжение, если хочешь сказать что-нибудь очень важное, отложи до завтра, чтоб не повредить моему пищеварению.

– Вы можете, не волнуясь, выслушать меня.

– В таком случае, говори… Рюмку ликера, Франц! Я хочу в самом лучшем расположении духа выслушать исповедь моего племянника… Так, прекрасно. Теперь начинай, Петрюс, – обратился он нежно к художнику, любуясь при свете свечей рубиновыми искрами животворной влаги. – Твоя любовница…

– У меня нет никакой любовницы, дядя.

– Но что же тебе от меня нужно в таком случае?

– Вот уже шесть месяцев, как я люблю одну молодую, в высшей степени уважаемую особу, но, видите ли…

– Нет, ничего не вижу.

– Эта любовь не будет иметь никакого результата, по всей вероятности.

– Тогда ты только даром теряешь время.

– Нет, я, может быть, теряю его так же, как терял Дант, любя Беатриче, Петрарка – Лауру или Тасс – Элеонору.

– То есть, другими словами, ты не хотел взять состояния из рук жены, но охотно приобретешь уважение, славу благодаря любовнице… Логично ли это, Петрюс?

– В высшей степени логично, дядя.

– И каким же чудным творениям обязан ты этой твоей Беатриче, Лауре или Элеоноре?

– Вы помните, дядя, мою последнюю картину?

– Это самая лучшая из всех, в особенности с тех пор, как ты ее подправил.

– Лицо девушки, черпающей воду из бассейна, кажется, вас совершенно удовлетворило?

– Действительно, оно мне особенно понравилось своей оригинальностью.

– Вы спросили, где я взял эту модель?

– И ты ответил, что это продукт твоего воображения, но это тогда же, замечу вскользь, показалось мне маленьким хвастовством.

– Действительно, я вас недостойно обманул, бессовестно обманул, дядя.

– Разбойник!

– Моделью послужила мне она.

– Она?.. Кто она?

– Вы желаете, чтоб я назвал ее?

– Как – желаю ли? Конечно.

– Заметьте, что я не имею ни надежды назвать ее женой, ни дерзости ждать, что она согласится стать моей любовницей.

– Еще больше причин назвать ее. После такого предисловия скрытность неуместна.

– Это мадемуазель…

Петрюс вдруг остановился: ему представилось, что он совершает преступление.

– Мадемуазель… – повторил генерал.

– Регина.

– Регина де Ламот Гудан?

– Да, дядя.

– Ох! – вскрикнул генерал, быстро откидываясь на спинку кресла. – Ох, браво, племянник! Если бы между нами не было стола, я бросился бы тебе на шею и расцеловал тебя.

– Что вы хотите этим сказать?

– А! Я хочу сказать, что существует Бог для честных людей.

– Не понимаю.

– Я хочу сказать, что ты будешь моим Родриго – ты отомстишь за меня.

– Да объяснитесь, ради всего святого!

– Друг мой, спрашивай у меня, что хочешь. Первый раз в жизни ты доставил мне счастье, о каком я никогда и не мечтал.

– О, дядя, я парю в облаках. Можно продолжать?

– Нет, не здесь, дитя мое: я философ, эпикуреец. Свежесть твоей повести плохо согласуется с запахом бараньего филе и кислой капусты. Перейдем в зал. Франц, самого превосходнейшего кофе, молодец мой! Самых тонких, ароматных ликеров! Франц, ты можешь снова надеть крест и нашить галуны: я прощаю тебя по милости моего племянника. Пойдем, Петрюс, дорогое дитя моего сердца! Итак, ты любишь Регину де Ламот Гудан?

Говоря это, генерал обнял Петрюса с нежностью и грацией, свойственной только молодому человеку.

Так они прошли мимо Франца, стоявшего в своей обычной позе: левая рука по шву, правая – возле лба; лицо его сияло радостью и гордостью, когда он тихо повторял:

– О, мой добрый генерал, мой добрый генерал!

VIII. За кофе

Генерал сказал бы непреложную истину, назвав себя последователем школы Анакреона, рабом сластолюбивого сибаритства.

Все его обычаи и обстановка выдавали любовь ко всему комфортабельному, изысканному. Он не мог иначе пить бордоские вина, как в особенных рюмочках, прозрачность которых бросает вызов тонким хрусталям и, лаская взор и губы, не дает измениться ни цвету, ни аромату. Точно так же он пил и кофе: не иначе, как в китайских чашечках или из севрского фарфора.

Дымящийся и пахучий кофе подавался в серебряном вызолоченном кофейнике, которому соответствовала точно такая же сахарница, две тончайшие чашки с золотыми цветами и четыре графинчика с разнообразными тонкими ликерами.

– Ну, – начал генерал, толкая племянника в кресло, – садись ты тут, а я – здесь, и давай пить кофе по примеру философов, утверждавших, что надо было много времени, усовершенствований, гениальных людей и лучей жгучего солнца, чтоб создать эти два напитка – произведения двух противоположных концов света.

Но мысли Петрюса были направлены совсем в другую сторону.

– Милый дядя, – сказал он, – поверьте, что в другую минуту я наслаждался бы этими превосходными ликерами подобно вам, конечно, с меньшим пониманием их достоинства. Но теперь – вы должны понять меня – все мои силы, физические и моральные, сосредоточиваются на одном вопросе, который я прошу позволения возобновить! Что можете вы видеть хорошего в моей любви к дочери маршала Ламот Гудана, которая вас так порадовала?

– Я тебе все это объясню, только дай мне напиться кофе. Помнишь, я тебе говорил перед тем, как сесть за стол, что хорошие яства способствуют изменению воззрений на вещи?.. Ну, так вот, дорогой друг, теперь, когда я пообедал, все представляется мне в розовом свете, и я тебя от души поздравляю. Дай мне напиться кофе, и я поясню тебе мое поздравление.

– Значит, вы тоже находите ее прелестной? – спросил Петрюс, поддаваясь сладкому очарованию, которое овладевает влюбленными незаметно для них самих, когда разговор коснется предмета их любви.

– Нахожу ли я ее прелестной? Черт возьми, это немножко трудно… Я скажу только, что это одна из красивейших женщин Парижа. Припоминая лицо ее, я нахожу в нем сходство с нимфой Овидия… Ты, брат, сильно влюблен! Тем лучше, тем лучше! Я люблю видеть молодость, борющуюся с этой всемогущей силой любви. Я сказал неправду: она не имеет ничего общего с нимфой Овидия: это героиня современного романа в самом глубоком значении этого слова.

– О, дядя, совсем напротив: если меня что и влечет к Регине и очаровывает, так это полное отсутствие в ней желания нравиться.

– Как, разбойник?! Ты смел влюбиться без ведома дяди и еще не хочешь позволить ему рассмотреть твою возлюбленную?

– Я имел полное основание быть скрытным, будучи уверенным, что вы побраните меня…

– Позавидуйте мне, скажи, счастливец! В жизни, должно быть, везет только сыновьям разбойников!.. Итак, этого факта нельзя не признать, ты влюблен. Очень влюблен?

– Ради бога, дядя, не называйте любовью то чувство, которое я испытываю к Регине.

– А!.. Но как же ты прикажешь его называть? Посмотрим.

– Право, не знаю… Но в большинстве случаев словом «любовь» принято определять чисто материальный инстинкт или чувственность. Неужели вы полагаете, что я испытываю к этому очаровательному созданию такое же чувство, какое испытывает к женщине ваш привратник?

– Браво, Петрюс! Продолжай, продолжай, ты не можешь себе представить, до какой степени ты меня радуешь… Итак, ты чувствуешь не любовь к Регине? В таком случае объясни, какого рода твое чувство? Я, грубый материалист, человек другого века, всегда считал любовь сочетанием чувственности с самыми чистыми душевными порывами. Может, я ошибаюсь, и тем лучше. Есть другое чувство, более тонкое, прекрасное и пылкое. Мне бы хотелось покороче с ним познакомиться, но я в отчаянии, что так поздно узнаю о его существовании…

– Вы смеетесь надо мной, дядя. Но верьте моему слову, я сказал вам правду. То, что я чувствую к Регине, в сущности, не имеет названия нa обыкновенном языке. Это что-то свежее, томительное, сладостное, высокое, как она сама, и она одна могла внушить мне это чувство. О, милый дядя, вы говорите, что, несмотря на вашу опытность, вам чувство это неизвестно, и я не удивляюсь: ни один человек не мог испытывать того, что испытываю я теперь!..

– Поздравляю тебя, мой милый, – сказал генерал, глотая последнюю каплю кофе, – и повторяю, что, с известной точки зрения, ты делаешь мне действительно величайшее удовольствие, первое, за которое мне остается только благодарить тебя. Не придавай никакого значения вышесказанным мной перед обедом взглядам на общество: это были кошмары, навеянные пустым желудком. О, – продолжал старый джентльмен, вытягиваясь в кресле и набожно опуская ресницы, – я не преувеличу, если скажу, что, если мне удастся вынюхать эту щепотку испанского табаку, я буду вполне, совершенно счастлив. Но только ты очень ошибаешься, Петрюс, мы совершенно расходимся во взглядах на этот предмет. Меня радует мысль, что твое счастье доставит массу мучений другому…

Петрюс остановил на дяде вопросительный взгляд.

– А этот другой, – продолжал дядя, – мой личный враг… Ты видишь, что я только до некоторой степени разделяю собственно твою радость, а потому и не благодари меня, продолжай лучше твое повествование. Но предварительно отведай этого рома… Я слушаю…

Генерал все еще сидел, развалясь в кресле, сложив на животе руки, и вертел большими пальцами.

– Это странно, дядя! Я не знаю, какова ваша мысль, но предчувствие обещает мне мало хорошего.

– Что тебя ждет, радость или горе, это зависит от того, как ты воспримешь то, что я сообщу тебе. Однако как в том, так и в другом случае, я не могу нанести тебе удара, не подготовив тебя. Иначе говоря, я не сообщу тебе правды, пока не дослушаю тебя.

– Но мне нечего больше рассказывать вам, дядя, кроме того, что я уже сказал. Я люблю – вот и все.

– Есть еще важный вопрос, мой дорогой, который ты обошел. Ты сказал только, что ты любишь, но не сказал, любим ли ты?

Лицо художника покрылось при этих словах дяди краской, давшей за него красноречивый ответ. Но так как он сидел в тени, то генерал и не заметил его замешательства.

– Я, право, не знаю, дядя, что сказать вам на это.

– Как не знаешь? Я хочу знать, любит ли она тебя?

– Я не спрашивал.

– И прекрасно сделал, милый мальчик. Об этих вещах не спрашивают, их угадывают, их чувствуют. Ну, а ты, что ты угадал или почувствовал?

– Не говорю о таком чувстве, какое мне внушила дочь маршала Ламот Гудана, но я не мог не заметить, что видеть меня ей не неприятно.

– Виноват! Теперь ты, в свою очередь, не совсем хорошо понял меня: я хочу вполне определенного ответа. Как ты думаешь, например, если бы при настоящем положении вещей – то есть, допуская взаимную симпатию, – ты просил бы руки Регины де Ламот Гудан, пожелала бы она стать твоей женой?

– О, дядя, мы еще не дошли до этого.

– Прекрасно. Но так как дни и ночи периодически повторяются, то в один прекрасный день или ночь вы должны будете прийти к этому…

– Дядя!

– Ты не хочешь жениться на ней?

– Но, дядя…

– Отвечай толком.

– Извольте, но вы затронули область, о которой я не смел мечтать.

– Я тебя прошу сказать, любезный племянник, надеешься ли ты на готовность мадемуазель Регины де Ламот Гудан назвать тебя мужем, если бы ты попросил ее согласиться на этот брак? Заметь, что в этом притязании нет ничего дерзкого: если твой отец и признанный пират, то ты все-таки принадлежишь к фамилии Куртенэ, а наши предки царили в Константинополе. Остин был уже седовласым старцем в то время, когда у первого Ламот Гудана и молочные зубы не успели прорезаться.

– Итак, дядя, если говорить всю правду, то я думаю…

– Что ты думаешь?

– Несмотря на то, что я не смел льстить себя этой надеждой, я полагаю, что Регина не откажет мне.

– И принимая во внимание, что я, по счастливой случайности, укрепил бы за тобой часть моего состояния – что пока маловероятно, говорю тебе впредь – после моей смерти… Но заметь, что я очень и очень далек от этого… или, говоря более определенно, если бы я тебя признал своим наследником, ты думаешь, что дочь маршала Ламот Гудана согласилась бы вступить в брак с тобой?

– Сердце и совесть подсказывают мне это.

– Ну так, милый племянник, мне остается только повторить то, что я тебе уже сказал после сообщения о твоем друге, отказавшемся от ордена: ты слишком молод для твоих лет.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что Регина де Ламот Гудан никогда замуж за тебя не пойдет.

– Это почему же?

– Потому, что закон запрещает как жениться на двух, так и выходить замуж за двоих!

– За двоих?

– Да, это называется двоеженством или двоемужеством – все едино.

– Я вас положительно не понимаю.

– Меньше, чем через две недели Регина будет замужем.

– Невозможно! – вскричал молодой человек, страшно побледнев.

– Невозможно! Вот возглас, достойный влюбленного.

– Дядя, сжальтесь, ради бога, надо мной и говорите яснее.

– Мне кажется, что яснее выразиться нельзя. Ты хочешь, чтоб я поставил точку? Изволь! Регина выходит замуж.

– Выходит замуж? – повторил Петрюс, ошеломленный.

– И я не мог этого не знать, – прибавил генерал, – потому что она выходит за моего мнимого сына.

– Дядя, вы меня с ума сведете! Откуда явился этот мнимый сын?

– О, успокойся! Он не признан мной, несмотря на все старания его нежной маменьки.

– Но, наконец, за кого же она выходит, дядя?

– Она выходит за полковника графа Раппа… Да, милый племянник, за любезного, милого, знаменитого графа Раппа.

– Но он на двадцать лет старше Регины.

– Ты не ошибешься, если скажешь – на двадцать четыре. Он родился, милый друг, 11 марта 1786 года. Следовательно, ему сорок один год, а так как Регине только семнадцать… ну, сосчитай сам.

– И вы в этом твердо уверены, дядя? – спросил Петрюс, опустив голову, как пораженный громом.

– Спроси у самой Регины.

– Прощайте, дядя! – почти крикнул Петрюс, вставая.

– Как, прощайте?

– Да, я иду к ней; я все узнаю…

– Ты и позже так же хорошо все узнаешь. Доставь мне удовольствие: вернись на свое место.

– Но, дядя…

– Какой я дядя такому неблагодарному!

– Я неблагодарный?

– Конечно, только неблагодарный племянник способен бросить дядю во время процесса трудного пищеварения, вместо того, чтоб предложить ему рюмку Кюрасао. Налей твоему дяде рюмку Кюрасао.

У молодого человека руки опустились.

– О, – пробормотал он, – как это можете вы шутить!

– Знаешь ты историю копья Ахиллеса?

– Нет, дядя.

– Как! Вот воспитание, данное тебе разбойником, твоим отцом. Он не познакомил тебя с историей Греции, не заставил прочитать Гомера в оригинале. Изволь его прочитать, негодяй! А теперь я расскажу тебе историю этого копья: его ржавчина исцеляла раны, причиненные его острым концом. Я тебе нанес рану, дитя мое, теперь я постараюсь залечить ее.

– О, дядя, милый дядя! – вскричал Петрюс, бросаясь перед ним на колени и целуя руки.

Дядя остановил на нем взор, полный нежности, заговорил тихим, но сильным голосом:

– Встань и сядь в это кресло. Будь мужчиной! Мы поговорим с тобой серьезно о г-не Раппе.

Петрюс послушно исполнил приказание дяди: он подошел, шатаясь, к креслу, но, скорее, упал в него, чем сел.

IX. О чем предпочитала бы не вспоминать маркиза де ла Турнелль

– Теперь, Петрюс, слушай как можно внимательнее, – начал генерал, – то, что я расскажу тебе, будет для тебя интереснее, чем история Энея для Дидоны, а поэт, между тем, говорит: «Conticuere omnes, intentique ora tenebant».

– Я вас слушаю, дядя, – сказал печально Петрюс.

– Ты знаешь г-на Раппа?

– Я видел его два раза в мастерской Регины, – отвечал молодой человек.

– И нашел его до крайности безобразным, не так ли? Это совершенно естественно.

– Нет, дядя, не безобразным. Я скажу больше: в глазах людей, не обращающих никакого внимания на выразительность лица, г-н Рапп – красивый мужчина.

– Черт возьми! Вот как ты смотришь на своего соперника.

– Дядя, я считаю своим долгом быть справедливым даже по отношению к сопернику.

– Итак, ты не находишь его безобразным?

– Хуже, дядя, я нахожу лицо его ничего не выражающим. Все в этом человеке неподвижно и холодно, как мрамор: тусклые глаза, тонкие, всегда сжатые губы, круглый нос, цвет кожи, напоминающий пепел. Голова двигается, но черты лица всегда одинаково неподвижны. Если бы можно было ледяную статую покрыть кожей живого человека, но кожей без признаков жизни, благодаря отсутствию кровообращения, вышло бы вернейшее олицетворение всей фигуры этого человека.

– Твои портреты льстят, Петрюс, и, если мне придет в голову казаться моему потомству прекраснее, чем на самом деле, я непременно поручу тебе передать ему мое изображение.

– Вернемся, дядя, прошу вас, к господину Раппу.

– Охотно… Но, изображая такой портрет графа, неужели ты не находишь странным, что Регина согласилась выйти за него замуж?

– Конечно, дядя, для личности с таким изысканным вкусом, такими правильными взглядами! Я тут ничего не понимаю. Но что поделаешь!.. В каждом семействе есть свои тайны, а Регина, к несчастью, женщина.

– Вот как! Давно ли ты не хотел допустить сравнения даже с богиней, а теперь, потому что она тебя не любит, или, допустим, любя тебя, все же выходит замуж за другого, ты сам низвергаешь ее с пьедестала.

– Позвольте вам напомнить, дядя, что мы продолжаем нашу беседу вовсе не для того, чтобы разбирать достоинства Регины: мы говорим о господине Раппе.

– Совершенно справедливо… Видишь, мой милый, в темной и мрачной истории г-на Раппа существуют две тайны: одна из них мне была открыта, в другую я никак не мог проникнуть.

– А тайна, которую вам открыли, составляет секрет?

– И да, и нет. Но, во всяком случае, я считаю себя вправе поделиться ею с тобой. Ты заметил мне перед обедом, что я был в коротких отношениях с этой ханжой, носящей имя маркизы де ла Турнелль. К несчастью, в этом есть доля правды. Мадемуазель Иоланта де Ламот Гудан в 1784 году вышла замуж за маркиза Пантальте де ла Турнелль, т. е. собственно говоря, не за него, а за восемьдесят лет и сто пятьдесят тысяч годового дохода этого маркиза. Таким образом, не прошло еще и шести месяцев со дня ее бракосочетания, как она осталась вдовой, маркизой и миллионершей. Ей было семнадцать лет, она была очаровательна… Ты, конечно, готов поклясться, что ей всегда было шестьдесят лет и она никогда не была красива! Клянись, мой милый, но на пари не иди: проиграешь! Ты должен понять, что вся блестящая молодежь двора Людовика XVI очутилась у ее ног. Но, благодаря серьезности натуры, которой она обладала, говорят, она устояла против всех искушений дьявола. Не зная, чему приписать эту добродетель, ее объясняли слабым здоровьем маркизы. Действительно, в конце 1785 года она стала бледнеть, худеть – это не могло не отозваться на красоте, ее послали на воды в Фош, пользовавшийся большой популярностью в то время. Эти воды пользы никакой не принесли, и доктор посоветовал ехать в какую-то деревушку в Венгрии, известную под названием Рапп…

– Но ведь это имя полковника, дядя? – прервал его Петрюс.

– Я не буду противоречить. Но почему же, если есть на земле деревушка, названная Рапп, не существовать в мире человеку, носящему одинаковое имя с деревней?..

– Вы правы, дядя.

– Этот доктор, о котором я говорю, был очень смышленый; прелестная, скучающая вдова уехала в Венгрию в начале 1786 года, бледная, худая, изможденная, пробыла на водах месяцев шесть и возвратилась в июле того же года свежею, полною, совершенно здоровою и еще более прекрасной, чем прежде. Возвращение маркизы повергло ее поклонников в такое же смятение, в какое были повергнуты поклонники Пенелопы при возвращении Улисса. Я один не отчаивался ни до ее отъезда, ни при возвращении. Причина этому была следующая: как раз в это время я был послан с поручением к Иосифу II, и, так как на посланную мною депешу ответа можно было ждать не ранее, как через две недели, то, чтобы убить время, я предпринял маленькое путешествие по Венгрии и, кстати, заехал в деревню Рапп. Не стану передавать тебе, чему я был свидетелем, оставаясь сам незамеченным, но все виденное мною убедило меня, что строгая вдова вовсе не такая неприступная, какой ее считали, и что с помощью настойчивости и терпения я достигну того, что сумел достигнуть другой.

– Она была беременна? – спросил Петрюс.

– Я ни слова не сказал тебе об этом.

– Мне кажется, дядя, что, хотя вы и не сказали, но у вас это вертелось на языке.

– Милый Петрюс, извлекай из моих слов какой хочешь смысл, но не настаивай на объяснении. Я, как Тацит, говорю для того, чтобы сказать, а не доказать. «Narro ad narrandum, non ad probandum».

– Я вас слушаю, дядя.

– Год спустя я имел очевидное и неоспоримое доказательство, что Лафонтен был большой моралист, создав эту аксиому: «Терпение и время сделают больше, чем сила и крайности».

– То есть, говоря другими словами, дядя, вы стали любовником маркизы де ла Турнелль?

– Какая у тебя скверная привычка, Петрюс, заставлять людей ставить точки над «i». Ничего нет ужаснее в разговоре, как это требование.

– Я вовсе не настаиваю на этом, дядя, но эти букеты, которые вы так аккуратно посылаете…

– В продолжение сорока лет, мой милый… Желаю, чтобы прекрасная Регина де Ламот Гудан получала сорок лет букеты с тем значением, какое имеют мои, посылаемые маркизе де ла Турнелль.

– А, дядя, вы сами проговорились, что посылаете их маркизе де ла Турнелль как дань воспоминания.

– Разве я называл когда-нибудь имя бедной маркизы? Если это случилось, я в самом деле не стою прощения. Тем более не стою, что связь наша длилась всего несколько месяцев, уже потому, что около половины 1787 года ее величество королева Мария-Антуанетта послала меня с поручением в Австрию, откуда я вернулся только в 1789 году для того, чтобы снова покинуть Францию 8 октября того же года. Начиная с этой минуты, Петрюс, тебе известна вся моя жизнь. Я путешествовал в Америку, вернулся после 10-го августа 1792 года в Европу, вступил в армию Конде, остался в ней до ее роспуска; потом поселился в Лондоне, занялся торговлей детскими игрушками и наконец, получил часть состояния и звание депутата в 1826 году. Попав в палату, я встретился там с графом Раппом. Откуда он явился? Кто он такой? Кому обязан положением? На эти вопросы никто не мог дать ответа. Имя графа, тождественное с именем деревни, игравшей немалую роль в приключениях моей молодости, заставило меня повнимательнее отнестись к моему уважаемому коллеге. Позже я имел разговор по поводу возраста графа с моим старым другом маркизой де ла Турнелль. Она утверждала, что ему годом меньше, несмотря на то, что я навел все должные справки. Вот что я узнал… Заранее, впрочем, предупреждаю тебя, что все эти справки, совпадения носят весьма сомнительный характер; так прошу тебя к ним и относиться… Военная карьера графа Раппа началась с 1806 года. Вдруг, неизвестно откуда, он появился возле генерала де Ламот Гудана в битве при Иене. Граф Рапп храбр – этого нельзя отнять у него. Он отличился, был произведен в лейтенанты еще во время войны и тотчас после производства в этот чин был выбран генералом Ламот Гуданом в ординарцы.

– Виноват, дядя, – перебил Петрюс, – но если вы считаете возможным, что граф Рапп – сын маркизы де ла Турнелль, а маркиза ведь сестра маршала Ламот Гудана, следовательно, граф Рапп – племянник маршала.

– Именно, друг мой, этим злые языки и объясняют его быстрое возвышение, постоянную благосклонность к нему маршала и даже его политическое влияние в палате. Но если мы станем придавать значение всем слухам…

– Продолжайте, дядя, прошу вас.

– При Эйлау молодой офицер сделал еще шаг вперед на избранном поприще: произведенный в капитаны в конце февраля 1807 года, он был назначен адъютантом маршала Ламот Гудана. В этом звании он присутствовал при свидании в Эрфурте 27 сентября 1808 года… Когда ты поинтересуешься своей отечественной историей, ты придешь спросить меня, какова была цель признания этого мира двумя могущественнейшими властителями Европы? И, несмотря на то, что я был только токарем, хоть и потомком константинопольских императоров, я видел, как страх Англии после битвы при Булони, так и опасения последствий этого свидания: возможность сохранить Индию казалось ей сомнительной. Но, по счастью, теперь нам нет надобности разбираться в этих великих вопросах, когда нас волнуют личные мелкие интересы, как говорят во Французском театре… Император Наполеон представил «своему другу», императору Александру, своих генералов, делая различия по фамилии, чину и храбрости. Наравне с другими был представлен и генерал бригады де Ламот Гудан. Имя его было известно, храбрость баснословна, но при этом он был беден.

«Ваше величество, – сказал однажды император Наполеон императору Александру, – нет ли у вас богатой наследницы? У меня есть храбрый офицер-жених».

«Ваше величество, – отвечал император России, – именно в данное время я имею на моем попечении круглую сироту, княжну с миллионным приданым».

«Молодая она?»

«Ей девятнадцать лет».

«Вот что мне подходит, как нельзя более! Итак, позвольте просить у вашего величества руки вашей сироты для моего протеже».

X. О добродетелях графа Раппа

Промочив горло, генерал начал снова:

– Император нисколько не преувеличивал, говоря, что воспитанница его – красавица. Дочь черкесского князя, возмутившегося против своего государя и убитого во время бунта, молодая девушка, забрав все свои фамильные сокровища, переселилась в обширные владения императора России, принявшего ее под свое покровительство. Стоимость этих сокровищ, состоявших наполовину из драгоценных камней, наполовину из серебряных и золотых монет, доходила до пяти миллионов.

По возвращении из Эрфурта генерал Ламот Гудан купил отель, носящий теперь это имя, и великолепно обставил его. Приезд Рины был просто событием для придворного мира. Прекрасная черкешенка являлась как бы трофеем этой великолепной кампании 1807 года! Но обстановка нашей жизни пришлась не особенно по вкусу беспечной, избалованной дочери Востока: целый день проводила она, лежа на мягких, широких диванах, и поддерживала свое существование, как фея из «Тысячи и одной ночи», вареньем из розовых лепестков.

Эта восточная замкнутость имела последствием то, что, как тогда, так и позже, очень немногим удавалось видеть принцессу Чувадоевскую. Те, которые были удостоены этой чести, рассказывали после посещения, что это неземное существо с чудными глазами, прекрасными черными лоснящимися волосами, матовой белой, как молоко, кожей. Генералу Ламот Гудану завидовали.

Брак с прекрасной принцессой и обладание пятью миллионами, принесенными ею в приданое, были для него чем-то более прочным и надежным, чем трон Вестфалии для Жерома, трон Испании – для Иосифа, трон неаполитанского королевства – для Мюрата или трон Голландии – для Людовика.

Но что всего более обрекало прекрасную Рину, или, как ее стали звать вследствие ее княжеского происхождения, Регину, на полное одиночество или заставляло ограничиваться самым небольшим кругом – это знание только своего черкесского, русского и немецкого языков. По счастью, генерал знал немецкий язык настолько, чтобы понимать свою жену и быть ею понятым. Что касается графа Раппа, то он, воспитанный в Венгрии и проживший там до девятнадцати лет, знал этот язык, как свой родной.

Ты сам поймешь, милый Петрюс, что этот язык, которым совершенно свободно владели и граф, и принцесса, дал им возможность постоянно обмениваться мыслями, способствуя таким образом некоторому сближению молодых людей. Ты находишь неприятным господина Раппа, потому что он намеревается вступить в брак с Региной, а я его нахожу безобразным, низким, потому что его, помимо моей воли, желают сделать наследником моей фамилии, чему я, конечно, воспротивился, не желая признавать сыном такого мерзавца. Но злые языки утверждали, что супруга маршала де Ламот Гудана не разделяла нашего взгляда. Повод к этому предположению подал сам маршал Ламот Гудан, забывший расстояние между главнокомандующим и его адъютантом и поместивший графа Раппа в своем собственном отеле, потому будто бы, что он не может обходиться без этого преданного человека.

По окончании кампании 1808 года граф Рапп был поселен в цветочном павильоне. Ты, конечно, имеешь понятие об этом павильоне? По всей вероятности, именно он служит местом для ваших сеансов?

– А граф Рапп до сих пор продолжает жить там?

– О, нет! Состояние графа увеличилось, а принцесса состарилась; теперь у графа Раппа свой собственный отель. Но в то время, когда он был только капитаном и адъютантом, у него еще отеля не было, и он жил в отеле Ламот Гудана на улице Плюме. Но в то время, милый друг, мы, по сути, не жили: мы гнездились временно, как птицы на ветках. Дух республики умер вместе с Кольбером и другими, царили гении войны, и самый великий из них был Наполеон.

В начале ноября 1808 года Наполеон отправился вместе со своим штабом и свитой в Испанию. Это было как раз накануне того дня, когда генерал привез свою супругу в свой новый отель и поселился в нем сам. Ты поймешь положение черкешенки: на второй же день остаться совершенно одной. Она могла обмениваться мыслями только с мужем и графом Раппом, знавшим немецкий язык, и со своей камеристкой, говорившей отлично по-русски. Следовательно, ее общество ограничивалось только маршалом Ламот Гуданом, графом Раппом и камеристкой. Несмотря на желание графа участвовать в кампании, генерал оставил его при своей жене. Должен же был кто-нибудь помочь акклиматизироваться бедной принцессе!

Кампания продолжалась очень недолго. Прибыв четвертого ноября в Испанию, Наполеон уже в первых числах января возвратился в Париж. Генерал отлично понимал, что потерял граф, не участвуя в военных действиях против Испании, и чтобы утешить его, способствовал назначению его командиром батальона. Все, конечно, очень удивлялись, как граф Рапп получил это повышение, находясь так далеко от театра военных действий; еще более поражала эта милость потому, что молодому офицеру еще не было и двадцати четырех лет. Но злые языки и тут сумели найти причину: адъютант служит только своему генералу, пренебрегая обязанностями по отношению к государю и отечеству – он достоин вполне имени помощника во всех делах маршала. В особенности помощь его была ощутима, прибавляли те же злые языки, во время двух месяцев, проведенных маршалом в Испании.

Деятельный молодой человек не терял времени даром: остановившись проездом в Париже, генерал Ламот Гудан нашел жену свою вполне акклиматизировавшейся, отель отделанным на славу и поставленным на широкую ногу, что как нельзя более соответствовало его новому положению. Я говорю «проездом», потому что генерал только заехал в Париж. В конце февраля он уже был в Баварии, куда нас отчаянно призывал наш друг Максимиллиан. На этот раз генерал де Ламот Гудан захватил с собой и своего адъютанта, так что при принцессе осталась одна ее верная наперсница.

Не стоит и говорить, что в продолжение всей кампании 1809 года, начиная с победы при Аренсберге и кончая взятием Ваграма, как генерал, так и его адъютант являли чудеса храбрости. Только в конце последнего дня битвы генерал Ламот Гудан получил очень опасную рану осколком гранаты в бедро. Ему хотели ампутировать ногу, но он твердо объявил, что, если ему суждено умереть, он умрет не калекой, и эта решительность спасла его ногу от опасности быть отрезанной. Император, желая наградить генерала за его заслуги и видя невозможность дать ему лично почетное поручение, потому что он еще не покидал постели, отправил его адъютанта, графа Раппа, свезти в Париж весть о победе при Ваграме.

Адъютант уехал в тот же вечер и через семь дней был в Париже. Он приехал как раз вовремя, чтобы возвестить о великой победе, и, кроме того, как награду за утомление, принять на руки прелестнейшего ребенка – девочку, которую подарила черкешенка заслуженному французскому генералу спустя восемь месяцев после свадьбы.

– О, дядя!

– Друг мой, числа числами, не правда ли? Генерал женился на принцессе, которую сопровождал его адъютант, 25-го октября 1808 года, ребенок родится 13-го июля 1809 года, это составляет ровно восемь с половиной месяцев. К тому же тут нет ничего поразительного, учебники и доктора утверждают, что роды могут пройти совершенно благополучно и на седьмом месяце, тем более возможен счастливый исход через восемь с половиной. Так и случилось, доказательством чего служит то, что маленькая девочка и есть известная тебе Регина, которую назвали при крещении именем ее матери, переиначив его на французский лад, как было и с именем матери.

– Но, дядя, вы хотите всем этим сказать…

– Я ничего не хочу больше сказать, не заставляй меня договаривать.

– Что Регина – дочь…

– Генерала де Ламот Гудана, против этого не может быть возражений: Pater est quem nuptia demonstrant!

– Но что же может побуждать графа Раппа сделать эту подлость?

– У Регины миллион приданого.

– Но и годовой доход этого негодяя приближается к двадцати пяти тысячам ливров.

– Тогда у него будет семьдесят пять тысяч ливров, а так как после смерти генерала и принцессы Регина получит еще два миллиона, то доход его будет равняться ста семидесяти пяти тысячам ливров.

– Но ведь это значит, что Рапп – презренный злодей.

– А кто тебя убеждает в обратном?!

– Что генерал соглашается на этот брак, ничего не зная, – это понятно; но как же принцесса допускает, чтобы дочь ее вышла замуж за…

– О, боже мой, любезный друг, да это повторяется сплошь и рядом. Ты не можешь понять, как тяжело людям, обладающим огромным состоянием, передавать его в чужие руки. Потом надо принять во внимание, что положение принцессы ужасно: она больна одной из нервных болезней, которая приковывает ее к постели. Она дошла до того, что не может переносить дневного света, в комнате ее царствует постоянный мрак, и так она проводит целые дни. Может быть, она вовсе и не знает, что Регина выходит замуж.

– Но вы, стоящий так близко ко всей этой истории, неужели вы хладнокровно допустите, чтобы это преступление совершилось перед вашими глазами?

– Да разве это меня касается? По какому праву, наконец, вступлюсь я?

– По праву всякого честного человека, обязанность которого предупредить всякое незаконное деяние.

– Чтобы обличить незаконность известного деяния, нужны доказательства. Кроме того, не существует закона, который преследовал бы подобное преступление.

– Но я, я…

– Ты поступишь так же, как и я: ты будешь спокойным свидетелем.

– Нет, нет и нет!

– Видишь ли, друг мой, – продолжал генерал, – существует пословица, что между деревом и его корой пальца класть не следует, и это очень мудрая пословица. Кроме того, все, что я тебе сейчас изложил, – только праздные толки.

– О! И этот господин будет министром.

– Если я подам за него голос.

– Он не женится на Регине, дядя, это преступление не будет совершено!..

– Милый друг, через неделю Регина де Ламот Гудан будет графиней Рапп.

– Я говорю вам, что этой свадьбе не бывать! – повторил Петрюс, вставая.

– А я вам говорю, – возразил с достоинством генерал, – я вам говорю, милостивый государь, что вы сядете и будете меня слушать.

Петрюс снова опустился в кресло.

Генерал встал и оперся на спинку кресла, на котором сидел Петрюс.

– Я вам говорю, Петрюс, что, как бы вас это не раздражало, вы все-таки не настолько сильны, чтобы помешать этому браку только потому, что вы любите Регину. Теперь позвольте вас спросить: какое право имеете вы любить Регину? Кто одобрил эту любовь? Она? Мать ее? Отец? Никто! Вы посторонний человек, введенный в их дом. По какому же праву посторонний человек смеет принимать участие в судьбе семейства, которому его представили? По какому праву придет он к женщине, ставшей, может быть, жертвой наших разнузданных нравов, и сказать ей: «Вы – неверная жена», а счастливому мужу, игнорирующему прошлое и уверенному в настоящем: «Вы – обманутый муж!», или девушке, которая любит свою мать и уважает отца, потому что никому и в голову не может прийти, что маршал Ламот Гудан – не отец Регины: «Ты должна с сегодняшнего дня презирать мать свою, а в отце видеть постороннего человека!» Если вы, милый племянник, вы, считающий себя честным человеком, пойдете и сделаете это, вы будете негодяем, и вы этого не сделаете, я уверяю вас.

– Но что же тогда будет, дядя?

– Это не ваше дело. – отвечал генерал. – Это касается судьи более справедливого и строгого, чем ты, судьи, которому лучше известно, как и что произошло. Этот судья – Бог.

– Вы правы, дядя, – сказал молодой человек, вставая и протягивая руку дяде. – Я не заикнусь о том, что слышал от вас.

– Честное слово благородного человека?

– Честное слово!

– Ну, поцелуй меня, так как, несмотря на то, что ты сын разбойника, я верю твоему слову, как поверил бы… поверил бы слову твоего разбойника-отца.

Художник бросился на шею дяде, потом взял шляпу и поспешно вышел.

Он задыхался.

XI. Визит на Кишечную улицу

На следующий день, к несчастью, у Петрюса не было сеанса, и потому, не зная, как убить время, он предложил друзьям своим то увеселение, с которого начинается наш рассказ.

Мы были свидетелями начала шумного пиршества, после чего в пятом часу утра веселая компания начала расходиться: Людовик в сопровождении Шант-Лиля и ее подруг, а Петрюс прямо домой, на улицу Уэст Читатель помнит, что на приглашение Людовика не покидать веселого общества Петрюс ответил, что у него назначен сеанс. Сеанс этот был назначен ровно на час дня.

Вернувшись к себе, Петрюс попробовал было заснуть. Но под влиянием одиночества и тишины им опять овладело страшное беспокойство и негодование. Тысячи проектов вертелись в его голове, но ни на одном из них он не остановился. По мере того, как они сменялись, он находил их все более и более неприменимыми. Он не заметил, как пробило девять часов. Но возбуждение его не давало ему силы ждать дольше.

Он встал и вышел. Но зачем?

Почему игрок, потеряв все состояние, в надежде отыграться с нетерпением ждет возможности спуститься в ту бездну, где, может быть, вслед за его состоянием пропадет и его честь?

Петрюс, несчастный игрок, имевший единственную ставку – сердце свое – поставил его на карту… И проиграл.

Он шел как человек, не понимающий, куда идет, зачем идет, то ускоряя шаг, то без всякой причины останавливаясь. Так он пришел с улицы Монпарнас на улицу Плюме, миновал отель маршала Ламот Гудана, опять вернулся на улицу Монпарнас, с которой начал свою прогулку.

Тут он вошел в кафе, спросил чашку черного кофе и попробовал развеять свое дурное настроение журналами. Журналами! Но какое ему было дело до последних событий в Европе? Он одного понять не мог: зачем так много перепачкано бумаги, чтобы сообщить так мало интересного?

За чашкой кофе и перелистыванием пяти-шести журналов Петрюс провел часа два.

Когда на Башне Инвалидов пробило одиннадцать часов, он вышел из кафе и пошел бродить без цели. Для того, чтобы время ему казалось не таким долгим, Петрюс решил назначить себе определенное расстояние, преодолев которое, он мог убить хотя бы час.

Но куда идти?

Дела у него никакого не было, кроме сеанса в отеле маршала Ламот Гудана. Следовательно, у него оставалось свободного времени около двух часов.

Вдруг ему вспомнилась история о фее Карите, рассказанная Пчелкой.

Он понял цель. Пройти от Башни Инвалидов до Кишечной улицы значило совершить целое путешествие.

Петрюс поднялся к бульварам, прошел одну за другой несколько улиц и наконец очутился в том районе, куда направлялся.

Молодой человек не знал номера дома, который разыскивал, но так как улица состояла всего из какой-нибудь дюжины домов, то он и стал спрашивать в каждом из них, не живет ли тут тряпичница.

В доме № 11 он не мог спросить, потому что не видел никого, к кому можно было обратиться с вопросом, но в темноте коридора и в крутой лестнице он нашел сходство с описанием, сделанным Пчелкой.

Пройдя длинную, грязную лестницу, он очутился перед низкой дверью, запертой изнутри.

Он постучался не без колебания. Несмотря на слышанное им подробное описание этого жилища, ему казалось невероятным, чтобы в подобном чулане могло жить человеческое существо. Но как только стук его был услышан, изнутри раздался неистовый лай собак.

На этот раз Петрюс уверился, что не ошибся.

Посреди шума и лая послышался детский, тихий и мелодичный голосок:

– Кто там?

Назвав свою фамилию, Петрюс ничего не объяснил бы этим, и потому ему пришло в голову воспользоваться именем Регины как солидной рекомендацией.

– Я – посланник от феи Кариты.

Рождественская Роза – это была она – радостно вскрикнула и бросилась к двери.

Отворив дверь, она очутилась лицом к лицу с художником, которого вовсе не знала.

Петрюс, напротив, тотчас же узнал ее.

– Вы Рождественская Роза? – спросил он.

Одним взглядом – взглядом художника – он объял всю открывшуюся его глазам картину: на первом плане, подле него, стояла маленькая девочка в холщовом платье, подпоясанном вокруг талии витым поясом, с босыми ногами и красным платком на голове; на втором плане на перекладине сидела ворона; наконец, в глубине чердака, в углу – головы собак, еще не освоившихся с незнакомым посетителем и потому лаявших, ворчавших и щетинившихся.

Пчелка не могла вернее очертить эту картину.

На вопрос Петрюса: «Вы Рождественская Роза?» – девочка ответила:

– Да, сударь. Вас прислала принцесса?

– То есть, дитя мое, – сказал художник, глядя на выразительное личико девочки, – я пришел для того, чтобы с вашей помощью иметь возможность сделать маленький подарок принцессе.

– Подарок принцессе? О, с радостью, если только это доставит ей удовольствие… Какой же?

– Я художник, дитя мое, и хотел бы написать с вас портрет.

– Портрет? Как это странно. Вы – уже четвертый художник, желающий писать мой портрет. А я вовсе не так хороша.

– Напротив, дитя мое, вы прелестны!

Девочка опустила голову.

– Я знаю, как я выгляжу, – сказала она, – у меня есть зеркало.

И она указала художнику на осколок зеркала, найденный на улице тряпичницей.

– Что же вы ответите? – спросил Петрюс. – Хотите вы, чтобы я написал ваш портрет?

– Конечно, – отвечала девочка, – но я не могу обещать: это зависит от Броканты.

– Что она ответила тем художникам?

– Она отказала всем трем.

– Не знаете вы почему?

– Не знаю.

– А мне, вы думаете, она тоже откажет?

– Право, я не знаю… Может быть, и согласится, если принцесса замолвит слово.

– Но я не могу обратиться с этой просьбой к принцессе: я хочу сделать ей сюрприз.

– Это правда?

– Но, позвольте, если б я предложил ей деньги?

– Ей уже предлагали.

– И она отказала?

– Да.

– Я бы дал двадцать франков за сеанс, пусть только согласится приводить вас часа на два в мою мастерскую.

– Она откажет.

– Что же делать?

– Право, не знаю.

– Где она?

– Она ушла искать квартиру.

– Вы оставите этот чердак?

– Да, г-н Сальватор этого желает.

– Какой это г-н Сальватор? – спросил Петрюс, удивляясь, что слышит имя своего ночного товарища.

– Вы не знаете г-на Сальватора?

– Вы говорите о комиссионере?

– Именно. Это мой добрый друг. Он так заботится о моем здоровье, доставляет мне все необходимое.

– А если бы г-н Сальватор пожелал написать с вас портрет, согласилась бы Броканта на это?

– Она сделает все, чего пожелает г-н Сальватор.

– Следовательно, мне всего лучше обратиться к г-ну Сальватору?

– Это – самый верный путь.

Петрюс посмотрел на часы: было ровно двенадцать.

– Мы обо всем этом условимся с г-ном Сальватором.

– Хорошо, – сказала Роза. – О! Если только г-н Сальватор согласится, старуха не посмеет противоречить.

– И отлично. Я вам говорю, что, кроме того, она будет хорошо вознаграждена.

Роза сделала движение губами, ясно говорившее: «На нее совсем не это подействует».

– А вы, – спросил Петрюс, – что вы позволите вам подарить за это?

– О! Подарите мне большой кусок красной или голубой шелковой материи с золотым позументом.

Роза, точно цыганка, очень любила яркие цвета и золотые украшения.

– Вы все это получите, – сказал Петрюс.

Он сделал шаг к двери.

– Постойте, – остановила его девочка. – Вы не скажете, конечно, что знаете меня?

– Кому?

– Броканте.

– Нет.

– Вы не говорите даже, что видели меня.

– Это почему же?

– Она будет бранить меня за то, что я во время ее отсутствия отворила дверь.

– Если бы вы даже оправдались тем, что я приходил по поручению волшебницы Кариты?

– Этого ей совсем не следует говорить: она стала бы просить у нее деньги, а я не хочу, чтобы мой портрет был продан волшебнице; я хочу, чтоб она получила его в подарок.

– Хорошо, дитя мое, – ни слова!

Роза улыбнулась своей прелестной, но грустной улыбкой и приложила палец к губам. Этот жест означал, что она будет нема, как рыба.

Петрюс вышел, дружески кивнув головой маленькой девочке, и слышал, как она загремела задвижкой.

XII. У художников искусству служит все

Когда Петрюс подходил к дверям отеля маршала Ламот Гудана, было час без четверти. Он смело мог уже идти на сеанс. Приход его на четверть часа раньше мог быть истолкован как внимательная точность с его стороны, а не как нескромность. Но едва он сделал несколько шагов по двору, как швейцар остановил его, говоря, что мадемуазель де Ламот Гудан уехала с утра и неизвестно, когда возвратится.

Он спросил у швейцара, не поручено ли что-нибудь передать ему, но оказалось, что ничего не было поручено.

Нечего было делать: продолжать расспросы значило обнаружить недостаток такта, незнание светских приличий, Петрюс на это был неспособен и молча удалился.

В тех краях, в конце Университетской улицы, жил Жан Робер. Петрюс решил зайти к своему приятелю, но также не застал его, и, вернувшись к себе, принялся набрасывать по памяти портрет маленькой Рождественской Розы в костюме гетевской Миньоны.

Часу в пятом вечера слуга в ливрее принес ему записку от Регины.

Петрюс должен был употребить невероятные усилия, чтобы сдержать волнение и взять письмо со спокойным видом. Весь дрожа, распечатал он конверт.

Вот что он прочел:

«Извините, милостивый государь, что Вы не застали меня сегодня утром, когда Вы заходили к нам. Ужасный случай, происшедший с одной из моих лучших подруг по пансиону, держал меня все утро вне дома. Возвратившись только в четыре часа, я узнала, что Вы уже были. Я должна была, конечно, написать Вам сегодня утром, предупредить Вас, чтоб Вы не утруждали себя напрасно, но, я надеюсь, Вы извините меня ввиду тревожного состояния, в котором я нахожусь.

Будете вы свободны завтра в полдень? Мои родные с нетерпением ждут окончания Вашего прекрасного портрета.

Регина».

– Передайте принцессе, – отвечал Петрюс, – что я буду у нее в назначенное время.

Слуга удалился. Петрюс опять остался один.

Дня три тому назад эта записка наполнила бы его сердце безграничным счастьем: один вид почерка Регины привел бы его в упоение и неописуемый восторг.

Но с тех пор, как генерал Гербель де Куртенэ сообщил ему о предстоящем браке молодой девушки с графом Раппом, в душе художника произошел переворот, и письмо это вызвало уже не радость, а страданье.

Ему казалось, что Регина изменяла ему тем, что не говорила ему ничего о своем положении, что, позволяя ему любить себя, она коварно расставила сети. И в то же время он все-таки продолжал читать и перечитывать ее письмо, глаза его не могли оторваться от этого прелестного тонкого почерка, правильного и изящно-аристократического.

Занятие это было прервано стуком в дверь, которая снова отворилась, он обернулся машинально и увидел Жана Робера.

После бурно проведенного дня поэт возвращался из Нижнего Медона и зашел теперь прямо к Петрюсу, точно так же, как сам Петрюс имел привычку заходить отовсюду к нему.

Жан Робер прошел к нему и завел разговор.

У художника было переполнено сердце, и, несмотря на пылкое красноречие своего друга, Петрюс, весь поглощенный собственными воспоминаниями и только что пережитыми ощущениями, с весьма умеренным вниманием слушал рассказ поэта о любви Жюстена и Мины, когда вдруг глаза рассказчика остановились на его новом эскизе.

– Ба! Да это Рождественская Роза! – вскричал Жан Робер.

– Рождественская Роза? – переспросил Петрюс. – Разве ты знаешь эту девочку?

– Еще бы не знать!

– Но каким образом?

– Да ее старуха-мать и есть та самая старая цыганка, что нашла письмо Мины, которое та выбросила из окна кареты. Я был у нее с Сальватором.

– Действительно, она говорила мне, что знает нашего товарища последней ночи.

– Это ее покровитель. Он наблюдает за ней, заботится о ее здоровье, присылает к ней докторов, заставляет ее мать менять квартиры. Эта отвратительная тряпичница просто, кажется, старая скряга, заставляющая бедного ребенка умирать зимой от холода, а летом – от зноя. Разве ты не находишь, Петрюс, что эта девочка восхитительна?

– Ты видишь, что нахожу, потому что пишу ее портрет.

– Миньоной!.. Чудесная мысль! Я сам сейчас подумал: вот если бы мне такую актрису, составил бы драму из романа Гете.

– Подожди, я сейчас покажу тебе другую вещь, – сказал художник.

Он вынул из папки большой рисунок, сделанный им за несколько дней перед тем в павильоне Регины. Но когда Жан Робер хотел подойти поближе, чтоб лучше рассмотреть рисунок, художник остановил его:

– Одну минуту! Мне надо сделать еще несколько штрихов.

Как нам уже известно, вначале на этом рисунке, изображавшем Рождественскую Розу, дрожавшую от лихорадки и окруженную собаками, головка маленькой цыганки была его собственной фантазией; но теперь в пять минут эта головка была стерта, и на ее месте очутилась другая, соответствующая действительности.

– Ну, теперь смотри, – сказал Петрюс.

– А! Но знаешь ли, что это очень хорошо! – заметил Жан Робер.

Вдруг он воскликнул снова:

– Что я вижу! Да это портрет мадемуазель де Ламот Гудан?

Петрюс невольно вздрогнул.

– Как? – спросил он. – Что ты хочешь этим сказать?

– Но разве это… вот здесь – не портрет дочери маршала де Ламот Гудана?

– Да, это ее портрет… Значит, ты знаешь и ее?

– Я видел ее раз или два у герцога Фиц-Джемса и снова увидел именно сегодня. Вот почему сходство этой амазонки с нею сейчас же бросилось мне в глаза…

– Ты ее видел сегодня? Где же?

– О! В ужасающей обстановке, при самых тяжелых, печальных обстоятельствах!.. Я видел ее – коленопреклоненной вместе с двумя ее пансионскими подругами, ученицами Сен-Дени, такими же, как и она, – у постели одной несчастной, покушавшейся на самоубийство.

– Но это ей не удалось?

– Да, – грустно отозвался Жан Робер, – к несчастью, это ей не удалось.

– Ты говоришь: к несчастью?

– Конечно, так, потому что она хотела умереть вместе со своим возлюбленным, но возлюбленный ее умер, а она осталась жива. Я только что собрался рассказать тебе об этом, любезный друг, когда заметил, что ты чем-то озабочен и потому довольно невнимательно следишь за моим повествованием.

– Извини меня, Робер, – улыбаясь и протягивая руку молодому поэту, проговорил на это Петрюс. – Я был, действительно, озабочен, расстроен, но теперь моя забота исчезла. Рассказывай же, дружище, рассказывай!..

И так уж устроена душа человеческая – всегда почти своекорыстная, себялюбивая во всех своих отношениях к внешнему миру! Петрюс оставался совершенно равнодушен к любви Жюстена и Мины, пока не узнал о причастности Розы к этой любовной истории; Петрюс рассеянно слушал рассказ о несчастьях Коломбо и Кармелиты, пока не появилась на сцене дочь маршала Ламот Гудана. И теперь тот же Петрюс сгорал от нетерпения прослушать ту и другую истории, в которых, как оказалось, была замешана и Регина: с одной стороны косвенно – через Розу, с другой – уже прямо, как действующее лицо.

Петрюс ни на минуту не сомневался, что утренняя поездка Регины была вызвана каким-нибудь важным происшествием. Но он был все же в восторге теперь, когда Жан Робер, поэтически описывая красоту Регины де Ламот Гудан, подтвердил реальность этого происшествия, и, несмотря на чувство ревности, сжигавшее сердце художника при мысли, что эта красота уж предназначена другому, он все же был счастлив и горд этой красотой молодой принцессы.

Затем он узнал еще одну новость: то, что Лидия де Маран, которой он был представлен и относительно которой дядя упрекал его, что он ее не посещает, – была не только знакома с Региной, но и считалась одной из близких приятельниц принцессы, как ее подруга по Сен-Дени.

С этого момента рассказ поэта приобрел необъяснимый интерес для молодого художника. В то время, когда ухо его жадно ловило слова рассказчика, глаза уже видели все, что описывал ему поэт.

Чувствуя, что его теперь слушают и что он, употребляя выражение артистов, производит впечатление, и Жан Робер, со своей стороны, вдохновился и в полном смысле слова поэтически вел свое повествование.

И потому, конечно, чем дальше подвигался рассказ, тем большее впечатление производил он на художника; так что под конец он уже мог довольствоваться смутными, неопределенными подробностями, но, вложив карандаш в руку Жана Робера, начал просить его, чтобы тот дал ему более точное, наглядное понятие о мрачном зрелище, которое представляла собою комната Кармелиты и свидетелем которого он был.

Жан Робер был далеко не художник, но зато он умел искусно составлять композиции и был знатоком в постановке сцен.

Обыкновенно, когда ставилась его пьеса, он бегал сам в библиотеку, выбирал и перерисовывал костюмы, составлял план и даже расписывал декорации. Кроме того, он обладал памятью, присущею чуть ли не исключительно одним романистам, памятью, которая позволяет им вернейшим образом описывать местность, когда они видели ее всего один раз, да и только мельком.

Взяв лист бумаги и начертив сначала геометрический план комнаты Кармелиты, он изобразил на другом листе внутреннюю обстановку комнаты, общий вид ее и группу из трех женщин вокруг четвертой, лежавшей на постели, а в глубине поместил фигуру Сарранти – этого красавца-патера, в его чудном костюме доминиканца, с сосредоточенно-строгим выражением лица и неподвижного, как статуя…

Петрюс жадными глазами следил за его работой.

Когда тот кончил, он выхватил бумагу у него из рук.

– Благодарю! – проговорил он. – Это все, что мне нужно. Теперь картина моя готова! Сообщи мне только кое-какие детали относительно костюма учениц Сен-Дени.

Жан Робер взял ящик с акварельными красками и указал цвета одежды одной из девушек, стоявших на коленях.

Молодые люди расстались далеко за полночь.

На другой день ровно в полдень Петрюс аккуратно явился в отель маршала Ламот Гудана.

XIII. Портрет графа Раппа

Стоя на пороге павильона и держа руку на голове Пчелки, Регина, очевидно, ждала художника.

Петрюс заметил ее еще издалека.

Ноги отказывались ему служить… Он должен был оглянуться, нет ли поблизости дерева, чтобы опереться на него, или скамьи, чтобы присесть. Однако вслед за тем усилием воли он овладел собой, насколько мог. Но едва он приблизился к Регине, как уже снова почувствовал, что не помнит себя, не владеет собой и коснулся рукою своего бледного, влажного лба.

Девушка была так же бледна, как и он, на лице ее явственно виднелись следы бессонницы и слез.

И он, и она смотрели друг на друга, как будто каждый из них старался угадать, что именно происходило в душе у другого.

Меланхолическая улыбка мелькнула на губах Регины.

– Извините, пожалуйста, – начала она, – я должна была написать вам не вечером, а утром и тем избавить вас от излишнего беспокойства. Я была так потрясена случившимся, что совершенно позабыла об этой моей обязанности.

Петрюс поклонился и ждал, по-видимому, что Регина поведет его в павильон.

– Ну, пойдем же, Регина! – звала ее Пчелка. – Ведь ты знаешь, что твой портрет надо кончить сегодня.

– А, – с горечью произнес Петрюс, обращаясь к Регине, – ваш портрет «надо» кончить сегодня?

Пламя вспыхнуло на бледных щеках молодой девушки и мгновенно исчезло, как молния.

– О, не обращайте внимания на болтовню ребенка. Она, вероятно, слышала, как кто-нибудь, не имеющий, конечно, никакого понятия о требованиях искусства, говорил при ней, что портрет должен быть окончен сегодня, – и вот она повторяет теперь то, что слышала от других.

– Я сделаю все, что в моих силах, мадемуазель, – отвечал Петрюс, усаживаясь за мольберт, – и постараюсь избавить вас от моего присутствия в один сеанс.

– Избавить меня от вашего присутствия! – вскричала Регина. – Эти слова не удивили бы меня, если бы вы сказали их моей тетушке, маркизе де ла Турнелль, но сказать мне!.. Они несправедливы!.. Я хотела бы сказать, – добавила она со вздохом, – я хотела бы сказать: они жестоки.

– Простите меня, мадемуазель! – мог только выговорить Петрюс.

Он чувствовал, что не в силах более сдержать ни жеста, ни слова, и рукой схватился за грудь.

– Мне больно! – вырвалось у него помимо воли.

– Вы страдаете? – с какой-то странной улыбкой спросила Регина, как будто хотела сказать: «В этом нет для меня ничего удивительного, я тоже страдаю».

– Мосье Петрюс! – закричала вдруг Пчелка, – я скажу вам одну вещь, которая – уж я знаю – вам очень понравится.

– Скажите, мадемуазель, – попросил Петрюс, хватаясь на лету за то случайное развлечение, которое доставил ему этот лепет ребенка.

– Ну, так вот что: вчера, когда Регина уезжала утром, приходил папа с графом Раппом, взглянул на портрет сестры и остался им очень и очень доволен.

– Я очень благодарен маршалу за его снисходительность.

– Вы должны благодарить скорее графа Раппа, а не папу, – заметила Пчелка, – потому что граф Рапп, который никогда и ничем не бывает доволен, вдруг стал хвалить портрет вашей работы.

Петрюс молчал, вынув из кармана платок, он отер им свой лоб. При этом противном для него имени, произнесенном при нем уже два раза, вся буря гнева, накопившаяся в нем за эти двое суток и утихшая было на одно мгновение, снова поднялась и забушевала.

Регина заметила охватившее его волнение и инстинктивно поняла, что оно было вызвано словами ребенка.

– Пчелка, – сказала она, – я хочу пить, сделай мне одолжение, принеси стакан воды.

Спеша исполнить желание сестры, девочка одним прыжком выскочила из павильона.

Но молчание было бы еще более тягостно и неудобно в том состоянии духа, в каком находились они оба, и, понимая это, Регина поспешила заговорить первая, сама не отдавая себе отчета, что она говорит.

– Что же вы поделывали вчера, в этот печальный день?

– Прежде всего я виделся с Рождественской Розой.

– С маленькой Розой? – живо переспросила Регина. – Вы ходили взглянуть на этого бедного, больного ребенка?

– Да, – ответил Петрюс.

– А потом?..

– Потом я сделал одну акварель.

– С нее?

– Нет, так… фантазия.

– Но на какой сюжет?

– О, сюжет очень трогательный! – скорее пробормотал, чем сказал Петрюс. – Одна молодая девушка покушалась на самоубийство вместе со своим возлюбленным.

– Что вы сказали? – перебила Регина.

– Но, что всего печальнее, – это ей не удалось, – продолжал Петрюс, – а он умер…

– Боже мой!..

– Я выбрал тот момент, когда, распростертая на своем предсмертном ложе, она открывает глаза… Три подруги ее стоят вокруг ее постели на коленях, в глубине монах-доминиканец молится, устремив глаза к небу.

Регина бросила на художника взгляд, выражавший тревогу и смущение.

– Где же эта акварель? – спросила она.

– Вот она.

И он подал Регине довольно объемистый сверток. Регина развернула сверток, и у нее невольно вырвался крик изумления.

Не зная в лицо ни Фражолы, ни Кармелиты, молодой художник нарисовал голову первой из них, закрытой руками, а голову второй – в тени занавесок кровати, но головы Регины, госпожи де Маран и монаха-доминиканца, знакомых художнику, удивляли разительным сходством. Кроме того, мельчайшие подробности обстановки комнаты Кармелиты, довольно точно указанные ему Жаном Робером, делали из этого рисунка что-то невыразимо чудесное, что-то магическое, сверхъестественное в глазах Регины.

Она взглянула опять на художника. Петрюс усердно работал или делал вид, что усердно работает.

– Вот тебе вода, сестра, – заговорила маленькая Пчелка, входя в павильон на цыпочках, чтобы не расплескать ни капли из стакана, который держала в руках.

– Потом, – снова заговорил художник, – кроме этого визита к маленькой Розе, кроме этой акварели, сделанной по моей фантазии, я узнал еще неожиданную новость, с чем искренне и поздравляю вас, мадемуазель: я говорю о вашем браке с графом Раппом.

В безмолвной тишине, последовавшей за этими последними его словами, Петрюс мог слышать, как нервно застучали зубы девушки о край стакана, который она поднесла было к губам и который тут же отдала назад Пчелке каким-то почти судорожным движением, пролив на платье половину воды, бывшей в стакане.

Но, сделав над собой неимоверное усилие, она ответила ему:

– Это правда.

И только. Более – ни слова!

Но вместо слов она привлекла к себе ребенка с таким видом, как будто чувствовала себя настолько слабой, что искала опоры даже в беспомощном детстве, то есть в воплощенной слабости, и прижала свою голову к белокурой головке девочки.

С этой минуты в павильоне воцарилась такая тишина, что можно было расслышать, как распускались почки на цветущих розах.

Да и что бы могли они сказать друг другу?

Самые нежные звуки, самые гармоничные слова не в силах были бы передать и сотой доли тех сладостных, пленительных ощущений, какими сопровождался тихий разговор их взаимно чувствующих сердец.

Это молчание было, действительно, невыразимо успокоительно для молодых людей; оно давало им минуты безграничного счастья, радость тем более сильную, блаженство тем более очаровательнее, что оба предчувствовали на дне этих восторгов и блаженства глубокое и неизбежное страдание.

Как признавался Петрюс своему дяде, они любили друг друга любовью, для выражения которой недоставало слов на языке человеческом. И потому вместо песен, в которых изливают свою любовь птицы, их страсть, как у цветов, испарялась в благоухании, и они жадно упивались этими роскошными и сладостными испарениями.

К несчастью, в тот самый момент, когда сердца их, уже соединенные во взаимном ощущении дивного рая, парили на верху беспредельного счастья, дверь павильона с шумом растворилась, и на пороге появилась маркиза де ла Турнелль.

Появление ее самым безжалостным образом сбросило на землю влюбленных-мечтателей.

Петрюс привстал при входе маркизы, но совершенно напрасно: маркиза не заметила его или сделала вид, что не заметила, впрочем, быть может, внимание ее было отвлечено маленькой Пчелкой, которая подбежала к ней, чтобы подставить свой лобик для поцелуя.

– Здравствуй, милая малютка, здравствуй! – заговорила она, целуя ее и направляясь к Регине.

Регина протянула ей руку, приподнявшись на стуле.

– Здравствуйте, дорогая племянница! – продолжала маркиза, переходя от одной сестры к другой. – Я только что из столовой. Мне сказали, что вы сегодня едва заглянули туда. А мне хотелось непременно вас видеть, так как я имею сообщить вам кое-что весьма важное.

– Если бы я знала, тетушка, что вы сделаете нам удовольствие сойти к завтраку, – отвечала девушка, – я, конечно, подождала бы вас, но я думала, что вы захотите и сегодня, как вчера, остаться в уединении и будете завтракать у себя.

– Да я только для вас и сошла сюда, любезная племянница! Я сделала это только ради вас и по весьма важным причинам…

– О, боже! Вы почти пугаете меня, тетушка! – про-говорила Регина, стараясь улыбнуться. – Что же такое случилось?

– А случилось то, что монсеньер Колетти уведомляет меня письмом, что вчера, в страстную среду, вас не видели в церкви.

– Это совершенно верно, тетушка, – так как в это время я была у постели одной из моих подруг.

– Сегодня монсеньер говорит свою проповедь о наступлении страстей Господних, и надеюсь, что вы будете присутствовать при этом.

– Я просила бы вас, тетушка, передать мое извинение монсеньеру, я не намерена выходить сегодня. У меня было вчера такое страшное горе, я была так сильно потрясена, что до сих пор еще не могу оправиться. Мне необходимо спокойствие, и я никуда не пойду сегодня.

– А! – ядовито протянула старая маркиза.

– Да, – продолжала Регина с твердостью в голосе и во взгляде, не допускавшей более никаких возражений, – я намерена даже удалиться к себе сейчас же после сеанса, так как вы видите, тетушка, что я собираюсь позировать, – и, кстати, поэтому позвольте вам заметить, что вы совсем закрыли меня собою: господин Петрюс меня не видит.

– Ах, вот что! – произнесла маркиза.

И, обернувшись к художнику, она добавила:

– Извините меня, господин художник, я не заметила вас. Как поживаете вы все это время – с понедельника?

– Прекрасно, сударыня.

– Тем лучше! Можешь вообразить, любезная племянница, как я была удивлена, встретив господина Петрюса Гербеля у генерала де Куртенэ, у которого я была, чтобы напомнить ему, что третьего дня во вторник – мой день.

– Я не понимаю, тетушка, что же вас могло тут поразить. Мне кажется, нет ничего удивительного видеть племянника у его дяди.

– Вы это знаете?

– Я знала, что мосье Петрюс Гербель де Куртенэ – племянник генерала графа Гербеля де Куртенэ.

– Ну, а я вот этого совсем не знала… И я всегда бываю удивлена, когда узнаю, что какой-нибудь живописец принадлежит к фамилии, предки которой некогда восседали на троне.

– Надеюсь, сударыня, – вмешался Петрюс, – что столь религиозная особа, как вы, по-видимому, ставит святых апостолов выше всех земных императоров и королей?

– Почему вы на это надеетесь?

– Я должен заметить госпоже маркизе де ла Турнелль, что она отвечает вопросом на вопрос, с которым имел честь обратиться к ней виконт Петрюс де Куртенэ.

Как ни была надменна и резка маркиза, она все же почувствовала некоторую неловкость.

– Разумеется, – ответила она, – я ставлю святых апостолов выше всех императоров и королей, потому что они последователи самого Иисуса Христа.

– В таком случае, маркиза, если святой апостол Лука был тоже живописец, то почему же не быть им и одному из потомков государей?

Маркиза закусила губу.

– Ах, благодарю вас, – заговорила она, – вы мне напомнили действительную причину моего прихода – я совершенно позабыла, что пришла совсем по другому поводу.

Ни Петрюс, ни Регина не отвечали ей.

– Я пришла спросить у вас, – продолжала маркиза, обращаясь к молодому художнику, – спросить, скоро ли будет готов портрет графа Раппа?

Регина опустила голову. Из груди ее вылетел вздох, похожий на стон.

Петрюс слышал вопрос маркизы де ла Турнелль, видел движение Регины, но не понял значения ни того, ни другого.

– Однако, что же такого необыкновенного в моем вопросе? – проговорила маркиза, заметив молчание обоих молодых людей. – Я спрашиваю вас, господин Петрюс, подвигается ли портрет графа Раппа?

– Я, право, не понимаю, что именно угодно слышать от меня маркизе, – ответил Петрюс, в сердце которого начинало уже закрадываться смутное подозрение.

– Вы правы: я действительно не ясно выразилась. Я несколько преждевременно называю портрет Регины портретом графа Раппа, так как на самом деле портрет этот сделается собственностью графа Раппа только в тот день, когда мадемуазель Регина де Ламот Гудан станет графиней Рапп. Однако, принимая во внимание, что это будет не раньше как дней через десять или даже через неделю…

– Прошу извинения, маркиза, – страшно бледнея, начал Петрюс, – значит, портрет, который я пишу теперь, предназначается господину Раппу?

– Ну, разумеется, это будет главное украшение брачной комнаты.

При этих словах на лице художника отразилось такое бурное волнение, что маркиза, заметив это, сказала ему:

– Что с вами, господин живописец? Можно подумать, что вам сейчас сделается дурно.

И в самом деле Петрюс, стоявший неподвижно, с блуждающим взором, с каплями холодного пота на лбу, напоминал собой статую отчаяния.

Маркиза оглянулась потом на племянницу, желая обратить ее внимание на поразившую ее бледность молодого человека, но каково же было ее удивление, когда она увидела, что Регина была сама так же бледна, как будто один и тот же удар поразил и ее, и молодого художника.

Маркиза де ла Турнелль была женщина очень опытная.

Она тотчас же угадала все, что произошло между молодыми людьми, и, поглядывая поочередно то на того, то на другую, она повторяла сквозь зубы одно и то же многозначительное восклицание:

– Вот оно что! Вот оно что!..

И затем, взяв за руку Пчелку, – из опасения, как бы девочка, несмотря на свой возраст, не уразумела значения этого немого страдания молодых людей, она повела ее с собой, сказав Регине:

– Мне не о чем более спрашивать вас, милая племянница. Я узнала теперь все, что я хотела знать.

И она вышла.

Едва опустилась за нею портьера, как у художника вырвался крик…

– А!.. – заговорил он, вынимая из кармана маленький кинжал, который он имел обыкновение всегда носить с собой, – так этот портрет, над которым я работал с такой любовью, был для него, для графа Раппа, для этого низкого негодяя!.. Но этого не будет!.. Я могу быть жертвой его счастья, сообщником же его я никогда не буду!

И, всадив кинжал в полотно, он рассек его сверху донизу.

Регина слышала треск раздираемого полотна, и этот звук вызвал в ней такое ощущение, как будто не ее портрет, а она сама была поражена кинжалом, пронзившим ее сердце.

Вся еще мертвенно бледная, с закинутой назад головой, как будто лишенная сознания и воли, она нашла в себе еще столько силы, что протянула руку художнику.

– Благодарю, Петрюс! – произнесла она. – Именно так хотела я быть любимой.

Петрюс вне себя бросился к этой протянутой руке, осыпал ее безумно-пламенными поцелуями и бросился вон из павильона.

– Прощайте навек! – прокричал он.

Ответом ему были рыданья. Регина лишилась чувств.

Теперь мы оставим Регину де Ламот Гудан и Петрюса Гербеля в их отчаянии и перенесемся в Вену, – взглянуть, что происходило там вечером во вторник немецкой Масленицы 1827 года.

XIV. Бенефис сеньоры Розины Энгель

Во вторник на Масленицу 1827 года, около шести часов вечера, Вена представляла собой необыкновенное зрелище.

При виде густой толпы, наводнившей улицы, приезжему человеку трудно было догадаться, с какой целью спешит население Штаубентора, Леопольдштадта, Шоттентора и Мариягильфа, – всех городских предместий, направляясь к одному и тому же центру, которым служила, по-видимому, Дворцовая площадь.

Между тем публика спешила не ко дворцу. Правда, тысячи экипажей, украшенные гербами знаменитейших домов Германии, заполнили соседние с дворцом улицы, но городское население волновалось не по случаю тезоименитства императора, рождения, свадьбы, кончины, похорон, не по поводу победы или поражения.

Нет, вся эта толпа спешила в Императорский театр, где в этот вечер был назначен бенефис знаменитой танцовщицы Розины Энгель.

Европейская известность знаменитой танцовщицы, слава о ее красоте, таланте и о ее добродетельной жизни вполне оправдывали торопливость венской публики. Кроме того, ходили неопределенные слухи, будто это ее последнее представление в столице Австрии, так как она собирается в Россию, которая с этих пор уже начала отнимать у Западной Европы ее лучших артистов. Другие даже говорили, что она имеет серьезное и положительное намерение покинуть сцену, так как в скором времени вступает в брак с одним гессенским принцем.

Наконец, некоторые, надо сознаться, что их было меньшинство – утверждали, что она идет в монастырь.

Следовательно, было множество причин, объяснявших ту поспешность, с которой венское население стремилось к театру. И в самом деле, все торопились так, как обыкновенно сбегаются на какое-нибудь зрелище, которое больше уже не приведется посмотреть.

Между тем публика торопилась понапрасну: уже неделю тому назад все места были разобраны, и если бы в театральный зал можно было поместить еще тридцать тысяч человек, то и тогда в нем не осталось бы ни одного свободного места. Можно себе представить разочарование тех, кто приехал из Мейдлинга, Гитцинга, Баумгартена, Бригиттенау, Штадтау и с других городских окраин, за пять лье в окружности. Явившись сюда в полном туалете, не успев дома пообедать, они узнали, что свободных мест более нет.

Крик негодования и гнева вырвался из груди каждого при известии, что весь театр уже занят. Ропот, поднявшийся у Разводной площади, донесся до Пратера, и раздраженная толпа, по всей вероятности, произвела бы какой-нибудь уличный беспорядок, если бы в эту минуту подъехавшие придворные экипажи не остановились у театрального подъезда. Появление их было плотиной, заставившей бушующее море войти в свои берега.

Толпа – мы здесь главным образом разумеем австрийскую толпу – обыкновенно не злопамятна. Однако у нее всегда есть потребность покричать, и так как присутствие императорской фамилии помешало ей разразиться проклятиями, то она вознаградила себя криками: «Да здравствует император!» и, подобно Рюи Блазу – этому вечно живущему поэтическому образу, – удовольствовалась взамен спектакля созерцанием выхода из экипажей сперва Его Величества, а потом всех принцесс, герцогинь, эрцгерцогинь и придворных графинь.

Подобное зрелище, без всякого сомнения, очень занимательно. Тем не менее, мы предпочитаем ожидать прибытия знаменитых особ, составляющих предмет нашего внимания, сидя удобнейшим образом в кресле театра, куда наше звание драматурга, объявленное контролю, предоставляет нам свободный доступ и где в самых дверях огромное серебряное блюдо приглашает эту избранную публику внести свою лепту в пользу бенефициантки.

В обыкновенные дни зал Императорского венского театра не отличается особенным изяществом, но в этот вечер он имел поистине совершенно волшебный вид и напоминал собою внутренность арабского дворца, где игра сверкающих и переливающихся алмазов и жемчугов сливалась с благоуханием женщин и цветов. Всюду, куда ни посмотришь, одни белые лица и нежные плечи, среди которых не темнели резким пятном мрачные фигуры и темные костюмы мужчин. Это была масса распустившихся цветов, между которыми нигде не просвечивало черного древесного ствола. Можно было подумать, что какое-то воспроизводящее божество задумало собрать здесь все, что было прекрасного в старом мире, и образовать новый, волшебный.

В императорской ложе, находившейся около авансцены с правой стороны и состоявшей из трех частей, которые по желанию можно было соединить в одну или разъединить, сидели десять дам. Все они были молоды, белокуры и прекрасны, и все были одеты в одинаковые кружевные платья, их голову и грудь покрывали цветы, на которых, подобно каплям росы, сверкали бриллианты. Все эти десять дам или, лучше сказать, все эти десять молодых девиц, так как самой старшей было не более двадцати пяти лет, по своей молодости, по своей грации и красоте так были похожи друг на друга, что их можно было принять за десять сестер. Все они как бы олицетворяли собою первые весенние дни мая.

Напротив императорской ложи, т. е. с левой стороны, около авансцены, как бы во втором цветнике, красовались семь принцесс, семь вновь распустившихся цветов молодой баварской ветви.

Ложи, находившиеся рядом с императорской австрийской и королевской баварской, представляли собою целый геральдический лес, в котором перекрещивались генеалогические ветви всех княжеских гессенских древ.

Между тем публика обращала свое внимание главным образом не на австрийскую императорскую ложу, не на королевскую баварскую и не на ложи, вмещавшие в себя живую геральдику Германии; не игра бриллиантовых уборов, не благоухание цветочных венцов, не улыбки розовых губ очаровывали взоры и возбуждали чувство удивления и даже восторга, нет. Ложа, находящаяся посредине театра, напротив сцены, обыкновенно предназначалась для адъютантов императора, и всеобщее внимание приковывали сидевшие в ней два красивых иностранца.

И, в самом деле, пусть каждый представит себе человека с веером в руке, в белой кашемировой одежде, затканной золотом и жемчугами; вокруг его шеи – газовый шарф и отовсюду, как звезды из-за облаков, сверкают роскошнейшие драгоценные камни; на голове парчовая чалма, с которой ниспадают павлиньи перья из изумрудов, сияет прикрепленный надо лбом крупный бриллиант с голубиное яйцо. Это был красивый индус сорока пяти или сорока восьми лет с черными, как смоль, усами и бородой; по величественной осанке его можно было принять за независимого индийского князя или раджу Богхилькунда или Буделькунда, а по богатству наряда – за духа алмазных копей.

Вокруг него – позволю себе употребить здесь чисто индийское сравнение, так как перед нами рисуется картина Дели или Лахора – вокруг него, словно звезды вокруг месяца, четыре девушки с черноватыми веками, шафранным цветом лица, блестящими глазами, которые при свете тысячи огней сверкают, как глаза хищных животных среди ночной темноты; четыре молодых индианки, из которых старшей не было еще и пятнадцати лет, окутанные газом и белым бухарским кашемиром.

Позади раджи – так величали иностранца – шесть молодых индийцев в шелковых тканях зеленого, голубого и оранжевого цветов тех ослепительно-ярких оттенков, которыми само солнце окрасило эту гигантскую палитру – Индию – и в которую Веронезе, казалось, обмакивал свою кисть.

Наконец, в самой глубине этой огромной ложи неподвижно стояли восемь слуг с длинными бородами, в длинных белых одеждах из бумажной ткани и в чалмах золотистого и пурпурного цвета.

Один из них, исполняющий при радже должность герольда, именовался чупарасси, название, происходившее от длинного красного шарфа, перекинутого через левое плечо и укрепленного на правом боку. На этом шарфе висела большая золотая бляха, на которой были начертаны по-персидски имена, титулы и достоинства его повелителя. Остальные носили название делийских каркаросов, мадрасских томулов, а один – бенаресского пундита. Все эти титулы соответствуют званию камергера и телохранителя.

При белизне кружевных нарядов, блиставших в вечернем освещении, как снег под солнечными лучами, эта яркая, разноцветная индийская ложа казалась зеленеющим оазисом среди снежных вершин Гималаев. Воображению зрителей, ослепленных яркостью ее красок, невольно рисовались как в панораме города Индии. Глазам представлялись поочередно дворцы, гробницы, мечети, пагоды, террасы, водопады – все волшебства древней индусской архитектуры.

Посредине этого индийского города в миниатюре, в первом ряду этой ложи, по правую руку того человека, которого, по его царственно-азиатскому виду, можно было принять за индийского принца, сидела одна личность, о которой мы еще ничего не сказали. Эта личность по своему европейскому черному костюму с офицерским орденом Почетного легиона представляла рядом с индийцем странную противоположность.

При внимательном взгляде на костюм раджи эта противоположность не показалась бы слишком разительной, потому что в складках его белой одежды виднелась такая же розетка, как и на груди европейца.

Никто положительно не знал, кто такие эти два человека, явившиеся сюда из страны сновидений. Повсюду, в театре или на гулянье, в одной ложе и в одном экипаже, оба они держали себя на совершенно равной ноге.

Вот какие слухи ходили на их счет.

Раджа из «тысячи и одной ночи», свита которого походила на свиту царя Соломона, встречающего царицу Савскую, этот набоб, обращавший на себя все взоры зрителей и, особенно, зрительниц, был, как было уже сказано, человеком лет сорока пяти или сорока восьми, с синими глазами цвета эмали, с благородной, приятной, выразительной и располагающей наружностью горного индийца, со стройным гибким станом и изящными манерами, свойственными жителям равнин Индии.

Говорили, что в 1812 году он навлек на себя гнев императора Наполеона за то, что осмелился явно протестовать против похода в Россию. Не желая в начале своей карьеры оставаться в бездействии или же последовать примеру Моро и Жомини и стать в ряды неприятелей Франции, он отправился в Индию и предложил свои услуги Рунжет Сингху, который сам из простого офицера превратился в раджу или магараджу, иначе сказать, сделался независимым правителем Лахора, Пенджаба, Кашмира и других малоизвестных стран Гималаев между Индом и Сетледжем.

Новый эмигрант, имени которого никто не знал, известно было только, что он уроженец Мальты, был представлен командующим инфантерии генералом Вентура генералу Алларду, командовавшему кавалерией. Вскоре Рунжет Сингх назначил его начальником всей артиллерии с жалованьем сто тысяч франков в год.

Но не эти деньги положили основание несметному богатству этого человека: чисто индийская легенда приписывала этому богатству другой источник. Рассказывали, что однажды лахорский правитель прибыл в Пенджаб на смотр войск, находившихся под командой мальтийского генерала, а тот приказал воздвигнуть для короля трон, с высоты которого ему было бы удобно следить за стройными и ловкими маневрами, к которым начальник артиллерии успел менее чем за три года приучить войска, находившиеся под его командой.

После смотра Рунжет Сингх, восхищенный всем увиденным, пожелал наградить своего генерала, удвоив его жалованье, однако тот заметил с улыбкою, что такая щедрая награда может возбудить в его сотоварищах зависть, и осведомился, не позволит ли ему король просить себе другой милости.

Рунжет Сингх в знак согласия утвердительно кивнул головой.

Тогда мальтиец попросил подарить ему тот клочок земли, на котором разостлан был ковер, находившийся под его троном, т. е. пространство земли величиною в двадцать пять квадратных футов.

Раджа, конечно, исполнил это желание.

Дело в том, что ковер был разостлан над алмазной копью. И вот этот генерал Рунжет Сингха сделался таким богачом, что был теперь сам в состоянии, как говорили, содержать всю армию раджи численностью в тридцать – тридцать пять тысяч человек.

Через семь или восемь лет после поступления мальтийца на службу лахорского короля, добавляет индогерманская легенда, ко двору Рунжет Сингха явился некий корсиканец, бывший офицер наполеоновской армии. Он, как и все, исходившее из Европы, был принят чрезвычайно благосклонно, и раджа, не дожидаясь даже просьбы со стороны прибывшего, предложил ему занять должность или в армии, или в администрации. Однако европеец, как ходили слухи, сам обладал огромным капиталом, врученным ему будто бы императором на острове Святой Елены, поэтому отказался от сделанных ему предложений.

Вот этот-то новоприбывший корсиканец, как говорили, и был тем самым человеком в черной одежде с красной ленточкой в петлице, с бледным цветом лица, густыми черными усами и глубоким проницательным взглядом, который теперь сидел в ложе, справа от великолепного индийца, и невольно обращал на себя внимание своим высоким челом, гордым мужественным видом, свойственным человеку, вся жизнь которого была долгой непрерывной борьбой за идею.

Но с какой целью эти люди приехали в Европу? Носились слухи, будто они искали союзников против Англии, так как Рунжет Сингху нужна была только поддержка одной из европейских держав, чтобы начать в Индии всеобщее восстание.

В Вене, по их словам, они ожидали прибытия сына раджи, молодого принца, подававшего блестящие надежды, который из-за болезни остался пока в Александрии.

Приехав в столицу Австрии, они предъявили Меттерниху рекомендательные грамоты за подписью лахорского раджи и удостоились со стороны императора Франца такого же пышного и дружественного приема, с каким в 1819 году был встречен персидский посланник Абдул Гассанхан.

Представление ко двору индийского генерала и его свиты произошло с необыкновенной торжественностью и пышностью. Он поверг к стопам Его Величества богатейшие подарки, присланные раджой и состоявшие из портрета лахорского короля в драгоценной раме из китайского нефрита, из шелковых и кашемировых тканей и из жемчужных и рубиновых ожерелий. В скором времени дворец, предназначенный императором для его жительства, с утра до вечера стали осаждать придворные, являвшиеся сюда от имени своих жен, сестер и дочерей с поручением нежнейшим образом пожать руку набобу, чтобы выжать из этих рук побольше бриллиантов, изумрудов и сапфиров, которые так из них и сыпались.

Теперь, надеюсь, станет понятным, если оставить в стороне живописную сторону, почему все взоры прикованы были к ложе посланника лахорского магараджи.

XV. Индийский мираж

Между тем, эти два человека, сосредоточившие на себе всеобщее внимание, в противоположность толпе, казалось, были совершенно равнодушны и к благородным принцессам, сидевшим в первых рядах, и ко всем прочим прекрасным зрительницам. Взоры их безразлично блуждали по ложам, и можно было, скорее, подумать, что они старались разглядеть самые отдаленные уголки театра в надежде увидеть там кого-то, или еще не приехавшего, или же так старательно скрытого, что все усилия его отыскать были напрасны.

– Право, чем больше я смотрю, тем меньше вижу, у меня даже в глазах зарябило, – проговорил индиец на делийском наречии, на котором оба друга говорили как на родном языке. – А вы, Гаэтано, видите что-нибудь?

– Нет, – отвечал человек в черной одежде, – но мне сказали, что он непременно будет на этом представлении.

– Не захворал ли он?

– Ну, при его железной воле даже опасная болезнь его не удержит… Наверное, он сегодня будет здесь, даже если бы пришлось нести его сюда на носилках. Я даже почти уверен, что он уже здесь, но не официально, а сидит в какой-нибудь из закрытых лож бенуара. Подумайте, возможно ли, чтобы он пропустил бенефис женщины, которая не отказала ему в том, в чем до сих пор отказывала всем без исключения?

– Ваша правда, Гаэтано, он или уже приехал, или же приедет. Вы говорили, что имеете новые сведения о Розине.

– Да, генерал.

– И такие же благоприятные, как и прежде?

– Даже еще благоприятнее.

– Любит она его?

– Обожает!

– Бескорыстно?

– Милый мой генерал, есть женщины, которые отдаются, но не продаются…

– Известно вам что-нибудь из прошлого этой девушки… то есть этой женщины, хотел я сказать.

– Да, это целая история, но она вовсе не относится к нашему делу. Видите ли, пока Розина была еще совсем маленькая, ее мать, или, по крайней мере, женщина, слывшая ее матерью, – сама Розина, кажется, ничего не знает верного на этот счет, – вела бог весть какую жизнь. Когда девочка стала подрастать и все заметили ее необычайную красоту, то захотели извлечь из нее выгоду. Тогда-то во избежание ожидавшей ее участи, малютка покинула свою мать – ей было всего одиннадцать лет – и пристала к цыганскому табору. Тринадцати лет она дебютировала в Гренадском театре, потом в Севилье и Мадриде и, наконец, приехала в Вену с рекомендательным письмом от австрийского посланника в Испании к антрепренеру императорских театров. Заметьте, генерал, что я передаю вам не историю ее жизни, а просто перечень ее приключений.

– И что же вы видите во всем этом?..

– Достойнейшую, благороднейшую и самоотверженную сторону этой женщины.

– Так вы думаете, что можно ей довериться?

– Я, по крайней мере, доверился бы.

– Ну, если вы доверяете ей, то само собой разумеется, что и я доверюсь, или, вернее сказать, что я уже доверился, потому что письмо написано и лежит вот здесь, в кошельке. Но вот вопрос: настолько ли она умна, чтобы понять всю важность нашего предприятия?

– Женщины, генерал, понимают сердцем. Раз она любит, то этого вполне достаточно, чтобы она позаботилась о славе и величии любимого человека. Без сомнения, она поймет!

– Скажите, пожалуйста, при том строгом и тайном надзоре, который учрежден над ним – как вы объясняете то, что эту девушку свободно допускают к нему на свидание?

– Ему шестнадцать лет, генерал, и полицейский надзор, как бы он ни был строг, в известных случаях принужден смотреть сквозь пальцы на шестнадцатилетнего юношу, который, как говорят, слишком рано развился и по своей страстности не уступит и двадцатипятилетнему мужчине. К тому же она с ним видится только в Шёнбрунне, куда ее приводит дворцовый садовник под именем своей племянницы.

– Да, и бедные дети воображают, что он предан им, тогда как, по всей вероятности, он вполне предан полиции.

– Очень может быть… Надо их предупредить, что это нужно сохранять в глубокой тайне…

– Об этом есть приписка в моем письме.

– Так как я имею возможность добраться до него без посредничества посторонних…

– А уверены ли вы, что не заблудитесь ночью в этих огромных садах Шёнбрунна?

– В 1809 году я там жил вместе с императором, и он на острове Святой Елены вручил мне план Шёнбрунна.

– В таком случае нужно еще, кроме этого, надеяться на случай, на провидение да на Бога, – промолвил генерал голосом почти убежденного человека. – Но почему его до сих пор нет в театре?

– Во-первых, ничто еще положительно не доказывает, что его здесь не было. Бедное дитя ведь воображает, что его тайная страсть никому не известна, и потому не решается занять место в ложе эрцгерцогов из опасения как-нибудь выдать свои чувства: юношеское сердце ведь не умеет их скрывать. Во-вторых, как я уже сказал, очень может быть, что он здесь инкогнито. В-третьих, наконец, он, как уверяют, не особенно любит музыку. Притом, желая доказать прелестной Розине, что приехал исключительно для нее одной, он, по всей вероятности, – лучше сказать, почти наверное, – пропустит оперу и явится только к балету.

– А и в самом деле, это весьма возможно, Гаэтано. Только бы он не захворал настолько, что не в состоянии будет выйти из дому!

– Опять-таки эта несчастная мысль тревожит вас?

– Да, мне приходят в голову ужасные мысли, милый Гаэтано… Он такого слабого здоровья, а, между тем, злоупотребляет своими силами, как самый крепкий человек.

– Мне кажется, что эту слабость здоровья слишком преувеличивают, точно так же, как преувеличивают и его невоздержанность. Мне необходимо самому повидаться с ним, тогда, по крайней мере, я буду знать, в чем дело – в эти годы, говорю я, жизненные соки прорываются наружу, и всякое молодое деревце покрывается первыми листочками.

– Однако, Гаэтано, вспомните, что сказал третьего дня его доктор. Вы при этом служили мне переводчиком, следовательно, не могли позабыть его слов, сказанных по поводу его необыкновенной энергии и чрезвычайной слабости его организма, ведь это и вас ужаснуло столько же, сколько и меня. Он напоминает высокий, но непрочный тростник, который уже при легком ветерке гнется к земле и дрожит… Ах, как жаль, что нам нельзя его увезти с собой в Индию, где он возмужал бы и окреп на солнце, подобно гигантскому бамбуку, презирающему всякие ураганы!

Только генерал произнес эти слова, как капельмейстер поднял свой жезл и начал увертюру к «Дон Жуану», этому образцовому произведению немецкой музыки. Оба друга спокойно выслушали оперу с начала до конца, несмотря на беспокойство, причиняемое им отсутствием того лица, которое они ожидали с таким нетерпением.

Мы немногое поясним читателю, если прибавим, что лицо, столь нетерпеливо ожидаемое, было то знаменитое и несчастное дитя, при самом рождении своем получившее титул римского короля и грамотой от 22 июля 1818 года возведенное императором Францом II в сан герцога Рейхштадтского – глубоко исторический титул, от названия владений, которые должны были сделаться австрийским уделом наследника Наполеона.

Итак, тот, кого с таким нетерпением ожидали индийский генерал и его друг, был герцог Рейхштадтский; девушка же, на которую они возлагали свои надежды, была знаменитая Розина Энгель, прелестная танцовщица, из-за которой, как мы видели в начале этой главы, во всей Вене происходило такое волнение.

По окончании «Дон Жуана», вызвавшего весьма слабые рукоплескания, так как публика при всем своем уважении к образцовым произведениям, большей частью забывает прошлое для настоящего, тишина, царствовавшая во время представления, разом нарушилась смешанным гулом тысячи голосов, напоминавшим жужжание пчел или щебетанье птиц, когда они приветствуют появление утра своими звонкими веселыми голосами.

Антракт длился около двадцати минут, в продолжение которого оба иностранца вновь осмотрели поочередно все ложи, но ни в одной из них не нашли молодого принца.

Капельмейстер дал знак начинать увертюру балета, и при звуках оркестра занавес снова взвился.

Сцена представляла предместье индийского города с башнями, пагодами и изображениями Брахмы, Шивы, Вишну и Лакшми, богини милосердия; в глубине, под сводом темно-голубого неба, виднелись золотистые берега Ганга.

Толпа девушек в белоснежных длинных одеждах приблизилась к рампе, и полилась дивная мелодия. Это был гимн алмазу Ненуфар, который, по сказаниям жителей Тибета, ведет прямо в рай Будды всех, кто его воспевает.

При виде азиатской декорации и при звуках напева той индийской песни, которую пастухи поют хором, возвращаясь вечером со своими стадами с пастбища, оба друга сейчас же поняли, в чем будет состоять представление. Это была полуопера и полубалет с содержанием, заимствованным из старой индийской повести поэта Калидасы, переведенной около этого времени у нас во Франции под заглавием «Признательность Сакунталы». Один венский молодой поэт, участвовавший в пышной встрече индийского генерала и его свиты, возымел деликатное намерение устроить ему приветствие, оживив в его памяти песни, костюмы, танцы и синеву небес его родины.

Оба друга были тронуты и в то же время приведены в смущение такой торжественностью, где они некоторым образом играли роль героев. Когда хор при пении последней строфы гимна обратился в их сторону, как бы намекая, что последние слова относятся к ним, взоры всех устремились на их ложу, несмотря на присутствие самого императора и всех немецких принцев, раздались громкие крики «браво!». Публика, позабыв почтить власть официальную, столь почитавшуюся в то время, особенно в Вене, почтила поэтическое могущество и силу богатства и таинственности, которые всегда и везде производят чарующее впечатление.

Но вот толпа, составлявшая хор, расступилась и в средине ее, как букет в вазе из алебастра, появилось около тридцати танцовщиц, а в самом центре их, как роскошнейший цветок всего букета, возвышавшийся на целую голову над всеми прочими цветами, стояла сама царица алмей, эта богиня красоты и грации, этот цветок, воплощенный в женщине, носившей имя Розины Энгель.

Последовал единодушный крик восторга и взрыв неистовых рукоплесканий. Из всех лож, из оркестра, даже из партера, как ракеты благовонного фейерверка, полетели тысячи букетов и усыпали весь пол сцены. Это был блестящий, благоухающий жертвенник, где алмеи казались жрицами, а Розина Энгель – самим божеством.

Кто путешествовал по Италии, тот хорошо знаком с аплодисментами и восторженными криками «браво», которыми толпа приветствует своих любимых артистов, но мы утверждаем, что никогда еще ни в Риме, ни даже в Неаполе не раздавалось более громких, более единодушных и более заслуженных рукоплесканий.

С этой минуты и спектакль, и зрители, все эти эрцгерцоги, принцы, принцессы и придворные, все было позабыто. Самый театр и сам зал исчезли – все две тысячи человек без различия сословий и титулов перенеслись в очарованный край Индии. Двухчасовое созерцание генеральской ложи превосходным образом подготовило публику к путешествию по этой чудной стране. В продолжение балета та аристократическая и интеллигентная часть венского населения, которая находилась теперь в императорском театре, обратилась в индийцев и готова была пасть ниц перед богиней Розиной, совершившей это чудное превращение.

Занавес опустился среди рукоплесканий и снова был поднят по требованию публики, вызывавшей сеньору Розину Энгель.

Сеньора Розина Энгель снова появилась.

И тут уже посыпался не дождь, а целый ливень, целая лавина, целое наводнение цветов. Букеты всевозможных форм и размеров, можно даже сказать, различных стран, так как некоторые из них были произведением лучших венских оранжерей, падали вокруг бенефициантки благоухающим потоком.

Но, странная вещь! Среди всех чудес всемирной флоры Розина Энгель, казалось, обратила внимание на одно только приношение, на единственный букет, который она и подняла своей дивной рукою. Это был небольшой букетик из фиалок, с белоснежным, только что распустившимся розаном посредине.

По всей вероятности, букет этот был приношением какой-нибудь робкой, боязливой души, подобно фиалке скрывавшейся в тени и издававшей только свое благоухание, не обнаруживая своего венчика.

Как известно, фиалка символ застенчивости и скромности; белый розан – невинности и целомудрия. Очевидно, существовала какая-то связь между пославшим букет и тою, кому он был предназначен.

По крайней мере, прекрасная Розина была, очевидно, такого мнения, потому что, подняв букет, она поднесла его к губам, взглянула на ложу, почти скрытую под сводом, откуда этот букет был брошен, и опять с нежностью посмотрела на цветы: не имея возможности поцеловать их своими губами, она, казалось, целовала их своими взорами!

Оба иностранца внимательно следили за всеми подробностями этой сцены. Глаза их, как и глаза танцовщицы, были устремлены на таинственную ложу, и в ту минуту, как сеньора Розина Энгель поднесла букет к своим губам, индийский генерал ухватился за руку своего друга:

– Он здесь! – воскликнул он по-французски, совершенно позабыв, что его могут слышать.

– Да, вон в той ложе, – отвечал человек в черной одежде на лахорском наречии. – Ради бога, генерал, говорите только на хинди.

– Ах, да, ваша правда, – отвечал тот на этом же языке.

И, отпустив руку в карман своей широкой одежды, он прибавил:

– Кажется, теперь уже пора и нам бросить наш наццер прекрасной Розине.

Наццером в Индии называется дар, приносимый подчиненным своему начальнику.

Наццер генерала состоял из мускусного мешка, сделанного из кожи кабарги; эта драгоценная редкость Тибета издает необыкновенно сильный запах, который опять обратил на индийца общее внимание публики, отвлеченное на минуту ложей, откуда был брошен букет.

Генерал, сняв с руки бриллиантовый браслет, продел в него мускусный мешок и бросил все это сеньоре Энгель, у которой невольно вырвался крик изумления при виде блестящих алмазов чистейшей воды, сверкавших, как водопад при солнечных лучах.

Часть VI

I. Что было в наццере индийского генерала

Когда церемония была окончена, как наивно выражается легенда о Мальбруке, «все пошли спать: кто – один, кто – с женою».

У дверей уборной артистки сеньоры Розины Энгель стояла толпа посланников, принцев, маркграфов и банкиров, точно придворные в прихожей королевы.

Для того чтобы сеньора Розина сняла свой костюм, смыла румяна и белила и надела капот, требовалось время, и они всегда ожидали ее. Однако в этот вечер ожидание длилось значительно дольше обыкновенного. Аристократическая изнеженная толпа, сжатая в узком коридоре, начинала задыхаться и роптать, и в этом ропоте, хоть с виду он был и несравненно мягче и деликатнее ропота толпы черни, в сущности, сказывалось то же нетерпение.

Вдруг, к общему удовольствию, дверь приотворилась. Но вместо прекрасной фигуры артистки в неширокую щель выглянула плутоватая мордочка французской камеристки. Она кивнула головой и с той развязностью, которая отличает весь благородный класс французских горничных вообще, а горничных актрис в особенности, объявила:

– Господа, сеньора Розина очень сожалеет, что заставляет вас ждать, но она не совсем здорова и просит вас, если вы непременно хотите остаться, подождать еще минут десять, пока она отдохнет немножко.

Поднялся новый взрыв нетерпеливого говора. Десять минут ожидания в этом узком душном пространстве были истинной мукой для рафинированных дипломатов и могли вызвать опасные приливы крови к головам толстых финансистов.

Ропот все усиливался.

– Ах, вы, кажется, недовольны, господа? – вскричала Мартон. – Так, пожалуйста, не стесняйтесь, каждый волен делать, что хочет! Кто хочет – оставайтесь, а не хотите, так еще лучше – уходите.

– Прелесть, прелесть, – восторгалось несколько голосов, подделываясь под французское произношение.

– Хорошо, на десять минут мы согласны, но ни секунды больше! – объявил толстый банкир, очевидно, не привыкший давать потачки своим подчиненным.

– Отлично, отлично! Это ваше дело, и если сеньоре понадобятся еще десять или даже двадцать минут, она у вас спрашивать не станет, а сделает, как сама вздумает Надо же ведь отдохнуть человеку, черт возьми! – вскричала мадемуазель, запирая дверь.

Замок щелкнул самым выразительным образом.

Но задержка в приеме придворных у Розины произошла вовсе не вследствие ее усталости или желания переодеться. Одета она была уже давно, но взгляд ее случайно упал на браслет, обхватывавший мускусный мешок индуса. Она взяла его, приоткрыла и увидела лежавшее в нем письмо. Ценность его обертки и оригинальный способ доставки породили в ней желание прочесть его тотчас же.

Артистка прочла письмо, задумалась, перечитала еще раз и задумалась еще сосредоточеннее. Несколько раз она принималась разглядывать подпись, потом свернула письмо, положила обратно в ароматичный мешок и прицепила к поясу.

Ей хотелось еще несколько разобраться в мыслях, которые породило в ней это письмо, а приход толпы поклонников рассеял бы ее, и она решила сказать им, что хочет остаться одна.

Когда прошло еще десять минут, она позвала горничную и велела ей впустить посетителей.

Из-за двери раздавалось нечто, подобное рычанию зверей при приближении укротителя. Розина встала и полупрезрительно улыбнулась.

Толпа, как вода через плотину, хлынула в комнату через дверь, которую отперла перед нею горничная.

Артистка небрежно опустилась на диван. Каждый, как бы в какой-то процессии, проходя мимо, целовал ее руку. На утомленную девушку сыпался град пошлейших любезностей, весь смысл которых сводился, впрочем, к одной и той же неизменной фразе:

– Вы прекрасны, как амур, и танцевали, как ангел!

Розина слушала их рассеянно. Мысли ее были далеко, а голоса их с непонятными ей словами доносились до нее, как жужжание пчелы доносится до слуха розы.

Однако под цветами льстивого красноречия, которое рассыпали перед нею все эти люди, таились змеи ревности, по временам злобно подымавшие из-под них свои шипящие головы.

И – странное дело! – всю эту ревность вызывал вовсе не драгоценный наццер, который охватывал ее руку, сверкая тысячей огней, и не ароматичный вышитый мешок, блестевший на ее кушаке.

Всю эту бурю скрытой злобы породил небольшой букет из фиалок, который каждый искал и не находил между десятками букетов, валявшихся на креслах и диванах, да тот взгляд, который бросила артистка на ложу, из которой он вылетел. Она спешно подняла его и радостно поднесла к губам. И вот эти-то, по-видимому, совершенно ничтожные мелочи и были отмечены и перетолкованы на самые различные лады, и на безукоризненную репутацию молодой девушки, до сих пор составлявшую лучший цветок в ее венке, пала в этот вечер первая тень.

Маркиз Гиммель, один из самых упорных поклонников артистки, попросил позволения посмотреть браслет, сверкавший на ее руке, потом с удивлением и восторгом рассматривал мешок, сделанный из кожи мускусной крысы, которая при жизни, вероятно, никогда не предполагала, что после погибели ее мех будет вышит шелком, золотом и жемчугом и очутится на поясе одной из прелестнейших женщин Европы. Наконец, при первом удобном случае он как бы вскользь спросил Розину, знает ли она таинственную личность, которая бросила ей букет из фиалок?

Девушка нагнулась к нему и почти шепотом ответила:

– Это был мой духовник, маркиз.

– Как, ваш духовник?

– Ну, да. Только не старый, а новый.

– Ничего не понимаю!

– А между тем, это очень понятно вообще, и для вас в особенности. Ведь вы сами разбили мою решимость поступить в монастырь. Мой ангажемент окончательно решен сегодня, а мое послушничество начинается завтра. Естественно, что мой духовник хотел посмотреть, что я делаю, и вообще, по возможности, познакомиться с личностью своей новой послушницы.

Старый граф д’Асперн, не слыхавший ее ответа маркизу, спросил ее о том же самом.

– Вам, граф, я могу сказать правду, потому что вы особенно старательно распространяете слух, будто я выхожу замуж, – сказала она. – По правде сказать, знаю, за что вы оказываете мне эту злую услугу, потому что я люблю вас все-таки больше, чем остальных. Ну, так вот видите, граф, этот букет от моего жениха. Белая роза есть символ моей добродетели, а фиалка олицетворяет его скромность. Нюхайте фиалки, граф, и старайтесь запомнить их аромат.

Наконец, один из секретарей русского посольства, молодой граф Ершов, пристально взглянул ей в лицо и тоже спросил о букете.

– Вот это прекрасно! – вскричала она громко. – Да вы серьезно меня об этом спрашиваете?

– Разумеется, совершенно серьезно, – ответил граф.

– Значит, вы сами хотите сделать этих господ свидетелями наших интимных условий?

– Простите, но я вас не понимаю! – возразил московский денди.

– Хорошо. Господа, вот в чем дело! Вы ведь знаете, что меня приглашали в императорский театр в Петербурге?

Одни ответили, что знают, другие, что – нет.

– Это приглашение должен был мне передать граф Ершов. Условия в высшей степени выгодные, но граф хотел сделать их еще заманчивее и предложил мне вдобавок и свое сердце. Я все не решалась принять ни того, ни другого. Тогда он сказал: «Если сегодня вечером, прекрасная Розина, вы примете самый скромный из преподносимых вам букетов, это будет означать, что вы принимаете приглашение и позволение проводить мне вас до Петербурга». Теперь я решилась принять одно из предложений и предоставляю скромности графа угадать, которое именно. Я подняла букет из фиалок потому, что считала его самым скромным из всех остальных.

– Значит, вы уезжаете в Петербург? – вскричало несколько голосов.

– Если не уеду в Индию, куда меня опять зовет Рунжет Сингх в королевский театр Лахора, что вы можете видеть даже по великолепному посланию, которое мне препроводил его посланник сегодня вечером.

– Значит, ваш ангажемент? – спросил маркиз Гиммель.

– Спрятан вот здесь, в этом мускусном мешке, – ответила артистка. – Не показываю его вам потому, что он написан на хинди. Но завтра я прикажу перевести его, и, если условия такие, как я надеюсь, я назначу людям, желающим меня видеть, свидание на берегах Инда или в Пенджабе. Но так как до Петербурга отсюда тысячу лье, до Лахора – целых четыре, а времени мне терять нечего, – продолжала она, – то вы позволите мне проститься с вами и обещать вам, что я никогда не забуду доброты, с которой вы относились ко мне.

Она с прелестной улыбкой сделала безукоризненный в хореографическом смысле реверанс всему славному собранию и пошла к выходу. Поклонники проводили ее шумной толпой до театральной площади, то есть до подножки ее кареты, в которую она прыгнула, как колибри в свое гнездышко.

Кучер дернул вожжами, и все шляпы поднялись над головами, точно их сорвал неукротимый смерч.

Карета покатилась через Августинерштрассе и Крюгерштрассе к Зейлерштадту, где был отель артистки.

II. История одного ребенка

Если бы один из зрителей, вышедших из театра, боясь слишком резкого перехода от только что пронесшихся перед ним волшебных картин к убогой правде обыденной жизни, вместо того чтобы направиться домой, вздумал пройти к замку Шёнбрунн, чтобы полюбоваться чудной, залитой лунным светом панорамой, то увидел бы в одном из окон левого флигеля замка ярко освещенную фигуру молодого человека лет шестнадцати. Он стоял, облокотившись на подоконник, и, по-видимому, наслаждался расстилавшимся перед ним видом.

В сущности, этот юноша-ребенок смотрел вовсе не на картину ночной красоты, а только на дорогу, ведущую от Шёнбрунна к Вене, и напряженно прислушивался к любому малейшему звуку, доносившемуся до него со стороны города.

Зритель, глядя на его фигуру, одетую в белый мундир австрийского полковника, был бы поражен его исполненной грусти красотой. В своей задумчивой позе он казался или влюбленным, ожидающим первого свидания, или поэтом, ищущим в ночной тишине вдохновения для своих первых стихов.

Этот юный блондин был тот самый человек, которого тщетно разыскивали двое индусов в течение всего длинного вечера, проведенного ими в королевском театре.

Даже уж из этого ясно, что он не был поэтом, разыскивавшим в звездах тайну творения, а просто юным влюбленным, который жадными глазами смотрел на залитую лунным светом дорогу, как атласная белая лента, вьющуюся между Шёнбрунном и Зейлерштадтом.

Потому ли, что он устал от долгой неподвижности, или ему показалось, что он слышит отдаленный шум, но он выпрямился, и тогда фигура его стала видна во весь рост. Он был слишком высок для своего сложения, походил на молодой хилый тополь и, действительно, оправдывал те опасения, которые высказывал по его поводу индийский генерал.

Историю этого странного и печального юноши лучше всего передал Виктор Гюго в нескольких строках одного из своих стихотворений.

Где барабанный бой, внушавший дробью скорой

Страх и отчаянье простертым королям?

Где пчелы мантии? Где император сам?

Вновь Бонапартом стал Наполеон Великий.

Как будто римлянин, пронзен парфянской пикой,

Он бредит, весь в крови, пылающей Москвой.

«Стой!» – говорит ему английский часовой.

Сын – в габсбургском плену, жена – в чужих объятьях!

Сам вывалян в грязи…

Орленка, единственного сына Наполеона, заперли в клетку, в которую обратили замок Шёнбрунн, расположенный на берегу Вены в двух с половиною лье от столицы Австрии.

Он вырос, имея перед глазами прекрасную панораму, под тенью роскошного сада, ведущего к павильону Глорьетты. Бассейны, статуи и оранжереи этого сада напоминали Версальские, а кабаны, олени, лани и дикие козы, привольно жившие в чащах, могли дать понятие о Сен-Клу и о Фонтенбло. Он вырос, глядя на прелестные деревеньки Мейдлинг, Грюнберг и Гейтциг, как группы дач расположившиеся вокруг замка. Сначала он лишь с трудом мог произносить эти иностранные названия, но потом, постепенно забывая Медон, Севр и Бельвю, наконец привык к ним.

Между тем и у этого измученного ребенка с изломанной судьбой бывали моменты чрезвычайно ярких и живых воспоминаний, которые проносились в его мозгу, как вспышки молнии среди ночи.

Например, он помнил, что в детстве носил имя Наполеона и звание короля Римского. Но с 22-го июля 1818 года его стали звать Францем и дали ему титул герцога Рейхштадтского.

– Отчего это все зовут меня Францем? – спросил он однажды у своего деда, императора австрийского, который, играя с ним, качал его на колене, – мне все казалось, что меня зовут Наполеоном.

Вопрос был поставлен весьма прямо, а отвечать на него было довольно затруднительно.

Император с минуту подумал и сказал:

– Да видишь ли, тебя больше не зовут Наполеоном по той же причине, по которой не называют больше и королем Римским.

Ребенок тоже задумался, но, вероятно, ответ не удовлетворил его.

– Так почему же меня не называют больше королем Римским, дедушка? – спросил он.

При этом вопросе дед смутился еще больше, чем при первом, и хотел было ответить опять уклончиво, но сообразил, что лучше всего раз и навсегда поразить ум ребенка недоступным его пониманию соображением.

– Ведь ты знаешь, что меня называют не только императором австрийским, но еще и королем Иерусалимским, хотя и Иерусалим принадлежит вовсе не мне, а туркам, – сказал он.

– Да, знаю, – ответил ребенок, напряженно следя за мыслью деда.

– Ну, вот видишь, – продолжал император, – ты настолько же король Римский, насколько я король Иерусалимский.

Неизвестно, или ребенок не понял до конца то, что ему говорили, или понял слишком хорошо, но он опустил голову и никогда больше об этом не заговаривал.

Одному Богу ведомо, какими путями сложилось в его детской душе представление о славе его великого и несчастного отца.

Однажды знаменитый князь де Линь, один из умнейших и храбрейших дворян восемнадцатого столетия, приехал навестить императрицу Марию-Луизу, бывшую в то время в замке Шёнбрунн вместе с сыном:

– Господин маршал князь де Линь.

– Это маршал? – спросил ребенок, обращаясь к своей гувернантке, мадам де Монтескье.

– Да, маршал, монсеньер.

– Значит, один из тех, которые изменили моему отцу?

Ему объяснили, что он ошибается, что князь, напротив, очень храбрый и честный воин. С тех пор он очень привязался к старому маршалу.

Однажды, еще в пору детства, он стал рассказывать князю, как его поразили торжественные похороны генерала Дельмотта и как понравились дефилировавшие войска.

– В таком случае, ваше высочество, – сказал князь, – я скоро доставлю вам еще большее удовольствие в этом роде, потому что похороны фельдмаршала составляют самую великолепную из военных церемоний.

И князь действительно сдержал свое слово и месяцев через пять или шесть предложил мальчику это зрелище: десять тысяч воинов в полном боевом вооружении сопровождали тело умершего фельдмаршала.

Примерно в то же время княжна Каролина Фюрстенберг в кругу близких людей и в присутствии герцога Рейхштадтского говорила о событиях и виднейших именах той эпохи. О ребенке или забыли, или думали, что он не поймет разговора взрослых, так как ему было всего шесть лет.

Между прочим, генерал Соммарива назвал троих человек, которых признавал величайшими военными гениями своего времени.

Вдруг мальчик, слушавший его очень задумчиво, поднял голову и вмешался в разговор.

– А я знаю еще одного, которого вы не назвали, генерал, – сказал он.

– Это кого же, монсеньер? – спросил генерал.

– Моего отца! – с силой выкрикнул мальчик.

Он быстро повернулся и убежал.

Генерал пошел за ним и привел его обратно.

– Вы сделали прекрасно, что выразились так о вашем отце, – сказал он, – но убегать вам не следовало.

Несмотря на свой новый титул герцога Рейхштадтского и несмотря на остроумное сравнение, сделанное дедом, сопоставившим титулы короля Римского и Иерусалимского, он никогда не мог забыть величия своего рождения.

Какой-то из эрцгерцогов показал ему одну из тех маленьких золотых медалек, которые были вычеканены по поводу его рождения и раздавались народу после его крестин. На ней был изображен его бюст.

– Знаешь, кто на этой медали, Рейхштадт? – спросил эрцгерцог.

– Я – в то время, когда я был королем Римским, – ответил ребенок не задумываясь.

С пяти лет, т. е. с возраста, с которого обыкновенно начиналось обучение принцев австрийского дома, стали обучать и сына Наполеона. Главное руководство этим делом было поручено графу Морицу Дистриштейну; предметами военными занимался капитан Форести, а всем остальным – поэт Коллен, брат Генриха Коллена, автора трагедий «Регул» и «Кориолан» и сам автор трагедии «Граф Эссекс».

В пять лет принц-герцог говорил по-французски, как парижанин, и именно с парижским акцентом.

Решено было выучить его также и немецкому языку, но он проявлял к нему такое отвращение, что оно еще и доныне служит в Австрии поговоркой. Напрасно всячески доказывали ему, насколько выгодно будет для него знать язык страны, которая стала теперь его родиной, ребенок продолжал стоять на своем и упорно говорил только по-французски и по-итальянски.

Чтобы победить это упрямство, пришлось обещать юному герцогу, что немецкий язык будет для него только языком разговорным и что обыкновенно он будет пользоваться французским.

Довольно ясно определившийся к этому времени характер его составляли сочетание доброты и гордости, твердости и благоразумия. От природы он был упрям и обыкновенно начинал с того, что горячо восставал против всякой непривычной ему мысли, но потом, однако, всегда отступал перед различными доводами. С низшими он всегда бывал добродушен, с учителями своими – нежен. Однако и доброта, и нежность его были всегда сдержанны и как бы скрыты; нужно было почувствовать, что они таятся в глубине его души, и углубиться в нее за ними, как опускается водолаз в пучину морскую за драгоценной жемчужиной.

Любовь к правде была доведена в нем до такой крайности, что он терпеть не мог сказок и басен.

– Это уж потому не может быть хорошо, что этого никогда не бывало, – говорил он.

Но не того мнения был учитель его Коллен, который, как истинный поэт, всегда витал в мире фантазий, и он усердно боролся с желанием ребенка интересоваться только тем, что было в самом деле. Наконец ему показалось, что он нашел соответствующее средство. Однажды он взял принца с собою и объявил ему, что собирается сделать длинную прогулку. Взобравшись на зеленеющие горы, которые высятся над замком Шёнбрунн, они слегка отдохнули, а потом медленно спустились в узкую долину, от которой высокие горные гребни скрывают вид и на Вену, и на дунайские равнины, так что горизонт ее составляли лишь вершины, висящие со всех сторон уступами, в виде амфитеатра.

В этой долине есть уединенная хижина, построенная в стиле тирольского шале, за что и носит название «Тиролер Хауз».

Учитель стал показывать ученику все чудные красоты дикой и уединенной природы и вдруг, не предупреждая о том, правда это или только творчество гениальной фантазии, рассказал ему историю Робинзона Крузо, которая так сильно пробудила его фантазию, что он вообразил себя в пустыне и сам предложил учителю попробовать сделать инструменты, необходимые для удовлетворения первых потребностей жизни. Они вместе тотчас же принялись за дело и недели в две выкопали грот, который и теперь еще показывают путешественникам под названием «грота Робинзона Крузо», сделанного сыном Наполеона I.

В восемь лет принца начали учить древним языкам. Коллен умер, и назначенный на его место барон Обенгауз дал мальчику Тацита и Горация. Но он слышал, что отца его сравнивали с Цезарем, а потому тотчас же отказался и от историка, и от поэта, а с жадностью набросился на «Комментарии» Цезаря.

Все это была история древняя, но гораздо труднее было приступать с ним к истории новой: ко всему тому, что предшествовало революции, сопровождало ее и за нею последовало.

Это дело было поручено Меттерниху.

Что именно рассказывал юноше знаменитый дипломат, каким светом освещал он некоторые факты и которые из них скрывал совершенно, осталось для нас тайной. Ясно одно, что скрывать от него все было невозможно, да и сказать все – едва ли возможнее: он слишком хорошо видел, что вокруг него происходило; но, вообще, это было лишь нечто туманное, темное, и взор его проникал во все это не глубже, чем взор путника в бездну, на мгновение освещенную блеском молнии.

Но, так или иначе, упрямый склад ума герцога Рейхштадтского и то боготворение, с которым он относился к памяти отца, чрезвычайно осложняли дело ученого дипломата.

Поэтому, как только при дворе разнесся слух о зарождающейся страсти юноши к Розине Энгель, тотчас же был отдан приказ предоставить ему в этом отношении полнейшую свободу, в надежде, что это хоть несколько развлечет его упорный ум, вечно устремленный на вещи, которых ему лучше бы вовсе не знать. Однако то, что окружающие считали не больше, чем мимолетным увлечением, скоро приняло те широкие и глубокие размеры, как и все то, на что устремлялось пламенное воображение этого юноши. Фантазия, каприз, увлечение сложились в серьезную страсть. И вот в силу этой страсти стоял он теперь, в холодную январскую ночь, у открытого балкона, вместо того, чтобы лежать в своей теплой постели, и по временам так сильно кашлял, что все тонкое тело его вздрагивало, как молодой тополь под руками сильного дровосека.

Ув ы, тот дровосек, который потрясал юный тополь, назывался смертью. Через пять лет она погубила его вдали от могучего дуба, который когда-то заслонял своей тенью всю Вселенную.

На минуту несчастный мученик судьбы схватился за грудь и выпрямился во весь рост.

Может быть, это движение было в нем вызвано шумом, послышавшимся со стороны Вены и заметно приближавшимся к Шёнбрунну, который был, в сущности, не чем иным, как стуком кареты.

И, действительно, вскоре на дороге замелькали два огонька каретных фонарей.

Теперь принц был уже совершенно уверен. Он запрыгал, как школьник, захлопал руками и несколько раз повторил по-французски:

– Господи! Слава Тебе! Это она! Это она!

III. Джульетта у Ромео

Несколько минут, однако, казалось, что герцог Рейхштадтский ошибся, потому что карета не остановилась у замка, а прокатила по направлению к Гейтцигу и исчезла в стороне Мейдлинга.

Но герцога, очевидно, это не смутило, потому что он пробежал через зал в свою спальню, в которой некогда спал его знаменитый отец, и, остановившись в небольшом будуаре, выходившем окнами в сад, прильнул своим вспыхнувшим лицом к холодному стеклу.

Он простоял так минут десять. Вдруг калитка в частный сад отворилась, в нее вошли две фигуры и исчезли под сводом черной лестницы.

Несмотря на то, что обе эти фигуры были одеты простыми рабочими, принц, очевидно, ожидал именно их, потому что тотчас же отскочил от окна и бросился на лестницу, приложил ухо к двери и внимательно прислушался.

Несколько минут он стоял неподвижно, словно статуя, потом на лице его появилась светлая улыбка. На лестнице послышались чьи-то легкие шаги, вероятно, хорошо ему знакомые, потому что он не стал дожидаться, пока они поднимутся до самого верха, а стремительно отпер дверь и крикнул:

– Розина! Моя Розина!

В его широко распростертые объятия радостно бросилась девушка в живописном костюме тирольки.

Несмотря на это переодевание, всякий узнал бы в ней красавицу бенефициантку, которая в этот вечер блистала в Вене и так спешила отделаться от своих поклонников.

Отделавшись от них, она поспешила домой вовсе не за тем, чтобы отдохнуть от утомительного вечера. Едва очутившись в своем будуаре, она быстро, точно актриса во время антракта, сбросила платье, так же быстро оделась в прелестный тирольский костюм. Предосторожность эта была совершенно не лишней, так как у подъезда стояло несколько экипажей, владельцы которых, не задумываясь, поехали бы за нею. Но Розина, чтобы обмануть их, нарочно приказала служанке не тушить огня в своей спальне, окна которой выходили на улицу, так что наиболее замерзшие при помощи той силы воображения, которая свойственна всем влюбленным вообще, могли согреваться лучами, вырывавшимися сквозь преднамеренно небрежно опущенные занавески.

В маленьком переулке, в который выходил черный ход, Розину ожидала ее карета. Она быстро впрыгнула в нее, и кучер, которому приказания были отданы, очевидно, заранее, погнал лошадей крупной рысью.

На передней скамейке кареты лежала меховая шуба. Девушка взяла ее и закуталась.

Мы уже знаем, что карета проехала мимо замка Шёнбрунн в сторону Мейдлинга и остановилась только шагах в ста от него, у домика старшего дворцового садовника. Дверь его стала, как бы по волшебству, открываться по мере ее приближения и, как только девушка вбежала в нее, мгновенно захлопнулась.

– Скорей, скорей, милейший Ганс! – сказала она человеку, который ее ожидал. – Я сегодня опоздала. Принц, верно, уж заждался. Пойдемте скорее! – торопила она.

Она сбросила шубу на руки огромного австрийца, который, очевидно, ничего не понимал из этой смеси французского с немецким.

– Смотрите, сударыня, простудитесь, – наставительно пробасил он.

– Во-первых, милейший Ганс, постарайтесь не забывать, что я вовсе не сударыня, а ваша племянница, вследствие чего я не могу расхаживать с вами в черно-бурых лисицах. Во-вторых, я не певица, а танцовщица, следовательно, насморк мне вовсе не мешает. Забочусь же я больше всего о том, чтобы не заставлять принца дожидаться, потому что он, наверно, простудится. Итак, милейший дядюшка, берите все ваши ключи от всех ваших ворот, решеток и оранжерей и идемте!

Ганс громко расхохотался, взял ключи и пошел.

Розина, опираясь на его руку, быстро прошла частный сад императора и очутилась в парке.

Ганс имел доступ не только в сады и парк замка, ключи от которых были всегда у него, но и в сам дворец. Ни один из часовых никогда не посмел бы загородить ему дорогу, а следовательно, и шедшая с ним под руку племянница имела право пользоваться всеми привилегиями дяди.

Таким образом, Розина очутилась в апартаментах принца, который обнял и увлек ее, предоставляя Гансу запереть за ними дверь и расположиться ожидать в прихожей, так как он это находил для себя более удобным.

Молодая пара, обнявшись, дошла до спальни и опустилась рядом на диванчик, который стоял в простенке между двумя окнами. Герцог был мертвенно бледен и едва переводил дыхание, но девушка дышала счастьем и полнотою жизни.

При свете канделябра, горевшего на камине, она заметила бледность своего избранника и обняла его еще крепче.

– О, мой милый герцог! – сказала она, несколько раз целуя его в лоб, как бы затем, чтобы стереть с него капли холодного пота. – Что это с вами? Вы нездоровы?

– Нет, мне теперь лучше, – ведь ты здесь, Розина, – ответил юноша. – Но ты так опоздала, а я так тебя люблю.

– Разве это значит любить меня, ваше высочество? Вы так рискуете своим здоровьем, оставаясь на вредном ночном воздухе. Ведь вы сами несколько раз обещали мне не ждать меня на этом проклятом балконе.

– Да, я даже клялся тебе в этом, Розина, и всегда начинаю с того, что стараюсь сдержать слово… Но в одиннадцать часов я еще могу стоять у запертого окна… вот если бы ты приехала в одиннадцать, то сама застала бы меня там.

– В одиннадцать? Но ведь вы же знаете, ваше высочество, что в это время балет только кончается.

– Разумеется, знаю, но в одиннадцать часов мне начинает казаться, что я жду тебя целые сутки, а иногда и двое суток, и поэтому в одиннадцать часов я берусь за ручку двери, в полночь отпираю окно… Ну… и выхожу из терпения, и даже сержусь на тебя до тех пор, пока не заслышу стук твоей кареты.

– Ну, и тогда? – спросила она улыбаясь.

– Тогда я прислушиваюсь к звуку твоих шагов, и каждый из них отдается в моем сердце, я отпираю дверь… протягиваю руки…

– Ну, и тогда?

– Тогда я счастлив, Розина, – закончил принц разбитым и тихим голосом больного ребенка, – тогда я так счастлив, что мне кажется, что я умру от счастья!

– О, мой царственный красавец! – вскричала девушка, гордая и счастливая чувством, которое внушала.

– А сегодня я тебя и ждать почти совсем перестал, – продолжал принц.

– Что же вы думали, что я умерла?

– Розина!

– Неужели вы думаете, что потому, что вы принц, то можете любить Розину больше, чем она вас любит? Тем хуже для вас, потому что, предупреждаю вас, в этом случае я вам первенства не уступлю.

– Так, значит, ты очень любишь меня, Розина? – проговорил юноша, которому наконец, в первый раз после ее прихода, удалось вздохнуть полной грудью. – О, повторяй мне эти слова как можно чаще, чтобы я мог вполне насладиться ими! Они дают мне силу дышать свободно, они исцеляют меня!

– Какой вы ребенок! Вы еще спрашиваете, люблю ли я вас! Вот и видно, что ваша полиция устроена хуже, чем у вашего царственного отца, иначе вы не предложили бы мне такого вопроса.

– Да, ведь эти вещи, Розина, часто говорятся вовсе не из сомнения, а только ради того, чтобы слышать это чудное: «Да! Да! Да!»

– Ну, раз так: да, да, я люблю вас, мой красавец герцог! Вы меня ждете, вы сомневаетесь, когда я не еду… Да неужели вы думаете, что я сумею прожить один день, не повидавшись с вами? Разве вы не составляете мою единственную мысль, мою мечту, всю жизнь мою? Разве все время, которое я провожу вдали от вас, не наполнено воспоминаниями о вас? Как могло вам прийти в голову, что я сегодня не приеду?!

– Я этого не думал, а только боялся.

– Злой! Ведь должна же я была поблагодарить вас за ваш милый букет. Я весь день думала о той минуте, когда получу его и заранее наслаждалась его ароматом!

– А где он? – спросил принц.

– Где? Вот прекрасный вопрос! – вскричала девушка, вытаскивая из-за корсета увядший, но все еще ароматный букетик.

Она нежно поцеловала его, а принц вырвал его у нее из рук, чтобы сделать то же самое.

– О, мой букет! Мой букет! – вскрикнула она.

Принц, улыбаясь, отдал ей его обратно.

– Вы сами собрали его? – спросила она.

Рейхштадт хотел было ответить отрицательно.

– Нет, нет! Молчите! – сказала Розина. – Я ведь отлично знаю вашу манеру группировать цветы. Я даже оттуда, из Вены, видела, как вы расхаживали по оранжереям, которые возле конюшни, собирали фиалки и раскладывали их по мху, чтобы они не завяли от тепличной жары и от теплоты ваших рук… А, кстати, какие у вас горячие руки!

– Это ничего, не беспокойся! Я, кажется, никогда не чувствовал себя так хорошо, как теперь.

– Ну, скажите, ведь вы так и составляли букет, как я говорю?

– Да.

– А если бы вы знали, какими глазами я смотрела на него, какими поцелуями я его осыпала!

– О, моя прелесть!

– Когда я умру, ваше высочество, положите мне в гроб на подушку два пучка фиалок. Тогда мне будет казаться, что вы станете всю вечность смотреть на меня вашими прекрасными голубыми глазами.

Болтая таким образом, они представляли собой как бы полнейшее олицетворение чистой любви, но больше всего напоминали Ромео и Джульетту.

IV. Ревность

Вдруг лицо герцога омрачилось.

Глаза его остановились на драгоценном бриллиантовом браслете, охватывавшем руку девушки, затем перешли на ароматический мешок, который висел у нее на поясе.

Он негромко вскрикнул и схватился за грудь.

Розина принялась ласкаться к нему еще жарче, но он продолжал сидеть возле нее печальный и угрюмый.

Она заметила его слабый крик, но все еще продолжала улыбаться и старалась развеселить его.

Наконец, она, по-видимому, решилась поставить вопрос прямо.

– В вашу голову забралась какая-то мысль, которую вы от меня скрываете, – сказала она, ласково поводя пальцем по его лбу, – но я вижу ее на вашем лице так же хорошо, как увидела бы сорную траву посреди поля роз.

Рейхштадт горько вздохнул.

– Ну, скажите же мне, что вы думаете? – спросила Розина.

– Я ревную! – ответил он.

– Ревнуете? – кокетливо повторила артистка, – Признаюсь вам, я так и думала!

– Вот видишь!

– Ревнуете! – повторила Розина уже совершенно иным тоном.

– Ну, да, – ревную.

– К кому же это, позвольте спросить?

– Прежде всего ко всем на свете.

– О, это не так опасно, потому что ревновать ко всем – значит не ревновать вовсе.

– А еще к кому-то…

– Верно, к самому Господу Богу, потому что, кроме вас, ваше высочество, я люблю только Его.

– Нет, не к Богу, а к человеку.

– В таком случае – вашей собственной тени?

– Не смейтесь над моей мукой, Розина!

– Над мукой? Значит, вы ревнуете меня даже до боли… А! В таком случае надо эту боль уничтожить сейчас же! Скажите прежде всего, кто это?

– Он был сегодня в театре.

– В таком случае то, что вы говорите, совершенно верно. Сегодня в театре у вас действительно был соперник.

– Вы в этом сознаетесь?

– И этот соперник объяснился мне в любви самым натуральным образом.

– Как его зовут, Розина?

– Публика, ваше высочество.

– Ах, да я и без этого знаю, что весь город поголовно влюблен в вас! – вскричал Рейхштадт с заметным нетерпением. – Но я говорю о человеке, на которого вы смотрели такими страстными глазами, что я, право, не прочь придраться к нему из-за первого пустяка и проучить его.

Розина расхохоталась.

– Держу пари, что вы говорите про индуса! – вскричала она.

– Разумеется, о нем. Он так нагло восхищался вами в своей ложе.

– Отлично, отлично, продолжайте, ваше высочество! Я вас слушаю.

– О, не смейся, Розина! Говорю тебе, я ревную серьезно. Он не сводил с тебя глаз все время, пока ты была на сцене, а когда шла опера, он зевал по сторонам, точно и пришел в театр только для того, чтобы рассматривать людей, которые сидят в ложах.

– И кого же это он искал, по-вашему? Уж не меня ли?

– А ты, злая девочка, иногда отворачивалась от меня и смотрела на этого набоба. А когда ты вышла на вызовы, – какой драгоценный подарок бросил тебе этот лахорский раджа?

– Вот, можете посмотреть, – ответила девушка, поднимая руку на один уровень с глазами юного герцога.

– Да я уж и так узнал эти бриллианты. Они так сверкнули в театре, что ослепили даже меня в моей ложе… О! Мой бедненький букетик, что за жалкий предмет представлял ты наряду с ними!

– А где был этот букетик фиалок, ваше высочество?

Принц улыбнулся.

– А где индийские бриллианты? – продолжала девушка. – На мне, но только потому, что я не хотела отделять их от кошелька, который был мне передан вместе с ними.

– В таком случае, зачем вы не оставили этот кошелек дома?

– Потому что в нем лежит одно письмо.

– От этого человека?

– Разумеется, от него.

– И он смеет писать тебе, Розина? Послушай, не мучь меня больше! Видела ты его когда-нибудь раньше сегодняшнего вечера? Ты его знаешь? Ты любишь его? Ты его любишь?

Эти последние слова вырвались у него с таким выражением муки, что отозвались в самой глубине сердца артистки.

Лицо ее мгновенно приняло серьезное выражение, и в голосе уже не слышались потоки шутливости.

– Когда говоришь с вами, Франц, всякий пустяк обращается в дело серьезное, – сказала она. – Продолжать мою шутку в виду вашей муки было бы жестоко. Я знаю или, вернее, догадываюсь о причинах, которые порождают ваши совершенно неосновательные подозрения, и считаю себя обязанной уничтожить их как можно скорее. Да, Франц, ваша правда, – этот человек действительно смотрел на меня весь вечер… Только… не дрожите так… Дайте мне кончить… Поверьте мне, что в свойствах взглядов этого человека женщина никогда не ошиблась бы. Взгляды его были вовсе не страстными, а скорее, преданными и умоляющими.

– Но ведь он писал же, писал вам! Вы сами сказали мне это сейчас.

– Я и теперь повторяю, что он писал мне.

– И вы прочли его письмо.

– Я прочла его сначала один раз, ваше высочество, а потом еще во второй и в третий.

– Но что же сделала бы ты в таком случае с моим письмом, Розина?

– Ваше письмо, ваше высочество? Я перечитываю ваши письма не раз и не два, а беспрестанно.

– Прости, Розина, но одна мысль, что есть на свете человек, который осмеливается писать тебе, – приводит меня в бешенство.

– И это даже раньше того, как вы узнаете, по какому поводу он мне писал? Бедный вы безумец!

– Ну, да, сумасшедший, если хочешь! Но человек, сошедший с ума от любви! Слушай, чудная избранница моего сердца, не мучь меня дольше! Мне становится так душно, будто здесь совсем нет воздуха.

– Да ведь я же говорила вам, что уже прочла его письмо, и я привезла его с собой единственно затем, чтобы показать его вам.

– Так давай же скорее!

Принц нетерпеливо протянул руку к ароматическому мешку.

Девушка схватила ее и горячо поцеловала.

– Разумеется, сейчас я дам вам его, – сказала она, – но только такое письмо нельзя брать в руки в гневе.

– Так говори скорее, как мне его взять, только не мучь дольше, а то я, право, кажется, умру!

Но Розина, вместо того, чтобы отдать письмо, положила руки на лоб и на сердце принца, как это делают магнетизеры.

– Успокойся, вечно кипящее сердце, остынь, разгоряченный мозг, – сказала она.

Но тотчас после этой шутки опустилась на колени.

– Теперь я стану говорить не с избранником моего сердца, принцем, а с Наполеоном, королем Римским, – продолжала девушка.

Юноша вздрогнул и выпрямился.

– Что с тобой, Розина, – проговорил он, – каким именем ты меня назвала?

Артистка продолжала стоять на коленях.

– Я называю вас тем именем, которое вы получили перед людьми и перед Богом, государь! – сказала она. – И имею счастье передать вашему величеству это прошение от одного из самых храбрых генералов вашего отца.

Все еще продолжая стоять на коленях, она достала из ароматического мешка письмо, которое в нем лежало, и подала его Рейхштадту.

Он нерешительно взял его.

– И ты думаешь, что мне следует прочесть его? – спросил он.

– Не только следует, государь, но вы должны это сделать!

Принц достал платок, вытер холодный пот, выступивший на его побледневшем лбу, развернул письмо и прочел: «Сестра моя!»

– Значит, он ваш брат, Розина?

– Читайте, читайте, государь! – твердила девушка, все еще не вставая с колен.

Принц опять опустил глаза на письмо.

«Индусы, придавая своей богине доброты Лакшме все прелести красоты телесной, хотели этим выразить, что быть доброй и некрасивой невозможно и, наоборот, что красота наружная непременно связана с добротой душевной.

Наши поэты глубоко веруют в то, что красота есть только внешняя эмблема доброты душевной. Так точно и я, любуясь вашей красотой, увидел сквозь нее, как сквозь чистейший кристалл, сокровища вашей души».

Принц остановился. Все, что он прочел до сих пор, было не больше и не меньше, чем только льстивое вступление, которое сбивало его с толку. Он вопросительно взглянул на Розину.

– Продолжайте, умоляю вас! – сказала Розина.

«Нас обоих с вами, дорогая сестра, – продолжал принц, – воодушевляет одинаковая нежность и преданность к одному и тому же человеку или, вернее, ребенку. И вот эта-то общность чувства и установила между нами, несмотря даже на полное наше незнакомство, нечто вроде братства, правами которого я и намерен воспользоваться.

Одно из этих прав, дорогая сестра, состоит в том, чтобы бывать у вас как можно чаще и говорить о нем с вами как можно больше, – говорить о его здоровье, которое меня тревожит, о его будущности, за которую я опасаюсь, и о его настоящем, которое надрывает мое сердце. Я хочу вместе с вами найти единственно верный путь для этой жизни, которую исказила беспощадная судьба.

Мы вместе должны сделать все на свете не только для его счастья, но и для его славы.

Эта цель составляет мое единственное желание, мой единственный помысел со времени смерти его отца. Ради нее я переплыл моря, объехал половину земного шара и объеду и другую половину, беспрестанно рискуя жизнью.

Итак, вы понимаете, дорогая сестра, что планы у меня предначертаны великие!

Живя за четыре тысячи лье от него и ничего не желая для самого себя, я задумал заменить его теперешнее имя Франц его настоящим именем Наполеон. Позвольте же мне надеяться, что с вашей помощью я снова возложу на голову сына корону отца. Я решился на это непоколебимо, и если для его восшествия на престол Франции нужен миллион рук, то я сумею их найти.

Человек, который последовал за его отцом сначала на остров Эльбу, а затем и на Святую Елену, едет теперь к нему, чтобы переговорить с ним о его отце, от имени его отца. Имя этого человека можно употреблять вместо слов „верность и преданность“, и, может быть, оно известно даже и самому принцу, несмотря на заточение, в котором его держат. Человека этого зовут Гаэтано Сарранти, и планы мои ему вполне известны. За мною постоянно следят, и я не могу сделать ни одного шага тайно, а поэтому Сарранти сделает для меня все, что для меня невозможно. Устройте для него свидание с принцем, но это свидание должно произойти непременно ночью и в глубочайшей тайне.

Имейте в виду, что при этом мы рискуем не только нашими головами, что сравнительно было бы ничтожно, но счастьем и судьбой Наполеона II, короля Римского.

Мы не говорим вам: „Найдите средство ввести нас к принцу“, у нас это средство есть, но просим вас устроить, чтобы принц согласился принять Сарранти на другой день и в тот же час, в который он прочтет это письмо.

Если принц разрешит Сарранти явиться к нему, подойдите к третьему окну от угла, с той стороны замка, которая выходит в сторону Мейдлинга, раздвиньте занавеску и три раза поднимите и опустите свечу. Иного извещения мы у вас не просим.

В ожидании этого ответа, которого мы ждем с большим трепетом, чем осужденный на смертную казнь ждет своего помилования, братски обнимаю вас, дорогая сестра, и остаюсь вашим преданным другом.

Генерал граф Лебастард де Премонт.

P. S. Еще одно, крайне важное замечание: принц, несомненно, знает, каким тайным, но беспрерывным и бдительным надзором он окружен, а потому попросите его быть как можно осторожнее. Пусть он не доверяется никому на свете, кроме вас и нас, не исключая даже садовника, которого вы считаете преданным и который каждый вечер проводит вас в замок».

Герцог Рейхштадтский поднял голову.

К концу чтения голос его дрожал от сильнейшего волнения, но перед подписью он буквально вскрикнул. Он давно знал, что Лебастард де Премон был одним из храбрейших генералов наполеоновских времен.

Розина была также глубоко тронута действиями этих сильных духом людей, которые приехали из Индии, чтобы увидеть сына своего бывшего повелителя, не обращая внимания ни на поразительную бдительность полиции, которой была в то время наводнена вся Европа, ни на ту беспощадную строгость, с которой обращалось австрийское правительство со всеми, кто имел какое-либо отношение к Наполеону.

Артистка продолжала стоять на коленях, и по лицу ее текли слезы умиления. Она невольно вздрагивала при мысли, что тот самый человек, которого она только что видела свободным и спокойным, когда он сидел в своей ложе, как величавое индийское божество в своем капище, мог очутиться за это письмо в каком-нибудь темном каземате, может быть, даже в Шпильберге.

Особенно трогало ее то доверие, с которым эти два человека отнеслись к ней, презренной плясунье, парии общества, признавая в ней честную и великодушную женщину.

В глубине души она дала себе клятву оправдать это доверие, всеми своими силами содействуя осуществлению их планов.

V. Три воспоминания Рейхштадта

Розина очнулась от своего раздумья только тогда, когда почувствовала, что принц взял ее за руку и поднял с колен.

Она взглянула ему в лицо.

Он был взволнован не меньше ее и поднял глаза к небу, а по лицу его катились крупные слезы.

– О, святые слезы сына, падающие на могилу отца! – вскричала она. – Да будете вы залогом счастья Франции! Как я люблю вас в эту минуту, мой красавец герцог! Как вы мне дороги! Плачьте, плачьте, пока мы одни! Ваши слезы, как фиалки, расцветают лишь в тиши и уединении.

Говоря это, она горячо целовала его омытое слезами лицо.

Он отвечал ей страстными ласками, но заметно было, что в это же время его занимает какая-то иная мысль.

– Да, да, честная, добрая, великодушная девушка, – говорил он, – только при тебе могу я плакать от жалости…

– О, мой герцог!

– Да ниспошлет тебе Бог счастье за все те блаженные часы, которые я провожу с тобою, за всю жизненную силу, которую ты вливаешь в меня своим присутствием! – продолжал он, не отирая слез, которые, видимо, облегчали ему грудь. – Ты говоришь, что я могу плакать только при тебе; да, но только при тебе могу я и забыть мои воспоминания, с тобой одной могу я говорить и об отце, и о Франции!

Розина поняла теперь, каким путем может достигнуть своей цели.

– Твой отец? Франция? – повторила она. – Так ты их помнишь? Так говори же, говори мне о них. Ведь я тоже, как и ты, с тоскою мечтаю о матери и о родной стороне.

– Да, – сказал юноша, и прекрасные глаза его остановились и расширились, как бы устремляясь в прошедшее, – да, я помню отца, но один только момент. Это было ночью. Я проснулся, как просыпаешься всегда, когда чувствуешь возле себя кого-то, кто тебя любит. Возле моей постели стояли моя мать, герцогиня Пармская…

Последние слова он произнес с глубокой горечью.

– И мой отец, – продолжал он, – император Наполеон.

При этом имени он величаво поднял руку.

– Он наклонился и поцеловал меня. Я обхватил его шею руками и тоже поцеловал его. И странное дело! Когда я вспоминаю это, мне все кажется, что я поцеловал статую.

– Но этот поцелуй так свеж в твоей памяти, что ты как бы ощущаешь его и теперь?

– Да.

– Так береги же, береги это святое воспоминание!

– Разумеется, не забуду, – ответил юноша с печальной улыбкой и опять взялся руками за грудь, – потому что мне от него ведь только это и осталось. Ты себе представить не можешь, Розина, как он был хорош! Как древнее божество, как Александр, как Август!

– Говорят, что ты на него похож.

– Да, как бесплотная мечта на бронзовую статую… Нет, – прибавил он с горечью, – у меня глаза матери… да и волосы тоже. Я австриец, и зовут меня Францем.

– А я говорю тебе, – возразила девушка, – что ты француз и зовут тебя Наполеоном. Ну, будем же говорить о твоем отце и о Франции.

– Да об отце я уж сказал тебе, у меня осталось одно это воспоминание. В то время он уходил в тот великий поход 1814 года, в котором вся слава осталась на стороне побежденного. Я часто думал, что отец похож в этом случае на Ганибалла. Сципион победил его, а он все-таки остался в глазах истории выше своего победителя.

– Да, он выше Сципиона, выше Цезаря, выше Карла Великого, выше всех! О, герцог, какой пример!

– Пример этот так велик, что подавляет меня, и это-то и приводит меня в отчаянье! Знаешь, что? Мне часто думается, что судьба поставила меня возле этой колоссальной фигуры, такой трагической и печальной, именно затем, чтобы она выделялась еще рельефнее: точно так же, как художники рисуют у подножия пирамид египтян, чтобы показать величие строения и ничтожество человека.

– Да, но все-таки араб может залезть на пирамиду, хотя высота каждой ступеньки, ведущей вверх, два фута.

– Нет, мне это не удастся, Розина. Нет у меня силы на то, чтобы стать великим человеком.

Он утомленно опустился на диван.

– У меня нет силы даже на то, чтобы быть счастливым.

Девушка прилегла у его ног. Ей хотелось навести его на более веселые мысли.

– Ну, а что ты помнишь о Франции? – спросила она.

– О Франции у меня сохранилось два воспоминания. Один раз – кажется, это было в день моего рождения в 1814 году и за неделю перед тем, как я, может быть, навсегда уехал из Парижа – погода стояла прекрасная. Мы с мадам Монтескье поехали кататься в карете. Вдруг я увидел массу цветов и принялся кричать, чтобы мне их дали. Карету остановили и пошли за цветами, а я стоял у окошка и заметил в нижнем этаже одного дома юную девушку и молодого человека. Они сидели у окна и работали: она делала цветы, а он – часы.

– А я всегда думал, что цветы делает Бог, – сказал я.

– Разумеется, Бог, ваше высочество, – подтвердила мадам Монтескье.

– Нет, не он один, а еще и женщина! – возразил я и указал на девушку.

Мадам Монтескье улыбнулась, а я продолжал смотреть и слушать. Девушка напевала песню, а молодой человек подхватывал только припев. Но вдруг им, вероятно, кто-нибудь сказал, что в карете сижу я и слушаю их, потому что они перестали петь, бросили работу и стали кричать:

– Да здравствует король Римский!

А я рассердился и тоже закричал:

– Я хочу, чтобы они пели!

Но карета уже покатилась.

– Веришь ли, Розина, я и теперь вижу их, как живых, у того окна и часто потом разговаривал о них с мадам Монтескье. Пока я был ребенком, она говорила мне, что то были брат и сестра, но потом я понял, что они любили друг друга… Они пели, как жаворонки… И знаешь, Розина, я с радостью согласился бы делать часы, но только не здесь, а в Париже, и чтобы ты сидела возле меня, делала цветы и пела ту песню, от которой у меня осталось лишь смутное воспоминание. О, если бы ты знала, сколько бессонных часов провел я, напрягая свою память, чтобы вспомнить эту бесхитростную песню!

– Начните, герцог, может быть, я подберу.

Рейхштадт несколько раз пытался пропеть начало мотива, но тотчас же сбивался на третьей или четвертой ноте.

– Если бы мне удалось припомнить мотив, то я, наверно, припомнил бы и слова! – вскричал он. – Я искал эту песню повсюду – во всех музыкальных магазинах Вены, в Германии и даже через посольство во Франции.

– Неужели вы не помните даже названия?

– Нет, да я и слышал ее, вероятно, не всю, а всего два или три куплета… Я рассказал тебе это затем, Розина, чтобы ты видела, что я не забыл свою родину.

– Как мне хотелось бы узнать эту песню!

– Да, очень может быть, что, в сущности, это что-нибудь ничтожное, – сказал принц, – но признаюсь, я этого не думаю… Все это мне как-то до боли дорого… даже то маленькое окно, у которого молодой человек делал часы, а его милая пела:

N’imite pas la pâquerette,

Et fuis les yeux… les…

Розина вскрикнула и подбежала к роялю.

– Куда ты? – спросил герцог.

– Подождите, ваше высочество! – ответила она. – Неужели это только случай?!

Она пробежала пальцами по роялю и после блестящей прелюдии заиграла мотив, под который негромко пропела:

N’imite pas la paquerette,

Et fuis les regards du matin…

– Она, она и есть! – радостно воскликнул Рейхштадт. – Так, значит, ты знаешь мою песню. Спой ее всю!

Девушка продолжила:

Sur les gazons, la pâquerette,

Aux premiers rayons du matin,

Entr’ouvre d’une main coquette,

Les plis blanes de sa collerette,

A tous les passants du chemin…

– Так? – спросила она.

– Да, да, разумеется, это! – подтвердил принц. – Хотя этого первого куплета я не слыхал, – они спели его, вероятно, раньше моего приезда. О, моя Розина, недаром я говорил, что все мое счастье, все мои радости в тебе. Ведь для того, чтобы пропеть человеку в шестнадцать лет ту песню, которую он слышал, когда ему было всего три года, надо быть его сестрой. Право, я, должно быть, брежу, думая, что знаю тебя всего несколько месяцев, а в сущности мы воспитывались вместе… во Франции. Ну, пой, я тебя слушаю.

Розина продолжала:

N’imite pas la pâquerette,

Et fuis les regards du matin?..

Dans les prés verts, la marguerite,

Se proméne coquettement;

Le vent se met á sa poursuite,

L’enlace, et la pauvre petite

Expire aux bras de son amant…

N’imite pas la marquerite,

Et fuis jusqu’au souffle du vent!

– Вот, вот! Помню, помню! – кричал принц, хлопая в ладоши от радости. – Пой, пой, Розина!

Девушка опять запела.

Au fond des bois, les violettes,

Chastes, dérobent leur beauté,

Ne disant qu’aux herbes diserétes

Le secret de leurs amourettes,

Pendant les belles nuits d’été…

Au fond des ombreuses retraites,

Fuyons ensemble, о ma beauté[10]!

Рейштадт повторял за ней каждую строку, каждый куплет и успокоился только тогда, когда выучил всю песню наизусть.

Но девушка скоро спохватилась, что упустила из виду свою главную цель и взглянула на часы. Было без десяти минут два, а между тем генерал Премонт или Сарранти, или, может быть, оба вместе нетерпеливо ждали условленного сигнала в окне.

Необходимо было перевести разговор снова на Францию.

– Однако вы обещали мне рассказать еще одно из воспоминаний о вашем детстве, и я от вас без этого не отстану! – сказала она.

– О, это относится к тому времени, когда нам приходилось переезжать в Рамбуйе, так как к Парижу подходил неприятель, – заговорил Рейхштадт, печально опуская голову. – Мать моя сказала мне: – Поедем, Шарль. – Но я ни за что не хотел ехать и кричал: – Нет, нет, я никуда не хочу! Хочу жить в Тюильри!

Я цеплялся за занавески моей кровати, за портьеры и все продолжал кричать:

– Не хочу, не хочу ехать!

Меня, разумеется, вынесли насильно. Но я уже тогда предчувствовал, что вижу Тюильри в последний раз, и предчувствие мое вполне оправдалось.

– Так что же, ваше высочество? Подумайте, теперь у вас есть возможность не только снова увидеть Тюильри, но даже опять поселиться там.

Она вскочила, подбежала к условленному окну, раздвинула занавеску и три раза взмахнула свечой.

Рейхштадт хотел было остановить ее, но тотчас же сдержался:

– Ну, пусть будет, что будет! – проговорил он. – Так или иначе, а судьба свое возьмет! Благодарю тебя, Розина.

Минут пять спустя, на дороге от Мейдлинга к Вене послышался топот во весь дух пронесшейся лошади.

VI. «На моих окнах нет решеток, но…»

Даже это минутное усилие воли снова утомило принца. Сын императора мгновенно исчез в нем, и место его опять заступил слабый и болезненный ребенок. Он опять лег на диван, и его бледная голова опустилась на колени Розины.

Она понимала его слабость и ласкала его, как мать или, вернее, как старшая сестра.

Она чувствовала перед этим человеком беспредельный восторг и безграничную преданность. Ей казалось, что он – ее собственное творение, для которого она и мать, и сестра, и раба.

Между тем он размышлял о решении, которое только что принял и начинал пугаться его. Первый раз в жизни задумал он без разрешения князя Меттерниха и деда встретиться с посторонним человеком. У него самого никогда не хватило бы на это нравственной силы, если бы его не поддержала, не вдохновила и даже не вынудила любимая девушка.

Ему начинали видеться все трудности предстоящего дела, и как он ни верил в ум, ловкость, храбрость и преданность птенцов своего отца, но невольно содрогался и за себя, и, в особенности, за них, думая, что завтра в этот же час, вместо того, чтобы наслаждаться упоительной негой любви, ему предстоит говорить как мужчине, воину, дипломату и будущему государю о бегстве, заговорах и битвах с серьезным и суровым генералом.

– О чем вы думаете, ваше высочество? – спросила Розина.

Но он продолжал молчать, потому что пугался даже своих собственных мыслей.

Она повторила свой вопрос еще несколько раз.

– О чем я думаю, Розина? – сказал он, наконец. – О безумии этих двух человек.

– Об их безумии, ваше высочество? Мне кажется, скорее, об их безграничной преданности.

– Если я называю их безумными, Розина, то только по неисполнимости дела, которое они задумали.

– Для человека, который твердо, всей душой захотел чего-нибудь, ваше высочество, нет ничего невозможного. Помните, мы читали с вами вместе историю одного французского узника, Латюда, который три раза бежал из тюрьмы: два раза из Бастилии и один раз из Венсенна?

– Да, ты, может быть, и видела, как узники выходят из тюрьмы, но никогда не видела, как туда входили друзья.

– Эти войдут!

– Может быть. Но ведь их увидят, донесут на них и арестуют… Ты ведь не знаешь, как меня стерегут.

– Но они знают, потому что сами пишут вам, чтобы вы никому не доверялись.

– Если мне вздумается покататься по Дунаю, шагах в ста непременно оказывается рыбак, который чинит свои сети, и лодка его отчаливает от берега в одно время с моею. Он делает вид, что вовсе не замечает меня, а, в сущности, не спускает с меня глаз. Он как будто вовсе и не знает меня, но если я подхожу и заговариваю с ним, у него вырываются слова: «ваше высочество», «монсеньер».

– Неужели вы думаете, что я всего этого не знаю?

– Если я еду на охоту, увлекусь погоней за оленем, и случайно или нарочно затеряюсь в чаще наших тенистых лесов, и хоть на минуту захочу вздохнуть свободно, не как обездоленный принц, а как частный человек, шагах в двадцати от меня непременно раздается песня дровосека, который как будто беззаботно связывает свою вязанку. И ведь видно, что он здесь не работал, а поджидал меня, что веревка, которой он связывает дрова, – лишь петля для моих ног, и я поневоле спохватываюсь и сознаю, что для меня деревья не дают тени и лес не может дать уединения.

– И это для меня не новость, ваше высочество.

– Если иногда в душную летнюю ночь для меня становится невыносимо оставаться в этих пыльных комнатах с их толстыми обоями и мне захочется подышать влажной свежестью парка, я непременно встречаю какого-нибудь запоздалого лакея, который как будто испуганно бежит вверх по лестнице, когда я по ней спускаюсь. Потом у дверей вскакивают люди и делают мне «на караул». В такие минуты я буквально дохожу до отчаяния оттого, что я принц, вечно принц, днем и ночью принц, и я бросаюсь прочь с аллей и дорожек в глубину леса. И ты, может быть, думаешь, Розина, что там мне удается оставаться одному? Ничуть не бывало! Я ясно слышу позади себя треск ветвей, вижу издали, как толстый ствол дерева разделяется надвое, и отделившаяся от него тень скользит по пятам за мною. Я и в лесу такой же пленник, как и в своих апартаментах. Моя тюрьма только несколько шире других тюрем: в ней не двадцать шагов, а три лье в окружности. На моих окнах нет решеток, но зато горизонт мой огражден огромной непроницаемой стеной.

– Да, все это правда, ваше высочество, и это знают все. Но ведь если бы задача этих людей не была бы так трудна, опасна, почти не осуществима, то и заслуга их не была бы так велика.

– Да они от нее и не откажутся! – проговорил юноша, скрывая свою надежду под видом сомнений.

– Ваше высочество, как верно то, что вы сделали мне сегодня недовольное лицо, когда я пришла, так же верно и то, что этими вашими словами руководит не убеждение, а опасение.

– Я тебя дурно встретил?

– О, какое злое лицо бывает у вас иногда!

– Мне было просто грустно, Розина.

– Скажите лучше, что вы ревновали.

– Ну, да, я ревновал.

– Фи, ваше высочество, ревность – вещь очень дурная. Предоставьте это принцам австрийского дома. Вы француз, значит, и любите, как любят французы.

– А разве ты знаешь, как любят французы, Розина?

– Разумеется, нет! Но я слышала, во Франции ревность считается величайшим оскорблением, какое только можно нанести женщине.

– В этом, несомненно, есть доля истины, Розина, но то, что верно вообще, не может относиться к тебе, так как ты не француженка, не немка, не испанка, не итальянка, хотя в тебе есть все лучшие черты, которые Господь даровал нежному полу каждой из этих прекрасных стран. Какая ты красавица! – продолжал юноша, обвивая ее стан руками и жарко целуя ее. – Как должна была тебя любить твоя мать!

– Боже великий, – вскричала девушка, взглядывая на часы, – ведь уж пятый час! Прощайте, ваше высочество!

– Уже?

– Как уже?

– Ведь осталось еще целых три часа ночи.

– Когда же вы будете спать? Когда станете отдыхать? А ведь в отдыхе вы всегда так нуждаетесь. Наконец, говорю вам заранее, если вы меня теперь не отпустите, я завтра не приеду.

– Ты ошибаешься, Розина, не завтра, а сегодня вечером.

– Завтра, ваше высочество, потому что на сегодняшний вечер намечено ваше свидание с Сарранти. Не забывайте этого.

– Да, но если он почему-либо не явится?

– Я буду знать об этом заранее, потому что в двенадцать часов дня ко мне приедет генерал.

– А как же узнаю об этом я?

– Я вам напишу.

Рейхштадт побледнел.

– Да кому же можно доверить такое письмо? – пролепетал он.

Девушка призадумалась.

– Я, по крайней мере, такого человека не знаю! – продолжал растерявшийся принц.

– А я знаю! – вдруг просияла Розина.

– Это кто?

– Потрудитесь идти за мною.

Она взяла его под руку и повела в маленький будуар, прилегавший к спальне. То была маленькая комнатка футов в десять. Окна ее выходили на юг и скрывались под массой комнатных цветов и деревьев с проволочными сетками, за которыми в эту минуту спали десятки птиц, самых редких пород и всевозможных цветов.

Посередине комнаты стояла большая клетка из розового дерева с затейливой китайской крышкой.

Это была маленькая тюрьма посреди большой, в ней проживали голуби.

При звуке шагов вошедших молодых людей одна голубка из породы турманов высунула голову из-под крыла и, сверкая своими блестящими глазками, протянула свой розовый носик.

Она смотрела на Франца и Розину с таким выражением, будто хотела сказать:

– Ну, вот и хорошо, что вы пришли. Мы вас знаем, вы нам зла не сделаете.

– Ну, и что же дальше? – спросил герцог.

– Неужели вы не понимаете, о каком гонце я говорю, ваше высочество?

– А! Теперь понял!

– Уж не боитесь ли вы, что и этот вас предаст?

– Розина, ты настоящая волшебница!

Рейхштадт отпер клетку и взял голубку в руки.

– Не плачь, птичка – говорил он. – Я беру тебя отсюда ненадолго, ты завтра вернешься в свою клетку, а я, клянусь небом, с радостью вылетел бы из своей, чтобы навеки остаться там, где ты сейчас будешь!

Он поцеловал голубку в ее черную, точно бархатную шейку и передал ее Розине.

Та взяла ее, поцеловала в то же самое место и быстро спрятала под плащом.

Они условились, что голубка должна возвратиться с ответом около часу, а принц станет поджидать ее у окна. На прощание Розина заставила Рейхштадта поклясться, что он не станет больше ожидать ее на балконе, а сама поклялась ему, что приедет к нему на следующую ночь и пробудет с ним до рассвета…

VII. Явление

На другой день или, вернее, вечером того же дня герцог Рейхштадт, несмотря на клятву, которую он дал Розине, опять стоял у того же окна, выжидая, впрочем, не ее, а Сарранти, так как голубка прилетела в замок в час дня и принесла весть, что он явится ровно в полночь.

Было половина двенадцатого. Через полчаса юноше предстояло очутиться лицом к лицу с человеком, который был преданнейшим слугою отца, а после его смерти решился служить сыну с почти безумным самоотречением.

То ли утомившись ожиданием, то ли просто от холода студеной февральской ночи в три четверти двенадцатого Рейхштадт вернулся в комнату, запер окно, тщательно задернул занавеску, сел на диван, подпер голову руками и глубоко задумался.

О чем думал этот несчастный?

Пронеслись ли перед ним картины его однообразного, как течение реки, детства? Или виделся ему прикованный к скале, с растерзанным сердцем Прометей Святой Елены?

Даже комната, в которой он сидел, должна была напоминать ему об отце.

Наполеон I жил в ней два раза: в первый раз в 1805 году после Аустерлица, во второй – в 1809 году после Ваграма.

С тех пор прошло восемнадцать лет, но расположение комнат осталось неизменным, да еще и поныне они представляют три больших покоя: приемную, туалетную и комнату, роскошно убранную лепной работой, позолотой и драгоценнейшими произведениями индийского и китайского искусства.

Стены приемной еще и поныне украшены портретами королей Франциска Лорренского, Иосифа, Леопольда и царствовавшего в то время императора, который был изображен ребенком возле матери, а в углу стояла довольно хорошо исполненная статуя Осторожности.

Спальня приходилась третьей в этом ряду комнат, а позади нее была только маленькая уборная.

Входная дверь в спальню приходилась как раз напротив уборной, в задней стене которой было вделано огромное зеркало в резной золоченой раме. Довольно темная, но в торжественном стиле мебель была обита зеленой шелковой материей, затканной желтыми цветами с золотистым оттенком. Эти фантастические цветы по какому-то странному совпадению напоминали пчел.

Вдоль стены тянулся диван. Кровать приходилась напротив камина, над которым висело второе зеркало.

На этом диване некогда сидел и Наполеон; на этой кровати спал и он; это зеркало отражало и черты победителя Ваграма и Аустерлица.

Да, это помещение само собой должно было постоянно вызывать Рейхштадта на раздумье. Однако за несколько минут до полуночи он встал и принялся тревожно шагать взад и вперед по комнате, и раза два вслух спросил сам себя:

– Да как же он придет?

По временам на лице его появлялась улыбка недоверия.

– Да и придет ли он вообще? – прошептал он.

В то мгновение, когда у него вырвался этот вопрос, послышалось шипение, которое в больших старинных часах обыкновенно предшествует бою, и вслед за ним раздался первый удар полуночи.

Юноша вздрогнул. Ему вспомнилось, что это была как раз излюбленная пора призраков и выходцев с того света.

Он подошел к камину и прислонился к нему. У него подкашивались ноги. Дверь в приемную приходилась теперь влево от него, дверь в уборную – справа. Зная, что в уборной другой двери нет, он инстинктивно уставил глаза на дверь в приемную.

Когда прозвучал и замер последний удар часов, он быстро обернулся.

Ему послышалось, что в уборной что-то треснуло.

Затем как будто кто-то осторожно прошел по паркету.

Рейхштадт был окончательно озадачен, потому что считал, что в уборной нет и быть никого не может.

Однако звук шагов становился настолько явственен, что ему скоро пришлось преобразиться. Он инстинктивно схватился правой рукой за эфес шпаги, а левой хотел было отодвинуть портьеру.

Но прежде, чем он успел к ней прикоснуться, она заколыхалась. Юный герцог отпрянул, как ужаленный. Перед ним между двумя темными полосами раздвинутых занавесей стояла сухощавая фигура человека с поразительно бледным лицом. Он явился из комнаты, в которой не было второго выхода.

– Кто вы такой? – спросил герцог, с быстротою молнии выхватывая шпагу из ножен.

Таинственный человек молча сделал два шага вперед, вовсе, по-видимому, не заботясь о смертоносном клинке, который сверкнул в руке юноши, и почтительно опустился на одно колено.

– Я тот, кого ваше высочество изволили ожидать, – проговорил он.

– Тише! Тише! – вскричал принц.

Он протянул Сарранти руку. Тот схватил ее и осыпал горячими поцелуями.

– Тише! Тише! – твердил испуганный юноша. – И не называйте меня высочеством!

– Но как же называть мне сына и наследника великого императора Наполеона, моего повелителя? – спросил Сарранти, все еще не поднимаясь с колен.

– Ну, просто принц или монсеньер, так, как меня называют все здешние!.. Но, прежде всего, скажите мне, ради бога, как вы сюда попали?

– Прежде всего, монсеньер, позвольте мне доказать вам, что я именно тот человек, которого вы ожидали, и что я дерзаю говорить с вами от имени вашего отца.

– О! Я, разумеется, не знаю, ни кто вы, ни как и откуда вы пришли, но я вам верю.

Сарранти вынул из кармана какую-то бумагу, тщательно завернутую в другую.

– Позвольте мне, монсеньёр, начать с того, что я предъявлю вам мое рекомендательное письмо, – сказал он.

Рейхштадт взял бумагу, снял с нее обертку, вскрыл ее, и первым, что он увидел, был локон черных шелковистых волос.

Он мгновенно понял, что это были волосы его отца.

Две крупные слезы скатились из его глаз. Он поднес их к губам и поцеловал с выражением беспредельной нежности и горя.

– Это святыня! – проговорил он. – Это единственная осязаемая вещь, которая осталась мне от отца! Я никогда с нею не расстанусь.

Эти слова были произнесены с таким выражением, что Сарранти вздрогнул. Сын его земного божества осуществлял все его мечты: он был достоин своего великого отца!

Корсиканец поднял на юношу увлажнившиеся от прилива чувств глаза.

– В эту минуту я вполне вознагражден за всю мою преданность, заботы и труды! – проговорил он. – Плачьте, плачьте, монсеньер! Не стыдитесь, вы плачете слезами льва!

Герцог схватил руку Сарранти и, молча пожимая ее, поднял глаза на его суровое, мужественное и омытое слезами лицо.

– Неужели отец мой не поручил вам обнять меня вместо него? – спросил он.

Сарранти вскочил на ноги, обхватил юношу обеими руками. Крепкий дуб и юный тростник зарыдали вместе.

Успокоившись от этого подъема чувств, Сарранти показал Рейхштадту, что локон прикрывает текст короткого письма.

– Это от отца? – спросил юноша.

Сарранти медленно и почтительно кивнул головой.

– И писал это сам отец?

Сарранти молча поклонился.

– Я раз двадцать просил у матери, чтобы она дала мне хоть несколько слов, написанных его рукой! – вскричал Рейхштадт. – И она всегда отказывала мне в этом!

Он с каким-то богопочтением поцеловал бумагу и, очевидно, руководствуясь только инстинктом сына, прочел письмо, которое едва ли разобрал бы кто-нибудь посторонний:

«Многолюбимый сын!

Человека, который передаст тебе это письмо и локон, который к нему присоединен, зовут Сарранти. Он собрат мне по сражениям и товарищ по изгнанию, и ему-то и поручаю я осуществление моих заветнейших мыслей и драгоценнейших надежд. Выслушай то, что он станет говорить тебе, так, как бы ты слушал самого отца твоего, и прислушивайся к его советам, как ты прислушивался бы к моим собственным.

Отец твой, который живет только ради тебя,

Наполеон».

– Значит, тогда он был еще жив! – вскричал Рейхштадт – Все это написано его собственной рукой! Так будьте же моим вторым отцом, и я стану любить вас, как вы того достойны! Обнимите меня еще раз, Сарранти!

– Да, да, – продолжал он, прижимая к груди соизгнанника своего великого отца. – Я стану исполнять ваши советы так же свято и точно, как если бы они исходили от того, кто уже умер, но кто, именно и вследствие своей смерти, и теперь видит и слышит нас, и даже, может быть, стоит между нами.

Произнеся эти слова, принц с каким-то страхом протянул руку к самому темному углу комнаты.

– Но все-таки прежде всего скажите мне, как вы сюда попали?

– Соблаговолите последовать за мной, монсеньер, – ответил Сарранти, подводя юношу к свету и показывая ему другую бумагу, на которой был начерчен план с надписями, сделанными почерком императора.

– Это что такое? – спросил Рейхштадт.

– По всей вероятности, вам известно, монсеньер, что вы живете в тех самых апартаментах замка Шёнбрунн, в которых жил и ваш покойный отец.

– Да, я это знаю, и, признаюсь, это обстоятельство составляет для меня предмет и горечи, и утешения.

– Потрудитесь взглянуть на этот план, монсеньер. Вот прихожая, гостиная, спальня и уборная и вот все подробности, не исключая расположения дверей и мебели.

– Да ведь это план той самой части замка, где мы стоим теперь!

– Да, монсеньёр, и начерчен он по памяти вашим августейшим отцом, десять лет спустя после того, как он здесь жил.

– Я начинаю понимать, какую услугу оказал вам этот план, если вы сумели войти из парка в эту уборную. Но как вы это сделали?

Сарранти взял с камина свечу и направился к двери уборной.

– Соблаговолите пойти за мною, монсеньер, – сказал он, – и вы увидите все это вашими собственными глазами.

Принц покорно пошел за человеком, который внушал ему немалую долю страха как существо сверхъестественное.

Уборная по-прежнему имела совершенно уединенный вид.

– Ну и что же? – спросил принц с нетерпением.

– Соблаговолите подождать один момент, монсеньер.

Сарранти подошел к зеркалу, осветил всю его раму, обведя ее зажженной свечой и нажал на один из выступов резьбы. Вся рама с зеркалом тяжело повернулась на каких-то невидимых петлях и открыла начало лестницы.

Принц подошел к ней с величайшим удивлением.

– Что это значит? – спросил он.

– Это значит, монсеньер, что когда император Наполеон жил здесь в 1809 году, все прихожие и приемные его были постоянно заполнены просителями и поклонниками. Постоянная же необходимость отвечать на просьбы посетителей и улыбки льстецов настолько утомляла вашего августейшего отца, что он, чтобы воспользоваться хоть иногда свежестью и простором здешних садов, приказал проломить эту дверь и эту лестницу, которые ведут в уединенную оранжерею, в которую никто и никогда не ходит. Всю эту работу произвели приближенные, офицеры императора, так как он желал, чтобы о существовании ее никто не знал, кроме его тени, которая, может быть, приходит иногда навещать ваше высочество.

– Так, значит… – проговорил окончательно озадаченный принц.

Он не посмел окончить начатой фразы.

– Это значит, монсеньер, что лестница, устроенная отцом, может послужить для сына.

– И в то время, когда ее делали, меня еще не было на свете.

– Всеведущее око Бога провидит в самую вечность, монсеньер, и тайны Его прописаны в книгах судеб заранее. Но если пути их проявляются так осязаемо, то смертным остается только следовать по ним.

Юный принц протянул Сарранти руку.

– Что бы ни судил мне Бог, я противиться воле Его не стану! – проговорил он с глубоким чувством.

Сарранти запер потайную дверь, пропустил принца обратно в спальню и прошел за ним.

– Теперь я гораздо спокойнее, – сказал Рейхштадт – Потрудитесь начать, я вас слушаю.

Он дружески положил руку на плечо Сарранти и прибавил:

– Говорите совершенно смело и не торопясь. Вы сами понимаете, что мне необходимо знать все, что касалось его и его планов относительно меня.

VIII. Деленда Картаго!

– Когда-то, ваше высочество, были в мире два города, которых отделяло один от другого целое море, – начал корсиканец, – но, тем не менее, им казалось, что для них двоих тесна вся Вселенная. Три раза они, как Геркулес и Антей, вступали в смертельный бой, и борьба окончилась только тогда, когда один из них пал под игом другого. Те города были Рим и Карфаген. Рим был воплощением мысли, Карфаген – факта.

В этой смертельной борьбе факт покорился разуму. Точно то же произошло с Англией и Францией. У вашего достославного отца была только одна заветная мысль: разрушить Карфаген! Delenda Cartago!

Ради этой идеи совершил он свой поход в Египет, ради нее поставил лагерь в Булони, ради нее заключил Тильзитский мир, ради нее завязал войну с Россией.

Была одна минута, когда ему показалось, что цель его достигнута. Это произошло тогда, когда на Неманском мосту он пожимал руку царя Александра.

В тот же вечер оба императора стояли у двух особых столов, на которых были раскинуты карты всей Вселенной.

Один из них смотрел на них смутно, небрежно и даже бросил на них перчатку. Другой пожирал их жадным взором и переворачивал дрожащей рукой.

Эти два человека делили между собою шар земной. Нечто подобное происходило и за тысячу лет перед тем, между Октавием, Антонием и Лепидом; теперь то же самое повторяли два императора – Александр и Наполеон.

– Итак, – говорил ваш отец своим мягким и повелительным голосом, – пусть север принадлежит вам, а юг – мне. Вам: Швеция, Дания, Финляндия, Россия, Персия и Индия до Тибета, а мне: Франция, Испания, Италия, Рейнская Конфедерация, Далмация, Египет, Йемен и Индия до Китая. Мы, Александр и Наполеон, станем живыми полюсами земного шара и будем поддерживать его равновесие.

– А Англия? – рассеянно спросил Александр.

– Англия должна погибнуть, как погиб Карфаген. Не станет Индии, не станет и Англии, а Индию мы поделим между собою.

По лицу царя скользнула улыбка сомнения.

Наполеон заметил это.

– Вы находите осуществление этого плана трудным, почти невозможным только потому, что вы никогда не задавались этой мыслью, – сказал он. – Но что касается меня, то это – моя давнишняя и заветнейшая мечта, и с той минуты, когда мы с вами пожали друг другу руки, Англия погибла.

– Я слушаю, ваше величество, – ответил Александр. – Зная силу вашего слова, буду очень рад, если вы возьмете на себя труд переубедить меня.

– Это очень легко сделать, – сказал ваш отец, – но для этого нужно знать Индию такой, как она есть, а не такой, какой она кажется. Надеюсь, вы не откажетесь посвятить этому обзору, от которого зависит участь всей Вселенной, с четверть часа времени. А я в эти четверть часа изложу вам результаты пятнадцатилетних трудов.

– Эти четверть часа составят одно из славнейших воспоминаний моей жизни, ваше величество, – ответил Александр с утонченной любезностью.

– Постараюсь быть кратким, – начал император. – Ваше величество, вероятно, согласится со мною, что владычество Англии в Индии – владычество деспотическое.

– Даже более, чем деспотическое, – это гнет.

– А каждый деспотизм может держаться или на любви, или на страхе.

Александр улыбнулся.

– А иногда и на том, и на другом вместе, – сказал он.

– Но чаще всего на последнем. Спросите райю, который сидит, скорчившись, у дверей жалкой хижины, где семья его валяется в навозе; спросите земледельца, который завидует жизни домашнего скота, спросите безработного ткача, так как все рынки завалены английским коленкором и кисеей; спросите мусульман, которые с гневом и трепетом видят, как англичане в сапогах и чуть не верхом на лошади входят в их святилища; спросите, наконец, весь народ индийский, любит ли он англичан? – и райи, и мусульмане, и хлебопашцы, и ткачи, и брамины в один голос ответят вам: «Смерть рыжим людям, которые приплыли к нам из-за моря со своего неизвестного острова!»

– А разве лучше относятся они к своим афганским князьям? – спросил Александр.

– Да, тысячу раз – да! Князья афганские всегда жили в самой стране, в ней же тратили свои огромные доходы, а из них некоторая часть выпадала и на долю бедного народа. Но пришлые англичане остаются в Индии жить временно, как весенняя куколка в своем коконе, а как только у них отрастают золотые крылья, они улетают.

– Но если ненависть к англичанам действительно так велика, как говорит ваше величество, то отчего же в Индии возмущения происходят лишь изредка?

– Потому что в Индии вообще возможны только местные возмущения, а никак не поголовные воздействия. Для великой, единодушной революции всей страны нужно уничтожить ту разность интересов, ненависть и различие в верованиях, которые разделяют тамошнее население. Общее восстание в Индии невозможно потому, что если бы две секты соединились вместе для возмущения, то можно быть уверенным, что накануне открытия действий одна из них непременно изменит другой. И это будет продолжаться до тех пор, пока тамошние народы будут предоставлены самим себе. Совершенно иначе сложилось бы дело, если бы в него вмешалась какая-нибудь иная европейская сила и напала на Англию в недрах Индии. Разве индусы остались бы тогда верны англичанам? Разумеется, нет! Они тотчас же объединились бы с их врагами, кто бы они ни были и откуда бы и зачем ни пришли. Для человека, который, подобно мне, пятнадцать лет мечтает об Индии, вся эта часть Азии представляется не чем иным, как огромным бассейном, в котором покоятся обломки пятнадцати цивилизаций и развалины пятнадцати государств. Это нечто вроде общественного праха. И если его оставишь так, в нем окажется множество разрушающих атомов; но если засеять и обработать его надлежащим образом, в нем разведутся и начнут действовать все элементы плодородия. Чего не доставало до сих пор в этом странном и пестром общественном конгломерате? Объединяющего духа, будь то национальность или общая религия. Ему недостает того, что создали Дюплекс и Бюсси, эти два непризнанные Францией гения. Но если бы туда пришел человек энергичный, смелый, предприимчивый, как Александр, если бы он сумел ослепить массу блеском своих успехов, он создал бы из нее народ, нацию! Подвижная поверхность Индии обратилась бы в твердый непроницаемый панцирь. Вы не верите этому, ваше величество? Так взгляните на вашу собственную Неву. Ребенок, сидя в лодке, без труда рассекает ее волны веслами; но вдруг налетает с полюса северный ветер, и воды могучей реки обращаются в твердый кристалл, перед которым бессильны и огонь, и вода, и железо. Поверьте мне, ваше величество, что Англия, оказавшаяся сильнее Типу Султана, Хайдар Али, Саваджи или Амир-Хана, окажется бессильной перед великаном, равным ей по силе, когда он придет бороться с нею на пространствах Индостана. Столкновение этих двух гигантов породит бурю, избороздит землю, потрясет атмосферу. Тогда и поднимутся те холодные вихри, о которых я только что говорил вам, и всюду начнут свою объединяющую, сковывающую работу. И тогда горе Англии! Только тогда поймет она весь ужас ненависти, которую к себе внушила, и чем дольше будет продолжаться борьба, чем больше будет разрушений, битв, измен, тем больше станет возрастать толпа ее врагов и тем дальше погонит волна, спускающаяся от Кабула в Бенгалию, своих бывших притеснителей. Она загонит их всех на их же корабли, которые тоже обратит в бегство, а сама с радостью снова овладеет своими исконными портами: Мадрасом, Калькуттой и Бомбеем.

– Вы меня просто поражаете, ваше величество! – проговорил император Александр. – Когда вы не делаете чудеса, то мечтаете о них.

– Но если вы решитесь содействовать мне, то это не будет ни чудом, ни мечтой. Известно ли вам, какое количество войска содержит Англия в Индии?

– Шестьдесят тысяч человек, если не ошибаюсь.

– Да, при этом вы принимаете в расчет и войска, составленные из местного населения. Но я их в виду не имею. Чисто английского войска в Индии всего двенадцать тысяч человек, – это достоверно. Но прибавим, если вам угодно, даже вдвое, и признаем двадцать четыре тысячи. Сорок же тысяч сипаев считать нечего.

Александр опять улыбнулся.

– Однако все-таки прибавим и их, хотя бы для памяти, – сказал он.

– Извольте. Итак, сорок тысяч местного войска и двенадцать английского составляют пятьдесят две тысячи человек. Но послушайте, ваше величество: Индия всегда будет принадлежать тому, кто приведет в нее больше европейских войск. И вот что нам следует сделать: тридцать пять тысяч человек русского войска спустятся вниз по Волге до Астрахани и пойдут к Астрабаду ожидать соединения с французскими войсками. Тридцать пять тысяч французского войска спустятся вниз по Дунаю до Черного моря. Здесь они пересядут на русские суда, которые доставят их до Таганрога. Отсюда они доберутся сухим путем до Дона, а оттуда – в Царицын, из Царицына – по Волге в Астрахань, а затем в Астрабад. Таким образом оба корпуса пройдут этот огромный путь почти без утомления. Из Астрабада они двинутся через Хорассан и Кабул уже прямо в Индию.

– Причем им придется переходить большую Соляную пустыню.

– Я эту пустыню знаю, и это уж мое дело провести через нее наш огромный караван.

– Разве вы думаете лично предводительствовать этим походом?

– Разумеется! – ответил Наполеон.

Александр слегка побледнел, так поразил его этот чисто французский ответ.

– Но кроме пустыни, там предстоит преодолеть еще множество препятствий, – заметил он.

– Вы, вероятно, думаете об Афганистане, география которого еще вовсе не известна, а дикое население которого, наверное, станет сопровождать наш поход всевозможными разбойничьими проделками?

– Разумеется.

– Я это предвидел и устранил препятствие заранее Я отправил одного из своих генералов к одному из мелких владельцев Белуджистана, Лахора, Синда или Малова. Он должен обучить тамошние войска европейскому строю и подготовить нам союзника, который пойдет впереди нас, расчищая нам путь, а мы взамен этого предоставим ему владычество над всеми теми пространствами, которые он таким образом пройдет.

– Прекрасно, ваше величество. Итак, вы очутитесь в Пенджабе. Но каким же продовольствием вы станете снабжать свою армию?

– Ну, пока у вас будут деньги, а в Тегеране и Кабуле сахокары, т. е. банкиры, об этом нам заботиться нечего. Там мы найдем уже совершенно готовый и прекрасно организованный комиссариат, созданный вековым опытом всех завоевателей, стремившихся овладеть Индией.

– Я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать, и откровенно признаюсь в этом, – сказал Александр.

– В таком случае я должен сообщить вашему величеству, что по всему индостанскому полуострову уже целые века рассеяно цыганское племя, называемое «бринджари». Вся хлебная торговля Индостана находится преимущественно в их руках. Они навьючивают быков и верблюдов, формируют колоссальные караваны и проходят с ними огромные пространства. В 1791 году они снабжали продовольствием армию лорда Корнваллиса во время войны с Типу Султаном. Народ этот преимущественно кочующий и в походах очень удобный, потому что живет большей частью в палатках и, кроме того, никогда не пьет воды из реки или прудов. Они незаменимы при переходах через пустыни, потому что с поразительным чутьем умеют разыскать каждую каплю воды, на каком бы расстоянии или на какой бы глубине она ни была. И вот эти-то люди, которые всегда держатся строжайшего нейтралитета и стремятся только продать свой хлеб, да наняться в перевозчики, и станут нашими пособниками.

– Да, но они станут в то же время служить и англичанам.

– Разумеется. Но в моих видах на победу я и не рассчитываю на голод или жажду врага, а только на наши пушки.

Александр закусил губы.

– Теперь перед нами остается еще Инд, – сказал он.

– То есть переправа через него?

– Да.

Наполеон улыбнулся.

– Ошибочное сведение, что Инд составляет препятствие, способное задержать неприятельское вторжение в страну, распущено английскими писателями, – сказал он. – Они утверждают, будто английская армия, сконцентрировавшись на левом берегу, может задержать самую сильную армию на свете. Я приказал исследовать Инд от Дера-Измаил-Хана до Аттока. Глубина его оказывается от двенадцати до пятнадцати футов, быстрота течения – не больше одного лье в час. Таким образом, для человека, который переправлялся через Рейн, Неман и Дунай, Инд как бы вовсе не существует.

Император всероссийский сидел какое-то время в состоянии растерянности перед величием этого гения.

– Дайте мне опомниться, ваше величество, – сказал он. – Этот мир, который вы вдруг подняли передо мною, как древний Атлас, подавляет меня. Я просто задыхаюсь!

– И я тоже, – перебил рассказчика Рейхштадт. – Я чувствую то же, что чувствовал русский царь, и тоже прошу вас, дайте мне перевести дух.

Он высоко поднял глаза и руки к небу и прибавил:

– О, мой отец, мой отец! Как велик ты был!

Бывший товарищ императора по изгнанию нарочно и вел свой рассказ так подробно, чтобы произвести на юношу именно это впечатление. Он хотел заставить его понять все величие отца и те обязанности, которые налагало на него великое имя, унаследованное им.

Рейхштадт был действительно подавлен. Он покачал головой, встал и принялся шагать взад и вперед по комнате.

Вдруг он остановился перед Гаэтано.

– И этот человек умер! – вскричал он. – Умер, как всякий другой смертный!.. Только с еще бо́льшим страданием, – вот и все. Огонь, его воодушевлявший, потух, и никто не видел, чтобы на небе засияло новое солнце… О, да как же в этот день не померкло небо и не погрузилась вся Вселенная во мрак?

– Он умер, глядя на ваш портрет, ваше высочество, и несколько раз повторял: «Чего не сделал я, то сделает мой сын».

Принц печально покачал головой.

– Кто же посмеет прикоснуться к делу гиганта?! – вскричал он. – Кто, нося имя Наполеона, скажет Франции, Европе, всему миру: «Теперь мой черед!» О, Сарранти, та гениальная голова разбита самим Творцом, а что касается меня, признаюсь, я опускаю глаза при одной мысли о том, чего станут ожидать от Наполеона I!. Однако… продолжайте.

– Царь не осуществил расчетов вашего отца, и эта Индия, которой он хотел овладеть, как второй Александр, ускользнула из его рук, но не изгладилась из его памяти. Я сам раз двадцать видел, как он, сидя над картой Азии, водил пальцем по путям великих вторжений в Индию.

Если к нему входил в это время кто-нибудь из приближенных, он говорил:

– Вот посмотрите-ка, по этому пути от Газни до Дера-Измаил-Хана Махмуд побывал в Индии в период с 1000 до 1021 года ровно семнадцать раз с армиями в сто и сто пятьдесят тысяч человек и ни разу не нуждался в провианте. В свой шестой поход, в 1018 году, он дошел до Канауджа на Ганге, что находится в ста милях к юго-западу от Дели, и вернулся в свою столицу через Мутру. На эту громадную экспедицию он употребил всего три месяца! В 1020 году он направился на Гуззерат, чтобы разрушить там храм Сомно, и сделал в направлении Бомбея такую же легкую прогулку, как и до Калькутты. По этому же пути до Дера-Измаил-Хана прошел, отправившись из Хорассана, и Магомет Гури, когда хотел в 1184 году завоевать Индию. Он наводнил область Дели армией в сто двадцать тысяч человек и заменил династию Махмуда Газневи своей собственной. Почти этим же самым путем ходил в 1396 году и Тимур Хромой. Он выступил из Самарканда, оставил Балк вправо, спустился через долину Андезаб по направлению к Кабулу, оттуда – на Атток и в Пенджаб. В 1525 году Бабур перешел через Инд, несколько ниже Аттока, в том месте, где переправился бы через него и я, и всего с пятнадцатью тысячами человек завладел Лахором и Дели. Этим же самым путем воспользовался и сын его, Гумаюн, когда его лишили отцовского наследства, а он отвоевал его с помощью афганцев. Наконец, здесь же прошел и шах Надир, когда в бытность свою в Кабуле узнал там, что посол его городов, Джеллалабад, был растерзан туземцами. То, что он сделал в отмщение за смерть одного человека, я хотел бы сделать, чтобы отомстить за угнетение целого мира. Он с оружием в руках прошел мимо всех горных племен, перебил все население провинившегося города, направился по пути, сослужившему службу уже стольким армиям, спустился на Кибер, Пешевар и Лахор и овладел Дели, который и отдал на трехдневное разграбление.

– Да, я прошел бы именно так! – продолжал он, проводя рукою по лбу. – Я перешел Альпы после Ганнибала и пройду через Гималаи после Тамерлана…

– Со временем вы сами узнаете, ваше высочество, какую ясность, доходящую почти до осязательности, приобретает постепенно план, который человек долго вынашивает в своем воображении. После вашего рождения ваш отец достиг апогея своего счастья. У него оставалась тогда только цель: заставить царя силой сделать то, на что он не мог подвигнуть его словами. 24 июня 1812 года император объявил России войну, но решение о ее начале он принял гораздо раньше – ровно за год до объявления. В мае император призвал к себе в Тюильри генерала Лебастарда де Премона, на преданность которого мог вполне положиться.

Для всех причина русского похода составляла тайну, и называли его не иначе, как второй польской войной. Секрет свой император открыл только генералу Лебастарду де Премону.

– Генерал, – сказал он ему, – вы должны ехать в Индию.

Генерал подумал, что впал в немилость, и побледнел, но император протянул ему руку и сказал:

– Если бы у меня был брат, такой же умный и храбрый, как вы, генерал, то поручение, которое я теперь возлагаю на вас, я передал бы ему. Но выслушайте меня до конца, а затем – имеете право даже и отказаться.

Генерал поклонился.

– Для вашего величества я с радостью отправлюсь на край света, – сказал он.

– Вы поедете в Индию и поступите на службу к одному из магараджей Синда или Пенджаба. Вашу храбрость и организаторский талант я знаю, значит, через год вы будете генерал-аншефом тамошней армии.

– И что же я должен сделать, государь?

– Вы станете ожидать меня.

Генерал пошатнулся от удивления. Император так много думал о своем плане, что считал его уже осуществленным.

– Ах, да! – заметил он, улыбаясь. – Вы не знаете моего плана, а необходимо, чтобы вы знали его, генерал.

На столе перед ним лежала его любимая карта Азии.

– Подойдите, – сказал он. – Так вам будет понятнее. Я объявляю войну России, перехожу Неман с пятисоттысячной армией и двумястами пушек и вступаю в Вильну, не сделав ни единого выстрела. После этого я возьму Смоленск и двинусь по направлению к Москве. Под стенами старой столицы я дам большое сражение вроде Аустерлица, Эйлау или Ваграма, уничтожу русскую армию и вступлю в город и там-то и продиктую условия мира. Этот мир будет началом войны с Англией, но войны, которая будет вестись в Индии. Настанет день, когда вы услышите, что человек, владычествующий над стомиллионным населением на востоке, который увлекает за собою почти половину христианского мира и владения которого занимают девятнадцать градусов широты и тридцать градусов долготы, подступает к Хорассану, чтобы завоевать Индию. Тогда скажите вашему радже: «Этот человек – мой повелитель и ваш друг. Он идет сюда, чтобы поддержать прочность тронов индустанских властителей и уничтожить англичан от Персидского залива до устьев Инда. Зовите всех князей, ваших братьев, к восстанию и через три месяца Индия будет свободна!»

Генерал Лебастард де Премон смотрел на вашего отца с восторгом, доходившим почти до ужаса.

– Теперь, когда вы знаете мой план русской кампании, – продолжал император, – я раскрою вам план похода на Индию. Англия, разумеется, или выступит против меня, или же станет ожидать меня с пятьюдесятьютысячной армией, из которой тысяч восемнадцать или двадцать будет англичан, а остальные – туземцы. Повсюду, где я ни встречу эту англо-индийскую армию, я стану вступать с нею в бой, а повсюду, где встречу европейскую пехоту, стану оставлять за собою линию резерва, чтобы поддерживать линию передовую, если она дрогнет под натиском английских штыков. Но там, где будут попадаться сипаи, можно будет идти на эту дрянь, не обращая на нее внимания. Их можно заставить разбежаться просто кнутом или бамбуковой палкой. А раз они разбегаются, собрать их и построить нет уже никакой возможности. Англичане станут защищаться отчаянно. Я их знаю, – у них такой же девиз, как у 57-го полка: «Стою до смерти!» Мне предстоит дать второе большое сражение или в Лудианахе на Сетледже, или под Пассипутом, где уже белеет столько костей. Но при этом мне придется иметь дело всего с восемью или десятью тысячами европейцев, так как остальные будут перебиты в первом бою. Это будет делом нескольких часов и затем – все кончено! Для того, чтобы выставить против меня свежие силы, Англии потребуется целых два года: один на формирование армии, второй – на ее обучение. Эти два года я проведу в Дели, восстановлю престол Великого Могола и подниму его знамя. Эта мера привлечет на мою сторону восемнадцать миллионов мусульман. Затем я подниму священное знамя Бенареса, объявлю его раджу свободным, и за меня, как один человек, станут тридцать миллионов индусов по всей длине течения Ганга, Джумны и Брамапутры. Я наводню Индостан прокламациями самого поджигательного свойства. Моими апостолами будут факиры, дервиши, йоги, календеры, и все они станут от моего имени возвещать восстановление независимости Индии. Над своими орлами я выставлю надпись: «Мы пришли не завоевать, а освободить. Мы хотим восстановить справедливость между всеми. Индусы, мусульмане, раджпуты, гауты, маратхи, полигары, райи, набобы, изгоняйте притеснителей, берите обратно то, что вам принадлежало! Воспряньте, как было при Тимуре и Надире, и почерпните в долинах Индии и богатство, и жажду мести!» Из Дели, вместо того, чтобы идти на Калькутту, которая обратилась лишь в торговый центр с жалким трусливым населением, я двинусь через Агру, Гвалиори и Гандейх в Бомбей, вооружая население, устраивая раджиутские конфедерации, возвращая им их прежних вождей или ставя новых из их же семей. После взятия Бомбея я протяну руку к Низаму, превращу в вулкан Мейсур, пошлю одного из своих генералов взять Мадрас, а сам пойду в Калькутту и сброшу это гнездо со всем его населением, крепостями и камнями на дно Бенгальского залива!.. Хотите вы ехать в Индию, старый друг?

Генерал поклонился императору до земли и уехал.

Остальная его история очень проста. Он уехал из Франции под предлогом, что впал в немилость, высадился в Бомбее, пробрался в Пенджаб и встретился там с гениальным человеком – Рунжет Сингхом. Он происходил из незнатного рода, но уже за двенадцать лет до своей встречи с генералом был единодушно избран главой своих соотечественников, возвысил народ сикхов, сумел уберечь его от английского ига и постепенно окончательно воцарился в своем государстве, в состав которого входят Пенджаб, Мультан, Кашмир, Пешевар и часть Афганистана. Генерал поступил к нему на службу и стал работать, чутко прислушиваясь к вестям со стороны Персии… Однажды он услышал великий шум. То был грохот от падения Наполеона. Он подумал, что все окончено, оплакал своего императора и стал заниматься собственными делами. Но в 1820 году я покинул Францию, поехал к нему и сказал:

– У того, кого вы оплакиваете, остался сын.

– Странное дело, – прошептал принц. – Я даже не знал их имен, а они, живя за три тысячи лье от меня, думали о моей будущности.

Он встал и протянул Сарранти руку.

– Какими бы ни были результаты такой упорной преданности, – проговорил он величаво, – благодарю вас и за отца, и за себя! А теперь скажите, как и когда расстались вы с моим отцом и о чем он говорил с вами в последние минуты?

Сарранти поклонился, как бы говоря, что готов отвечать и на это.

IX. Узник Святой Елены

– Вы, вероятно, уже знаете, где находится Святая Елена и что она собой представляет, монсеньер? – начал он.

– От меня столько скрывали, что я прошу вас говорить со мною так, как будто я ничего не знаю, – ответил юноша.

– Это – нагромождение угасших вулканов под экватором. В долинах – климат Сенегала и Гвинеи, но из расселины каждой скалы дует сухой и резкий ветер Шотландии. Для иностранцев, вынужденных жить в этом аду, жизнь продолжается не больше сорока – сорока пяти лет. Когда мы приехали туда, никто не запомнил, чтобы видел когда-нибудь на этом острове старика шестидесяти пяти лет. Мысль отправить туда гостя Беллерофона была истинно английская! Нерон довольствовался тем, что отправил Сенеку в Сардинию, а Октавию – в Лампедуз. Правда, он же заставил задушить ее в ванне, а учителю приказал вскрыть себе вены, но это все-таки было человечнее.

На острове жил тюремщик, и тюремщика этого звали Гудзон Лоу Вы, вероятно, не удивитесь тому, монсеньер, что видя, как страдает ваш отец, я задумал устроить его бегство. С этой целью я сошелся с одним американским капитаном, который привез нам из Бостона письма от вашего дяди, экс-короля Иосифа. Вместе с этим капитаном мы составили такой план бегства, который должен был удасться наверняка.

Однажды я пошел на охоту на диких коз, чтобы добыть императору свежего мяса, в котором он часто нуждался, и встретился с капитаном. Мы забрались в одно ущелье, окончательно договорились обо всех подробностях, и я решился в этот же вечер сообщить все императору. Но каково же было мое удивление, когда с первых же моих слов он обрезал меня:

– Молчи, дурак!

– Да позвольте же мне, ваше величество, хоть рассказать вам все до конца, а отказаться у вас всегда будет время! – сказал я.

– Но зачем! Напрасный труд! Твой план…

– Что же мой план, ваше величество?

Император пожал плечами.

– Я знаю его не хуже тебя самого.

– Что вам угодно этим сказать?

– Ну, так слушай и постарайся понять. Бежать мне предлагают уже в двадцатый раз.

– И вы все отказывались?

– Разумеется.

Я молча ждал, что будет дальше.

– А знаешь ты, почему я это делал? – спросил император.

– Нет, не знаю.

– Потому что предлагала мне эти побеги английская полиция.

– О, на этот раз, клянусь вам, ваше величество!.. – начал было я.

– Не клянись, Сарранти, а лучше спроси у Лас Казеса, кого он встретил вчера вечером в таинственной беседе с Гудзоном Лоу.

– Кого же это, ваше величество?

– Глуп же ты, мой милый! Да твоего американского капитана, который, по-твоему, мне так предан.

– Неужели?

– Уж не изволите ли вы сомневаться в моих словах, господин корсиканец?!..

– О, ваше величество, я уложил бы этого человека, даже не дожидаясь сегодняшнего вечера!

– Вот только этого еще недоставало! Это зачем, чтобы тебя повесили под моими окнами? Ведь тебе не оказали бы даже чести быть расстрелянным! Славный спектакль ты мне доставил бы!

В эту минуту в дверях появился Монтолон.

– Ваше величество, губернатор желает о чем-то переговорить с вами, – доложил он.

Император пожал плечами с выражением беспредельного отвращения.

– Пусть войдет, – сказал он.

Я хотел было уйти, но он схватил меня за пуговицу и удержал.

В комнату вошел сэр Гудзон Лоу. Император ждал его, не оборачиваясь и не изменяя позы.

– Я пришел к вам жаловаться, генерал, – сказал ему губернатор.

Гудзон Лоу обыкновенно приходил только за этим.

– На кого? – спросил император.

– На господина Сарранти.

– На меня?! – вскричал я.

– Господин Сарранти позволяет себе ходить на охоту, – продолжал Гудзон Лоу.

– Это очень кстати, что вы на него жалуетесь, – перебил его император, ни мало не скрывая своего отвращения. – Я и сам хотел на него жаловаться.

Я смотрел на него с беспредельным удивлением.

– Да?! – протянул Гудзон Лоу, поглядывая на нас обоих.

– Да, – сказал император, – вот этот самый человек, которого вы перед собой видите и который считает себя моим преданнейшим слугою, не понимает, что мне гораздо интереснее и выгоднее жить, страдать и умереть здесь, перед лицом всей Европы и последующих поколений. Этому неблагодарному человеку здесь не нравится, и он поэтому воображает, что и мне здесь нехорошо, и всячески уговаривает меня бежать.

– А! Господин Сарранти уговаривает вас…

– Ну, да, – бежать. Это вас удивляет? И меня также. А между тем это так, и он даже сейчас еще развивал передо мной целый план бегства.

Я буквально дрожал, слушая эти слова.

– Просто невероятно! – вскричал губернатор, разыгрывая, что он очень удивлен.

– И это все-таки именно так, как я уже имел честь вам сообщить. Этот господин уговорился с каким-то американцем, капитаном, – ах, да, с тем самым, с которым вы беседовали вчера вечером! – что они помогут мне бежать, и он только что перед вашим приходом объяснял мне, как и что следует сделать.

Само собой разумеется, что губернатор был удивлен этим признанием гораздо больше, чем хотелось в этом ему признаться; но так как ему секрет этот был известен заранее, то ему и оставалось только верить, хотя причины такой внезапной откровенности императора он все-таки никак не мог понять.

Император тотчас же подметил его смущение.

– Я вполне понимаю, что вас удивляет, почему я выдаю вам тайну одного из моих преданнейших слуг, а его самого предоставляю в жертву вашей совершенно справедливой строгости. Но Сарранти – чистокровный корсиканец, вам, вероятно, известно упорство людей этой породы. Между тем вы уже сделали кое-какую чистку – отослали во Францию четырех или даже пятерых преданных мне людей: Пионтовского, Аршамбо, Каде, Руссо и Сантини. А, между нами, людьми зрелыми, решительными, признающими только волю провидения, Сарранти, воображающий, что может помогать ему творить волю свою, есть не что иное, как причина несчастий. Я уже раз двадцать хотел просить вас отправить его во Францию… Теперь вот представился случай, и я заявляю вам свою просьбу.

Император произнес последние слова таким голосом, что я ошибся, думая, что он дрожит от гнева на меня, а между тем это было только выражением глубочайшего презрения к нашему тюремщику.

Я бросился перед ним на колени.

– Государь! – вскричал я. – Возможно ли, чтобы вы сами требовали изгнания одного из самых преданных слуг ваших? Ведь родина моя там, где вы! В какую бы сторону меня ни отослали, если в ней не будет вас, она станет для меня тягчайшим изгнанием.

Губернатор смотрел на меня с жалостью. Он никогда не был в состоянии понять того, что называл «фетишизмом» по отношению к императору со стороны людей, которые его окружали.

– Да кто же говорит вам, что я сомневаюсь в вашей преданности! Напротив, я в ней глубоко уверен, – ответил мне августейший узник, – эта преданность доходит до того, что вы еще многие годы не примирились бы с жизнью на Святой Елене, если не для себя, то для меня. Благодаря этому вы делаетесь для нас источником не только непрерывных скандалов, но и вечного страха. Каждый раз, когда вы отсюда уходите, я смотрю на вас с тревогой, а когда вы возвращаетесь, я встречаю вас со страхом. Да вот вам для примера даже эта самая минута. Из-за вас такой важный человек, как господин губернатор, взял на себя труд обеспокоить меня визитом, который для него неприятен ровно настолько же, насколько и для меня. И все это только потому, что вы вообразили, будто человеку, который умел жить на бивуаках, как спартанец, питаясь кусочком хлеба и каким-нибудь корнем, пробавлялся в Италии блюдцем поленты, в Египте – одним пилавом, а в России – и просто ничем, – вы вообразили, что такому человеку необходимо за обедом жаркое, и отправились охотиться за дикими козами, что, разумеется, возбудило совершенно справедливое негодование господина губернатора. Вследствие всего этого я официально прошу господина Гудзона Лоу отправить вас во Францию. У вас есть сын, которого вы должны воспитывать. Отец гораздо нужнее ребенку, только начинающему жить, чем старику, который смотрит уже в могилу, хотя бы этот старик и был Цезарем, Карлом или Наполеоном. Я употребил слово «старик», разумеется, относительно, потому что в прекрасной стране, где люди не могут жить более пятидесяти лет, человек в сорок семь – уже старик. Итак, поезжайте во Францию, а я – останусь жив или умру – все-таки никогда не забуду, что вынужден был отослать вас только за то, что вы меня слишком горячо любили.

Эти последние слова были произнесены с таким волнением, что, только благодаря их интонации, я начал понимать если не настоящий смысл слов императора, то, по крайней мере, состояние его духа.

Я поднял голову и взглянул ему в лицо, а его прекрасные глаза, устремленные на меня, досказали мне все остальное.

Что касается губернатора, то он не понимал во всем этом ничего, кроме возможности отнять у императора еще одного из его преданных слуг, отсечь еще одну ветвь у могучего дуба, некогда покрывавшего своею тенью всю Европу.

– Генерал Бонапарт серьезно желает отослать этого человека во Францию? – спросил он.

– Разве я похож на человека, который хочет шутить? – возразил император. – Я положительно и серьезно прошу, чтобы меня освободили от Сарранти, который стесняет меня здесь тем, что любит слишком усердно. Понятно?

Такого рода милости тюремщик Святой Елены оказывал своему узнику всегда с величайшим удовольствием. Так и на этот раз он тотчас же объявил, что послезавтра я должен сесть на судно Джеймстоунской компании, которое высадит меня в Портсмуте.

Император сделал мне знак. Я понял, что он желает, чтобы я ушел. Не знаю, что было говорено после меня, но четверть часа спустя после ухода сэра Гудзона Лоу ко мне пришел генерал Монтолон и сказал, что меня зовет к себе император.

Я вошел. Наполеон был один. Первым моим движением было броситься перед ним на колени. Перед этим человеком все было тростником, который гнулся под дуновением его любви или гнева!

– О, государь! – вскричал я. – Чем мог я заслужить такое распоряжение? Вы прогоняете меня.

Я с мольбой протянул к нему руки.

Но он наклонился ко мне и улыбнулся. О, как несчастлив сын, который знает улыбку такого отца только по чужим рассказам, ваше высочество!

– Поди-ка сюда! – сказал он. – Значит, ты на всю жизнь останешься дураком? Иди сюда и слушай!

Ваш царственный отец всегда, когда бывал в духе и особенно милостив ко мне, то говорил со мною, перемешивая французские слова с итальянскими.

От одной этой фразы я окончательно успокоился.

– Значит, ваше величество переменили намерение отослать меня от себя? – спросил я.

– Напротив, я стою на нем еще тверже, чем когда-либо.

– Следовательно, у вашего величества все-таки есть причина быть недовольным мною, но вам не угодно сказать ее?

– Уж не воображаешь ли ты, несчастный корсиканец, что я взял бы на себя труд хитрить с тобою? Нет, напротив, прямо объявляю тебе, что не могу нахвалиться твоей преданностью.

– А между тем я все-таки должен уехать?! – вскричал я.

– Да и немедленно.

– Но зачем же вы отсылаете меня, ваше величество?

– Заметь, что здесь ты мне бесполезен, а во Франции ты мне можешь пригодиться.

– Наконец я, кажется, начинаю понимать, ваше величество! – воскликнул я радостно.

– Именно: наконец!

– Приказывайте, государь.

– Твоя правда, – времени терять нечего, потому что никто не может поручиться за то, что тебя сейчас же не схватят.

– Я слушаю, ваше величество, не забуду ни одного вашего слова и не забуду ни одного вашего приказания.

– Ты проедешь прямо в Париж, увидишься с Клозелем, Башелю, Фуа, Ламарком, одним словом, со всеми теми, кто не продался ни иностранцам, ни Бурбонам.

– Что прикажете сказать им?

– Что ты прожил на Святой Елене целый год вместе со мною; что это, – продолжал он с оттенком величайшей горечи, – истинный рай земной, сад, в котором цветы никогда не увядают, деревья вечно зелены и приносят чудные плоды, а светлоструйные ручьи, журча и играя, утоляют жажду сладкогласных птиц.

Я смотрел на него с величайшим удивлением.

– Да разве не так говорили они и даже писали о Святой Елене? Разве они не уверяли, что этот остров, на котором смерть втягивается человеком с каждым его дыханием, – не что иное, как волшебный уголок? Разумеется, это делалось для того, чтобы сын мой думал, что я живу здесь потому, что мне здесь хорошо, что прелести климата заставили меня позабыть обо всем остальном.

– Так зачем же остаетесь вы здесь?! – вскричал я. – Зачем не попытаетесь, по крайней мере, бежать?

– Эх ты, глупец! – проговорил император добродушно. – Да потому, что смерть моя на этом острове будет достойным венцом всей моей жизни. Сидя на троне, я основал бы только династию, а умирая здесь, – я создаю целую религию. Александр, Цезарь, Карл Великий были только завоевателями, но мучеником не был ни один из них. Что дало Прометею его вечную славу? Вовсе не то, что он сделал человека разумным и свободным и не то, что он унес с неба священный огонь, а то, что Сила и Насилие, эти палачи Рока, приковали его к горам Кавказа. Так оставь же меня на моем Кавказе и возвратись во Францию, но возвратись как апостол и возвести все, что ты видел.

– Но вы-то, вы-то, ваше величество!

– Я умру здесь. Это уже решено между мною и Богом. Погубить Англию физически через Индию – мне не удалось, зато я погублю ее нравственно в глазах истории. Теперь дело уже не во мне, Сарранти, а в моем сыне. Я молил о нем как о наследнике, и Бог дал мне его. Я любил его как своего ребенка, но Бог отнял его у меня в одно время с империей, и я забываю империю для того, чтобы думать только о нем. Ради него посылаю я во Францию и тебя. Поезжай и повидайся с моими верными генералами. Они готовят мое возвращение, но они ошибаются. Они смотрят в ту сторону, где солнце уже заходит, а это опять ошибка. Пусть лучше обернутся туда, где загорается новая заря, – не к Святой Елене, а к замку Шёнбрунн. Но пусть они действуют осторожно, не рискуя скомпрометировать этого несчастного ребенка, и только тогда, когда будут уверены, что имя Наполеона II не пополнит собой списка Астианаксов и Британиков.

Голос и лицо императора приняли при этом выражение такой беспредельной родительской нежности, что я глубоко сожалею о том, что не могу передать ее вам, ваше высочество.

– Ты счастливее меня, Сарранти, – ты его увидишь, ты увидишь голову, на которую я посылаю все мои благословения, – продолжал он. – Это награда, которую я предоставляю тебе за твою преданность. Ты отдашь ему вот эти волосы и это письмо. Ты скажешь ему, что я поручил тебе обнять его, и в тот момент, когда к тебе прикоснутся его губы, ты можешь подумать: «Вот поцелуй, за который император отказался бы от своей славы, узник – от последнего остатка жизни!»

Юноша и воин-фанатик опять горячо обнялись, оба горько рыдая.

Несколько минут оба молчали под влиянием порыва беспредельной любви к одному и тому же человеку. Сарранти опомнился первый и стал пристально рассматривать юношу.

Когда принц поднял голову, глаза преданного слуги сияли радостью, – он был доволен наружностью своего молодого повелителя. Он пожалел в душе, что с ним не было старого генерала Лебастарда де Премона, чтобы и тот мог полюбоваться им.

– Еще раз благодарю вас за все те скорбные радости, которые вы заставляете меня переживать, – сказал принц, пожимая ему руку. – Теперь скажите мне, что было с вами самим с тех пор, как вы расстались с моим отцом.

– Дело не во мне, монсеньер, – ответил Сарранти, – и с моей стороны было бы преступлением терять дорогие минуты на изложение моей истории.

– Мосье Сарранти, – сказал Рейхштадт мягким, но твердым голосом, от звука которого корсиканец вздрогнул, так он был похож на голос его прежнего повелителя, – минуты, которые вы так боитесь потерять, самые счастливые из всего до сих пор мною пережитого времени, а потому я прошу вас продлить их как можно дольше и ответить мне на все мои вопросы.

Сарранти покорно поклонился.

– Я читал в газетах, – продолжал принц, – что вы были скомпрометированы участием в заговоре, который составлялся с целью возвратить меня во Францию. С тех пор прошло уже лет семь. По некоторым со злым умыслом написанным брошюрам я узнал имена нескольких мучеников. Прошу вас, расскажите мне правдивую историю их борьбы, жизни и смерти. Не скрывайте от меня ничего! Мне кажется, что ум мой уже способен понять все, а сердце все перечувствовать. Так не смягчайте же горькую правду. Я уже давно мечтаю о такой беседе и давно готов ко всему.

Неутомимый заговорщик подробно рассказал ему о заговоре, вследствие которого он принужден был в 1820 году бежать из Франции, затем заговорил о Пенджабе, о дворе гениального Рунжет Сингха, о своей встрече с генералом Лебастардом де Премоном и о том, как он вестью о существовании сына утешил его горе, вызванное смертью отца. Наконец, он рассказал и о том, что с тех пор у них обоих одна мысль и одна цель, ради которой они приехали в Вену: возвести на престол Наполеона II.

Принц слушал его с восторгом, однако и не без тревоги.

– Теперь мы стоим лицом к лицу, – сказал Сарранти.

– Но скажите мне, какими средствами располагаете вы для осуществления вашего плана?

– Их два вида, ваше высочество: средства нравственные и средства физические. Наши физические средства заключаются в кредите из дома Акроштейна и Эскелеса в Вене, Гротиуса в Амстердаме, Баринга в Лондоне и Ротшильда в Париже, все это вместе составляет сумму, превышающую сорок миллионов. Кроме того, на нашей стороне шесть полковников, ручающихся за преданность своих полков. Два их них войдут в состав парижского гарнизона с 15 февраля. На нашей же стороне и все генералы империи. Что касается средств политических, то в Польше, Германии и Италии скоро вспыхнут страшные возмущения. Нечто подобное должно произойти и во Франции, и тогда…

– Но Франция… Франция? – спросил принц, чтобы заставить Сарранти возвратиться к точке, на которой были сосредоточены его собственные взоры.

– Следили ли вы, ваше высочество, за направлением умов?

– Как мог бы я это сделать, если между мною и правдой постоянно держат темную завесу? До меня доносятся только какие-то проблески да неясные слухи.

– О, в таком случае понятно, что вашему высочеству неизвестно, до чего нам благоприятствует настоящее время. Революция неизбежна, и если она вспыхнет не во имя ваше, то во имя другого человека, принца Орлеанского, или во имя идеи, т. е. республики.

– Значит, Франция недовольна?

– Она больше чем недовольна, она унижена.

– А между тем все-таки молчит и сгибается?

– Да, но как сталь. Франция не простит Бурбонам вторжения 1814 года и оккупации 1815 года. Последние запалы Ватерлоо еще не сожжены, и французы ждут только случая, предлога, чтобы взяться за оружие. Правительство же точно о том только хлопочет, чтобы дать им этих случаев как можно больше: то своими законами о старшинстве, то угнетением печати, то законами о жюри. Следовательно, потребность возмущения привяжется к первому попавшемуся предлогу, а мы, имея опору в вашем имени, дадим ему и смысл, и направление.

– Но чем вы мне докажете, что во Франции действительно расположены в мою пользу? – спросил Рейхштадт.

– Чем докажу, ваше высочество? О, не будьте же неблагодарны в отношении этой матери, которая боготворит вас! Доказательство?! А непрерывные заговоры, начиная с 1815 года? А голова Дидье, павшая в Гренобле! А головы Толлерона, Пленьи и Ларбонно, отрубленные в Париже, а головы четырех рошельских сержантов, скатившиеся в Греве, Каррон, расстрелянный в Страсбурге, Тан, вскрывший себе вены в тюрьме, Демонкур, бежавший на берега Рейна, Каррель, переправившийся через Бидассоа, Манури, нашедший убежище в Швейцарии, Пти-Жан и Бом, спасшиеся в Америке… Наконец, разве вам неизвестна эта страшная ассоциация, которая зародилась в Германии под названием «иллюминизма», перешла в Италию под именем «карбонаризма» и таится теперь и в Париже под названием «угольщиков».

– Я постараюсь доказать вам, что знаю все это, – сказал принц, – знаю, может быть, смутно, но настолько, насколько мог узнать. Да, я знаю имена всех этих мучеников, но разве все они умирали за меня? Разве некоторые из них агитировали не в пользу герцога Орлеанского? Например, Дидье. Другие же, такие как Демонкур и Каррель, погибли за республику.

У Сарранти вырвалось невольное движение.

Принц подошел к своей библиотеке, достал с потайной, скрытой за другими полки несколько книг и брошюр и вернулся с ними на свое место. Усевшись, он выбрал из них один небольшой том и передал его Сарранти.

Тот взял и вслух прочел заглавие:

«Защитительная речь, произнесенная 29-го августа 1822 года адвокатом Маршанжи перед заседанием ассизов Сены по делу о заговоре в Ла-Рошели».

– Неизвестно, кто доставил мне эту брошюру ровно через восемь дней после произнесения речи, – сказал принц. – И знаете, что я извлек из этого чтения, Сарранти?

– Нет, ваше высочество.

– Для меня стало ясно, что ни в одном из этих заговоров не было определенной, строго обдуманной цели. Я принадлежу к числу людей умеренных и не способен на пылкие увлечения, свойственные французам и корсиканцам. Особенной склонности к позитивным наукам во мне тоже нет, но думаю я математически. Пожалейте меня, что я похож, скорее, на сына севера, чем на южанина, – воск во мне французский, но печать тевтонская. Да, так повторяю вам, во всех этих заговорах не было зрело обдуманной цели. Я и сам вижу, что мысль о революции наполняет все головы, а стремление к свободе волнует все сердца, знаю и то, что хотят свергнуть правление Бурбонов. Но что хотят поставить на его место? Какой порядок водворят после разгрома? Этого я не вижу и не понимаю.

– Не подлежит сомнению, ваше высочество, что теперешние порядки будут заменены империей.

– О, Сарранти! – произнес юноша, покачивая головою.

– Повторяю, что в этом никто не сомневается, ваше высочество, – убежденно повторил Гаэтано.

– Никто, кроме меня, – сказал Рейхштадт, – а в том положении, в котором мы находимся, – это что-нибудь да значит.

– Да, но это наговорили вам дед ваш, Франц II и князь Меттерних.

– Нет, не они, а адвокат Маршанжи.

– Откройте наугад любую страницу, ваше высочество, и сами увидите, с каким восторгом встречалось имя Наполеона II населением Ренна, Нанта, Сомюра, Туара, Вернейля и Страсбурга.

– Хорошо, откроем и посмотрим, – согласился принц.

Он взял и раскрыл книгу на первой попавшейся странице.

– Ну, вот вам страница 212-я. Слушайте:

«Определенного решения не состоялось, потому что большинство колебалось в выборе между двумя формами правления…»

– Как видите, я попал неудачно, – сказал Рейхштадт, – перевернем страницу.

Он перевернул несколько листков и снова прочел:

«Одни желали республики, другие – империи».

– Ага! Вот видите, ваше высочество, – «а другие империи», – с живостью подхватил Сарранти.

– Но кто говорит «другие», – не сказал, что все. Эти «другие» не составляют всей Франции!.. Однако посмотрим дальше. «Одни хотели возвести на престол кого-нибудь из иностранных принцев»…

– Ну, это были плохие граждане своей страны.

– «Другие желали выбрать государя из самой среды народа». Итак, вы сами видите, Сарранти, что на нашу долю остается лишь одна четвертая часть народа. Почитаем дальше. «Таким образом, окончательно определенной цели не существовало, а это обстоятельство неминуемо должно было погубить все дело, потому что прежде, чем приступать к разрушению, необходимо знать, что именно следует созидать».

– Я только что говорил вам это и почти в тех же самых выражениях. Я даже сожалею, что прочел речь этого адвоката, но его мнение только еще больше укрепляет мое. «Для того, чтобы крикнуть: „Долой существующий порядок!“, необходимо заранее знать, какой новый строй заменит старый и будет ли он лучше его».

– Разумеется, это ведь не больше, чем перечень партий, но даже и он доказывает, что большинство населения Франции стремится вовсе не к империи.

– Ваше высочество, – с жаром заговорил Сарранти, – я не могу не признать, что мысль, главным образом распространенная во Франции, есть мысль о революции, а главное политическое чувство народа составляет ненависть к Бурбонам. Все стремятся прежде всего разрушить, как человек, мучимый кошмаром, прежде всего старается проснуться. Но стоит только явиться во главе толпы хорошему вождю, и каждый бросится на восстановление того, что он укажет. Что такое государь, избранный из среды народа, если не император? Да что такое и сама республика, как не та же империя, переряженная в лоскутья избирательства и имеющая во главе того же императора, которого только называют выборным консулом? Что же касается разговоров об иностранном принце, то кого же могут подразумевать под ним, как не вас, ваше высочество? Вы воспитывались на чужой стороне, а как только возвратитесь на родину, тотчас же докажете, что не переставали быть французом. Вы изволили сказать, что судите логично и математически. Тем лучше! Вы находите, что у революции нет определенной цели, а я скажу вам, что ей не хватает только вождя. Накануне 18-го брюмера у нее также не было определенной цели, а на другой день цель эта олицетворилась в лице вашего отца. Повторяю, ваше высочество, что вам стоит только назвать себя, и все истинные патриоты Франции поднимутся, как один человек, вам стоит только явиться – и все мнения перемешаются и претворятся в одно общее увлечение. Так назовите же себя и явитесь, ваше высочество!

– Сарранти! Сарранти! – вскричал Рейхштадт – Берегитесь той ответственности, которую вы берете на себя в будущем! Что будет, если мне не удастся, если я разыграю роль Карла-Эдуарда, если я омрачу память о моем отце, если я унижу великое имя Наполеона? Иногда я даже рад, что у меня отняли это имя, благодаря этому оно не померкнет постепенно. Судьба грянула на него грозой, и оно мгновенно потухло среди этой бури! Сарранти, Сарранти, верьте, что, если бы мне дал подобный совет кто-нибудь другой, а не вы, – я не стал бы его слушать ни минуты!

– Ваше высочество! – в свою очередь вскричал корсиканец. – Я в этом случае не больше, чем эхо голоса вашего отца. Он сказал мне: «Вырви моего сына из рук человека, который изменил мне», – и я пришел за вами. Император сказал мне: «Возложи на голову моего сына корону Франции», и я являюсь к вам и говорю: «Государь, давайте вернемся в дорогой для нас Париж, с которым вы не хотели расставаться».

– Молчите! Молчите! – прошептал юноша, испугавшись и совета, который ему давали, и титула, которым его величали.

– Да, ваше величество, – продолжал Сарранти, – в этой тюрьме, где вы переживаете такие муки, только и следует молчать. Но близко то время, когда мы при радостных лучах солнца прокричим ваше имя такими голосами, что его подхватит самый океан и, передавая от волны к волне, донесет до могилы вашего отца. Так взломайте же свои кандалы, ваше высочество, сбросьте свои цепи и – прочь отсюда!

– Сарранти, – проговорил Рейхштадт таким твердым голосом, что было ясно видно, что он решился и от решения своего уже не отступится, – выслушайте меня, добрый, преданный друг. Допустим, что я даже и решусь последовать за вами, но перед таким важным решением необходимо еще о многом и много говорить с вами. Мне необходимо сделать вам еще много возражений, которые вы, по всей вероятности, легко разобьете. До настоящей минуты все мое самолюбие ограничивалось мечтой добыть военную славу в армии. И вот теперь я должен мечтать о троне, да еще о каком, – о троне Франции. Взгляните же на путь, который вы заставили меня пройти в какие-нибудь несколько часов! Какой гигантский шаг мы совершили за короткое время! Дайте мне одуматься и успокоиться в течение завтрашнего дня, Сарранти. За это время, оставаясь в полном уединении, я приучу себя к мысли, что должен взять в руки оружие отца, и надеюсь, что там, где вы теперь видите ребенка, вы найдете уже мужчину. Но сегодня, друг мой, сердце мое переполнено такими противоречивыми чувствами, что я решительно не в состоянии говорить с вами с тем хладнокровием, которое необходимо для принятия такого обширного плана. От имени отца прошу вас, дайте мне только одни сутки на размышление!

– Вы совершенно правы, ваше высочество, – проговорил Сарранти сильно дрожащим голосом. – Признаюсь, что и сам я увлекся. Идя сюда, я хотел говорить с вами только о вашем отце, а вместо того заговорил о вас самих.

– Так до послезавтра, друг.

– Да, и в такое же время, ваше высочество.

– Хорошо. Принесите с собой список имен полковников и полков, на которые вы рассчитываете, а также почтовую карту Европы. Мне хочется иметь понятие о расстоянии, которое нам предстоит сделать. Одним словом, приходите с хорошо обдуманным планом побега и изложите его в нескольких строках.

– Ваше высочество, есть одна особа, поехать к которой, чтобы поблагодарить ее, я не смею, чтобы не возбудить подозрений, – сказал Сарранти. – Вы увидите ее раньше, чем я. Умоляю вас: поблагодарите ее от моего имени и передайте ей, что, кроме вас, моя жизнь принадлежит только ей.

– Хорошо, – ответил принц, слегка краснея.

На прощанье он протянул Сарранти руку, но тот вместо того, чтобы пожать ее, почтительно поцеловал, как целовал на острове Святой Елены руку императора.

X. Комиссионер с улицы Фер

Улица Фер, прежде называвшаяся улицей Февр, проходила в то время да проходит еще и теперь, так как ее еще окончательно не сломали, между рынком Нуаре и улицей Ленжери, вдоль рынка де’Иноссан параллельно улице Ферроньери. Она представляла собой нечто вроде реки фруктов, цветов и овощей, плывущих между берегов, правый из которых состоял из кабаков, а левый – из мелких рыночных лавчонок. В тот период времени, о котором мы рассказываем, она не была лишена той живописности, которую совершенно утратил наш теперешний, по шнуру вытянутый, набеленный и затянутый в корсет Париж.

Толпа, стремившаяся вдоль нее – с одной стороны под лучами яркого солнца, а с другой – в тени высоких домов, носила тот характер, который поражает на картинах фламандских мастеров.

Было около десяти часов утра. Погода стояла истинно майская, – весна проглядывала всем своим розовым ликом, вырывавшимся из-за мрачной завесы зимы.

Весь рынок во всю свою длину был залит золотым солнечным светом. Толпа бессознательно радовалась этому всеобщему возрождению жизни и оглашала чуткий воздух то веселым говором, то громким криком, то раскатистым, искренним хохотом.

Да и, действительно, было отчего петь, хохотать и кричать. Обыкновенно мрачный, скучный и серый в течение шести месяцев рынок сегодня впервые облекся в свою летнюю одежду подснежников, фиалок и роз. Покупателей, торговцев и прохожих – всех одинаково влекли головки этих благоуханных детей весны.

Более всех наслаждался этим возрождением природы молодой человек, который лежал во всю длину своего высокого роста, прислонясь к стене, между окном и дверью одного кабака и задумчиво смотрел на фонтан де’Иноссан.

Он был с ног до головы одет в черный бархат, а черными прекрасными глазами и небрежной позой, в каждой линии которой сказывалось выражение безграничной неги от солнечного тепла, он напоминал одного из сладострастных лаццарони с набережной Мергеллен или Санта Лючии.

Но при более внимательном взгляде каждый раскаялся бы в том, что принял этого человека за одного из беззаботных неаполитанцев, на лицах которых обыкновенно не отражается ничего, кроме лени и склонности к земным наслаждениям.

И действительно, стоило только взглянуть на мужественную красоту и на выражение прекрасных глаз этого человека, чтобы тотчас понять, что он был не такой комиссионер, какие его окружали. Красота лица, изящество фигуры, наконец, оригинальность роскошного костюма – словом, все с первого же взгляда обличало в нем того самого таинственного господина Сальватора, которому суждено было стать героем нашего рассказа.

С утра он уже исполнил два или три комиссионерских поручения, в работе он никогда не нуждался и, что особенно характерно, получал ее, по большей части, от женщин. Трудно сказать, почему это складывалось так, – вследствие ли той почтительной, почти униженной вежливости, с которой он обращался с женщинами, или же вследствие его красоты, но большую часть практики Сальватору всегда поставлял прекрасный пол. С другой стороны, совершенно справедливо и то, что все, что ему ни поручалось, он исполнял с замечательным проворством, точностью и тактом.

На взгляд случайного наблюдателя, Сальватор, привольно лежа у стены, просто смотрел на фигуры фонтана, на которые, в сущности, нечего было и смотреть, так все парижане привыкли к ним с детства, или же предавался одному из тех мечтаний, которые делают человека одиноким даже и среди самой густой и оживленной толпы.

Однако для людей, знающих Сальватора, стало бы мгновенно ясно, что он не рассматривал фонтан, не мечтал, а слушал и наблюдал. Он присматривался ко всему, что происходило вокруг него, чтобы в данную минуту суметь найти необходимую разгадку тайны, которая часто превращала его в глазах людей непосвященных в нечто вроде чародея.

Между тем это был человек вовсе не идеи, а дела, он больше действовал, чем мечтал, а если иногда и казалось, что он мечтает, то в эти минуты он, как искусный машинист, только осмысливал перемену декораций или задумывал какую-нибудь неожиданную выходку, способную произвести нужные ему изменения в сложившейся ситуации.

Кроме того, несмотря на видимое бездействие, ему было бы весьма неудобно предаваться мечтам, если бы даже ему этого и хотелось. Не проходило и пяти минут без того, чтобы кто-нибудь не подбегал к нему и не заговаривал с ним.

– Вам что-нибудь нужно?

– Да.

– Так обратитесь к мосье Сальватору.

– А где он? Я его-то и ищу.

– Да вон он там.

– А! Мосье Сальватор!

И недоумевающий обыватель спешил рассказать оригинальному комиссионеру все свои юридические, медицинские, политические или нравственные затруднения, а у Сальватора был всегда наготове юридический, медицинский или политический совет; так что человек, который к нему обращался, уходил или с необходимыми ему сведениями, или с надеждой, или с утешением.

Он всегда и с одинаковым усердием служил и обывателям своего квартала, и торговцам, и торговкам рынка, и даже прохожим – судьей и экспертом, и доктором, и карателем несправедливостей. Одним словом, мосье Сальватор был Соломоном своего рынка.

Со всех сторон только и слышалось:

– Мосье Сальватор! Мосье Сальватор!

Прохожие, как и Жан Робер, спрашивали одного из гарсонов своего рынка:

– Что это за мосье Сальватор?

Гарсон был, видимо, озадачен.

– Мосье Сальватор, – лепетал он, – ах, Господи!.. Да это и есть мосье Сальватор!

Большего добиться было трудно, и прохожему оставалось довольствоваться только этим ответом.

Но если он настаивал, и если мосье Сальватор был в этот момент на своем постоянном месте, то ему просто указывали на молодого человека, и взгляд его обыкновенно заставал его в те минуты, когда он старался примирить ссору, подавал милостыню искалеченному нищему, или вдове с уродливым ребенком, или же выводил на общее сострадание несколько калек, которые без него не могли бы передвигать ноги.

Таким образом, все население рынка было обязано ему: один – советом, другой – поддержкой, третий – назидательным упреком, так что полицейские комиссары, если не могли ничего разобрать в показаниях своих подчиненных, обращались за сведениями к комиссионеру Сальватору или же – еще того проще – отсылали своих беспокойных клиентов прямо к нему.

Двадцать третьего марта 1827 года, около десяти часов утра, Сальватор лежал и раздумывал в одиночестве, но отдых этот продолжался недолго.

Из дверей кабака, у стены которого лежал Сальватор, вышли молодой человек и девушка. Щеки обоих были красны, глаза светились, как солнечные лучи, которые охватили их, как только они появились в амбразуре двери.

Глаза молодого человека остановились на Сальваторе, который его не видел, так как лежал к нему спиною.

– А! Мосье Сальватор! – вскричал он с удивлением, смешанным с радостью.

– Мосье Сальватор? – переспросила девушка. – Кажется, я уже слышала где-то это имя!

– Можешь даже прибавить, что и видела его в лицо, княгиня, хотя, по правде сказать, ты была очень занята в тот день, а люди видят сквозь слезы неважно.

– Ах, так это было в Медоне! – вскричала девушка.

– Да, в Медоне.

– Хорошо, но скажи же мне, кто такой этот мосье Сальватор? – проговорила она уже шепотом.

– Как видишь, это просто комиссионер.

– А знаешь что? У этого комиссионера вид очень порядочный.

– К твоим словам я могу прибавить только то, что душой он еще лучше, чем с виду, – прибавил молодой человек.

Он сделал полуоборот и встал напротив комиссионера.

– Здравствуйте, мосье Сальватор! – сказал он, протягивая руку.

Сальватор приподнялся на локте, как паша, которому предстоит дать аудиенцию, и затем, с видом человека, которому по его образованию равны все смертные, спокойно ответил на рукопожатие.

– Здравствуйте, мосье Людовик, – сказал он.

И, действительно, то был доктор Людовик, который заходил познакомиться с кабаком «Золотые раковины», о котором носились слухи, что там подаются самые свежие устрицы и лучшее шабли во всем Париже.

– Очень рад, что застаю вас среди ваших привычных занятий, – продолжал Людовик. – Мне именно этого и хотелось, чтобы уверовать, что вы не какой-то переряженный принц.

– Я, со своей стороны, тоже очень рад, что встречаю вас, – отвечал Сальватор, впадая в тон любезности Людовика, – рад потому, что пожать руку хорошего, умного, талантливого и сердечного человека – всегда доставляет удовольствие, а кроме того, вы можете сообщить мне некоторые новости и о несчастной Кармелите. Ну, какова она?

Людовик едва заметно пожал плечами.

– Ей лучше, – сказал он.

– Лучше – еще не значит, что она спасена, – возразил Сальватор.

Людовик протянул руку по направлению солнечного луча, который освещал прекрасную головку его спутницы.

– Я надеюсь, что вот это будет больше всего содействовать ее выздоровлению, – сказал он.

– Да, физически – это несомненно, – согласился Сальватор, – но нравственно? Сколько лет потребуется на восстановление здоровья этой бедной девочки?

– То есть, чтобы забыть?

– О, нет! Мне стоило только один раз взглянуть на нее, чтобы знать, что забыть она не способна.

– В таком случае, чтобы утешиться?

– А разве вы не знаете, доктор, что люди особенно скоро утешаются в несчастиях, для которых нет искупления? – спросил Сальватор.

– Знаю. Один поэт сказал:

Ничто не вечно в мире,

И даже горю есть свои пределы!

– Это было мнение поэта. А что думает доктор?

– Доктор думает, почтеннейший мосье Сальватор, что натурам возвышенным не следует презирать чужое горе, как это делают пошляки. Горе есть один из элементов природы, одно из средств усовершенствования в руках Божьих. Сколько людей, поэтов и артистов, осталось бы в безвестности, если бы их не посетило великое горе или поразительное уродство, Байрон имел несчастье родиться хромым, и Байрон обязан, если не своим гением, так как гений всегда происходит с неба, – то его проявлением своей хромоте. Кармелита же будет, подобно Байрону, если не великим поэтом, то великой артисткой, – Молибран или Пастой, а может быть, чем-нибудь даже еще бо́льшим, потому что ей пришлось страдать. Была бы она счастлива с Коломбо? Вот вопрос, на который никто не может дать ответа. Но то, что без него она может быть знаменита, – на это могу смело и утвердительно ответить даже я.

– Да, но покуда?

– А покуда возле нее есть врач гораздо искуснее меня.

– Искуснее вас? Позвольте мне в этом усомниться, доктор. Кто этот врач?

– Молоденькая девушка, которая, к счастью, не знает ни одного слова в медицине, но зато прекрасно говорит все слова самоотвержения, преданности и ласки, которыми скорее всего исцеляют страдающие сердца. Это одна из ее сверстниц по институту Сен-Дени, и зовут ее Фражола.

Сальватор улыбнулся и покраснел, когда назвали имя любимой им девушки.

Но особа, которую держал под руку Людовик, как истинная женщина, не могла выдержать, чтобы он хвалил другую женщину. Она надулась и так крепко ущипнула его, что он невольно вскрикнул.

– Ой, Господи! Да что с тобою, Шант-Лиля? – вскрикнул он.

При этом имени Сальватор, который до сих пор не обращал на спутницу доктора внимания, частью из скромности, частью из небрежности, вдруг повернулся к ней и посмотрел на нее добродушно и ласково.

– Ах, так это вы мадемуазель Шант-Лиля? – сказал он.

– Точно так, – ответила девушка, просияв от гордости, что ее имя известно интересному комиссионеру. – А разве вы меня знаете?

– Я знаю, если не вас лично, то ваше имя и присвоенные вам титулы.

– А! Слышишь, княгиня?! Так вы знаете и ее титулы? Да как же вы их узнали?

– Потому что слышал, как ее прославляли вассалы княгини де Ванвр.

– Это Камилл ее так прозвал, – сказал Людовик.

– Камилл Розан? Вы ничего о нем не слыхали, княгиня? – спросил Сальватор.

– Клянусь честью, ничего не слыхала, да и слышать не хочу! – воскликнула девушка.

– Это почему? Уж не воображаешь ли ты, что я стану ревновать тебя к нему?! – сказал Людовик.

– О, успокойтесь, милостивый государь! Я отлично знаю, что вы мне этой чести не окажете. Ах, графиня де Баттуар говорила правду!

– А что говорила графиня де Баттуар? – спросил Сальватор.

– Она сказала: «Никогда не доверяйся англичанам, – они все дурные, никогда не доверяйтесь американцам, – они все…»

– Ну, дальше, дальше, княгиня! Отлично! Вы этак перессорите Соединенные Штаты с Францией.

– Ах, да! Я совсем было забыла про графиню де Баттуар!

– А где она?

– Она ждет или, по крайней мере, должна ждать меня у заставы Святого Якова. Она перевязывает там раны своего дяди. Ну, бери фиакр и вези меня туда, куда обещал отвезти.

– А! Уж не думаете ли вы, княгиня, что у меня золотые горы?

– Еще бы! У доктора, который лечит миллионеров, денег куры не клюют.

– А в самом деле, мосье Людовик, кажется, жители Ба-Медона и Ванвра готовы построить храм Эскулапу-целителю.

– Верите мне или нет, мосье Сальватор, но я, кажется, оказал человечеству плохую услугу тем, что помешал этому Жерару отправиться на тот свет. Физиономия у него такая отвратительная, что если бы под маской общего благодетеля открылся отчаяннейший разбойник, я этому нисколько не удивился бы.

– Но хорош он или дурен, он все-таки спасен.

– К сожалению, да. А прескверно подчас быть доктором.

– Скажи откровенно, сколько он заплатит тебе за твои три визита?

– Видите ли, княгиня, оставить свой адрес у Жерара я позабыл, а как только окончательно убедился, что он выздоровеет, ходить к нему перестал, так что мы с ним еще не рассчитались.

– Так дай мне право получить эти деньги.

– Хорошо, только не теперь.

– А когда же?

– Когда мы будем расходиться. Это будет моим прощальным подарком.

– Идет! Однако вон фиакр. Эй извозчик!

Извозчик сделал крутой поворот, подъехал и остановился шагах в четырех.

– Делать нечего, княгиня, приходится исполнять то, чего ты хочешь.

Он обратился к Сальватору и прибавил:

– До свидания, господин комиссионер, как говорят в «Тысяче и одной ночи», потому что я все-таки держусь своего первоначального мнения, что вы переодетый принц.

Сальватор рассмеялся и пожал ему руку.

Шант-Лиля бросила на него один из своих убийственнейших взоров. Людовик заметил это.

– А, княгиня! – вскричал он с поддельным гневом.

– Так что ж такое! – ответила она, – Я лгать не умею. Этот комиссионер такой хорошенький и, ей-богу, не обещай я быть тебе верной целых три недели, – уж я знаю, какую комиссию я бы ему поручила…

– Куда же вас везти? – спросил извозчик.

– Распоряжайтесь, княгиня, – сказал Людовик.

– К заставе Святого Якова! – крикнула Шант-Лиля.

Извозчик шевельнул вожжами, и фиакр покатился.

XI. Отчего погибла Троя

Когда Людовик и Шант-Лиля исчезли за углом улицы Сен-Дени, Сальватор увидел, что из одной из темных трущоб, в которые, кажется, стыдится заглянуть само солнце, к нему направляются две мужские фигуры, в которых он по запаху табака, водки, чеснока и валерьяны даже с закрытыми глазами узнал бы поставщика кошек для трактиров, дядю Жибелотта и его друга, слугу и сотрудника, тряпичника Крючконогого.

Давно замечено, что каждое ремесло накладывает на характер человека, им занимающегося, известный отпечаток. Тряпичники же уже по самому ремеслу своему составляют самое дно общества. Между ними часто попадаются преступники и проститутки.

Но что особенно располагает их к нелюдимости, так это злоупотребление спиртными напитками, которое они доводят буквально до невероятия. Водка имеет для тряпичника и его жены, – а у этого странного животного тоже есть самка, – привлекательность непреоборимую. Они отказывают себе в пище, лишь бы иметь возможность удовлетворить свою страсть к пьянству. Они воображают, что этот огненный напиток поддерживает их не менее твердых веществ, и принимают искусственное возбуждение, порождаемое алкоголем, за действительную силу, тогда как, в сущности, он только обжигает желудок.

Вследствие такого непомерного употребления водки, все остальные вина начинают им казаться слабыми, и если тряпичники иногда и пьют их, то непременно горячими, с приправами из перца, лимона и корицы, к великому отчаянию кабатчиков, которые, хотя и получают деньги от своей практики, но не могут без негодования смотреть на подобную изысканность среди такой нищеты.

Уже из одного этого понятно, что в душу тряпичника трудно проникнуть какому-нибудь более возвышенному чувству, кроме самых первобытных животных потребностей, и что тряпичник, дружески относящийся к другому человеку, хотя бы то и был даже убийца кошек, составляет своего рода чудо.

Да, в сущности, и Крючконогий был вовсе не так привязан к дяде Жибелотту, как это могло показаться. Скорее всего, это была та дружба, которая существует между медведем и его вожаком, между кошкой и мышью, между волком и ягненком, между жандармом и узником, между судебным приставом и должником.

Крючконогий был действительно должником Жибелотта и должником на огромную сумму, если принять во внимание, что средний дневной или, скорее, ночной заработок не превышал двадцати су, а долг его Жибелотту доходил в то время почти до невероятной суммы: ста семидесяти пяти франков и четырнадцати сантимов капитала и процентов вместе.

Правда, Крючконогий стоял на том, что получил только семьдесят пять ливров и девять су, протестовал против десятичной системы и ни за что не хотел принять ее, и, кроме того, уверял, что в составе этой суммы получил три монеты по тридцать су из олова и две по пятнадцати су – из жести.

Но, тем не менее, даже признавая сумму, которую считал справедливой сам тряпичник, все-таки невольно приходил в голову вопрос, каким образом Жибелотт мог дать ее товарищу, несмотря на всю свою бедность?

Прежде всего надо сказать, что промысел его был несравненно доходнее промысла тряпичника. Каждая убитая кошка доставляла ему от двадцати до двадцати пяти су, а если попадалась хорошая, ангорская, то и тридцать. Кроме того, в кошке ничего не пропадает: мясо обращается в кролика, шкура – в соболя.

Считая, что Жибелотт убивал по четыре кошки ежедневно, мы можем предположить, что он зарабатывал по пять франков в день или по сто пятьдесят в месяц, или тысячу восемьсот франков в год. Из этих тысячи восьмисот франков он всегда мог отложить тысячу, так как жизнь обходилась ему чрезвычайно дешево.

Трактирщики, которым он доставлял кошек, охотно давали ему кое-какие обрезки говядины или телятины, потому что Жибелотт, как и все великие охотники, не ел дичи, которую убивал. Относительно одежды издержки его были также невелики, так как шкурки его жертв шли на выделку костюма, который он носил бессменно зимой и летом.

Следовательно, Жибелотт был богат, настолько богат, что носились слухи, будто он держит меняльную лавку и играет на бирже.

Но несмотря на всю бедность Крючконогого, у него было нечто, чего не было у Жибелотта, – у него была любовница.

Каким образом девица Бебе Рыжая убежала из одного из трактиров бульвара и соединилась с Крючконогим, особенного интереса не представляет. Однако так или иначе, этот Крючконогий был любовником девицы Бебе Рыжей, портрет которой долго красовался на Таматавском бульваре между бенгальским тигром и нумидийским львом, что доставляло публике величайшее удовольствие, а царице Таматавской значительные доходы, так как она, опередив Мартена и Ван Амбурга в искусстве укрощать зверей, три раза в день входила к ним в клетки, каждый раз рискуя быть ими съеденной. Но с тех пор, как мадемуазель Бебе Рыжая исчезла из зверинца, ее портрет исчез с площади.

Но что же побудило ее к этому двойному исчезновению?

Догадок и слухов по этому поводу было много, но самым распространенным и правдоподобным был тот, будто в один прекрасный вечер мадемуазель Бебе ошиблась и вместо своего ридикюля запустила руку в хозяйскую выручку, а потом тихонько выбралась из барака и была такова. Царица Таматавская подняла по этому поводу большой шум и хотела даже потребовать, чтобы префект разыскал беглянку. Но в самом балагане оказался добродетельный дух, который позаботился о ее свободе и безопасности. То был господин Флажоле, человек, у которого не было ни земель, ни домов, ни капиталов, но который от этого не менее важно расхаживал по улицам Парижа, побрякивая пятифранковыми монетами.

Кто же был этот человек?

Он был управляющим и доверенным лицом царицы Таматавской, ее графом Эссексом, если сравнить ее с Елизаветой Английской, ее Риццио, если сравнить с Марией Стюарт.

У ее величества была даже наследница, родословную которой было бы легко изобразить, если бы подобного рода генеалогические исследования со стороны отца не были строго запрещены законом. Звали эту счастливую наследницу мадемуазель Мюзетт.

И вот этот-то господин Флажоле и дал царице совет не поднимать шума из-за пустяков.

– Хорошо, – сказала она, – пусть заработает себе петлю да веревку в другом месте. Я так даже очень рада, что за каких-нибудь несколько десятков франков отделалась от такой гадины.

Но так как мадемуазель Бебе не знала о великодушном решении, принятом относительно ее, то сочла благоразумным спрятаться, хотя бы на первое время. Вскоре затем в квартале Святого Якова разнесся слух, что у Крючконогого есть любовница и что он ревнив, как африканский бей или тунисский султан, и прячет ее ото всех на свете, но проверить этот слух не оказывалось возможным, так как окна берлоги Крючконогого выходили во двор.

Мадемуазель Бебе, которой нельзя было для развлечения даже поглазеть на улицу, сильно скучала, а так как выходить она опасалась из-за того, чтобы не встретиться с другой рыжей, которая могла арестовать ее, то и проводила часть ночи, пока Крючконогий ходил на работу, стоя у окна и слушая, что делается во дворе.

Жибелотт, проходя на охоту за кошками мимо дома, в котором жил Крючконогий, заметил свет в его окне и стал подкарауливать.

Наконец он увидел затворницу.

Произошла сцена, которая, если бы в ней участвовали Ромео и Джульетта, была бы верхом поэзии и изящества, но так как то были только Бебе Рыжая и Жибелотт, то мы и обойдем ее молчанием.

Однако результатом этой сцены было то, что на другой день, завтракая с тряпичником, Жибелотт предложил ему, чтобы он переехал в одну из его двух комнат. Комната была меблированная, а цену за нее хитрый кошачий охотник просил ровно такую же, какую тряпичник платил за свою немеблированную конуру. Это, разумеется, соблазнило его, и он с радостной благодарностью перешел из родных пенатов вместе с мадемуазель Бебе к своему великодушному товарищу.

К концу месяца Крючконогий, который сначала просто блаженствовал на новой квартире, начал заметно тревожиться. Мадемуазель Бебе как истинно нежная подруга спросила его о причине этой тревоги. Крючконогий признался ей, что ему нечем будет заплатить Жибелотту за комнату.

Мадемуазель Бебе сначала призадумалась, а потом объявила, что сама устроит это дело с Жибелоттом, чем навела Крючконогого на новую тревогу.

Но так как дело действительно уладилось, и Жибелотт о деньгах не заговаривал, то Крючконогий перестал о них и думать не только в первый, но и во все последующие месяцы, так что это вошло у него даже в привычку, – и кончилось тем, что он вообразил, что нашел даровую квартиру.

Но дело не ограничивалось даже и этим. Очень часто, в холодные дождливые ночи, когда Крючконогий возвращался домой мокрый, перезябший и с пустыми руками, так что мадемуазель Бебе не могла быть от своего сожителя в восторге и принималась кричать, Жибелотт при первых же звуках ее голоса стучался к жильцам, входил и, видя их расстроенные лица, говорил:

– Ну, ну, чего вы? Плач и скрежет зубовный из-за того, что не удалось набрать тряпок?! Ну так что ж? Зато кролики ловились сегодня хорошо, а ведь старые друзья – не турки какие-нибудь.

– А чем же это доказывается, что они не турки? – спрашивал Крючконогий, который был скептиком, как истинный тряпичник.

– Скажи-ка, доволен ты будешь, если я дам тебе взаймы тридцать су?

– Известное дело – гораздо довольнее, чем теперь.

– Ну, так на тебе, довольствуйся, будь счастлив, вот тебе пятнадцать су.

– Да ведь на пятнадцать-то су и счастье будет наполовину!

– Ничего! Да ты проешь сперва хоть эти. Ну, а не будешь совсем счастлив, так мы там посмотрим.

Крючконогий уходил, покупал себе вместо твердого счастья счастья жидкого, выпивал всю свою долю наслаждения и возвращался домой, до того отягченный счастьем, что падал под его бременем или на углу, или у фонарного столба, или же на первых ступеньках лестницы.

Жизнь, которую устроил ему Жибелотт, очень нравилась Крючконогому, но человек предполагает, а дьявол располагает! Одна неожиданная катастрофа, как карточный домик, разрушила счастье, которое тряпичник считал прочнее скалы.

Месяца три или четыре дело шло очень хорошо. Но в тот вечер, когда произошла драка между Людовиком, Петрюсом, Жаном Робером и Крючконогим, Жибелоттом и Лелонгом, друзья, возвратившись домой, помятые и избитые, с величайшим удивлением увидели в своей квартире двух жандармов в оживленной беседе с мадемуазель Бебе. Оказалось, что она обогатила соломенную набивку своего матраца двумя серебряными приборами, которые украла у соседнего часовых дел мастера, зайдя к нему отдать в починку часы, полученные ею в подарок от Жибелотта.

Увидя друзей, она выразительно подмигнула им. Они, понурясь, поплелись за нею и видели, как она вошла в казарму д'Урсин, куда жандармы впустили ее первую, вероятно, из уважения к ее прелестям.

При этом Крючконогий пришел в последнюю степень отчаяния и стал просить друга, чтобы тот дал ему пятнадцать су, хотя и сомневался, чтобы на такую ничтожную сумму можно было залить такое громадное горе. Так как он был истинный христианин, то и хотел попытаться подчиниться воле Божьей с подобающей покорностью.

К несчастью, прекрасной и миролюбивой Рыжей Бебе между ними не было, и Жибелотт вместо того, чтобы поспешить утешить друга, не только отказал ему, но еще и объявил, что сам очень нуждается в деньгах и требует, чтобы он отдал ему как можно скорее свой долг с присоединением двенадцати процентов на всю сумму, что составляет сто семьдесят пять франков и четырнадцать сантимов.

Это требование уплаты породило между друзьями охлаждение, от охлаждения они перешли к ссоре, а от ссоры готовились перейти к процессу, который, разумеется был бы опасен для свободы Крючконогого, но с ними случайно повстречался Варфоломей Лелонг. Он только за неделю перед тем вышел из больницы Кошен, совершенно оправившись от последствий своего падения и, разговорившись с друзьями, дал им совет и сделал предложение. Совет состоял в том, чтобы они, вместо того, чтобы судиться, пошли к Сальватору, а он уж, наверно, сумеет решить, кто из них прав и кто виноват. Предложение же было еще того приятнее. Жан Бык, Варфоломей Лелонг, желал отпраздновать свое выздоровление и предложил друзьям пройти в трактир «Золотые раковины», распить несколько бутылок бургундского.

Вот почему Жибелотт и Крючконогий, бывшие вчера врагами по той же причине, которая погубила и великую Трою, и поссорила двух петухов Лафонтена, подходили к кабаку и к Сальватору, опираясь друг на друга так крепко и прочно, точно их никогда не разъединяла ни одна слабость или страсть человеческая.

Часть VII

I. Двенадцать процентов дяди Жибелотта

Друзья прошли мимо Сальватора и, точно забыв, что он должен быть посредником между ними в чрезвычайно важном для них обоих деле, ограничились только тем, что почтительно раскланялись с ним.

Сальватор, который вовсе и не подозревал, какой высокой чести они собирались его удостоить, ответил им легким кивком головы.

Они вместе вошли в кабак, остановились у входа и стали глазами искать Варфоломея Лелонга, но его в зале не оказалось.

– Ну что, – сказал Крючконогий, – не пойти ли нам, пока его нет, рассказать наше дело мосье Сальватору?

– Да я и сам этого хочу, – ответил Жибелотт, которому, видимо, этого вовсе не хотелось, – да только я думаю, не лучше ли сначала выпить по стаканчику за три су?

– Это-то не худо, да только уж плати ты, – у меня ночь сегодня была не доходная.

– Разумеется! – согласился Жибелотт. – Два стаканчика водки и «Конституционнель»! – крикнул он гарсону.

Тот подбежал, налил до краев две рюмки водки, подал Жибслотту газету и отошел, унося с собою и графин.

– Ты это что ж такое делаешь? – остановил его Жибелотт.

– Я? – переспросил гарсон.

– Ну да, ты.

– Как что? Я подаю вам то, что вы спрашивали. Вы сказали: две рюмки водки и «Конституционнель», – я вам и принес.

– А графин уносишь?

– Понятно, уношу.

– Так я тебе скажу, ветрогон ты этакий, что так с гостями не поступают.

– А как же надобно поступать с гостями? – спросил гарсон.

– Умные гарсоны делают только заметку на графине, до каких пор отпита водка, ставят его на стол и уходят, а счет сводят уж потом.

– Понятное дело, что счет сводят уж потом! – подхватил Крючконогий самым убедительным тоном.

– А кто из вас будет платить? – спросил гарсон.

– Я, – сказал Жибелотт.

– Ну, так это другое дело.

Он опять поставил графин на стол.

– Послушай-ка ты, блюдолиз, – сказал Крючконогий.

– Это вы мне говорите? – спросил гарсон.

– Я хотел сказать тебе, что ты не особенно вежлив.

– Это вы насчет чего?

– Ты сказал: «Ну, так это другое дело».

– Ну, и сказал. Что ж тут такого?

– А то, что я тебе повторяю: это невежливо. Есть люди, которые сумеют не хуже господина Жибелотта заплатить за твой графинчик водки.

– Очень может быть, – согласился гарсон. – Да только это дело не мое, нам – как прикажут.

– А кто же тебе это приказал?

– Хозяин.

– Мосье Робине?

– А то кто же?

– Мосье Робине запретил тебе отпускать мне в кредит?

– Запретить он мне не запретил, а только велел подавать вам на чистые деньги.

– А! Так это дело другое.

– Что ж, вам так больно нравится?

– Известное дело. Тут честь не затрагивается.

– Значит, она у вас не больно нежная.

– За твое здоровье, старый друг! – сказал Жибелотт.

– За твое здоровье, дядя Жибелотт, – ответил Крючконогий.

Они чокнулись и выпили по стаканчику, каждый по-своему. Крючконогий швырнул его себе в горло, точно письмо в почтовый ящик, а Жибелотт – мелкими глотками, с чувством, с толком и с расстановкой.

– А видел ты вчерашний биржевой бюллетень? – спросил Жибелотт.

– Ты никак забыл, что я и читать-то не умею, – ответил Крючконогий.

– Ах, да, – презрительно протянул Жибелотт.

– Вчера пятипроцентные стоили 100 франков 75 сантимов, – сказал сосед в черном сюртуке, с засаленным галстуком, при медной цепочке и вообще подозрительного вида.

– Покорнейше вас благодарю, мосье Бон д’Амур, – ответил Жибелотт.

Он налил Крючконогому еще стакан.

– Значит, сегодня они опять упадут, – продолжал он.

– Еще бы! Даю за то руку на отсечение! – подтвердил Крючконогий, протягивая руку к стакану.

– А! В таком случае мне надобно покупать! – сказал Жибелотт тоном опытного биржевика.

– Что ж, и я купил бы! – хвастливо проговорил тряпичник.

Он лихо закинул голову и отправил второй стакан за первым. Жибелотт тотчас налил ему третий.

– Заметил ты, как нам поклонился этот Сальватор? – спросил он.

– Нет, не заметил, – ответил Крючконогий.

– Просто в пот меня вогнал!.. Воображает себя царем комиссионеров и важничает!

– А мне сдается, что он считает себя и еще того почище, – заметил Крючконогий.

– Будь я на твоем месте, я согласился бы уладить наше дело по-семейному, не вмешивая между старыми друзьями третьего человека, – сказал Жибелотт, наливая тряпичнику четвертый стакан.

– Да я что ж? Я согласен. Только, по правде сказать, как заговоришь про эти дела, так жажда и замучает!

– Так выпьем еще!

Жибелотт взял графин и налил Крючконогому, у которого уже посоловели глаза, пятый стакан.

– Да, так вот я и говорю, что ты должен мне сто семьдесят пять франков четырнадцать сантимов.

– А я, – возразил Крючконогий, который еще не совершенно утратил способность к вычислениям, – я говорю, что должен тебе всего семьдесят пять ливров и десять су.

– Да это ты говоришь потому, что считаешь только капитал.

– Совершенно верно, – согласился Крючконогий, протягивая стакан, – я считаю только капитал.

Жибелотт налил ему еще водки.

– Но ведь если присчитаешь проценты, то и выйдет ровно сто семьдесят пять франков четырнадцать сантимов.

– Нет, ты постой! Ты скажи мне прежде, как это могло вырасти из семидесяти пяти ливров в какие-нибудь семь месяцев?

– Не в семь, а в восемь.

– Ну, ладно, в восемь! А все ж даже с процентами не возрастет на сто франков четырнадцать сантимов.

– А вот сейчас увидишь. Ты переехал ко мне восемь месяцев тому назад…

– И как я был тогда счастлив! – перебил Крючконогий, вспоминая, как легко перепадали ему тогда от Жибелотта монеты по пятнадцать су.

– И я тоже был тогда счастлив! – сказал Жибелотт, вспоминая, что вместе с Крючконогим к нему переселилась и красавица мадемуазель Бебе Рыжая. – Что, братец, делать! К старости все под гору идет, все становится меньше!

– Это-то что уж и говорить! Только вот одни долги к старости увеличиваются.

– Так ведь это от процентов, – подхватил Жибелотт. – Вот я и говорю, ты переехал ко мне восемь месяцев тому назад и должен был платить по пять франков в месяц.

– Верно.

– Отлично! Ну, и с первого же месяца ты мне не заплатил ничего.

– Это чтобы с самого начала не заводить дурных привычек.

– Ну, пятью восемь – сорок.

– Верно! Только ведь я уже целый месяц не живу у тебя.

– Да, а зачем ты оставил в своей комнате старый сапог? Я из-за него и жильцам ее не отдавал.

– Вот пустяки! Взял бы да и выбросил!

– Ты, я вижу, ловкач! Это затем, чтоб ты потом сказал, что у тебя в нем лежало двадцать тысяч франков, а я их украл.

– Да уж ладно, – пускай будет восемь месяцев, – согласился Крючконогий, – а я завтра за сапогом приду.

– Ну, уж нет! Пусть он у меня в залог останется.

– Как же это? Значит, и квартира будет за мной?

– А ты заплати мне мои сто семьдесят пять франков и четырнадцать сантимов, тогда и сапог бери, и квартира не за тобой будет.

– Да ведь ты же знаешь, что у меня и одного су, а не то что ста семидесяти франков нет.

– Так не мешай сводить счеты.

– Своди, да только наливай.

Жибелотт добродушно налил ему седьмой или восьмой стакан, а Крючконогий потерял последнюю способность считать.

– Ну, так вот, – продолжал Жибелотт, – восемь месяцев по пяти франков составляют сорок. Сверх того, тридцать пять франков пятьдесят сантимов ты получил от меня в разное время деньгами.

– Ну, положим…

– Значит, все-таки получил. Ведь не станешь же ты отпираться?

– Не стану. Я ведь и говорю, что должен тебе семьдесят пять ливров и десять су. Я скажу это же самое каждому, кто спросит, а хочешь, так закричу, даже хоть с крыши.

– Ну, хорошо. А двенадцать процентов с семидесяти пяти франков и пятидесяти сантимов?

– Двенадцать? Это что ж такое? Ведь законные всего пять.

– Но ты забываешь, любезнейший… Ведь тут еще риск.

– Это верно! – вскричал с одобряющим движением руки тряпичник. – Про риск я забыл.

– Значит, на двенадцать процентов ты согласен? – спросил Жибелотт, снова наполняя стакан друга.

– Соглашаюсь, – протянул тот уже совершенно заплетающимся языком.

– Следовательно, и выходит: в первый месяц – двенадцать процентов составляют девять франков два с половиной сантима, которые с семьюдесятью пятью франками пятьюдесятью сантимами составляют восемьдесят четыре франка пятьдесят два сантима.

– А! Значит, это выходит уже помесячно!

– Что?

– Да твои двенадцать процентов.

– Понятное дело.

– В таком случае, это составляет по сто сорок процентов в год.

– Да. А риск-то?

– Верно! Риск! – подтвердил все больше и больше пьяневший Крючконогий.

– То-то же! Теперь ты и сам понимаешь, что должен мне сто семьдесят пять франков четырнадцать сантимов.

– О! Сто сорок со ста в год! Право, удивляюсь, как это я не должен тебе еще больше!

– Нет, больше этого ты мне ничего не должен! – сказал Жибелотт.

– Право, удивительно!

– Значит, ты теперь признаешь, что должен мне сто семьдесят пять франков четырнадцать сантимов?

– Да неужели тебе ста-то семидесяти пяти франков без всяких сантимов мало?

– Хорошо, так и быть! Четырнадцать сантимов сбросим! – великодушно согласился Жибелотт.

– Нет-с, сударь! – гордо возразил Крючконогий. – Я милостей не принимаю. Оставьте и сантимы.

– Ну, вот, дружище, ты даже не хочешь больше говорить мне ты! – огорчился Жибелотт.

– Да, я теперь вижу, что с моей стороны было просто глупо считать вас за друга.

– Да говорю ж тебе: ну, скинем четырнадцать сантимов.

– Нет, нет и нет! Я не хочу их скидывать.

– Ну, так проедим их.

– Я есть не хочу, а пить – пожалуй.

– Так будем пить.

– Вот это годится.

– Значит, ты больше на меня не сердишься? – спросил Жибелотт, радушно наполняя стакан своей жертвы.

– Нет, не сержусь, я пошутил… а в доказательство…

– Ну, ну, какое доказательство?

– Вот оно!..

– Молчи! Оставь! Не надо мне никаких доказательств…

– А если я хочу их дать.

– Хорошо! Так признай, прежде всего, те сто семьдесят пять франков, которые ты мне должен, – сказал кошачий охотник, вынимая из кармана бумагу.

– Это что же такое? Ведь я и писать-то не умею.

– Так поставь крест.

– А доказательство мое такое, – с пьяным упорством продолжал Крючконогий, – что если ты дашь мне десять франков, я признаю твои семьдесят пять.

– Ловко! Да я уж и так сколько тебе передавал.

– Ну, хоть пять.

– Невозможно.

– Три франка!

– Нужно прежде свести старые счеты.

– Сорок су.

– Бери перо и ставь крест.

– Ну, хоть только двадцать су? Что же это за человек, который готов потерять друга за какие-нибудь двадцать су!

– Ладно! Вот тебе двадцать су! – согласился Жибелотт.

Он достал кошелек и вынул из него монету в пятнадцать су.

– Ага! – вскричал Крючконогий. – Я наперед знал, что ты этим окончишь.

– Ну, вот и ты сделай свое, – сказал Жибелотт, пододвигая ему бумагу.

Крючконогий только хотел начать выводить свой крест, как какая-то тень заслонила ему свет. То был Сальватор.

Он протянул из-за окна руку, схватил бумагу, на которой Крючконогий собирался поставить знак, который у простонародья считается важнее всякой подписи, разорвал ее на мелкие клочки и бросил на стол семьдесят пять франков и пятьдесят сантимов.

– Вот деньги, которые он был вам должен, Жибелотт, – сказал он. – Теперь я буду его кредитором.

– А! Мосье Сальватор! – вскричал тряпичник, наклоняясь над столом. – Вы заводите себе такого должника, какого мне иметь, ей-богу, не хотелось бы!

В это время с улицы послышался чей-то прелестный, серебристый голосок, который составлял впечатляющий контраст с пьяным хрипом Крючконогого.

– Мосье Сальватор, – говорила девушка, – будьте так добры, отнесите это письмо на улицу Варрен, № 42.

– Все тому же третьему клерку мосье Баратта?

– Да, мосье Сальватор. Будет и ответ. Вот вам пятьдесят сантимов.

Сальватор с улыбкой взял письмо и деньги и быстро пошел вниз по улице, а Жибелотт остался в таком удивлении, которое равнялось разве только его радости, что он получил свои семьдесят пять франков обратно.

II. Читателю предоставляется возможность познакомиться с мосье Фафиу

В тот момент, как Жибелотт подбирал и прятал деньги, окончательно опьяневший Крючконогий начинал храпеть, а Сальватор, бросив на стол такую солидную для простого комиссионера сумму, как семьдесят пять франков, ушел по поручению девушки, в дверях трактирного зала появился Варфоломей Лелонг под руку с мадемуазель Фифин, той самой женщиной, которая, по словам Сальватора, имела такое громадное влияние на жизнь этого великана.

На первый взгляд, в наружности мадемуазель Фифин не было ничего, что оправдывало бы такое неотразимое влияние, за исключением разве того таинственного закона, по которому люди физически сильные так охотно подчиняются существам слабым. Это была высокая девушка, лет двадцати или двадцати пяти. Между прочим, нет ничего труднее, чем определить возраст женщины из простонародья в Париже, так как все они старятся раньше времени от нищеты и разврата. Лицо у нее было бледное, глаза тусклые, волосы белокурые. Для светской женщины они составили бы прелестное украшение, но у нее висели безобразно-неряшливо. Шея ее была тонка, но с красивым поворотом, несмотря на худобу. Руки – античные, но скорее белые. Светская модница стала бы их беречь и холить так, что ими одними составила бы себе славу. Вся фигура ее, окутанная шерстяной шалью и несколько поношенным шелковым платьем, двигалась плавно, мягко и беззвучно, как змея или сирена. Казалось, что, если бы оставить ее без опоры, она согнулась бы, как молодой тополь под напором ветра. Но что особенно характеризовало ее, так это какое-то ленивое изящество, которое действительно не лишено было известной прелести, что доказывалось и увлечением Жана Быка.

Великан был горд и счастлив. Лицо его сияло довольством. По равнодушию или просто по капризу мадемуазель Фифин соглашалась появляться с ним на публике лишь изредка и не иначе, как тогда, когда он предлагал свести ее в театр. Мадемуазель Фифин обожала спектакли, но соглашалась сидеть только в оркестре или в первой галерее, что стоило целого рабочего дня любящего Жана Быка, а потому и лишало его возможности часто доставлять ей такое аристократическое развлечение.

У мадемуазель Фифин уже издавна была одна заветная и гордая мечта – «поступить в тиятер», как произносила она название боготворимого ею храма искусства. Но, к несчастью, у нее не было необходимой протекции, а кроме того, и некоторая особенность в произношении немало вредила ей во мнении директора. Не получив ни первых, ни вторых ролей, мадемуазель Фифин довольствовалась положением статистки, и, может быть, ее устроила бы эта скромная доля, если бы Жан Бык не объявил ей, что не желает, чтобы любимая им особа была публичной плясуньей, и что он переломает ей ребра, если она не оставит свои проклятые подмостки. Мадемуазель Фифин много смеялась над этой угрозой, потому что знала, что Жан Бык ей ничего не переломает, а что, наоборот, если она захочет, то согнет его в бараний рог. Раз десять приходил он в бешенство и поднимал на нее руку, которая уничтожила бы ее одним взмахом, но мадемуазель Фифин только взглядывала на него своими тусклыми глазами и спокойно говорила:

– Отлично, отлично! Бейте женщину! Это так благородно!

И рука великана мгновенно опускалась, точно подрубленная.

Жан Бык гордился своей силой и, за исключением трех случаев, когда будучи или очень пьяным, или сильно возбужденным ревностью, бросался на стеснявшие его главные препятствия, никогда не обращал внимания на мелочи, которые с легкостью мог бы сокрушить вдребезги.

Впрочем, кроме моментов опьянения и ревности, у Жана Быка были и другие минуты, в которые неудобно было иметь с ним дело, и это было тогда, когда на него нападало если не раскаяние, то угрызение.

Лет десять тому назад Жан Бык под именем Варфоломея Лелонга женился на одной кроткой, честной и работящей женщине, с которой и прижил троих детей. После шести лет счастливой супружеской жизни он встретился с мадемуазель Фифин, и с этого дня началась для него бурная жизнь, которая, не делая счастливым его самого, составила истинное несчастье его жены и детей, видевших его только тогда, когда он бывал утомлен или не в духе.

Жан Бык вполне понимал, что жена любит его серьезно, тогда как мадемуазель Фифин не дает себе даже труда представить, что его любит, потому что, если она и была способна полюбить кого-нибудь, даже до безумия, то это, наверное, был бы не кто иной, как актер.

В связи с этим невольно возникает вопрос, каким образом мог Варфоломей Лелонг любить женщину, которая его вовсе не любила, и как могла мадемуазель Фифин оставаться возле человека, к которому была совершенно равнодушна? Но вопрос этот мог бы разрешить разве что многомудрый Декарт. Странное явление это, наверно, испытывал каждый из нас хоть один раз в своей жизни. Впрочем, один из моих друзей был однажды в таком же состоянии, и я спросил его:

– Да скажите, ради бога, что вас связывает, если вы друг друга не любите?

– Как вам сказать? – ответил он. – Вероятно, мы слишком ненавидим друг друга для того, чтобы расстаться.

У мадемуазель Фифин был от Варфоломея Лелонга ребенок. Варфоломей боготворил его, и именно благодаря этому ребенку, она и владела этим колоссом, заставляя его гоняться за ним, как заставляет рыболов рыбу гоняться за приманкой. В те дни, когда она бывала зла и неизвестно почему хотела довести великана до отчаяния, она говорила ему своим певучим голосом:

– Твоя дочка?.. Да о какой же это дочке ты говоришь? Ты и права-то не имеешь ее так называть, – ты ведь женат и признать ее законной не можешь. Да и кто тебе сказал, что родилась она от тебя? Она и лицом-то на тебя не похожа!

И этот великан, этот лев, этот носорог бросался на пол, катался, грыз в отчаянии доски и кричал:

– Ах, она бесстыжая! Ах, несчастная! Она смеет говорить, что мой собственный ребенок – не мой!

Мадемуазель Фифин смотрела на обезумевшего человека мутными глазами бессердечной женщины. Злая улыбка раздвигала ее тонкие губы и обнажала ее острые, как у гиены, зубы.

– Ну, так что ж, – говорила она, – уж если тебе так интересно, я прямо говорю тебе, что девчонка родилась не от тебя!

После этих слов Варфоломей Лелонг мгновенно обращался в Жана Быка. Он вставал на ноги, рыча, как дикий зверь, бросался на эту женщину с тонкими руками и в неистовстве заносил над нею кулаки.

Но она стояла перед ним, не шевелясь.

– Славно, славно! – говорила она. – Ну, что ж, бейте, бейте женщину!

Тогда Жан Бык запускал руки в свои собственные волосы, с бешеным ревом одним ударом ноги распахивал дверь, бросался с лестницы – и тогда горе всем богатырям севера и великанам юга, которые попадались ему на пути! Одна беспомощная слабость могла остановить его в безумном порыве.

В один из таких вечеров и повстречался он с Жаном Робером и его друзьями в кабаке Бордье.

Как уже известно, приключение это окончилось бы для него апоплексией, если бы Сальватор не догадался вовремя пустить ему кровь, а потом отправить в больницу Кошен.

Восемь дней тому назад он вышел из больницы, случайно встретился с Крючконогим и Жибелоттом, посоветовал им обратиться за разрешением их спора к Сальватору и пригласил их в трактир «Золотые раковины».

В тот момент, когда Варфоломей вошел в трактир, один из его гостей был уже в состоянии невменяемости. Крючконогий храпел, мертвецки пьяный.

Фактически налицо был один Жибелотт.

Варфоломей приказал накрыть три прибора, подошел к храпевшему, как труба, Крючконогому, протянул над ним руку и торжественно произнес знаменитые слова:

– Слава тебе, несчастная храбрость!

Между тем гарсон накрыл на стол и подал устрицы, а мадемуазель Фифин, которой трудно было угодить, не переставала ворчать.

– Ого, как вы требовательны, прелестное дитя! – заметил Жибелотт.

– Ах, да уж не говори! – вскричал Варфоломей, закидывая руки за голову и сжимая зубы. – Это все потому, что она пришла сюда со мною! Вот если бы она была теперь со своим мерзавцем Фафиу, то дохлая кошка показалась бы ей лучше, чем фазан с трюфелями в Роше де Канкал, если бы угощал им ее я.

– Ну, вот еще глупости какие! – проговорила своим певучим голоском мадемуазель Фифин. – Еще и восьми дней не прошло с тех пор, как я обедала на бульваре Тампль.

– Верно!.. А с тех пор, как я вышел из больницы, твоей ноги там не было!.. Ну, а добрые-то люди говорили мне, что без меня дня не проходило, чтобы ты там не вертелась, и что в бараке сквера Коперника не было завсегдатая более постоянного, чем ты.

– Что ж? И может быть! – ответила мадемуазель Фифин с той беззаботностью, которая всегда приводила Жана Быка в бешенство.

– О если бы я только мог прекратить это! – прорычал плотник, уродуя в руке железную вилку, точно то была какая-нибудь зубочистка.

Он всем корпусом повернулся к Жибелотту и продолжал:

– А главное, что меня бесит, так это то, что она всегда влюбляется в каких-то чудаков, которых и мужчинами-то назвать нельзя! Это какие-то недоноски, до которых мне просто дотронуться стыдно! Ну, так и видишь, – стоит его тронуть, – так и раздавишь! Честное слово! Эх, Жибелотт, кабы ты только посмотрел на этого Фафиу, ты, наверное, сказал бы то же самое, что и я: «Это что ж такое? Разве же это мужчина?»

– Что же такого?! Ведь вкусы бывают разные! – заметила мадемуазель Фифин.

– Значит, ты говоришь, что любишь его? – вскричал Жан Бык.

– Вовсе я этого не говорила! Я сказала только, что вкусы бывают разные.

Жан Бык зарычал, как дикий зверь, и разбил свой стакан о плиты зала.

– Что это за стакан такой? – вскричал он, обращаясь к гарсону. – Ты никак вообразил, что я привык пить из бабьих наперстков. Принеси мне кружку!

Гарсон давно уже привык к выходкам Жана Быка, так как он был одним из постоянных посетителей трактира. Он побежал к буфету, принес кружку, в которую входило, по крайней мере, полбутылки, и принялся подбирать осколки стакана.

Жан Бык налил свою кружку до краев и выпил ее залпом.

– Отлично! – заметила Фифин. – Вы славно начинаете! Минут через двадцать придется вас тащить домой, как мертвое тело, потом вы станете спать часов десять или двенадцать, а я в это время схожу прогуляюсь по бульвару Тампль.

– Ну, разве же после этого есть у нее хоть частичка сердца? – спросил Варфоломей, обращаясь к Жибелотту. – И ведь как говорит, так и сделает!

– Да, отчего же и не сделать? – заметила мадемуазель Фифин.

– Ну, что если бы у тебя была такая жена, Жибелотт? – спросил Варфоломей. – Что бы ты с ней сделал?

– Я? Да взял бы ее за задние лапки и – трах!

– Так можно поступать только с кошками! – проворчала мадемуазель Фифин. – Попробуйте только вы оба!

– Гарсон, вина! – крикнул Жан Бык.

В ту самую минуту, как между Варфоломеем Лелонгом и мадемуазель Фифин завязался этот горячий разговор, вдоль улицы Сен-Дени шел человек весьма странной наружности. Он был поразительно высок и худ, шея у него была не короче ручки гитары, нос курносый, как охотничий рожок, глаза мутные и навыкате, как у барана, волосы цвета горчицы. Все прохожие при первом взгляде на него разражались невольным хохотом, и этот хохот провожал его вдоль всей улицы Сен-Дени, несмотря на комичную серьезность его оригинальной фигуры.

Но что делало его еще смешнее, так это какая-то трехрогая шляпа на голове. Это было нечто вроде тех треуголок, которые последующее поколение видело только в числе исторических древностей или в силу традиции на голове Жанно.

Однако сам этот чудак держал себя, как гробовщик, который не считает себя обязанным быть грустным, потому что грустны другие. Так и он не считал себя обязанным принимать участие в общем хохоте, а шел в своей треуголке среди смеющейся толпы, как идет человек цивилизованный среди удивляющейся толпы дикарей.

Подойдя к двери «Золотых раковин», он остановился перед крючком, обыкновенно заменявшим отсутствующего комиссионера, в высшей степени комично снял шляпу одной рукой, а другой схватил себя за клок своих соломенных волос.

– Ну вот, так и есть! Его здесь нет! – пробормотал он.

Он влез на стоявшую рядом лестницу и огляделся. Сальватора не было видно нигде. Толпа, увидя, что он лезет на лестницу, тотчас же образовала круг, точно собиралась поглазеть на какое-нибудь гимнастическое представление. Он обратился к своим зрителям и спросил у них, где Сальватор, но никто не мог ответить.

Тогда ему очевидно пришло в голову, что красавец комиссионер вошел в трактир.

– Экая я телятина! – сказал он громко, хлопая себя ладонью по лбу, быстро спустился с лестницы и подошел к двери «Золотых раковин».

Когда он проходил мимо окна, длинная фигура его отбросила на стол тень, которая заставила Варфоломея Лелонга обернуться так порывисто, будто его укусил скорпион.

– А! Я не ошибся! – вскричал великан.

Глаза его мгновенно переметнулись от окна к двери и впились в нее, как прикованные.

– Пусть только сунется! Пусть только сунется! – повторял он шепотом. – Я ведь не искал его, а он сам лезет!

Почти в это же мгновение человек, который возбудил в нем такую бурю гнева, появился в дверном проеме и, как черепаха, стоя на улице, протянул шею в зал, видимо, отыскивая кого-то своими бессмысленными глазами. Жан Бык вообразил, что он ищет мадемуазель Фифин и побледнел, как мертвый.

– Фафиу! – прорычал он, едва переводя дух.

Он тяжело и медленно повернулся к Фифин и язвительно прибавил:

– Ах, вы потому и решились прийти сюда со мною, что назначили ему здесь свидание!

– Так что ж! Очень может быть! – ответила мадемуазель Фифин нараспев. Жан Бык слегка вскрикнул, одним прыжком очутился возле Фафиу, схватил его за ворот и принялся трясти из всех сил. Несчастный не успел даже отшатнуться.

Но сообразив всю опасность своего положения, он принялся кричать.

– Мосье Варфоломей! Мосье Варфоломей! Да, ей-богу же, я пришел не за ней! Я даже не знал, что она здесь.

– Так зачем же ты пришел сюда, тюфяк ты соломенный?

– Да вы меня давите! Даже сказать не даете!

– Ну, зачем ты сюда пришел?

– К господину Сальватору.

– Врешь!

– A-а! Да вы меня задушите!.. Помогите! Караул!

– Говори: зачем пришел!

– К господину Сальватору!.. Караул!

– Я тебя спрашиваю, к кому ты пришел?!

– Ко мне! – проговорил позади Фафиу мягкий, но твердый голос. – Выпустите этого человека, Жан Бык!

– Это, вероятно, мосье Сальватор? – спросил великан. – Так или нет?

– Разве вы не знаете, что я никогда не лгу? Говорю вам: выпустите этого человека!

– Ну, хорошо, что вы пришли вовремя, господин Сальватор, – проговорил Варфоломей Лелонг, выпуская свою жертву и вздыхая так шумно, что такого вздоха не устыдился бы даже самый почтенный из четвероногих быков, – а то господину Фафиу никогда не есть бы больше хлеба, а господину Галилею Копернику, зятю Зозо Северного, пришлось бы разыгрывать свои фарсы без своего соломенного чучела.

Он с презрением повернул к себе спиной убогого человека, которого считал своим соперником в сердце мадемуазель Фифин, и предоставил ему возможность спокойно выйти из зала следом за Сальватором.

III. Мосье Фафиу и мэтр Коперник

Сальватор вышел из трактира и расположился на своем обыкновенном месте у стены. Фафиу шел следом за ним, распуская свой галстук, чтобы вздохнуть свободнее.

– Эх, господин Сальватор, как я вам обязан, – говорил он, – ведь вот уже во второй раз вы спасаете мне жизнь! За это я, коли понадоблюсь, готов служить вам по гроб жизни.

– Смотри, Фафиу, поймаю на слове! – сказал Сальватор.

– Богом вам клянусь, что тогда на свете будет счастливый человек, и человеком этим буду я.

– А я ждал тебя, Фафиу.

– В самом деле?

– И даже настолько, что, думая, что ты не придешь, хотел написать тебе письмо.

– Это верно, господин Сальватор, – я опоздал, – да только, видите ли, я застал Мюзетту одну, а как только она одна, я всегда принимаюсь говорить ей, как я ее люблю.

– Так, значит, ты любишь всех женщин на свете, развратник!

– Совсем нет, мосье Сальватор, – я люблю только Мюзетту, и это так же верно, как то, что меня зовут Фафиу.

– А мадемуазель Фифин?

– Да я ее вовсе не люблю! Это она меня любит и бегает за мной повсюду, а я, – стоит мне ее завидеть на одной стороне улицы, – бросаюсь бежать на другую.

– Советую тебе делать это каждый раз, когда ты встретишь Жана Быка, потому что ведь не могу же я поспевать всегда вовремя, чтобы высвобождать тебя из его рук.

– Да, уж нечего сказать! Вот грубый человек! Ну, да я на него не сержусь!.. Знаете… когда человек ревнует…

– Значит, и тебе приходилось ревновать?

– Да-с! Как тигр царицы Таматавской.

– Так ты говоришь, что любишь Мюзетту?

– До смерти люблю! Да вы только посмотрите на меня: ведь эта любовь съедает весь мой жир.

– Но если ты ее так любишь, почему же ты на ней не женишься?

– Мать ее не позволяет.

– В таком случае тебе следует поступить как мужчине и твердо отказаться от этой женщины.

– Ну уж нет-с! Отказаться от нее? А впрочем… Я стану ждать.

– Это чего же?

– А того, чтобы ее маменьку съели!.. Ведь без этого не обойдется.

Сальватор едва заметно улыбнулся при этом наивном признании.

Но заключать на этом основании что-нибудь дурное о Фафиу было бы несправедливо. Он был хороший, честный человек и состоял постоянным участником представлений господина Галилея Коперника.

Приглашен в труппу он был за пятнадцать франков в месяц, да и те получал в четыре месяца раз. Но сверх своего ангажемента он исполнял Жанно, Джилля, Жорисса и вообще все роли, которые подходили к его оригинальной наружности.

Но амплуа его не ограничивалось даже и этим. Он был парикмахером и гримером всей труппы, которая состояла из восьми человек, считая и директора. Господин Галилей Коперник играл Кассандра; мадемуазель Мюзетта – Изабеллу; а он сам, Фафиу, играл Джилля, враждующего с красавцем Леандром, что составляло для него источник невыразимых терзаний, так как он был сам влюблен в Изабеллу и в то же время вынужден беспрестанно слышать, как любимая им девушка говорила другому разные нежности, которые казались ему оскорбительными.

Справедливость требует сказать, что когда они оставались одни, то вполне вознаграждали себя за подобное сценическое лишение: Фафиу расточался в нежностях, а красавец Леандр выслушивал от Изабеллы вблизи все то, что ему приходилось слышать на сцене только издалека.

Бедный Фафиу в высшей степени нуждался в этой любви, которая составляла для него и величайшую радость, и величайшее горе его жизни. Он был совершенно одинок в мире. У него не было ни отца, ни матери, ни дяди, ни тетки, ни молочного брата. С самой ранней юности он не знал ни родственной, ни случайной семьи. Мэтр Галилей Коперник, проезжая однажды мимо горы Святой Женевьевы, увидел, как он кувыркался на улице, пришел в восторг от этого природного таланта и решился развить его. Он взял ребенка к себе и ради приманки накормил его таким ужином, какого тот даже во сне не видал. Фафиу составил себе на этом основании, может быть, даже несколько приукрашенное представление о жизни акробатов и покорно позволил выгибать и вывихивать себе кости, готовясь к роли клоуна.

Сначала они показывали фокусы на улицах Парижа, а потом пробрались в провинцию, а оттуда – и за границу. Таким образом, посетили они все главнейшие столицы Европы, занимаясь по дороге, кстати, и зубодерством, и глотали сабли, и ели пылающую паклю.

Но аппетит разыгрывается во время еды, даже когда ешь пылающую паклю, – и они задумали, вместо того, чтобы шататься по свету, вернуться в Париж и основать свой собственный театр и, вследствие этого решения, в 1825 году получили от полиции разрешение построить на бульваре Тампль деревянный балаган.

С этого времени они ежедневно давали представления, состоявшие из всевозможных фарсов итальянских и ярмарочных балаганов, меняя программу только два раза в год: во время поста для людей набожных давались мистерии, а во время каникул для детей – феерии.

Но все, о чем мы до сих пор говорили, было лишь пустяками, которыми заманивали публику внутрь балагана. И действительно, с ее стороны было бы постыдной неблагодарностью не наслаждаться даровыми представлениями и не зайти посмотреть чудеса, которые дядя Галилей Коперник приготовил для своих зрителей внутри балагана. Мне лично пришлось несколько раз бывать там, и справедливость обязывает меня сказать, что зрелище, которое там открывалось, без сомнения, стоило двух су.

То был целый мир чудес: великаны и карлики, альбиносы и женщины с бородами, эскимосы и баядерки, людоеды и инвалиды с деревянными головами, обезьяны и летучие мыши, ослы и лошади, слоны без хоботов и верблюды без горбов, череп колоссальной черепахи и скелет китайского мандарина, шпага, которой Фердинанд Кортес завоевал Перу, труба, через которую Христофор Колумб впервые увидал Америку, пуговица от знаменитых штанов короля Дагобера, табакерка Фридриха Великого и трость Вольтера, наконец, живая жаба, найденная знаменитым естествоиспытателем Кювье. Одним словом, то была истинная сокровищница редкостей из всего царства природы и всех чудес мира.

Для целой комиссии ученых потребовался бы целый месяц труда на то, чтобы составить один только перечень всех удивительных вещей, которыми был сверху донизу набит балаган дяди Галилея Коперника.

Вследствие всего этого царица Таматавы, показывавшая в соседнем балагане льва и тигра, несмотря на величие своей бумажной короны и поясов из раковин, не нашла возможным отказать дяде Галилею Копернику, когда он попросил мадемуазель Мюзетту перейти в его труппу.

За тридцать франков в месяц царственная наследница владений на островах ветра должна была представлять снаружи балагана Изабеллу, а внутри его – стыдливую Суссанну между двумя грешными старцами.

Для того, чтобы придать этому ангажементу еще больше веса, мосье Флажоле подписался на контракте сразу же под подписью самой царицы Таматавы, скромно именуя себя опекуном.

С помощью восьми актеров, в числе которых был и он сам, дядя Галилей Коперник ухитрялся выводить перед публикой, по крайней мере, сто или полтораста различных личностей: слепцов, которые прозрели всего за десять минут до представления; немых, которым только что каким-то чудом возвратили дар слова; сержанта императорской гвардии, которого нашли замерзающим на огромной льдине на Березине и которого привез оттуда его собственный брат; плешивого человека, у которого с помощью помады, изобретенной самим владельцем балагана, росли на глазах у публики рыжие волосы на плеши; матроса, который был прострелен навылет в Трафальгарском сражении и которого следовало спешить увидеть, так как доктора объявили, что ему остается всего только три года, два месяца и восемь дней жизни; человека, который был чудесным образом спасен во время кораблекрушения «Медузы» акулой, для которой он и приехал выхлопотать у правительства пожизненный пенсион за спасение погибающих; наконец, всех знаменитых мужчин, знаменитых женщин и знаменитых детей, знаменитых лошадей, знаменитых ослов. Все это помещалось в шестидесяти квадратных футах, а посреди расхаживал сам дядя Галилей Коперник, артист, гадальщик, канатный плясун, фокусник, комедиант, зубодер и проч., и проч. Он был вездесущ, принимал участие во всем, и сам показывал свои чудеса, приправляя их комментариями, приспособленными к пониманию всех посетителей, были ли то дворяне, солдаты, ремесленники, моряки или нищие.

Сам дядя Галилей Коперник, знавший все искусства и ремесла, говоривший на всех языках и наречиях, будь то литературное, духовное, юридическое или даже воровское, признававший всех людей всех классов, званий и профессий за братьев и товарищей, а турок, немцев, англичан, испанцев, русских за соотечественников, и своей собственной особою представлял среди своих редкостей немалую редкость. Одним словом, это был беззаботнейший проходимец, в котором была масса задатков, способных при хорошем направлении сделать из него гения, но так как они были представлены случаю, то из него и вышел только акробат.

Само собой разумеется, что Фафиу воспользовался уроками такого великого учителя, но так как был беднее его талантливостью, то, дошедши до известной границы искусства, остановился и никак не мог переступить через нее. Коперник долго упорствовал в том, чтобы научить его чему-нибудь большему, и непременно хотел сделать его вторым собою и хоть помощником, но, наконец, и сам убедился в невозможности этого. Однако он был не такой человек, который стал бы кормить своего ближнего даром, не извлекая из него пользы, потому и в отношении Фафиу он решился воспользоваться его глупостью и наивностью и сделать из него какое-то чучело, шута горохового.

Множество артистов сходились от заставы Перона, из предместья Рул, из Одеона и вообще из самых отдаленных концов Парижа, чтобы послушать его тирады, которые трещали дюжинами, как петарды и хлопушки в дни народных праздников под ногами прохожих.

Когда Коперник и Фафиу (Кассандр и Джилль) были на сцене, между ними тотчас же завязывался перекрестный огонь таких острот, колкостей, шуточек, глупостей, игры словами, неожиданных вопросов и нелепых ответов, что они могли рассмешить даже англичанина в сильнейшем припадке сплина, а публика буквально надрывалась от хохота.

Но что всего страннее, так это то, что тут комик вовсе не подозревал своих достоинств, – он совершенно не знал сам себя. Он не понимал своего таланта, как многие умные люди не подозревают, что они умны. Как только он всходил на подмостки, он переставал быть Фафиу и превращался в Джилля, и говорил с Кассандрой именно так, как говорил бы настоящий лакей со своим господином, не подыскивая ни интонации, ни выражений, – покорно, естественно, нагло, – смотря по обстоятельствам, и в этом-то и состояла его сила.

IV. Услуга за услугу

Ум Фафиу был действительно до того наивен, что часто доходил до крайних пределов глупости, но сердце у него было превосходное. Товарищи часто издевались над ним, часто срывали на нем сердце, но в душе все искренне любили его. Сам же он был чрезвычайно склонен к серьезным привязанностям и в особенности способен к глубокому чувству благодарности.

В течение предшествовавшей чрезвычайно холодной зимы бедные акробаты провели около месяца без всякого дела, едва зарабатывая су по десять в день. Сальватор узнал об этом и выручил их средствами, только ему одному известными. Самым наивным, добрым, благодарным из всей труппы оказался тут Фафиу. Каждый день после визита к Мюзетте, которая жила на площади Сент-Антре де з’Арк, он отправлялся к Сальватору и спрашивал его, не может ли оказать ему какой-нибудь услуги?

Дело шло таким образом целых три месяца. Между двенадцатью и часом дня, если только Сальватор был на своем месте, к нему приходил Фафиу. Этим-то обстоятельством и объясняется то впечатление, которое он произвел своим появлением на улице Сен-Дени, и то, что он не обратил на это ни малейшего внимания. Фафиу каждый день непременно приходил спросить своего благодетеля, что он может для него сделать, а тот неизменно ласково отказывался от его услуг. Наконец, у обоих это обратилось в привычку.

Найдутся, может быть, люди, которые возразят, что улица Фер приходится по пути от бульвара Тампль к площади Сент-Андрэ з’Арк, но я, как человек, хорошо знающий характер Фафиу, во имя справедливости возражу им: если бы Сальватору вздумалось переселиться даже к заставе Трона, то честный и благодарный Фафиу нашел бы время являться к нему ежедневно и туда.

При этом, однако, невольно рождается вопрос: каким образом человек с таким сердцем мог горячо желать, чтобы лев растерзал царицу Таматавы только затем, чтобы он мог жениться на мадемуазель Мюзетте. Ответом на это может быть только та истина, что любовь – одна из страстей, которые доводят человека до безумия, слепоты и зверства. Страстно влюбленный Фафиу именно ослеп и осатанел по отношению к женщине, которая держала в руках его судьбу и не позволяла ему сделаться счастливым иначе, как с тем условием, чтобы он зарабатывал никак не меньше тридцати франков в месяц.

Между тем Фафиу уже в течение пяти лет зарабатывал всего по пятнадцать франков в месяц, да и те получал так неисправно, что весь его заработок равнялся не больше чем пяти франкам ежемесячно.

Таким образом, свадьба Фафиу была отложена, употребляя ученое выражение дяди Галилея Коперника, «до греческих календ», а Фафиу приходил в отчаяние, бесился и, наконец, доходил до зверского желания, чтобы царицу Таматавы сожрали львы и тигры.

Этими несколькими чертами вполне выясняется и характеризуется отношение к Сальватору и делается понятной фраза, которую он всегда повторял ему:

– Господин Сальватор, клянусь вам честью Фафиу: если я могу вам на что-нибудь пригодиться, располагайте мною как своей собственностью.

Зато когда Сальватор, в течение трех месяцев постоянно отказывавшийся от его услуг, сказал ему: «Хорошо, может быть, я и поймаю тебя на слове», – Фафиу пришел в истинный восторг и радостно воскликнул:

– Тогда вы сделаете счастливым человека, мосье Сальватор, и счастливцем этим буду я.

– Я и так рассчитывал на твою добрую волю, Фафиу, – ответил Сальватор, улыбаясь, – особенно после нашего разговора насчет мадемуазель Мюзетты. И, по правде сказать, даже распорядился тобой заранее.

– Ах, так говорите, говорите скорее, господин Сальватор! – заторопил Фафиу, глубоко тронутый его доверием. – Ведь вы знаете, что я готов служить вам телом и душою.

– Знаю, Фафиу. Ну, так слушай же.

Одной из особенностей Фафиу была способность придавать своему носу и ушам, по крайней мере, сорок восемь различных форм и положений. Он тряхнул головой, непомерно расставил уши и проговорил:

– Я слушаю, господин Сальватор.

– В котором часу начнется у вас представление?

– Да ведь их бывает два.

– Ну, так в какие часы бывают они оба?

– Первое – в четыре часа дня, а второе – в восемь вечера.

– Гм! В четыре часа слишком рано, а в восемь слишком поздно.

– Экая досада! А переменить этого уж никак нельзя! У нас такое правило.

– Послушай, Фафиу, необходимо, чтобы сегодня первое представление началось никак не раньше шести. Видишь ли, несколько человек из моих друзей хотят видеть твой триумф, но они заняты до пяти, а потому и попросили меня передать тебе, чтобы ты оттянул представление до шести.

– Трудно это, черт возьми, господин Сальватор!

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это невозможно?

– Этого я вам никогда не скажу, мосье Сальватор! Раз вы сказали, что представление должно быть в шесть, значит, оно так и будет.

– Ты придумал, как это устроить?

– Нет еще, но все-таки придумаю.

– Значит, я могу быть спокоен?

– Можете быть спокойны. Хотя бы меня на куски разрезали, я раньше шести часов на сцену не выйду.

– Спасибо, Фафиу. Но это еще только половина услуги, о которой я хочу тебя просить.

– Тем лучше! Потому что в этом и трудности никакой нет.

– Значит, ты согласен все для меня сделать?

– Все на свете, мосье Сальватор!.. Если бы вы даже захотели, чтобы я сожрал свою тещу, как жру горящую паклю, я пошел бы и проглотил ее.

– Ну, нет. Это значило бы обмануть бенгальского тигра и нубийского льва, которым ты ее предоставил, а слово свое следует держать всегда.

– Так в чем же дело, мосье Сальватор?

– А вот в чем: сегодня вечером ты должен отдать твоему хозяину то, что он дает тебе каждый день.

– Это господину Копернику-то?

– Да.

– То, что он дает мне каждый день?

– Да.

– Да он никогда и ничего не дает мне.

– Ошибаешься! Он после каждого представления дает тебе пинка и всегда в одно и то же место.

– Это ногой-то под зад?.. Это точно, мосье Сальватор.

– Ну, так вот, видишь ли, когда он даст тебе сегодня пинка, ты должен выждать, пока он повернется, и ответить ему тем же.

– Хе?! – вскричал Фафиу, думая, что он не совсем понял Сальватора.

– Да, да, отплати ему тем же! – подтвердил Сальватор.

– Господину Копернику?

– Ему самому.

– Вот это уж совсем невозможно, господин Сальватор! – вскричал Фафиу, бледнея.

– Почему же невозможно?

– Да потому, что он мой директор, да и на сцене всегда играет Кассандра, моего барина. А кроме того, и по контракту этого нельзя.

– Это что значит?

– В контракте у нас так и прописано, что я должен быть брадобреем для всей труппы, представлять шутов, дураков, чучел и получать пинки «коленкой под зад беспрекословно, никогда их не возвращая».

– Гм! Никогда не возвращая, – повторил Сальватор.

– Точно так! Да я вам контракт покажу. Он у меня здесь.

Фафиу вытащил из кармана грязную, засаленную бумагу и подал ее Сальватору Тот взял и осторожно развернул ее.

– Верно, – проговорил он. – «… никогда их не возвращая».

– Да, да, так там и прописано! Так вот-с, господин Сальватор, лучше прикажите мне умереть, только не нарушать мой контракт.

– Однако постой, – сказал Сальватор, – в контракте сказано, что Коперник должен уплачивать тебе по пятнадцати франков в месяц, а он, если не ошибаюсь, тебе их не платил?

– Это верно-с…

– А пинки тебе все-таки дает?

– Да-с. Который день по четыре, два – после первого представления, два – после второго.

– Ну, так вот, видишь ли: если он нарушает контракт, тогда и ты можешь сделать то же самое.

Фафиу с удивлением вытаращил глаза.

– Я об этом и не думал-с! – проговорил он.

Несколько минут он постоял в раздумье, потом покачал головой и сказал:

– Нет, а все-таки лучше прикажите мне умереть, чем нарушить контракт и дать господину Копернику пинка! Это просто невозможно!

– Да почему же, если он тебе не платит?

– А разве вы думаете, что после этого я имею право?..

– Думаю.

– А все-таки нет!.. Он нарушает контракт все-таки меньше, чем я, когда нарушу! Невозможно, господин Сальватор! Лучше уж мне умереть!

– Ну, постой, Фафиу. Давай рассуждать толком.

– Извольте, господин Сальватор.

– Ведь все сцены, которые у вас разыгрываются, вы импровизируете, причем ты, по-моему, проявляешь талант поразительный.

На щеках шута вспыхнул румянец скромного самодовольства.

– Вы очень добры, мосье Сальватор! – сказал он. – А что про импровизацию, так это верно.

– Ну, так что же может тебе помешать сымпровизировать пинок точно так же, как ты импровизируешь остроты?

– Но где это видано, господин Сальватор, чтобы Джилль угощал Кассандра пинками?

– Так что ж? Это выйдет еще неожиданнее, а потому еще больше понравится публике.

– О, черт возьми! Это-то верно! – вскричал Фафиу, в котором затронули артистическую жилку. Ему уже слышались взрывы хохота и аплодисментов.

– Ну, так за чем же дело стало? Я даже не понимаю, как ты не можешь решиться на такой пустяк, когда тебя ожидает из-за него целый триумф!

– А если дядя Коперник обидится?

– Ну, уж об этом ты не беспокойся!

– Если он меня выгонит за то, что я нарушил один из основных пунктов нашего контракта?

– Тогда я сам ангажирую тебя.

– Вы?..

– Да, я.

– Значит, вы хотите сделаться директором театра?

– Может быть.

– И вы ангажировали бы меня?

– Да… Я предлагаю тебе тридцать франков в месяц жалованья и, если хочешь, выдам тебе его за год вперед.

– Так ведь, если у меня будет тридцать франков в месяц, – вскричал Фафиу, совершенно остолбенев от радости, – тогда… тогда…

– Что тогда?

– Ах, господи! Ах, господи!..

– Ну, что же?

– Тогда я могу жениться на мадемуазель Мюзетте.

– Разумеется. Только ты теперь успокойся… Коперник тебя не выгонит, потому что ты самый лучший актер во всей труппе. Да этого еще мало: если ты на другой день потребуешь, чтобы он удвоил твое жалованье, то он и на это согласится. Ты смотри, так и сделай.

– А если он не согласится?

– Тогда я сам дам тебе тридцать франков в месяц или, что то же, триста шестьдесят франков в год.

– Да ведь это целое богатство! Нет, даже больше! Это счастье!

– Так что же? И ты намерен отказаться от своего счастья, Фафиу?

– Понятно, что нет, мосье Сальватор! Теперь это дело решенное! По правде сказать, я и сам даже очень рад маленько посчитаться с Коперником. Сегодня же вечером он получит от меня два добрых пинка!

– Нет, нет, не два! Не увлекайся, Фафиу. Всего только один пинок.

– Ну, хорошо, – один, да зато такой, что трех стоить будет!

И Фафиу сделал движение, как человек, дающий страшный пинок.

– Это твое дело, но все-таки не больше одного!

– Хорошо, хорошо, один, один… Вам только один и нужен?

– Да, мне нужен только один.

– Да зачем это вам, черт возьми?!

– Это моя тайна.

– Хорошо. Значит, Коперник получит один пинок.

– Прекрасно!

– Ах, я так и вижу лицо, которое сделает мой патрон! А скажите, пожалуйста, можно мне будет сейчас же после пинка соскочить с подмосток.

– Что ж? Я думаю, что в этом дурного ничего не будет.

– То-то и есть. А я дядю Коперника знаю! В первую минуту он будет готов убить меня.

– Да, но зато тридцать франков в месяц и Мюзетта.

– Правда ваша! За это стоит чем-нибудь рискнуть.

– Ну, так теперь ступай, сообрази свою роль и приладь так, чтобы тебе пришлось дать Копернику пинок между половиной седьмого и семью часами.

– Хорошо, мосье Сальватор. В тридцать пять минут седьмого Коперник получит от меня угощение ниже спины.

– Отлично! Спасибо, Фафиу.

– До свидания, мосье Сальватор!

– До свидания, Фафиу.

Шут почтительно поклонился и ушел, напевая какую-то песенку, бывшую в ходу в ярмарочных театрах. На душе у него было так легко и весело, будто королевский бенгальский тигр и нумидийский лев уже растерзали царицу Таматавы.

А Сальватор, оставшись на своем обычном месте, смотрел ему вслед с совсем иным выражением, чем на Жибелотта и его флегматичного должника.

V. Галилей Коперник

Подмостки Галилея Коперника были построены на пространстве, которое простиралось тогда да простирается еще и ныне между театром мадам Саки, превратившимся в театр Фюнамброль, до императорского цирка, называвшегося тогда Олимпийским цирком, или цирком Франкони.

Подмостки эти были вышиной в футов пять, а задний план их составлял громадный занавес, на котором были изображены женщина-великанша, белые негры, гиганты, карлики, моржи, сирены, петушиный бой, скорпионы, скелет, играющий на скрипке, Латюд, убегающий из Бастилии, Ревальяк, убивающий Генриха IV на улице Фероньер, наконец, маршал Сакс, одерживающий победу под Фонтенуа. Кроме того, множество картин с изображением настоящего и прошедшего было развешано вдоль всех подмостков, и они качались от ветра, как пестрые флаги, так что все заведение дяди Галилея Коперника было похоже на китайскую джонку, плывущую по волнам.

Поверхность подмостков представляла собой площадь футов семь в ширину и футов двадцать в длину и была великолепно освещена четырнадцатью лампионами, установленными вдоль рампы.

Лампионы зажгли ровно в пять часов, что несколько успокоило толпу, уже около часа нетерпеливо ожидавшую начала представления. Но несмотря ни на чад, который добросовестно испускали лампионы, ни на афишу, гласившую, что ровно в четыре часа начнется «большое представление, исполненное господами Фениксом Фафиу и Галилеем Коперником», ни на то, что прошло еще двадцать минут, а на сцене все еще никто не появлялся.

Вероятно, все, принимающие участие в театральной жизни, заметили, что требовательнее всех относятся к актерам зрители, которые заплатили за свои места дешевле других, а авторам известно, что после первых представлений самыми неистовыми и беспощадными критиками оказываются те господа, которые для получения права присутствовать в театре не потрудились даже поднести руку к карману жилета.

По-видимому, на этом же основании и толпа, ожидавшая уже целых полтора часа и потому-то бывшая в этот вечер вдвое многочисленнее обыкновенного, сочла себя вправе протестовать против такого непочтительного отношения к ней криками и ругательствами, бывшими в то время в ходу в лексиконе торговок и нередко даже молодых людей хороших фамилий.

Наконец в половине шестого господин Галилей Коперник по все возрастающим крикам и по увесистым ударам, раздававшимся в стенах его балагана, догадался, что нетерпение толпы грозит принять опасные размеры, и решился выйти к ней на подмостки.

Но его выход, вместо того, чтобы успокоить волнение, только удвоил его. Несмотря на величественный вид, с которым вышел Коперник, его встретили такими криками и свистом, что несчастный директор театра минут пять не мог произнести ни слова.

Увидев это, он повернулся к своей публике спиной, приложил руки к губам в виде трубы и крикнул что-то внутрь балагана. Вслед за тем из-за занавеса мелькнула белая ручка мадемуазель Мюзетты и что-то подала ему оттуда.

То был ключ от ворот. Коперник взял его и принялся свистеть в него так сильно, что перекрыл этим свист толпы, и озадаченная публика совершенно стихла, а директор все еще продолжал свистеть, точно среди очковых змей.

Так как человек склонен утомляться ото всего и даже от свиста, то наконец и Коперник устал, отнял ключ от губ, и вокруг воцарилось полнейшее молчание.

Он воспользовался этим благоприятным моментом, с гордым достоинством подошел к рампе и произнес:

– Господа и милорды, надеюсь, свистки и крики эти относятся не ко мне?

– Известно, к тебе! К тебе! К Фафиу!

– К тебе! К обоим! – кричала толпа. – Долой Коперника! Долой Фафиу!

– Господа и милорды, – продолжал Коперник, как только толпа стихла, – с вашей стороны было бы несправедливо возлагать всю ответственность за происшедшее промедление на меня одного, потому что я был в костюме Кассандра ровно в четыре часа и был совершенно готов к чести явиться перед вами.

– Так что же ты не являлся, если был готов? – кричали голоса. – Где же ты был? Что ты делал?

– Вы спрашиваете, где я был и что делал, господа и милорды?

– Да, да, где был? Отчего опоздал? Так поступать с публикой нельзя! Вот теперь извиняйся! Извиняйся!

– Почему произошло это замедление, господа и милорды? Вы желаете знать это?.. Признаюсь, я тоже нахожу, что обязан отдать вам этот знак уважения.

– Так говори же! Говори! Нечего маяться!

– Итак, если вы желаете знать причину нашего небывалого опоздания, то я должен сказать вам, что оно произошло вследствие ужасного, потрясающего, неслыханного несчастья, случившегося с вашим любимцем-артистом, а нашим сотрудником и другом, Фениксом Фафиу, который, как каждому известно, должен был исполнять роль лакея, роль важнейшую во всей комедии.

В толпе снова послышался шум, который на этот раз доказывал, что она относится вовсе не безучастно к несчастью, постигшему Фафиу.

Коперник показал знаком, что желает продолжать объяснение, и нетерпеливые слушатели поспешили снова смолкнуть.

Коперник выпрямился и продолжал:

– Но какое же несчастье постигло Феникса Фафиу? – спросите вы меня в один голос. – Господа и милорды, с ним случилось такое несчастье, которое может случиться с вами, со мной, с любой дамой, с любым господином, с нашими друзьями и врагами, потому что мы все – люди смертные, как конфиденциально говорил мне однажды князь Меттерних.

– Да, господа и милорды! – продолжал Коперник, пользуясь сочувственным настроением толпы, чтобы завладеть ею окончательно. – Да, ваш артист – любимец Фафиу чуть-чуть сейчас не умер.

При этом известии многие из зрителей и большинство из зрительниц принялись громко вздыхать.

Коперник поблагодарил их знаком руки и поклоном и продолжал:

– Я расскажу вам, господа и милорды, этот факт без всяких прикрас, во всей его потрясающей правде. С некоторых пор все мы стали с тревогой замечать, что Фафиу стал прятаться по углам, что Фафиу был грустен, что Фафиу похудел. Глаза его заметно тускнели, щеки впадали, подбородок загибался к носу, который, как у несчастного отца Обри, с которым мы были приятелями на берегах Миссисипи, видимо, склонялся к могиле. Что было с Фафиу? Какое горе тайно подтачивало этого замечательного артиста? Уж не пострадала ли его грудь от росту? Нет, божественный Фафиу расти давно уже перестал. Или уж не нищета ли заела его артистическую душу? Не ходил ли он по улицам с непокрытой головой за неимением шляпы, не шлепал ли босиком за отсутствием сапог, не зяб ли в одной рубашке, не имея одежды? Нет! Вы сами видели на нем новую треуголку, новые башмаки и новый казакин, потому что все это я приказал ему взять из своего старого платья. Или уж не оплакивал ли наш Фафиу утрату кого-нибудь из любимых родственников? А может быть, хоронил он в чуткой душе своей отца и мать? Не умер ли у него дядя, не оставив ему наследства, или не скончался ли у него племянник, не оставив ему для расплаты свои деньги? Нет, господа и милорды! У Фафиу нет ни отца, ни матери, у него никогда не было ни дяди, ни племянника, – у Фафиу никогда не было семьи! «Но что же случилось с ним?» – спросите вы меня, господа и милорды. Да, что было, что было с ним?

– Ну, да! Ну, да! Что с ним было, говори!

– С ним было то, что может быть со всеми нами, как с великими, так и с нами малыми, как с бедными, так и с богатыми: у Фафиу было горе сердечное! Фафиу был влюблен!.. Скажу, как некоторые военные говорят: «Это невероятно! У Фафиу нос похож на трубу, а с носом, который похож на трубу, влюбляться невозможно!» На это я отвечу всем военным людям Франции, начиная от капрала и кончая маршалом, что они кажутся мне людьми очень гордыми, которые слишком свысока относятся к Фафиу: скажите мне во имя справедливости, почему человек с таким носом обречен на лишение всех прелестей жизни? По какому закону, человеческому или божескому, человек, обладающий носом вроде трубы, должен быть лишен всех наслаждений страсти? Я согласен, что по части носа Фафиу создан не совсем хорошо, но зато, за исключением носа, у него есть все остальное, как и у всех остальных людей. И вот только за его курносый длинный нос вы говорите ему: «Пошел прочь!» Фи, господа! Быть не может, чтобы вы говорили это серьезно! Нет, Фафиу не лишен дара любви! А это обстоятельство доказывается уже тем, что я только что имел честь доложить вам, господа и милорды: Фафиу влюблен! – влюблен до исступления! Вот в этом-то, господа и милорды, и была тайна худобы и грусти Фафиу! Но что же придумал, что предпринял он в этом наплыве страсти? Я говорю об этом, дрожа всем телом. Он решался покончить с собою то посредством воды, то посредством пороха или яда. Итак, недостатка в средствах привести в исполнение свое страшное решение у Фафиу не было, – напротив, единственное, что могло затруднить его, так это выбор. Но ведь средство средству – рознь, как дружески говорил мне однажды граф Нессельроде.

Итак, повторяю: прежде всего была у него под рукою река. Ведь каждая река течет для всех и каждого, и Фафиу был в полном праве броситься в нее с высоты моста Нотр-Дам. Но, обдумывая этот способ, он вспомнил, что умеет плавать и что, следовательно, бросившись в речку, он утонуть не утонет, а насморк схватит непременно. Таким образом, способ смерти, открытый для всех и каждого, для него оказывается невозможным. Было у него огнестрельное оружие, – он мог прострелить себе череп, – но Фафиу вспомнил, что он так боится всяких взрывов, что в тот момент, когда раздастся выстрел, он непременно убежит со всех ног, так что пуля только пронесется в воздухе, упадет на пол, а его не убьет. После этого ему вспомнился огонь: он мог бы, как Сарданапал, лечь на костер, велеть принести себе туда завтрак, обед и ужин и приказать сжечь себя в то время, когда он кушает. Но при обдумывании этого Фафиу вспомнил, что зовут его Фениксом Фафиу, а он читал у Плиния и Геродота, что фениксы возрождались из пепла, и нашел, что не стоит мучительно умирать в воскресенье, чтобы воскреснуть в понедельник или во вторник. После этого ему оставалась еще веревка, т. е. попросту сказать, он мог повеситься, но когда он остановился на этом выборе, ему вдруг пришло в голову: скольких он осчастливит, оставив им такой драгоценный талисман, как веревка удавленника, и по лицу его скользнула мизантропическая улыбка, и он отказался от этого человеколюбивого рода смерти. Пришлось перейти к грозному, таинственному и неотразимому яду, потому что, господа и милорды, будь то яд Митридата, Ганнибала, Локусты, Борджиа, Медичи или маркизы Бренвилье, яд все-таки всегда остается ядом, как однажды дружески уверял меня князь Талейран. Итак, Фафиу решился прибегнуть к яду, и когда я увидел, как он пришел, бледный, изможденный и страждущий, то с первого взгляда догадался о его самоубийстве и задрожал всем телом. Приведя свои нервы в некоторый порядок, я с участием спросил его:

– Что это с тобой сделалось, чудак, что ты так долго заставляешь ждать и меня, и публику?

– Мосье Коперник, я прекратил дни свои! – сказал Фафиу.

Эта откровенность тронула мое сердце, но в то же время, признаюсь, я был поражен еще одним обстоятельством. В самом деле, ведь странно услышать от самого человека, что он уже умер! Но так как мне приходилось видеть вещи во сто раз удивительнее этого, я продолжал его допрашивать.

– Но каким образом прекратил ты дни свои? – спросил я голосом чрезвычайно взволнованным и для моего возраста, и для моего положения.

– Я отравился, – ответил Фафиу.

– Чем?

– Ядом.

Признаюсь, этот ответ показался мне верхом драматизма, гораздо выше знаменитого «Quil mourut» древнего Горация и «Moi» Медеи.

– А где же ты взял яд? – спросил я со спокойствием человека, который знает сто тридцать два сорта противоядий.

– В шкафу, в вашей спальне, – глухим голосом ответил Фафиу.

При этих словах меня снова охватил ужас, а борода моя, которую я только что перед тем причесал, ощетинилась. Я побледнел с головы до ног и опустился на свой центр тяжести.

– Несчастный! – вскричал я. – Да ведь я же запретил тебе даже отпирать этот шкаф.

– Это верно, господин Коперник, – сказал Фафиу замогильным голосом, – но я видел, как вы поставили туда две баночки.

– Но ведь я же говорил тебе, негодяй, что там лежат мышьяковые пастилки, которые я приготовил для шаха персидского, при котором состою главным медиком, против мышей, которые разрушают весь дворец!

– Я это знал! – вскричал Фафиу с дикой энергией.

– И ты все-таки съел одну баночку?

– Нет, я съел две баночки.

– Как, даже и баночки?

– Нет, только то, что в них было.

– Все?

– Решительно все!

Я целых три раза повторил это слово, так как мне казалось, что оно лучше всего характеризует положение, в котором находился Фафиу. Вот это-то обстоятельство, слезы, которые вызвало отравление Фафиу из глаз его товарищей, наконец, еще множество подробностей, о которых не стоит упоминать сейчас, господа и милорды, к величайшему моему сожалению, и принудили нас несколько запоздать с представлением.

Если вы не безжалостны, если в сердцах ваших шевельнулось некоторое волнение во время моего потрясающего рассказа, то вы, вероятно, охотно простите нам наше промедление и позволите нам снова спокойно приступить к нашему представлению и сегодня же вечером исполнить перед вами, как и объявлено в афише:

ДВА КРАЙНЕ СМЕШНЫХ ПИСЬМА.

КОМЕДИЮ-ШУТКУ В ОДНОМ АКТЕ,

причем Феникс Фафиу станет изображать Джилля, а ваш покорный слуга – Кассандра.

– Но, – скажете вы мне, – толпа ведь всегда склонна к таким неожиданным вопросам! – каким образом Фафиу, с одной стороны, отравлен, а, с другой, будет исполнять роль Джилля? Ответ на этот вопрос чрезвычайно прост, господа и милорды! При многих дворах Европы мне приходилось отвечать на вопросы гораздо сложнее того, с которым вы сделали мне честь ко мне обратиться. И действительно, вы сейчас увидите, что мне достаточно всего несколько слов, чтобы разрешить эту задачу. Некоторые из вас, вероятно, слышали о поразительной прожорливости Фафиу. Нет человека, который не встречал бы его в переулках, пожирающим яблоки, груши, каштаны. Не подлежит сомнению, что непомерное поглощение всякой непитательной пищи должно иметь огромное влияние на кишечный канал нашего друга. Но входить в подробное исследование этого влияния я не желаю и не могу, за этим мне пришлось бы обратиться к людям, сведущим более меня. Прискорбна для меня только та сторона его, которая отзывалась на моем буфете и которую я способен измерить и без содействия всяких сведущих людей.

Долго и с ужасом смотрел я на разорительные аппетиты моего друга и сотрудника, наконец нашел, что пора положить им предел, и стал думать, каким способом это сделать? Вы сами понимаете, господа и милорды, что человек, который распивал белое вино со всеми знаменитыми дипломатами континента, не мог не позаимствовать от них некоторой доли их находчивости и гения. Одна иностранка, которой я имел счастье спасти жизнь от одной болезни, когда от нее отказались все доктора, прислала мне в конце прошедшей осени две банки варенья из груш. Однажды в минуту откровенности я признался ей, что это варенье составляет мою слабость. Когда я получил эту посылку, то вспомнил, что обжорливый друг мой Фафиу, приходящий в неистовый восторг от всего съестного, в восторге от этого варенья еще больше, чем я. На этом-то я и решил основать свою ловушку. Я сказал Фафиу под величайшим секретом, что в этих банках лежит мышьяковое желе, которое я приготовил для крыс шаха персидского. Тогда у Фафиу еще не было ужасного намерения отравиться, но он задрожал при виде банок от одной жадности. Однако через некоторое время он впал в любовное отчаяние и вспомнил о моих банках без особенного ужаса, а когда окончательно решился на самоубийство, то стал думать о них с хладнокровием и даже с радостью.

Теперь вы поняли все, господа и милорды. Дойдя до последней степени отчаяния, Фафиу решился на самоубийство и съел две банки варенья по два фунта каждая. Первые признаки заболевания вполне походили на отравление, но благодаря в высшей степени целесообразным средствам, которые я употребил, я, кажется, могу вам поручиться, что жизнь нашего друга Фафиу теперь в полной безопасности, и через несколько секунд мы будем иметь честь начать наше представление. Музыка, начинайте!

Вслед за этим приказанием изнутри балагана раздались звуки тромбона, гобоя, кларнета и еще нескольких инструментов, которые напоминали собою шум в мастерской слесаря.

И вот под эти-то торжественные звуки директор Галилей Коперник низко, но величаво поклонился публике и исчез при громких аплодисментах толпы, которая под влиянием рассказа своего любимого Кассандра снова пришла в хорошее расположение духа. Недаром ведь сказано в Екклезиасте, что в мире есть три наиболее переменчивые существа: толпа, женщина и струя.

В то же время, как музыка с каким-то неистовым усердием возвестила, что столь долго ожидаемое представление должно наконец начаться, со стороны Бастилии на бульвар вышло несколько человек новых зрителей. Все они были одеты в тогдашние модные коричневые плащи и тотчас же смешались с толпой.

Человеку ненаблюдательному могло показаться, что между всеми ними нет ничего общего, но для того, кто взглянул бы на них повнимательнее, тотчас стало бы понятно, что они знают друг друга и связаны какой-то общей целью, потому что те из них, которые приходили вновь, делали какие-то таинственные знаки тем, которые пришли раньше. Но это продолжалось не более одного момента, а затем они быстро разошлись в разные стороны, затерялись среди зрителей и, казалось, пришли только затем, чтобы посмотреть на представление, так что никто не обратил на них ни малейшего внимания.

VI. Попытка взглянуть на фарс вблизи

Когда режущая уши увертюра наконец смолкла, на сцене появились Джилль и Кассандр, то есть Фафиу и Коперник.

Минут десять толпа не могла успокоиться от радостных криков и неистовых аплодисментов.

Оба артиста медленно подошли к рампе и почтительно и низко раскланялись. После этого Фафиу вернулся к заднему занавесу, а Коперник, открывавший сцену, остался у рампы и начал свой монолог. Этот фарс, дословно записанный одним из наших товарищей, представляет образец тогдашней народной литературы, и мы искренне рады возможности представить его нашим читателям во всей его первобытной наивной простоте.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Кассандр (задумчиво ходит взад и вперед по авансцене. Джилль стоит в глубине у заднего занавеса).

Кассандр. Черт бы меня взял, если я знаю, где сыскать лакея, в котором были бы и ум, и честность, и дурной желудок, т. е. три главные лакейские добродетели! Просто, чем дольше живешь, чем дольше существует мир, тем он становится хуже, и хорошие слуги становятся просто редкостью. И в какую только дьявольскую страну они запропастились! Верно, в такую, где нет господ! Доходит до того, что я часто хочу сам нанять себя в лакеи к себе. Вся беда только в том, что я до того скуп, что ни за что не дам себе жалованья, которого заслуживаю, а так как мое первое условие при найме лакея состоит в том, чтобы он кормился, как знает, то я непременно уморю себя голодом. Значит, об этом и думать нечего. (Оглядывается во все стороны) Это что там такое?.. Так и есть – лакей! Бежит, как шальной, задрав голову! Эй ты, любезный! Не слышит и все бежит дальше!.. Эй, любезный!.. Хоть бы на камень наткнулся да шлепнулся бы!.. Эге! Отлично! Так-таки и полетел! (Идет к Джиллю и помогает ему подняться) Куда это ты бежишь, мой милый?

Джилль. Да я уж не бегу, а лежу, сударь.

Кассандр (в сторону). А ведь верно! У этого парня, видно, ума палата, – я сказал глупость! (Громко) Извини, я ошибся во времени. За чем ты это гнался?

Джилль. За птицей.

Кассандр (в сторону). А! Так вот почему он бежал, задравши голову! (Громко.) А как же улетела у тебя птица?

Джилль. Я отпер клетку, а она и вылетела.

Кассандр. А зачем ты отпирал клетку?

Джилль. Потому что там воняло.

Кассандр. Значит, ты живешь в услужении?

Джилль. Нет, сударь! После такой беды я теперь, верно, уже без места! Так что если вам нужен хороший лакей…

Кассандр. Да прежде всего, черт возьми, мне нужно знать, откуда ты?

Джилль. Я из дома.

Кассандр. Я так и думал… Но чей же был этот дом?

Джилль. Одного епископа.

Кассандр. А кем ты был у твоего епископа?

Джилль. Дворецким.

Кассандр. Черт возьми! Это хорошо! Значит, ты и готовить умеешь. Что ты с меня возьмешь?

Джилль. За что?

Кассандр. За то, чтобы служить мне.

Джилль. О! Об этом не беспокойтесь, все, что смогу.

Кассандр. Я тебя спрашиваю, на какую ногу ты хочешь мне служить?

Джилль. Да я стану служить на моих обеих ногах.

Кассандр. Вот это хорошо! Мне кажется, что мы сойдемся.

Джилль. Ая так в этом уверен.

Кассандр (глядя на него). Эге-е!

Джилль (глядя на Кассандра). Эге-е!

Кассандр. А ты мне нравишься! И цвет волос у тебя хороший, и нос отличный! Теперь посмотрим, какой ты работник.

Джилль (поет):

Один швейцарец возвращался

С далекой стороны, где немцы жили…

Кассандр. Ты что это такое делаешь?

Джилль. Я пою. Вы спросили, могу ли я петь – я и запел.

Кассандр (в сторону). Этот парень нравится мне все больше и больше! (Громко) Я не то хотел сказать! Я хотел кое о чем расспросить тебя, чтобы узнать, не совсем ли ты глуп.

Джилль. О, коли только за этим дело стало, так говорите, сударь, расспрашивайте о чем вам угодно. Лучше вашего усердного слуги вам никто не ответит.

Кассандр. Оно, пожалуй, и верно! Говоришь ты очень много. Скажи-ка ты мне, например… Ах, да! Я и забыл спросить – как тебя зовут?

Джилль. Зовут меня, к вашим услугам, Джиллем.

Кассандр (в сторону). Смышленый парень! Ну, так вот объясни-ка мне, мой милый Джилль, как это так рыбы опускаются на дно реки и все-таки не тонут?

Джилль. Да кто ж вам сказал, сударь, будто они не тонут?

Кассандр. Это я и сам вижу. Ведь они опускаются на дно, а потом опять всплывают.

Джилль. Да это совсем не те, сударь! Те так на дне и остаются, а всплывают другие!

Кассандр (после продолжительного размышления). Черт возьми! А ведь, может быть, ты и правду говоришь.

Джилль. Угодно вам меня расспросить еще о чем-нибудь?

Кассандр. Разумеется… Скажи, пожалуйста, почему это луна заходит именно в то время, когда восходит солнце?

Джилль. Да это вовсе не луна заходит, когда восходит солнце, а солнце восходит, когда заходит луна.

Кассандр (с удивлением). Клянусь честью – мне это никогда в голову не приходило. Да ты, значит, астроном, Джилль?

Джилль. Точно так-с.

Кассандр. А у кого ты учился?

Джилль. У господина Галилея Коперника.

Кассандр. Человек он великий! Ну, так если ты учился у этого великого ученого, то, наверное, ответишь мне на такой вопрос: справедлива ли была природа, что дала мне только две руки, когда мне росту пять футов четыре дюйма?

Джилль. Да с ослами она поступила еще несправедливее – у тех четыре ноги и ни одной руки.

Кассандр (озадачен). Экая голова! На все ответ готов. (Подходит к рампе и говорит сам с собою) Я, в самом деле, напал, кажется, на парня смышленого. Он станет мне верным слугою, а если у него кое-что есть в запасе, то можно будет со временем за него и дочку отдать. (Громко) Ну, отвечай-ка мне, Джилль.

Джилль. Я до сих пор только это и делал, сударь.

Кассандр. Это правда… А что, Джилль, ты ведь еще мальчуган?

Джилль. Точно так, сударь!.. Разве только мать ошиблась, когда записывала меня в мэрии мальчиком, а не девочкой.

Кассандр (в сторону). Чудак! Не понимает! (Громко) Я не то хотел спросить! Ты еще холостой?

Джилль. Холост, как Жанна д'Арк, ваша милость.

Кассандр. Это что же такое значит?

Джилль (таинственно). А то, что и я мог бы прогнать англичан.

Кассандр. Что ж, при случае и это может тебе пригодиться. Однако не станем говорить о политике.

Джилль. Точно так, сударь! Давайте лучше говорить о философии, ботанике, анатомии, литературе, о науках, о пиротехнике (внезапно останавливается). Кстати, о пиротехнике! Что это там такое?

Кассандр (глядя по направлению его пальца). Это бутылка вина, которую я велел подать, чтобы освежиться.

Джилль. Уже не такие ли вы, как и я, сударь?

Кассандр. Может быть. А ты какой?

Джилль. Я ведь страдаю жаждой.

Кассандр. О, я тоже!

Джилль. Я с радостью раздавил бы бутылочку.

Кассандр (в сторону). Преловкая бестия! (Громко.) Ну, вот мы с тобой так и сделаем, Джилль, – давай пить, болтая, или, если хочешь, болтать, попивая. Ты, кажется, человек основательный!

Джилль. Никак нет-с, сударь! Вот-с последнего сбора виноград…

Кассандр (в сторону, прерывая его жестом). Чудак! Не понимает! (Громко.) Я хотел сказать, что у тебя изъянов, кажется, нет.

Джилль. Нет, только и есть у меня, что мозоли!

Кассандр. Я хочу сказать, что ты собой править умеешь.

Джилль. Править-то? Да я даже в извозчиках не был.

Кассандр (в сторону). Надо переменить разговор! Кажется, есть статьи, по которым он слова сказать не умеет. (Громко.) Ты много служил, Джилль?

Джилль. Точно так, сударь. Оттого я и поистерся.

Кассандр. Так кому же ты служил?

Джилль. Прежде всего – своей родине.

Кассандр. Как! Значит, ты и в солдатах был?

Джилль. Точно так, сударь. Я пробыл три месяца в рекрутах.

Кассандр. Уж не был ли ты и ранен?

Джилль. Точно так-с.

Кассандр. Это куда же?

Джилль. В сердце-с… Поведением моего генерала, сударь.

Кассандр. Что же такое случилось?

Джилль. Да извольте видеть, наш генерал заставил нас исходить долину вдоль и поперек.

Кассандр. Черт возьми! Может быть, у него насморк был.

Джилль. Ну-с, ходили мы, ходили и никого не встретили! А я-то сдуру и скажи, что наш генерал большую победу одержал.

Кассандр. Это какую же?

Джилль. Да стер с лица земли крестьянские посевы. Генерал-то это узнал да и засадил меня в тюрьму.

Кассандр. Он, вероятно, тебя не понял! Ну, и сколько же времени просидел ты в тюрьме?

Джилль. Целых три года, сударь.

Кассандр. В каком же месте возвышался ваш тюремный замок?

Джилль. Он не возвышался, сударь, а унижался.

Кассандр. А! Понимаю! Так что ты был…

Джилль. Точно так, сударь! Под землей.

Кассандр. Я хотел спросить, в какой местности это было?

Джилль. Да так… возле моря.

Кассандр. Возле какого же именно?

Джилль. Возле Средиземного-с.

Кассандр. А! Я тоже знаю один город на Средиземном море… Я тоже бывал…

Джилль. Я тоже, сударь!

Кассандр (припоминая). Как его называют?.. Ту… Ту… Ту…

Джилль (услужливо). Лон, лон, лон, сударь.

Кассандр. Да, да, да, – Тулон! Так, значит, ты был на галерах, бедняга!

Джилль. Да ведь мало ли что с человеком в жизни не бывает, сударь.

Кассандр. Ну, а еще где ты служил? То есть кому ты служил, кроме своей родины?

Джилль. Служил я еще игрушкой у одной своей землячки.

Кассандр. Ну, и что же? Она заставила тебя познакомиться с отчизной?

Джилль. Точно так-с, сударь. Вот тогда-то я понял, что женщины заставляют нас совершать большие безумства, чем мореплавания.

Кассандр. Ну, послушай, Джилль, ведь после долгой службы ты, верно, скопил кое-что?

Джилль. Точно так, сударь, скопил целую кучу муки да и печали тоже.

Кассандр. Ну, а в другом роде?

Джилль. Да муки во всех родах, сударь.

Кассандр (в сторону). Опять не понимает! (Громко.) Я тебя спрашиваю, есть у тебя кое-что?

Джилль. Да у меня вся одежда кое-чем набита.

Кассандр. Фондами?

Джилль. Да, и штаны тоже.

Кассандр. Ах, да не в том дело! Я говорю: у тебя, верно, завелись деньги?

Джилль. Рад бы я до денег добраться!

Кассандр (в сторону). Ничего не понимает! (Громко.) Да скажи ты мне просто: отложил ты что-нибудь в сторону?

Джилль. А то как же-с? Я отложил в сторону все проказы молодости. Да ведь и нельзя же-с… старится человек…

Кассандр. Что уж и говорить! А все-таки ты не ответил мне на то, о чем я тебя спрашиваю!

Джилль. А-а?

Кассандр. Я тебя спрашиваю, есть ли у тебя капитал?

Джилль. Вы бы так сразу и говорили, сударь! У меня есть после смерти тетки пятьдесят ливров доходу.

Кассандр. Ого! Черт возьми! Пятьдесят ливров! Да знаешь ли, ведь это сумма почтенная!

Джилль. Понятно, что знаю-с!

Кассандр. Я говорю, что это сумма большая, хорошая, серьезная!

Джилль. Я так и понимаю-с. Вы изволите говорить, что это не пустяки!

Кассандр. Джилль!

Джилль. Чего изволите?

Кассандр. Я хочу предложить тебе одну штуку.

Джилль. Какую-с?

Кассандр. Да согласишься ли ты?

Джилль. Понятное дело, соглашусь, если не придется отказаться.

Кассандр. У меня есть дочка.

Джилль. А! В самом деле?!

Кассандр. Честное слово, есть.

Джилль. И она вам собственная, сударь?

Кассандр. Ну, да! Она родилась от моей покойной жены.

Джилль. Значит, она родилась не от вас, а от вашей жены?

Кассандр. То есть родилась от нас двоих: от меня и от жены. (В сторону.) Какой невинный юноша! Ничего не понимает! (Громко.) Ну, так вот, у меня есть дочь: молоденькая, чистая, невинная и очень веселая.

Джилль. Значит, это дочь веселая, сударь.

Кассандр. Я уже несколько времени ищу для нее подходящую партию. С тобою я встретился совершенно случайно и делаю тебе такое предложение: хочешь ты, Джилль, быть моим зятем?

Джилль. Так что же? Я, сударь, не отказываюсь.

Кассандр. Да этого мне мало! Ты ведь, однако, и не соглашаешься.

Джилль. Да товар-то ведь надо в лицо посмотреть, сударь.

Кассандр. Я тебе его и покажу.

Джилль. Хорошо. Только вы, сударь, не изволите забыть, что за просмотр денег не платят.

Кассандр. Разумеется, не платят!.. (В сторону.) Эге! Юноша-то, видно, бережливый!

Джилль. Ну, а насчет приданого-то как, сударь?

Кассандр. Очень просто, я дам ей столько же, сколько есть у тебя самого, т. е. добрых пятьдесят экю.

Джилль. Так вот вам моя рука, сударь. Это дело решенное.

Кассандр. Значит, я могу позвать мою дочь?

Джилль. Что ж? Зовите.

Кассандр (кричит). Изабелла! (Джиллю.) Надеюсь, что останешься доволен!

Джилль. Вы говорите, она хорошенькая?

Кассандр. Она мой живой портрет.

Джилль. Ну, тогда хорошего мало.

Кассандр. Да пойми меня: портрет, но сделан он в исправленном виде.

Джилль. Ну, слава богу!

Кассандр (кричит громче прежнего). Изабелла! Эй! Изабелла! Всегда приходится охрипнуть, чтобы дозваться эту проказницу! Изабелла!

СЦЕНА ВТОРАЯ

Те же и Изабелла

Изабелла (подходит медленно и шепчет отцу на ухо). Я здесь, папенька.

Кассандр. Черт бы побрал дурищу, которая чуть не уморила меня со страху.

Изабелла. Да и вы, папенька, кричите, точно палка, которая потеряла своего слепого!

Кассандр. Отчего же ты не идешь каждый раз, как я тебя зову?

Изабелла. Ну, знаете ли, папенька, кабы я шла каждый раз и всюду туда, куда меня зовут, мне пришлось бы ходить и слишком часто, и слишком далеко. Что же теперь вам угодно?

Кассандр. Смотри!

Изабелла. Это на что же?

Кассандр. Вот на этого красавчика.

Изабелла. На этого мозгляка?

Кассандр. Ну, как ты его находишь?

Изабелла. Вот так харя!

Кассандр. Это твой будущий муж.

Изабелла. То есть как это мой муж?

Кассандр. Да так, как всегда мужья бывают. Я сейчас дал ему слово.

Изабелла. А коли дали, так можете и назад взять.

Кассандр. Что??

Изабелла. Чтобы я пошла за такую жердь сухопарую? Никогда этому не бывать!

Джилль. Я суховат, сударыня, это верно, а только при желании… Ведь все на свете возможно-с.

Кассандр. Ну, знаете, с этакой рожей, если что и возможно, то разве что в больницу попасть.

Кассандр (Джиллю). Ну, а ты как ее находишь?

Джилль. Просто прелесть!

Кассандр. Ах ты, бараньи твои рога! Вот мы ее за тебя и выдадим! Останьтесь-ка вдвоем, а ты ее тут поублажай.

Джилль. Эге! Хорош ты, брат! Так, значит, когда мы разойдемся, она будет девица, видавшая виды.

Кассандр (уходя). Экий парень простой! Ничего не понимает.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Джилль и Изабелла

Изабелла. Ах, я несчастная из несчастных! И как это только моя маменька так сплоховала?! Могла ведь, кажется, выбрать мне папеньку и вдруг выбрала этакого!

Джилль. Вот это уж с вашей стороны не хорошо, мадемуазель Изабелла! Разве хорошо поносить гражданина, который подарил вам жизнь? Что ж тут худого, что он предлагает вас… в жены хорошему человеку?..

Изабелла. Что? Вас мне в жены? Значит, вы моей женой будете?

Джилль. Ну, нет-с… вы, кажется, ошиблись, мадемуазель.

Изабелла. Так или иначе – вас мне в мужья, меня вам в жены – это все равно, а этому не бывать.

Джилль. А если я, с глазу на глаз и положа правую руку на сердце, а левую по шву штанов, признаюсь вам, что как увидел, так и влюбился?

Изабелла. Это в кого же?

Джилль. Да в вас, конечно! Ну, вот смотрите: правая рука на сердце, левая по шву! Я вас люблю до бешенства, купидончик вы этакий! А? Что вы мне на это скажете?

Изабелла. На такое лестное признание я могу ответить точно таким признанием, только наоборот. Мне кажется, что вы должны происходить из благородного рода, и я могу излить вам все чувства моего сердца как настоящему французскому рыцарю.

Джилль. Говорите, говорите!

Изабелла. Совсем откровенно?

Джилль. Понятное дело, совсем!

Изабелла. Ну, так вот: как только я вас увидела, так и стали вы мне противны.

Джилль. Ах, черт возьми! Ах, дьявольщина!

Изабелла. Перестань-ка на минуту чертыхаться и дослушай меня до конца. Я вас не люблю, с одной стороны, за то, что вы мне противны, а с другой – потому что я обожаю одного дворянина из хорошего дома.

Джилль. А как зовут моего ненавистного соперника?

Изабелла. Мосье Леандр.

Джилль. А! Я его знаю и помню, как надавал ему оплеух, а он мне и сдачи-то не дал!

Изабелла (дает ему пощечину). Так вот получите их от меня и можете расписаться в получении.

Джилль. Ах, черт возьми!.. А знаете ли, я себе на ногу наступать не позволю!

Изабелла. Значит, у вас ноги в мозолях?

Джилль. Нет, так говорится.

Изабелла. О! Со мной, пожалуйста, не церемоньтесь. Для меня ведь это решительно все равно! Я и до пощечины и теперь повторяю: я обожаю мосье Леандра. Мы начали с ним перемигиваться с августа.

Джилль. А в каком году был этот август? (Про себя.) Эта девочка – настоящая кошечка.

Изабелла. В 1820! Как видите, не со вчерашнего дня! Ну, откажитесь от нашей свадьбы хоть из великодушия.

Джилль. Ой, ой, ой! Да я сам-то слишком влюбился в вас для этого!

Изабелла. Ну, хорошо, так выбирайте сами! Я скажу вам только одно: если вы на мне женитесь, я вам рога наставлю! Вы так это наперед и знайте! Для вас же хуже! Вы сами заставили меня сказать вам такое неприличное слово. (Уходит.)

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Джилль (один). И кто мог бы подумать, что эта девочка-дочка, т. е. собственная дочка этого почтенного старика?!.. Надо ему поклониться хорошенько!

СЦЕНА ПЯТАЯ

Джилль и Кассандр

Кассандр. Ну что, Джилль?

Джилль. Насчет чего, сударь?

Кассандр. Что ты скажешь о моем плоде?

Джилль. Да перезрел он у вас маленько.

Кассандр. Что? Перезрел?

Джилль. Да! Перезрел да и поиспортился.

Кассандр. Это что значит, милостивый государь?

Джилль. Да то самое и значит, что я вам говорю.

Кассандр. Хорош ты, если можешь клеветать на самую добродетель.

Джилль. А знаете вы господина Леандра?

Кассандр. Еще бы я его не знал! Черт возьми!

Джилль. Ну, так вот этот господин Леандр и обработал ваш фрукт пораньше меня.

Кассандр. Знаю. Да только что это за человек? Так, пустельга какая-то. За то я его и прогнал, он теперь далеко.

Джилль. То есть вы это так думаете?

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Те же и фактор[11]

Фактор. (задирая нос). Э! Господин Кассандр!

Джилль. Он, кажется, вас ищет?

Кассандр. Ты думаешь?

Фактор (продолжая смотреть вверх). Господин Кассандр!

Джилль. Слышите, он вас зовет.

Фактор (по-прежнему). Господин Кассандр!

Кассандр. Вы ищете господина Кассандра, мой милый?

Фактор. Да вы что глухи, черт бы вас побрал, что не слышите?

Кассандр. Черт побрал вас самих. Это я!

Фактор. Кто вы? Черт?

Кассандр (в сторону). Чудак! Он меня не понимает! (Гр омко.) Нет, я не черт, а господин Кассандр.

Фактор. Ну, уж и врете! Быть этого не может!

Кассандр. Почему ж так?

Фактор. Потому что на конверте стоит: господину Кассандру, на улицу Луны.

Кассандр. Да ведь мы же теперь и есть на той самой улице.

Фактор. Улица-то та, это верно, да тут написано: на пятом этаже, а вы стоите на мостовой.

Кассандр. Это ничего не значит! Я и есть господин Кассандр, с улицы Луны, а теперь только стою на улице.

Фактор. Ну, уж нет! Вы будете настоящим господином Кассандром, которого мне нужно, только тогда, когда будете на пятом этаже.

Кассандр. Хорошо. Пойдем наверх, там ты мне и письмо отдашь.

Фактор. Пойдемте.

Кассандр (уходя). Этот чудак меня решительно не понимает.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Фактор и Джилль

Фактор. А скажи ты мне, любезный, не знаешь ли ты здесь человека, которого зовут Джиллем?

Джилль. Такой молодой, красивый, очень благородного вида?

Фактор. А кто его знает? Может быть.

Джилль. Так вот он.

Фактор. Где?

Джилль. Да перед тобой.

Фактор. Что?!

Джилль. Что же тебе нужно?

Фактор. Так это вас-то и зовут Джиллем?

Джилль. А вы в этом сомневаетесь?

Фактор. Да… Ведь вы сказали, что он…

Джилль. На счастье, и аттестаты мои со мною.

Фактор. Это мне на что?

Джилль. Вот там и увидите, кто я такой.

Фактор. Ну, давайте, посмотрим.

Джилль (вынимает из кармана бумагу и читает). «Тулон… гм… гм… Я, нижеподписавшийся, смотритель за каторжниками, с приложением казенной печати и своей подписью… гм… гм… сим свидетельствую… гм… гм… ну, да, сим свидетельствую… что предъявитель, по имени Джилль… двадцати двух лет от роду»…

Фактор. Ну, хорошо, дальше.

Джилль (продолжает читать). «Ростом пять футов и один дюйм»…

Фактор. Дальше?

Джилль. «Нос вроде трубы»…

Фактор. Хорошо.

Джилль. «Цвет лица землистый».

Фактор. Очень хорошо!

Джилль. «Цвет волос – горчичный».

Фактор. Совершенно верно! Теперь вижу, что вы в самом деле Джилль.

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

Те же и Кассандр

Кассандр (из окна пятого этажа). Эй, ты! Фактор!

Фактор. Сейчас! (Джиллю.) Дайте мне десять су.

Джилль. Это зачем же?

Фактор. За ваше письмо.

Джилль. За письмо? Это значит, я должен платить за то, что мне кто-то что-то пишет?

Фактор. Понятное дело.

Джилль. Ну, нет! Мне кажется, что тому следовало бы платить, кто имеет честь писать мне!

Кассандр. Эй! Фактор!

Фактор. Сейчас. (Джилю.) Ну, давайте же пятьдесят сантимов.

Джилль. Да не хочу я вашего письма.

Фактор. Как не хотите?

Джилль. Да так, не хочу и все тут! Ведь в этих письмах иной раз и адские машины бывают.

Фактор. Вы отказываетесь от письма со вложением?

Джилль. Еще бы! Коли со вложением, так ведь от этого оно еще хуже.

Фактор. Тем хуже для вас! Отказывайтесь, если хотите. А тут новости денежные.

Джилль. А! Значит, письмо со вложением, значит, с новостями о деньгах?

Фактор. Да.

Джилль. А я-то все думал, что деньги обозначает восьмерка треф!

Кассандр. Эй! Фактор!

Фактор. Иду!

Джилль. Ну, уж возьмите! Вот вам пятьдесят сантимов.

Фактор. Спасибо.

Джилль. Однако скажите, пожалуйста! Ведь письмо-то написано восемь дней тому назад!

Фактор. Так и что? Оно шло восемь дней из Пантена. Это не много!

Джилль. А на письме написано «спешное».

Фактор. Да те, кто письма пишут, вечно спешат, а те, кто их развозит да носит – никогда.

Джилль. Ну, хорошо, ступай, а то от твоего ящика просто разит.

Фактор. А это я положил туда себе чесноку на завтрак.

Кассандр (держа в руке длинную тесемку). Эй! Фактор!

Фактор (подходя к дому). Здесь, здесь!

Кассандр. Ну, вот видишь, теперь я, господин Кассандр, на улице Луны, на пятом этаже.

Фактор. Вижу.

Кассандр. Так давай письмо.

Фактор. Нет, сначала спустите мне мои три су.

Кассандр (бросая деньги). Получай!

Фактор. Благодарю! (Привязывает письмо к концу тесемки.) Тащите!

Кассандр. Тяну! (Он начинает тащить письмо вверх, но в это время открывается окно первого этажа, чья-то рука схватывает письмо и исчезает.) Эй! Фактор!

Фактор. Что?

Кассандр. Разве вы не видели?

Фактор. Видел.

Кассандр. Мое письмо украли!

Фактор. Когда один вор другого обкрадывает, черту от этого только веселей. (Уходит)

Кассандр. Чудак! Не понимает! Надо идти на первый этаж и вытребовать свое письмо! (Запирает окно)

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

Джилль (один). Вот теперь наедине и посмотрим, что мне тут пишут! (Распечатывает письмо и читает) «Честь имею сообщить вам, что здоровье третьего внука вашего, Вениамина, восстановлено окончательно. В настоящее время он чувствует себя так же хорошо, как дерево, называемое „очарование“. Лучше и вернее выразить свою мысль я не могу». (Останавливается) Странно!.. Я и отцом-то, кажется, всю жизнь не бывал!.. Как же это я дедом-то сделался?.. Ну, да все равно, может быть, дальше объяснится… (Читает) «Не настало ли время дать наконец, ваше согласие на брак, который был совершен уже семь лет тому назад без вашего ведома, хотя бы от того опали ваши седые волосы?» (Опять останавливается) Ну, вот! Еще того лучше! Теперь оказывается, что я седой? Пусть бы уж писал, что я синий, красный, желтый, черный – ну, какой угодно, а вдруг – седой!? Это уж черт знает, что такое!.. Однако что там дальше?.. (Опять читает) «Разве это не ужасно, что вы, зная, что дочь ваша Изабелла – мать уже троих детей, хотите отдать ее замуж за этого дурака Джилля?» (останавливается) О ком же это он?.. (Читает дальше) «Долгом считаю сообщить вам, что я получил недавно маленькое наследство в двести ливров дохода, что даст нам с Изабеллой возможность жить вместе, если не в богатстве, то в достатке. Ответьте мне тотчас с курьером. Преданный вам Леандр». (Задумывается) Да нет, нет, это просто невозможно, чтобы я, если бы я действительно был отцом моей дочери и, следовательно, дедом ее троих детей, чтобы я после этого вздумал отдать ее за кого-нибудь другого, а не за отца этих трех несчастных малюток. Но с какой же стати этот Леандр смеет говорить, что я отец, а потом еще позволяет себе сомневаться в моей родительской нежности! (Задумывается, потом вдруг хлопает себя по лбу) Вот так штука! А что если фактор отдал мне письмо, которое не ко мне написано?! (Внимательно рассматривает конверт) Жарномбилль! Ведь так и есть!.. Не мне!.. Написано: «Господину Кассандру, улица Луны, пятый этаж». Господину Кассандру!.. Ловко!.. Этот старый хитрец хотел женить меня на своей невинной доченьке, у которой только троечка ребяток!.. Чудесно!.. Последнего внука зовут Вениаминчиком!.. Ах, ты, старая бестия!.. Да вот он и сам, своей почтенной персоной! Я тебе теперь ничего не скажу, ну, а самого-то заставлю высказаться!.. Посмотрю, до чего подлец ты есть!

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

Джилль и Кассандр

Кассандр (входит, читая письмо). «Честь имею довести до вашего сведения о горькой утрате, которую вы понесли в лице столь любимой вами мадемуазель Аменаиды Лампонис, скончавшейся вчера, на семьдесят шестом году жизни»… (Останавливается) Странно! У меня никогда не было тетки!.. Как же она могла умереть? А, впрочем, на свете бывает много удивительных вещей!.. А что там дальше? (Продолжает) «Долгом считаю присовокупить при этом, что рассчитывать на сто пятьдесят ливров дохода покойницы вам не следует. Она нашла более удобным лишить вас наследства в пользу приказчика колбасной лавки Сен-Манехульда». (Останавливается) Удивительно! Просто поразительно!.. Кажется, эта тетенька, которой у меня быть не могло и которая все-таки существовала, вздумала лишить меня наследства для какого-то… Однако посмотрим дальше. (Снова читает.) «Тем не менее, не подлежит сомнению, что если вам угодно будет заплатить долги вашей тетушки, простирающиеся до суммы ста пятидесяти тысяч ливров пятнадцати су и десяти денье, то приказчик колбасника в Сен-Манехульде предоставит вам возможность воспользоваться наследством вместо него. Соблаговолите почтить меня вашим решительным ответом по этому делу тотчас же по получении моего письма. Покорнейший слуга ваш Буден де ла Марн из Сен-Манехульда, Сан-Джиком о-стрит, бывший № 9, ныне № 11». (Задумыается.) Не понимаю!.. Бывший № 9, т. е., значит, прежний 9, а теперешний 11. Однако что же такое этот нотариус сочиняет? Я и наследник, и не наследник, и № 9, и не № 9!.. Где он все это выкопал?.. Да и пишет-то как! Будто я, гражданин Парижа, какой-нибудь убогий сен-манехульдец! Не нравится мне это панибратство… однако ответить ему все-таки придется! (Задумывается и вдруг хлопает себя по лбу.) А вот что мне пришло в голову: что если фактор вручил мне письмо, которое не мне писано? (Рассматривает конверт.) Гм!.. «Господину Джиллю, Тампльский бульвар, под большой стрелкой Кадран Геле». Эге! Значит, этот дурак хвастался наследством, которого еще не видал, как своих ушей. Хорош! Истинный интриган! Однако я все-таки не скажу ему ничего сразу. Посмотрим, до чего он доврется. (Джиллю, который выжидает молча.) Ну что, Джилль?

Джилль. Ну что, тестюшка?

Кассандр. Хорошие ли новости вычитал ты в своем письме?

Джилль. Какие радостные вести прислала вам ваша депеша?

Кассандр. Ничего себе! Я доволен.

Джилль. А откуда она?

Кассандр. Из Вожирара. Пишут, что сбор винограда будет нынче отличный – восемь дней подряд идет дождь.

Джилль. Удивительно! Ведь и мне пишут то же самое из Монмартра! Картофель должен нынче уродиться чудесный, потому что вот уже восемь дней стоит засуха!

Кассандр. Джилль!

Джилль. Что прикажете?

Кассандр. Объясни ты мне, пожалуйста, как это так – одно и то же солнце печет в Вожираре и не показывается в Монмартре.

Джилль. Ах, это очень просто! Вожирар лежит южнее, а Монмартр – севернее. Долины Вожирара иссушены лучами тропического солнца и нуждаются для плодородия во влаге, между тем как снежные возвышенности, соседние с пиком Монмартра, нуждаются для той же цели в солнце. Природа – замечательно логична!

Кассандр. Да, да, порядок изумительный.

Джилль. Велика и прекрасна Вселенная.

Кассандр. Благ и премудр Господь.

Джилль. И тайна его неисповедима.

Кассандр. И как все это продуманно выстроено!

Джилль. И как все неразрывно связано!

Кассандр. Гармония поразительная.

Джилль. Творение премудрое, но поговорим о другом.

Кассандр. О чем же ты хочешь поговорить, Джилль?

Джилль. О вас, тестюшка.

Кассандр. И о тебе, зятюшка. Ты уверен, что получишь наследство от тетки твоей Аменаиды Лампонис?

Джилль. Как, вы знаете великое имя моей маленькой тетеньки, т. е. я хотел сказать – маленькое имя моей великой тетки.

Кассандр. Да, знаю.

Джилль. А как вы его узнали?

Кассандр. Это я скажу тебе потом, а ты сначала ответь.

Джилль. А вы, тестюшка, уверены, что выдадите за меня вашу дочку еще невинной?

Кассандр. Неужели ты сомневаешься в чистоте моей единственной дочери?

Джилль. Да не то что сомневаюсь, черт возьми!

Кассандр. Что это значит?

Джилль. А то, что я все знаю, старый ты дурак!

Кассандр. Ну, так и я же все знаю, молодой ты интриган!

Джилль. Что же такое вы знаете?

Кассандр. Нечего тебе прикидываться! Я ведь знаю, что тетка-то тебе ни шиша не оставила.

Джилль. А у вашей дочки Изабеллы есть три сынка, и самый младший внучек, Вениаминчик, поправляется.

Кассандр. Что? Ему лучше?

Джилль. Гораздо лучше! И я очень рад, что могу сообщить вам эту приятную новость.

Кассандр. А кто тебе это сказал?

Джилль. Я сам вот в этом письме вычитал. А вы как узнали, что тетка моя умерла?

Кассандр. Вот из этого письма.

Джилль. Отдайте мне мое письмо, а я отдам вам ваше.

Кассандр. Что же? Это дело справедливое! Бери.

Джилль. Пожалуйте и сами получите.

Кассандр (берет письмо и читает).

Джилль (делает то же самое).

В этом месте интерес, возбужденный представлением, в публике достиг высших пределов. Перед балаганом стало до того тихо, что слышно было только дыхание зрителей.

Все чувствовали, что сейчас наступит развязка, и люди в плащах ожидали ее с видимым нетерпением.

Между тем актеры читали свои письма и обменивались яростными взглядами.

Наконец Кассандр заговорил первым.

Дочитал ты? – спросил он.

Джилль. Да. А вы?

Кассандр. И ятоже.

Джилль. Теперь, значит, вы понимаете, почему я никогда вашим зятем не буду?

Кассандр. Значит, и ты теперь понимаешь, почему я тебе мою дочку не отдам?

Джилль. Ну, а я после этого у вас и служить не хочу.

Кассандр. И отлично! Я поеду к своему зятю, а так как у него есть уже лакей, то второго туда и везти незачем. Пойми, я тебя не выгоняю, Джилль, а просто я тебе отказываю.

Джилль. И ничего мне не дадите?

Кассандр. Ну, если хочешь, могу проронить о тебе слезу сожаления.

Джилль. Да это уж дело известное! Если прислугу отпускают, так ведь не с пустыми же руками.

Кассандр. Ну, да, ну, да! Вот и я тебя отпускаю со всяким уважением к твоим достоинствам.

Джилль. И вам не стыдно, старый вы скряга, что вы заставили меня потерять чуть не полдня, слушая ваши глупости?

Кассандр. Верно, верно, Джилль. Ты мне напомнил одно правило.

Джилль. Это какое же?

Кассандр. Что всякий труд требует вознаграждения.

Джилль. В том-то и дело, сударь!

Кассандр. Есть у тебя мелочь на сдачу?

Джилль. Никак-с нет.

Кассандр (заходит ему за спину и дает ему пинка). Так на, получай сполна!

На этом представление было закончено, и Кассандр уже почтительно раскланивался с публикой. Но в эту минуту Джилль тоже забежал ему за спину и дал ему такого пинка, что тот полетел в толпу зрителей.

– Ну, уж нет, сударь, так нельзя! – вскричал он. – Долг ведь платежом красен!

Кассандр совершенно растерялся от удивления, вскочил и начал искать глазами Джилля, но тот уже исчез.

Толпа зашевелилась. Люди в плащах перешептывались между собою.

– Дал сдачи, дал сдачи! – говорили они друг другу.

Они выбрались из толпы и, проходя мимо разных групп, тихо говорили: «Сегодня вечером, сегодня вечером».

Эти слова, как электрическая искра, пронеслись вдоль бульваров. Между тем люди в плащах направлялись по улицам Тампль, Сен-Мартен, Сен-Дени и Пуассоньер к Сене с таким видом, как будто спешили к заранее условленному месту.

VII. Таинственный дом

Было восемь часов вечера. На померкшем небе загорались звезды.

В воздухе царила та живительная весенняя свежесть, которая порождает в человеке подъем и духовной, и физической жизни. Такие вечера всегда манят под открытое небо.

Оказалось, что и в Париже были люди, не способные превозмочь этого обаяния весенней природы. По улице Порт взад и вперед расхаживал человек, закутанный в темно-коричневый плащ. При встречах с прохожими он ловко исчезал в подворотнях или за углами домов.

В нескольких шагах от улицы Говорящего ручья и близ переулка де Винь стоял невысокий одноэтажный домик с одной дверью и единственным окном. Очень вероятно, что в нем были и другие двери и другие окна, но с улицы их не было видно.

Проходя мимо этого дома, таинственный человек приостанавливался, оглядывал его и снова возвращался к улице Роллен и, встретясь с таким же таинственным прохожим, который, по-видимому, тоже невинно наслаждался прелестями весенней ночи, произносил только одно слово: «Ничего».

Таинственный прохожий, не останавливаясь, продолжал идти вверх по улице Пост, а он сам продолжал спускаться по ней.

Этот второй незнакомец, поравнявшись с маленьким домиком, так же оглядывал его, прислушиваясь, сворачивал на улицу Говорящего ручья, встречал там третьего прохожего и так же негромко произносил все то же слово:

– Ничего!

После этого он продолжал идти дальше, а только что встреченный им человек, в свою очередь, направлялся к маленькому домику, так же оглядывал его и, дойдя до угла улицы Ульм, встречался с четвертым человеком и так же мимоходом говорил ему:

– Ничего!

Этот четвертый, не останавливаясь, проходил мимо него, вниз по улице Пост, взглядывал на таинственный домик, как делали это и его предшественники, и направлялся к колледжу Роллен, где встречался с первым из прогуливающихся и так же говорил ему то же таинственное «ничего», которое тот впервые произнес, встретясь с первым из таинственных прохожих. Так продолжалась эта ходьба около получаса. Наконец человек в коричневом плаще, увидев двоих мужчин, шедших вместе, стал спускаться по улице Пост, громко насвистывая каватину из «Джоконды». Этот мотив был в то время очень в моде. Четыре остальные участника таинственного расхаживания подхватили его вполголоса.

Между тем двое мужчин, замеченных ими, подошли к таинственному домику, остановились перед ним и принялись тихо разговаривать.

Через несколько минут к ним подошли еще четверо в коричневых плащах.

Более высокий из двоих, пришедших раньше, пожал каждому из них руку, произнося первую половину самаритянского слова «ламма». Они отвечали ему рукопожатием и произносили последний слог «мма!». После этого он достал ключ от двери маленького домика, отпер ее, впустил пятерых товарищей, зорко оглянулся по сторонам улицы, вошел сам, и дверь затворилась.

Еще слышен был шум запиравшегося изнутри замка, как первый и второй из таинственных любителей ночной прохлады снова встретились перед домиком и вполголоса обменялись словом:

– Шесть!

После этого каждый из них продолжал идти в свою сторону, по-прежнему встречая таинственных прохожих, которым на этот раз повторяли одно и то же слово: «Шесть!»

Через несколько минут перед домом остановилось еще четверо незнакомцев, которые тотчас же осторожно вошли в него. Прогуливающиеся люди, встречаясь после этого между собою, произносили:

– Десять.

Таким образом, от половины девятого до половины одиннадцатого пятеро таинственных наблюдателей насчитали, что в маленький домик вошло шестьдесят человек, которые являлись по двое, по трое и даже вчетвером.

В одиннадцать часов без четверти один из них стал опять насвистывать арию из «Джоконды». Едва он воспроизвел несколько тактов, как из переулка де Винь к нему подошел какой-то человек и спросил:

– Сколько?

– Шестьдесят! – ответили в один голос все подоспевшие к нему пять наблюдателей.

– Хорошо.

Он отступил на шаг и, стоя в позе генерала, производящего смотр своей армии, негромко произнес:

– Слушайте все!

Остальные стали перед ним в ряд.

– Папильон пусть станет позади дома, – продолжал начальник. – Карманьоль будет наблюдать справа, а Воль-о-Ван – слева. Лонг-Авуан и остальные останутся со мною. Хорошо ли вы осмотрели все кругом?

– Хорошо! – ответили подчиненные в один голос.

– А вооружены вы надлежащим образом?

– Как следует!

– Не на ветер болтаете?

– Никак нет.

– Карманьоль, ты знаешь, что тебе делать?

– Да, – ответил голос, очевидно, провансальца.

– А ты, Воль-о-Ван?

– Да, – ответил нормандец.

– Карманьоль, нож с тобой?

– Со мной.

– Воль-о-Ван, принес ты крючья?

– Принес.

– Ну, так скорее за дело!

Все трое названных людей исчезли с быстротой, доказывавшей, что прозвища им даны были характеризующие.

– Ну, а мы с тобой, Лонг-Авуан, прогуляемся и побеседуем, как подобает добрым гражданам, – сказал начальник таинственного отряда.

Он достал табакерку в стиле рококо, насладился доброй понюшкой, протер очки зеленым фуляром, надел их на нос, заложил руки в карманы и пошел дальше.

Выйдя на улицу Говорящего ручья, он остановился так, чтобы видеть таинственный дом, приказал своим людям рассыпаться в разных направлениях и оставил возле себя только одного, чрезвычайно длинного и сухопарого молодого человека с косыми глазами.

– Ну, вот так, – проговорил он, – теперь мы остались с тобой вдвоем, Лонг-Авуан.

– К вашим услугам, господин Жакаль! – ответил сухопарый великан.

VIII. Ла Барбет

– Послушай, любезный, – начал Жакаль, – так как ты первый открыл розовый горшок, то очень естественно, что я тебя же прошу дать мне его понюхать. Как ты напал на это? Говори ясно.

– Слушаю-с. Вы ведь изволите знать, что я был всегда человеком твердых религиозных правил.

– Нет, не знал.

– О! В таком случае, я только потерял время!

– Нет, нисколько, потому что ты кое-что открыл… Но вот именно «что», – я этого и до сих пор не знаю! Однако, так или иначе, не подлежит сомнению, что шестьдесят человек не стали бы собираться в невзрачном домишке на улице Пост для того, чтобы низать жемчуг.

– А все-таки мне будет очень горько, если вы не поверите в мою набожность, мосье Жакаль.

– Убирайся ты со своей набожностью к черту!

– Ну, а все ж таки…

– Да скажи, пожалуйста, что может быть общего с твоей набожностью у дела, про которое я тебя спрашиваю?!

Жакаль, чтобы взглянуть на своего подчиненного, передвинул свои очки на лоб.

– Да как же-с, господин Жакаль, – ведь эти-то самые правила и навели меня на след этого дела.

– Ну, хорошо, толкуй о своих принципах, правилах, вероисповеданиях, да только смотри – покороче!

– Я должен, кроме того, сказать вам, господин Жакаль, что и знакомство я веду всегда с людьми почтенными.

– Ну, при твоем ремесле это дело не легкое! Однако дальше!

– Так вот и подружился я с одной почтенной женщиной, которая отдает на прокат стулья.

– Это все от набожности, верно?

– Именно, именно набожности ради, господин Жакаль!

Жакаль набил себе нос табаком с нескрываемым бешенством человека, которому приходится в силу своего положения изображать, что он верит вещам, в которые он, в сущности, ни малейшей веры не имеет.

– Ну-с, а эта-то самая женщина и живет в переулке Винь, в том доме, в который сейчас пошел Карманьоль.

– В первом этаже? Знаю!

– А! Вы это знаете, мосье Жакаль?

– Знаю и это, и еще много чего… Да, так ты говоришь, что ла Барбет живет в комнате первого этажа.

– Значит, вам имя ее известно?!

– Я знаю, как зовут всех прокатчиц стульев в Париже, где бы они ни торговали, – хоть на бульваре Ганд, или на Елисейских полях, или в соборах. Рассказывай дальше.

– Так вот, в одну ночь, когда эта самая ла Барбет только что собиралась начать читать свои молитвы, вдруг она слышит из-за стены возле своей кровати голоса и шаги, а стена-то эта прилегает как раз к соседнему дому. Ходьба и разговоры продолжались целых два часа – с половины девятого до половины одиннадцатого. Я пришел к ней около одиннадцати, а она и говорит мне, что у нее за стеной, кажется, целый полк учится. Я, было, ей сначала и не поверил – думал, что это у нее опять галлюцинации, которые иногда у нее бывают.

– Да ну тебя! Говори скорее дело! – с презрительной раздражительностью вскричал Жакаль.

– Однако в один из следующих вечеров мне пришлось ей поверить после того, что я услышал сам.

– Ну, наконец-то! Вот это уже дело!

– В тот день я не дежурил и пришел к ней раньше обыкновенного. Стали мы читать наши молитвы, вдруг я слышу шум, – и в самом деле, точно полк учится! Я, не говоря ни слова, перестал молиться, бросился на улицу и давай осматривать дом, который стоит за стеною возле кровати ла Барбет. Гляжу на окна, – везде темно, подошел к двери да приложил к ней ухо, – тихо, точно в могиле! Так ничего и не добился. Однако на другой день я пришел в эти же часы и спрятался там, где мы стоим и теперь. Простоял я тут целых два часа – с восьми до десяти, – опять ничего! Пришел я и на третий день – то же самое! Наконец, дней через пятнадцать, недели две тому назад, я увидел, как в этот день часа за два вошло человек шестьдесят и приходили они точно так, как и сегодня, – по двое, по трое.

– Ну, и что ты об этом думаешь, Лонг-Авуан?

– Это я-то?

– Ну, да, ты. Ведь быть же не может, чтобы ты не делал хоть какой-нибудь, даже самой глупейшей догадки о том, что в этом доме делается?

– Я готов вам побожиться, господин Жакаль…

Жакаль опять сдвинул очки на лоб и пристально взглянул в лицо своего собеседника.

– Послушай, Лонг-Авуан, – проговорил он, – скажи-ка мне, почему на прошлой неделе ты рассказывал мне о своей находке так, точно под тобой земля горела, а вот уже дня три, как ты всячески стараешься отделаться от розысков, ведь я должен был послать даже в дом, где живет ла Барбет, не тебя, а Карманьоля?

– Говорить вам все по правде, господин Жакаль?

– А если не так, то за что ты от меня жалованье-то получаешь, дурак?

– Дело в том, что на прошлой неделе я думал, что эти люди – заговорщики.

– Ну, а теперь?

– Теперь уже не то.

– Что же ты думаешь?

– Что это, если позволите сказать, сходка преподобных отцов-иезуитов.

– Это почему же ты так думаешь?

– Прежде всего потому, что я несколько раз слышал, как они клялись именем Господа Бога.

– Ну, а во-вторых?

– Говорят они на латыни.

– Настоящий ты дурак, Лонг-Авуан!

– Это, конечно, может быть, господин Жакаль, а только я все-таки не понимаю, за что вы меня так обозвали.

– Да потому, что у иезуитов есть достаточно места для сборищ и без этого.

– Это где же, господин Жакаль?

– В Тюильри, идиот ты этакий.

– Так кто же эти люди?

– А вот, может быть, сейчас узнаем. Вон идет Карманьоль.

И действительно, к ним беззвучно приближалась какая-то тень.

То был маленький человек с лицом зеленовато-оливкового цвета, с грубым голосом и своеобразным провансальским акцентом тех странных личностей, которые встречаются по побережью Средиземного моря и которые говорят на всех языках, хорошенько не зная даже своего собственного.

– Ну что, Карманьоль? – спросил Жакаль. – Что нового?

– Новое только то, – почти запел он на мотив песни о Мальбруке, – что дырка готова. Стоит ударить еще раза два ломом – и полезай.

Лонг-Авуан слушал его с напряженным вниманием, так как, по его мнению, все дела в доме ла Барбет следовало устраивать ему самому.

– А дырка твоя будет достаточно велика, чтобы в нее мог пролезть человек? – спросил Жакаль.

– Да она величиной с целую дверь. Мы с хозяйкой ее так и прозвали «дверью Барбет»!

– Ах! – воскликнул Лонг-Авуан. – Ведь это как раз в спальне. Экое унижение – начальство мне больше не верит!

– Не шумели вы там, когда проламывали стену? – продолжал Жакаль.

– Зачем шуметь? Слышно было, как муха дышала, пока мы работали!

– Хорошо. Ступай обратно к Барбет и жди меня.

Карманьоль исчез так же беззвучно, как и явился.

Едва дошел он до переулка Винь, как с крыши таможенного дома раздался резкий свисток.

Жакаль вышел из своей засады, сделал несколько шагов к середине улицы и увидел, что на гребне крыши сидел верхом какой-то человек.

Жакаль сложил руки на манер рупора и спросил:

– Это ты, Воль-о-Ван?

– Я самый и есть.

– Ну, что, проберешься?

– Понятное дело, влезу.

– А как?

– Да здесь на крыше сделан стеклянный павильон. Через него я спущусь на чердак, а оттуда посмотрю, как… да и вас подожду.

– Ну, ждать-то тебе придется не долго.

– А сколько?

– Да минут десять.

– Хорошо, пусть будет десять. Значит, когда на церкви Святого Якова пробьет одиннадцать, я и спущусь вниз.

Он исчез.

– Хорошо! – заметил Жакаль. – Карманьоль наблюдает за ним слева, Папильон – справа, Воль-о-Ван проберется в самый дом.

Не сходя с места, на котором стоял, он заложил в рот оба указательных пальца и резко свистнул. Ему ответили с десяток таких же свистков.

Вскоре после этого со всех улиц, примыкавших к улице Пост, стали появляться люди и составили вокруг него группу человек в пятнадцать.

Четверо из них держали в руках дубинки, а четверо следующих были вооружены пистолетами, еще четверо – обнаженными шпагами, а двое остальных принесли факелы.

Сойдясь вместе, они выстроились в следующем порядке: люди с факелами встали впереди, по бокам Жакаля, вооруженные – попарно позади него, а Лонг-Авуан предводительствовал четырьмя остальными. Все эти приготовления к осаде произошли без малейшего шума. Жакаль еще раз оглядел людей и сказал:

– Ну, теперь вперед, а тем, у которых такие же набожные сердца, как у Лонг-Авуана, советую молиться, если они боятся.

Говоря это, он достал из кармана кастет, подошел к двери таинственного дома и три раза постучал одним из свинцовых выступов своего опасного оружия.

– Во имя закона, отоприте! – крикнул он.

Вслед за тем он прильнул ухом к двери.

Пятнадцать альгвазилов стояли, как статуи, вылитые из бронзы, так что ничто не мешало Жакалю слышать то, что делалось в доме, но там было мертвенно тихо.

Минут через пять Жакаль снова мерно отбил три удара в дверь и опять громко произнес официальное:

– Во имя закона, отоприте!

Прислушавшись и еще раз не получив никакого ответа, он сделал то же самое в третий раз, но когда и после этого в доме не появилось никаких признаков жизни, он обернулся к своим людям и сказал:

– Ну, если не хотят отпереть по доброй воле, нам придется сделать это самим.

IX. Прочь отсюда!

Двое людей, вооруженных пистолетами, остались на улице, а Жакаль, покрепче обернув вокруг руки веревку своего кастета, сильно толкнул дверь и зашел в дом первый.

Пространство, в котором очутились вошедшие, представляло собой нечто вроде прихожей, метров шесть в длину и метра четыре в ширину. Эта прихожая, а еще того вернее, этот коридор был окрашен белой известковой краской и заканчивался такой толстой и простой дубовой дверью, что три сильных удара, которые снова сделал по ней Жакаль, прозвучали, точно он бил в гранитную стену.

Да и сам Жакаль стучал только, видимо, для успокоения совести, а после этой формальности тотчас же попробовал взломать дверь, но она оставалась так же глуха, неподвижна и несокрушима, как врата адовы.

– Нет, здесь, видно, нужна катапульта Готфрида Бульонского! – проворчал он. – Дай-ка сюда своих соловушек, Брен д'Асье.

Один из полицейских подал ему связку ключей и отмычек. Но и это средство не помогло. Дверь оставалась неподвижной и была, очевидно, заперта изнутри.

На минуту Жакалю пришло даже в голову, что это вовсе не дверь, а что какой-нибудь художник в минуту скуки или безделья только нарисовал ее на каменной стене.

– Зажгите все факелы! – приказал он.

Когда в коридоре стало светло, как днем, он, однако, убедился, что дверь была самая настоящая.

Другой на его месте, вероятно, или вскрикнул бы от досады и удивления, или как-то иначе выразил бы разочарование. Но Жакаль не повел даже бровью, отдал отмычки и ключи слесарю, достал из правого жилетного кармана табакерку, тщательно перетер табак и с наслаждением затянулся.

Но в самой середине этого приятного занятия его прервал какой-то крик, как бы раздавшийся из глубины дома, и странный шум за дверью. Казалось, что то был стук от падения какого-то тела со значительной высоты и треск черепа, разбившегося о плиты.

– Черт возьми! – вскричал на этот раз Жакаль с такой гримасой, что трудно было различить, чего в ней больше: жалости, грусти, досады или удивления. – Черт возьми! – повторил он еще раза два или три.

– А что случилось? – бледнея, спросил чувствительный Лонг-Авуан, который наблюдал за лицом Жакаля, но все-таки не понимал, в чем дело.

– А то, что бедный парень ушибся, вероятно, насмерть, – ответил Жакаль.

– Это кто же? – продолжал Лонг-Авуан, сводя свои всегда смотревшие врозь глаза к носу.

– Кто?.. Да кто же, как не Воль-о-Ван, черт возьми!

– Воль-о-Ван разбился насмерть! – пробежал между полицейскими тоскливый шепот.

– Да, да, я этого очень побаиваюсь! – подтвердил Жакаль.

– Да как же это? Почему вы так думаете?

– Во-первых, мне показалось, что я узнал его голос, когда там внутри закричали, во-вторых, слетел он, должно быть, с высоты футов шестьдесят, о чем можно было догадаться по стуку от падения. А при этих условиях можно держать шестьдесят против ста, что человек, который слетел с такой высоты, или убьется насмерть, или будет к ней очень близок.

После этих слов вокруг воцарилось мрачное мертвенное молчание, затем за дверью послышался опять стук, но на этот раз гораздо более легкий, – точно кто-то соскочил с высоты второго этажа на каменный пол зала, – по крайней мере, так думал Жакаль и остался при своем мнении, несмотря на все возражения Лонг-Авуана.

Несколько десятков секунд спустя из-за двери послышался голос, который спросил:

– Господин Жакаль, это вы?

– Да… А это ты, Карманьоль?

– Я, я!

– Можешь ты нам отпереть?

– Кажется, могу… Да только вот темно здесь, как в печи… Сейчас зажгу.

– Зажги. А соловушки с тобою?

– Я без своих пташечек никогда из дому не выхожу.

Послышался скребущий звук отмычки, вертевшейся в замке, но дверь все-таки оставалась на своем месте.

– Ну, что же? – спросил Жакаль.

– Подождите, сейчас! – ответил Карманьоль. – Тут еще две задвижки.

Слышно было, как он отодвинул их.

– А вот еще и болт… Черт возьми! Да и он заперт висячим замком!

– Есть у тебя пила?

– Нет.

– Так я подсуну тебе под дверь свою.

Жакаль нагнулся, и ему действительно удалось продвинуть сквозь нижнюю щель под дверью тонкую, как лист бумаги, пилку.

Через минуту послышался звук, с которым обыкновенно сталь перепиливает железо.

Вскоре после этого Карманьоль крикнул:

– Готово!

Болт тяжело ударился о плиту пола.

В то же время дверь широко распахнулась.

– Эге! Хоть не легко далось, а все же на своем поставили! – вскричал Карманьоль, сторонясь, чтобы пропустить начальника полиции и его свиту.

При свете фонаря Карманьоля и двух факелов Жакаль быстро огляделся. Они стояли в просторном зале, но он был совершенно пуст, и лишь на самой середине его лежала какая-то темная, бесформенная масса.

Жакаль кивнул головой, как бы говоря:

– Ну, да, – я так и знал.

– Да, да, вы смотрите… – начал было Карманьоль.

– Ведь это он?

– Я узнал его по крику, а потому и поторопился. Я тут же сказал ла Барбет: «Слышала? Это Воль-о-Ван с нами прощается».

– Он уже умер?

– Умер самым прочным образом и больше уже не встанет.

– Вдове его будет назначен пенсион в двести франков! – торжественно произнес Жакаль. – А теперь надо осмотреть этот вертеп.

Зал оказался ротондой в шестьдесят метров в диаметре и столько же в высоту. Выкрашенные простой известкой стены сходились в куполообразный свод, в вершине которого было оставлено для освещения круглое пространство, прикрытое стеклянным павильоном, а пол был вымощен плитой.

Как раз под отверстием проломленного павильона лежало изуродованное тело Воль-о-Вана.

В той стороне, которая соприкасалась с домом ла Барбет, в стене виднелся пролом, футах в двенадцати над полом. В этом проломе стояла со свечкой в руках какая-то старуха и с любопытством заглядывала вниз.

Признаков, обыкновенно отличающих жилые постройки, здесь не было никаких: ни мебели, ни печей, – везде полнейшая пустота, точно в развалине какой-нибудь циклопской постройки.

Жакаль прошел вдоль стен, пристально разглядывая их, и на лбу у него выступил холодный пот от чувства оскорбленного самолюбия. Теперь не оставалось сомнения в том, что он одурачен.

Он огляделся вокруг и провел взглядом сверху донизу. На потолке не было ничего, кроме проломленного окна, в которое провалился Воль-о-Ван, на стенах нечего, кроме пролома, в который впрыгнул Карманьоль.

Удостоверившись в том, что все дальнейшие подвиги ни к чему не приведут, он занялся трупом Воль-о-Вана, все еще лежавшим в луже крови.

– Несчастный! – пробормотал он, не столько из жалости, сколько из желания хоть чем-нибудь почтить подчиненного, погибшего при исполнении своих обязанностей.

– Просто непонятно, как могла ему прийти фантазия скакнуть с высоты шестидесяти футов! – заметил Лонг-Авуан.

Жакаль молча пожал плечами, но Карманьоль поспешил за него ответить:

– Фантазия! Понятное дело, что фантазии тут никакой не было, а просто думал человек, что спрыгнет в мансарду, а вместо того хватил прямо на землю. Ну, я бы на такое путешествие не согласился.

– А ты как справился? – спросил Жакаль. – Надеюсь, ты не сделал такой же глупости, какую делает теперь Барбет, стоя в проломе и заглядывая вниз?

– То-то и оно!

– Ну рассказывай, – я слушаю, – проговорил Жакаль, который вовсе не слушал, а только старался выиграть время, чтобы вдуматься в ситуацию и скрыть свое смущение.

– Да ведь всем известно, что мы, жители побережий Средиземного моря, все либо рыбаки, либо матросы.

– Ну, и что же? – спросил Жакаль, не переставая зорко вглядываться во все стороны.

– Что у нас делают, когда собираются удить или хотят осторожно войти в порт? Известное дело, надо первым долгом вымерить глубину. Ну, вот я это самое и сделал, спустил туда свой лот и, когда увидел, что пол от меня не глубже, чем футов шесть, то и спрыгнул туда, как акробат, подогнув ноги.

– Ну, мой милый, – сказал Жакаль, – хоть ты и отличный рыбак, а я все-таки побаиваюсь, что на этот раз мы вернемся домой без всякого улова.

– А в самом деле, очень интересно бы узнать, куда делись те шестьдесят молодцов, которые сюда забрались, – заметил Карманьоль.

– А вы их хорошо видели? – спросил Жакаль.

– Еще бы!

– Ну, так они, значит, улетели, высохли, исчезли.

– Этого уж совсем быть не может, мосье Жакаль! – возразил Карманьоль. – Шестьдесят мужчин не могут исчезнуть, как кольцо либо часы в руках у фокусника, если бы даже в это дело вмешался сам черт.

– Черт-то тут есть, а молодцы все-таки пропали! – заметил Жакаль.

– По правде сказать, этот дурацкий свод очень похож на бокал фокусника, а все-таки шестьдесят человек… Тут что-нибудь да не так!

– Да куда они могли деться, господин Жакаль? – наивно спросил Лонг-Авуан, глубоко уверенный, что начальство ошибаться или не знать чего-нибудь не может.

На этот раз Жакаль окончательно потерял терпение.

– Черт возьми! – вскричал он. – Да разве ты, дурак, не понимаешь, что если я чего-нибудь не знаю сам, то не могу объяснить этого и тебе! А вы чего стоите и смотрите на меня дурацкими глазами!? – продолжал он, обращаясь к остальным своим подчиненным. – Ступайте и простучите стены, у кого чем есть.

Полицейские тотчас бросились к стенам, но все их простукивания повсюду давали один и тот же короткий и сухой звук.

– Ну, дети мои, – сказал Жакаль, – кажется, нам надо признаться, что мы нарвались на молодцов похитрее нас самих.

– Или, как говорится, мы в дураках остались! – заметил Карманьоль.

– Однако осмотрим стены еще один раз все вместе, – распорядился Жакаль.

Команда покорно выстроилась в прежнем порядке и двинулась следом за ним. Жакаль сам выстукивал все стены своим кастетом, но после часа бесплодных поисков снова остановился.

Тотчас же состоялся генеральный совет, но так как уже и заранее было известно, а теперь было даже и очевидно, что в этом доме ни погребов, ни других комнат, кроме прихожей и зала, не было, то все члены совета только и ограничивались утверждениями, что дело это странное, не без греха и т. д. и что за невозможностью его разъяснить остается его только бросить.

Один только Жакаль все еще не терял надежды.

X. Говорящий колодец

Двое из команды подняли труп Воль-о-Вана и вынесли его на улицу.

Остальные шестеро все еще оставались в зале.

Жакаль приказал потушить факелы и вышел с Карманьолем и Лонг-Авуаном. Команда уныло поплелась за ними.

Перед домом Жакаль встретил своих караульных и приказал им расхаживать по улице Пост до самого утра.

Начальник полиции был очень задумчив и, низко опустив голову, направился к улице Говорящего ручья.

Но в ту минуту, когда ему нужно было сворачивать туда, он вдруг остановился. Карманьоль, Лонг-Авуан и команда – тоже.

Из-под мостовой совершенно явственно послышались стоны.

Этот-то странный звук и поразил Жакаля. Он стал прислушиваться, чтобы узнать, откуда он доносится.

– Слушайте! – проговорил он.

Все напрягли слух и внимание, одни, неподвижно стоя и затаив дыхание, другие, припав, как индейцы, ухом к земле.

Не было ни малейшего сомнения в том, что где-то глубоко под ними был живой человек, который отчаянно стонал и кричал, но точно определить, где именно он был, оказывалось невозможным.

– Надо мной положительно забавляется какой-то злой колдун! – вскричал Жакаль. – То шестьдесят человек испаряются, как рюмка спирта, то мостовая начинает умолять о помощи, то откуда-то раздаются страшные стоны, точно в «Освобожденном Иерусалиме» Тассо. Дела – истинно непонятные, однако не следует смущаться, надо доискаться до причины!

После этой речи, сказанной ради поддержания бодрости в команде, видимо приунывшей после смерти Воль-о-Вана, Жакаль снова нагнулся и стал опять прислушиваться. Остальные стояли, затаив дыхание, а из-под земли продолжали раздаваться человеческие крики и стоны, принимавшие все большее выражение отчаяния.

Вдруг Жакаль выпрямился и твердо подошел к тому месту, где над уровнем улицы фута на три поднималось нечто, похожее на четырехугольный сруб.

– Вот здесь! – сказал он.

К нему тотчас же подбежал Карманьоль.

– Да, да, совершенно верно! – вскричал он. – Да, впрочем, и удивительного тут нет ничего, ведь это Говорящий колодец.

На повороте с улицы Пост на улицу Говорящего ручья, действительно, существовал заколоченный колодец, от которого она и получила свое название.

В средние века обыватели квартала никогда не решались подходить к нему ночью, да и по самой улице пробирались не без великого страха.

Ходил слух, что многие из самых храбрых горожан и несколько удалых школьников собственными ушами слышали, что из глубины этого колодца раздаются человеческие голоса и пение на каком-то неизвестном языке. Иногда слышались оттуда и удары огромных молотов о колоссальные наковальни или звяканье цепей, которые точно таскали по каменным ступеням.

Впрочем, эта дьявольская отдушина неприятно поражала не одни уши, а также и обоняние, потому что по временам из него неслось отвратительное зловоние, насыщенное всяческими миазмами, которыми и объясняли появление чумы и горячки, которые так часто опустошали город в четырнадцатом и пятнадцатом веках.

Что было причиной этих странных явлений, неизвестно и поныне, легенды того времени просто засвидетельствовали этот факт и лишь только слабо намекают на то, что в подземельях Парижа жила целая шайка фальшивомонетчиков, а этот колодец служил им выходом.

Люди же набожные видели в этом странном и таинственном колодце, скорее, одну из милостей Бога, который допускал, чтобы звуки и стоны адские слышались на земле ради устрашения и предупреждения грешников.

Но, так или иначе, несомненно только то, что колодец, из которого доносились такие странные звуки, имел право на название «Говорящего», а также, если в четырнадцатом и пятнадцатом столетиях в нем гремел целый ад, то не было ничего удивительного в том, что в девятнадцатом из него слышались только стоны.

При этом добавим, что в 1827 году колодец этот был заколочен, потому ли что он высох или же потому, что префект полиции, наконец, внял ропоту встревоженных соседей.

– Открой-ка эту крышку! – приказал Жакаль одному из своей команды.

Но когда тот только подошел к колодцу с клещами, то тотчас же заметил, что замок на нем уже взломан.

Он с легкостью раскрыл дверцы руками.

Жакаль опустил голову в сруб и прислушался.

– Господи, Боже мой! – глухо кричал кто-то из-под земли. – Соверши чудо, о Господи, и спаси верного раба своего!

– Особа там сидит набожная! – заметил Лонг-Авуан и перекрестился.

– Господи! – продолжал голос. – Я исповедаю все грехи мои и покаюсь в них! Дай мне только снова увидеть свет солнца твоего, и я проведу весь остаток жизни, прославляя святое имя твое!

– Странное дело! – сказал Жакаль. – Мне кажется, что я этот голос знаю!

Он опять напряженно прислушался.

Между тем крик продолжался:

– Я отрекусь от заблуждений моих, покаюсь во всех преступлениях!.. Я и теперь признаюсь, что всю жизнь свою был ужаснейшим негодяем, но молю тебя, Господи, о помиловании из глубины пропасти.

– Так и есть! Я этот голос где-то уже слышал! – проворчал Жакаль, обладавший относительно звуков изумительной памятью.

– И я тоже! – сказал Карманьоль.

– Если бы Жибасье не был в Тулоне, где ему, вероятно, теплее, чем нам здесь, – продолжал Жакаль, – то я подумал бы, что это он попал в западню.

По всей вероятности, человек, находящийся на дне колодца, расслышал голоса над собою, потому что мгновенно переменил тон и скорее завыл, чем закричал:

– Помогите! Спасите! Убивают!

Жакаль покачал головой.

– Вишь, зовет на помощь… – сказал он, – значит, это не Жибасье, потому что тот, если бы и стал звать на помощь, то только разве тогда, когда вздумал бы сам напасть на себя.

– Помогите! Караул! Спасите! – вопил голос из-под земли.

– Ты живешь в здешнем квартале, Лонг-Авуан? – спросил Жакаль.

– Точно так – поблизости.

– У вас в доме, верно, есть колодец?

– Точно так.

– Значит, в колодце есть и веревка?

– Точно так, футов в полтораста длиною.

– Так сбегай, принеси ее сюда.

– Извините, мосье Жакаль, да только…

– Она на вороте? Так ведь снять-то ее очень легко.

Лонг-Авуан сделал гримасу, точно хотел сказать:

– Вам-то легко, а мне – не совсем.

– Ну, что ж ты? – спросил Жакаль.

– Иду-с!

Косой повернулся и исчез в переулке.

Между тем человек в колодце продолжал кричать, но уже не тоном кающегося грешника, а злясь, ругаясь, извергая проклятия.

– Да говорят же вам: спасите, черти! Караул! Черт вас побери, помогите! Дьяволы глухие!..

Одним словом, он превзошел даже все те проклятия, которых требовал от Фафиу мэтр Галилей Коперник для большей торжественности представлений.

Жакаль нагнулся в колодец и крикнул в ответ:

– Да подождите же, сейчас! Черт вас самих возьми!

– Ну, и спасибо! Да вознаградит вас Бог! – прогудел узник и мгновенно успокоился.

В это время прибежал Лонг-Авуан, таща с собою веревку, которую он для удобства сложил в виде цифры 8.

– Хорошо, – сказал Жакаль, – а есть у тебя прочный кушак?

– Точно так, есть, мосье Жакаль.

– Ну, так мы тебя за него привяжем да и спустим туда.

Лонг-Авуан отскочил шага на три.

– Да что с тобой? – спросил Жакаль. – Разве ты боишься колодца? Отказываешься туда лезть? Да?

– Нет, господин Жакаль, отказываться я не отказываюсь, да и лезть туда не согласен.

– Это почему?

– Доктор запретил мне лазить в сырые места: я к ревматизму слабость имею, а на дне колодцев сухо не бывает.

– Не знал я, что ты трус такой, Лонг-Авуан! – сказал Жакаль. – Ну, расстегивай свой кушак да давай его сюда. Я сам полезу.

– Да позвольте мне, мосье Жакаль! – вызвался Карманьоль.

– Ты-то человек храбрый, Карманьоль, да только я передумал. Мне почему-то кажется, что на дне этого колодца я узнаю что-то очень хорошее.

– Еще бы! – заметил Карманьоль. – Ведь недаром говорится, что правда на дне колодца живет.

– Да, да, слыхал это и я, – подтвердил Жакаль, надевая на себя кушак Лонг-Авуана, который был похож на те, какие носят пожарные, т. е. дюйма в четыре шириной и с прочным металлическим кольцом. – Ну, теперь, ребята, привяжите веревку к этому колодцу да двое, кто посильнее, спустите меня в колодец.

– Позвольте мне, господин Жакаль! – предложил Карманьоль со свойственной ему живостью.

– Нет, нет, нет, братец! – так же живо отвечал Жакаль. – В силу твоего мозга я верю безусловно, но в силу твоих рук – нисколько.

Двое из тех, что несли факелы, невысокие коренастые парни, взялись за веревку, обмотали ее вокруг своих рук. Жакаль влез на край колодца, потом сел на него, захватил с собою свою трость и опустил ноги в глубину.

– Ну, ребята, – осторожно! – сказал он без малейшего волнения в голосе.

XI. Только гора с горой не сходятся

Оба силача уперлись одним коленом в край колодца и, несколько отставя другую ногу назад, ожидали последних приказаний.

Жакаль поднял очки на лоб и пристально глянул им в лица.

– Ах, да! – воскликнул он, подбрасывая трость под мышку с видом человека, который в последнюю минуту перед отъездом в далекое путешествие вспомнил нечто крайне важное, достал табакерку, тщательно перетер табак и набил себе нос огромной понюшкой. После этого он опять взял трость в руки, по-видимому, придавая ей какое-то особенное значение.

– Ну, теперь готовы? – спросил он.

– Точно так, господин Жакаль.

– Так начинайте, только смотрите, потихоньку, осторожно, потому что в срубе, может быть, есть вода.

Одной рукой он ухватился за веревку повыше своей головы, а другой начал отталкиваться тростью от стенки колодца, чтобы не биться об нее.

– Спускайте веревку помаленьку, а иногда и совсем останавливайте, – говорил Жакаль.

Люди стали опускать его, он медленно исчез в черной тьме колодца.

– Хорошо, хорошо, отлично! – приговаривал он голосом, который скоро стал почти таким же глухим, как голос подземного узника.

Тот, услышав, что к нему приближается помощь, совершенно успокоился.

– Да вы не бойтесь, – доброжелательно ободрял он Жакаля, – здесь не очень глубоко – всего каких-нибудь сто футов.

Жакаль не отвечал. Мысль, что ему предстоит спуститься еще метров на двадцать, начинала его тревожить. Он силился взглянуть на дно, но вокруг царил мрак непроницаемый.

– Ну, теперь поскорее! – скомандовал он и закрыл глаза.

Веревка пошла заметно быстрее, и минуты через полторы он стоял на дне, которое так напугало Лонг-Авуана своей сыростью.

– Что же вы не сказали мне заранее, что торчите здесь по пояс в воде! – заметил Жакаль невидимому узнику.

– А я, напротив, очень этой воде благодарен, – отвечал тот. – Без нее я сломал бы себе шею. Да это ничего! Вот как раз напротив меня есть мысок. Влезьте на него: там почти что сухо.

Жакаль ощупью последовал этому благому совету.

Очутившись на суше, он почувствовал, что человек, которого он собирается спасать, одной рукой обхватил и крепко сжал обе его ноги и в знак благодарности горячо целовал их.

– Вы меня от смерти спасаете! – говорил он. – С этой минуты я принадлежу вам и душой, и телом.

– Хорошо, хорошо! – ответил Жакаль, чувствуя, как другая рука благодарного узника добирается до его часов. – Скажите-ка лучше, как вы сюда попали.

– Меня избили, обокрали и бросили в колодец.

– Так! Однако, пустите меня!.. А давно вы здесь?

– Да как вам сказать? Человеку в моем теперешнем положении трудно судить о времени. Кроме того, они украли у меня часы. Да, впрочем, если бы они их мне и оставили, я все-таки не мог бы посмотреть, который час.

– Это совершенно верно! – согласился Жакаль. – Но так как вы здесь ничего не увидите и на моих часах, то позвольте мне положить их в такое место, где бы они вас не беспокоили.

– Однако я все-таки предполагаю, – продолжал незнакомец, нисколько не обижаясь на подозрение Жакаля, – что с тех пор, как меня избили, прошло часа полтора.

– А знаете вы, кто вас бил?

– Отлично знаю.

– Следовательно, вы можете отдать этих людей в руки правосудия?

– Ну, уж нет, я этого не сделаю!

– Почему же?

– Потому что это мои друзья.

– А! Теперь и я вас знаю!

– Вы – меня?

– Да! Вы один из моих самых старых знакомых.

– Я?!

– И хотя вы не хотели назвать мне ваших друзей, я попрошу вашего позволения назвать вам ваше собственное имя.

– Вы спасаете меня от смерти, и я ни в чем не могу отказать вам.

– Вас зовут Жибасье.

– А вы еще не спустились в колодец, как я уже узнал вас, мосье Жакаль. Вот так встреча! Ха, ха, ха!

– Да, это правда! А сколько времени прошло с тех пор, как вы вернулись из Тулона, мосье Жибасье?

– Да уж около месяца, любезнейший мосье Жакаль.

– И, надеюсь, вы путешествовали без всяких приключений?

– Действительно, без малейших.

– Ну, и с тех пор вам все время жилось хорошо?

– Да, довольно сносно, вплоть до сегодняшней ночи. Но сегодня ночью меня обокрали, избили и бросили в этот колодец.

– Скажите, пожалуйста, любезнейший мосье Жибасье, как это так: вы слетели с такой высоты и все-таки, если не ошибаюсь, остались целы и невредимы?

– За исключением двух-трех царапин ножом, я, действительно, невредим, а из того, что я сегодня не сломал себе раз десять шею, я вижу, что Бог еще бережет честных людей.

– Я тоже начинаю так думать! – согласился Жакаль. – Однако все-таки не угодно ли вам будет рассказать мне в нескольких словах, как вы сюда попали?

– С величайшим удовольствием! Но отчего бы не сделать это, когда мы будем там, наверху?

– Там нам нельзя будет говорить так откровенно, как здесь, – там постоянно будут лишние уши, а кроме того, как справедливо выражается Карманьоль…

– Карманьоль?.. Я такого не знаю.

– В таком случае вы с ним сейчас познакомитесь.

– Так что же такое говорил Карманьоль, любезнейший мосье Жакаль?

– Он сказал, что правда живет на дне колодца. А вы сами понимаете, милейший мосье Жибасье, что найди я на дне колодца что-нибудь другое, а не правду…

– Что бы вы сделали?

– Оставил бы свою находку на дне.

– О, мосье Жакаль! Я расскажу вам все, все, все!

– В таком случае, начинайте.

– С чего?

– С вашего бегства. Я знаю, что вы человек находчивый и с живым воображением и потому ожидаю от вашего рассказа множества совершенно новых, романтических, небывалых эпизодов.

– О! В этом отношении, мосье Жакаль, – сказал Жибасье с видом вполне уверенного в себе артиста, – вы останетесь мною довольны. Я жалею только о том, что не могу принять вас более достойным образом… здесь нет даже стула…

– Не стесняйтесь, пожалуйста, – у меня стул с собой. – Жакаль нажал пружину своей трости, и она, как по волшебству, обратилась в складной табурет.

Установив его на мыске, он поднял голову и крикнул:

– Эй, вы, там!

Что прикажете, мосье Жакаль? – ответили сверху.

– Можете там болтать между собою, а обо мне не беспокойтесь, – у меня тут дела.

После этих распоряжений он уселся.

– Начинайте, почтеннейший мосье Жибасье, – сказал он. – Приключения таких людей, как вы, интересуют все общество.

– Вы мне льстите, мосье Жакаль.

– Нет, клянусь вам, что говорю правду, только и вас прошу ограничиваться в вашем рассказе только правдой.

– В таком случае я, с вашего позволения, начну.

– Я только этого и жду, мосье Жибасье.

В непроглядном мраке запущенного колодца послышался звук усиленного нюханья табака.

XII. Плющ и вяз

– Вы, вероятно, позволите мне дать этому романтическому приключению соответствующее ему название? Все заглавия имеют ту особенность, что заключают в одном слове главный смысл всего рассказа, поэмы или романа.

– Вы относитесь к делу, как настоящий литератор, мосье Жибасье.

– Мне даже кажется, что я был рожден именно для литературного творчества, мосье Жакаль.

– Да, но, к сожалению, вы не совсем верно направили свой талант. Если не ошибаюсь, вы были однажды приговорены за сочинение фальшивого векселя?

– Не один раз, а два раза, мосье Жакаль.

– А! Однако давайте же название вашему рассказу и рассказывайте скорее, потому что пол в вашей гостиной не особенно сух.

– Я назову его «Плющ и вяз», – заглавие, заимствованное, если не ошибаюсь, у добряка Лафонтена.

– Это все равно.

– Когда я попал на галеры, то в первое время скучал невыносимо! Не люблю я галер. Как хотите, общество там для меня вовсе не подходящее, да и кроме того, вид страждущих братьев терзает мне душу тоской и жалостью. Я ведь человек уже не молодой, и прежних фантазий о жизни в Тулоне, в этом Ханаане каторжников, у меня уже нет. Теперь я приезжаю на каторгу со скукой и горечью, и прелести для моего воображения она уже не имеет никакой. Когда едешь туда в первый раз, она, как новая любовница, а на второй – это уж ваша старая законная супруга, прелести которой вам давно уже известны и которая вам так надоела, что вы готовы ее возненавидеть. Так вот и приехал я на этот раз в Тулон почти что в настоящем сплине. Хотя бы послали меня в Брест, – еще туда-сюда! Я Бреста не знаю, и тамошняя жизнь, может быть, освежила бы меня. Да не тут-то было! Как я ни хлопотал, сколько прошений ни подавал министру насчет своего здоровья и желания поправить его брестским климатом, его превосходительство настоял на своем. Так я и угодил на цепь, да, верно, протаскал бы ее, скучая, до самой своей смерти, если бы не один человек. Был он мне товарищем по цепи и такой наивный да добрый, точно такой, каким был я, покуда не увлекся моим безграничным стремлением к свободе.

При словах о доброте и наивности Жибасье Жакаль закашлялся, точно невольно поперхнулся, и, воспользовавшись остановкой, к которым иногда прибегал рассказчик, как истинный оратор, сказал ему:

– Я уверен, что если бы Америка утратила свою независимость, то никто, кроме вас, не сумел бы возвратить ей свободу!

– Я и сам так думаю! – самоуверенно согласился Жибасье. – Так вот этот молодой человек, о котором я вам говорил, был моим товарищем по цепи и сущим младенцем, несмотря на свои двадцать три года. Волосы у него были белокурые, личико розовенькое, как у нормандской крестьяночки, лоб чистый, белый, глаза блестящие, даже и звали-то его Габриэлем. И так у нас все его любили, и даже уважали, что прозвали «ангелом галер». Да и голос-то у него был, точно флейта! Я очень люблю музыку, а так как на галерах ее не полагается, то я, бывало, нарочно заставляю его говорить и слушаю его – не наслушаюсь.

– Одним словом, вас влекло к нему что-то непреодолимое, – заметил Жакаль.

– Вот именно! Это было какое-то влечение! Сначала меня привязывала к нему только одна цепь, а потом во мне зародилась к нему симпатия, которая для меня самого была загадкой. Говорил он вообще мало, но в отличие от других людей, если уж говорил, то только для того, чтобы сказать что-нибудь в высшей степени нравственное. Он знал Платона наизусть и часто утешал себя на чужбине тем, что произносил из него целые страницы. Иногда он разражался целыми потоками речей против женщин, проклинал и унижал их; иногда же, наоборот, принимался превозносить весь женский пол, за исключением одной женщины, которая была, как он говорил, причиной его фальшивого положения. За то и проклинал он ее с остервенением.

– А за какое преступление был он сослан?

– Да за сущие пустяки, за шалость молодого человека – за неудачный подлог.

– И на сколько лет его сослали?

– На пять.

– И он хотел отбыть свое время?

– Сначала – да, – он даже называл это искуплением. Но, вероятно, потому, что его называли ангелом, он в один прекрасный день вспомнил, что у него есть крылья, и задумал расправить их и улететь.

– Вы истинный поэт, мосье Жибасье!

– Я мог быть президентом Тулонской академии.

– Продолжайте.

– Как только запала ему в голову мысль о свободе, он совсем переменился и в лице, и в поведении. Прежде он был просто спокоен, а теперь стал такой важный, серьезный; прежде он просто тосковал, а теперь ударился в мрачность. Со мной он стал говорить слова по два в день – не больше и на все мои вопросы отвечал коротко, как спартанец.

– А вы, мосье Жибасье, не понимали этой перемены, несмотря на всю глубину вашего ума?

– Напротив, понимал прекрасно! Наконец однажды вечером, когда мы вернулись с работы, я сказал ему:

– Послушайте, молодой человек, я знаю галеры, как Галилей Коперник знает все европейские дворы. Я жил с бандитами всех оттенков и с каторжниками всевозможных сроков и теперь с первого взгляда на человека могу сказать: «Этот ваш товарищ стоит четыре, или пять, или шесть, или десять лет каторги».

– К чему это вы все мне, мосье Жибасье, говорите? – спросил он своим кротким голосом.

Он всегда называл меня «мосье» и никогда не говорил мне «ты».

– Уж лучше называйте меня прямо – милорд, – сказал я ему. – А веду я, мосье, к тому, надо вам сказать, что я физиономист не из последних… Первым я всегда считал и считаю вас, мосье Жакаль.

– Вы очень любезны, мосье Жибасье, но в настоящую минуту, признаюсь, я был бы больше рад грелке, чем вашим любезностям.

– Поверьте, мосье Жакаль, что, если бы у меня таковая была, я отказался бы от нее в вашу пользу.

– Я в этом нимало не сомневаюсь, мосье Жибасье. Но, прошу вас, продолжайте.

Жибасье откашлялся и продолжал:

– Итак, я, хотя и не первостатейный, все-таки физиономист, – сказал я Габриэлю, – и докажу вам это тем, что сейчас скажу, о чем вы думаете.

Он стал слушать меня внимательнее.

– Когда вы сюда приехали, вас соблазняла живописность берега и оригинальный вид галер, и вы сказали себе: «С помощью философии и с моими воспоминаниями о Платоне и Святом Августине мне, может быть, и удастся привыкнуть к этой первобытной пастушеской жизни». И действительно, будь у вас темперамент флегматический, вы, может быть, и привыкли бы к ней, как привыкают другие, но вы человек живой, горячий, страстный, вам необходимы свобода и простор, и теперь вы пришли к мысли, что прожить здесь пять лет – значит потерять их, и притом в лучшую пору жизни. Таким совершенно логическим путем вы пришли к решению, как можно скорее избавиться от судьбы, на которую вас обрекло беспощадное правосудие. Или я не Жибасье, или вы именно об этом и думаете.

– Это правда, – откровенно ответил Габриэль.

– Могу вас уверить, молодой друг мой, что я не нахожу в этой мысли ничего дурного или предосудительного, но позвольте мне сказать вам также, что она занимает вас уже целый месяц. Вы уже целый месяц тоскуете, а мне тоже нет никакой радости иметь на другом конце цепи какого-то пифагорейца. Скажите же мне откровенно, что вы надумали.

– Надумал я только одно: во что бы то ни стало вырваться на свободу, – сказал Габриэль, – а что касается средств и способов освобождения, то я возлагаю все мои надежды на Бога.

– О, мой юный друг, вы еще юнее, чем я думал.

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что Бог дает взаймы только богатым.

– Послушайте, не смейте богохульствовать! – закричал на меня Габриэль.

– Сохрани меня, Бог, от такого греха! Но скажите, пожалуйста, когда это вы видели, чтобы Бог занимался подобными делами? Все задатки нашей судьбы лежат в нас самих. Мудрая народная пословица гласит: «На Бога надейся, да и сам не плошай». Правды в этой пословице – бездна! Следовательно, в нашем деле Бог ни при чем, и нам необходимо самим подыскать средства к бегству, а кроме того, молодой человек, без меня вы не убежите. Вы до того мне симпатичны, что я не отступлю от вас ни на шаг. Не надейтесь расклепать ваши цепи от меня потихоньку. Я всегда сплю одним только глазом. Да и у вас самих сердце хорошее, и вы поймете, что покинуть старого товарища – значило бы быть человеком неблагодарным. Следовательно, не затевайте ничего один, так как мы связаны неразрывно, как плющ и юный вяз, иначе же, мой милый друг, я способен при первой же вашей попытке действовать самостоятельно: донести на вас кому следует.

– Вы напрасно говорите мне все это, мосье Жибасье, – ответил мне мой юнец, – я и сам рассчитывал предложить вам бежать вместе.

– Хорошо, молодой человек. Раз это решено, станем действовать и рассуждать методически. Ваша откровенность мне очень нравится, и я докажу вам это после того, как сообщу вам мои планы и уведу вас за собою, вместо того, чтобы мне следовать за вами.

– Я вас не понимаю, мосье Жибасье.

– Это очень естественно, потому что если бы вы меня понимали, я не дал бы себе труда объяснять это вам. Да вот сейчас увидим, как сами вы относитесь к делу… Знаете ли вы, что прежде всего нужно для побега?

– Нет, не знаю.

– А между тем, в этом вся суть дела.

– Так сделайте милость, скажите.

– Ну так вот, видите ли: тому, кто хочет бежать, нужна прежде всего быстрота.

– А что это такое?

– Этот чудак не знал даже этого!

– Надеюсь, вы не оставили его в таком невежестве, мосье Жибасье?

– О, разумеется! Быстротой, молодой друг мой, – сказал я, – называется футляр из белой жести, из дерева или из слоновой кости, – материал безразличен, – длиной дюймов в десять и толщиной линий в двенадцать, в котором помещается паспорт и тонкая пила с часовой пружиной.

– Да, но откуда же взять такую штуку?

– Найдем!.. Да, наконец, возьмите просто мою. – Я достал свой футляр и показал ему, а он так и вытаращил на меня глаза.

– Значит, мы можем бежать?

– Мы можем бежать ровно настолько, насколько вы можете и теперь прогуляться до того места, где расхаживает часовой, – отвечаю ему я.

– Так зачем же нам в таком случае инструмент! – вздохнул он, а сам приуныл.

– Терпение, терпение, молодой человек! Всему свой черед. Я хочу провести Масленицу в Париже. Я получил одно важное письмо, по которому мне нужно побывать в столице не ранее как недели через две, и предлагаю вам отправиться туда вместе со мною.

– Значит, мы все-таки бежим?

– Это не подлежит ни малейшему сомнению, но не иначе, как со всеми необходимыми принадлежностями, пылкий вы юноша. Скажите, есть в вас храбрость и решимость?

– Есть.

– Хватит у вас духу положить на месте двух-трех молодцов, если они станут нам поперек дороги?

Мой тихий Габриэль нахмурился.

– Как же иначе? – продолжал я. – Еще покойный повар знаменитого Лукулла говаривал: «Невозможно сделать яичницу, не разбивши яиц!» Если я говорю вам, что придется мимоходом уложить двух-трех человек, вам следовало бы ответить мне: «Хорошо, мосье Жибасье, милорд Жибасье или сеньор граф Жибасье, – я уложу их!»

– Ну, хорошо, – уложу! – решительным тоном сказал юноша.

– Браво! – крикнул я. – Вы достойны свободы, и я возвращу ее вам.

– Поверьте, что я буду вам безгранично благодарен.

– Называйте меня своим генералом и перестанем говорить об этом. А что касается благодарности, то мы потолкуем о ней на более счастливом берегу. Теперь же вот в чем дело: видите вы эту травку?

– Вижу.

– Она досталась мне от одной подруги. Я разделю ее пополам с вами.

Я отдал ему половину и торжественно прибавил:

– Пусть душа моя так же отделится от моего тела, если я не возвращу вам свободы.

– А что же мне делать с этой травой?

– Это трава чудодейственная. Вы должны натереть ею свое все тело. Как только вы прикоснетесь ею к себе, кожа ваша покроется благотворной сыпью, которая будет красна, как бенгальская роза, и станет чесаться сначала немножко, потом больше и, наконец, нестерпимо, но стерпеть это вам все-таки придется.

– Но зачем же это?

– А затем, чтобы подумали, что у вас рожа или какая-то другая болезнь, научное название которой я забыл, и чтобы вас отправили в госпиталь… Раз вы туда попадете – вы спасены.

– Спасен?

– Да, я в очень близких отношениях с одним из госпитальных надзирателей… В остальном положитесь на меня и ждите терпеливо.

– Много я шуток на свете знаю, милейший мосье Жибасье, – сказал Жакаль, – но чтобы бежать из госпиталя, который охраняется целым караулом, – этого я себе даже и представить не могу!

– Я вижу, вы нетерпеливее моего ангела Габриэля, мосье Жакаль, – заметил Жибасье. – Подождите минут пять, и вы все узнаете.

– Хорошо, я стану вас слушать со всем нетерпением, которого достоин такой рассказчик, как вы, – ответил Жакаль, набивая нос табаком. – У мудрого мосье Жибасье всегда чему-нибудь да научишься.

– Как вы скромны, мосье Жакаль!

Жибасье подумал, откашлялся и продолжал:

– Габриэль натерся моей травкой так хорошо, что часа через два был с головы до ног в сыпи. Его отослали в госпиталь. Это было как раз во время медицинского осмотра, и доктор объявил, что у него сильнейшая рожа. На другой день я выкинул такой страшный припадок эпилепсии и бешенства, что смотрители подумали, что у меня водобоязнь, и тоже спровадили меня в госпиталь. Напрасно я кричал, умолял, доказывал показаниями товарищей, что никогда никого не кусал, – меня принялись растирать. Для виду я бесился, злился и ругался, а в душе был очень рад. Мой приятель, госпитальный сторож, был предупрежден заранее и расхаживал от меня к Габриэлю и обратно, давая возможность нам переговариваться. Однажды утром этот добряк шепнул мне, что все готово, и мы можем бежать этим же вечером. День прошел, как и обыкновенно. Вы, вероятно, хоть понаслышке, знаете расположение помещений на галерах? Та, в которой лежали мы, примыкала к покойницкой, и ключ от нее был у моего приятеля. Когда стемнело, мы пробрались туда. Мебели там, кроме больших черных мраморных столов для мертвых тел, разумеется, никакой не было. Под одним их этих столов мы проломали дыру, из которой можно было спуститься по простыне в морские склады.

Когда все больные заснули, Габриэль, который лежал ближе к покойницкой, встал и, как тень, скользнул в нее. Я поспешил следом за ним. На беду, в этот самый день умер один из почтенных ветеранов галер, и тело его положили на один из столов в покойницкой. Бедняга Габриэль, пробираясь впотьмах ощупью, дотронулся до него рукою, да так закричал, что чуть-чуть нас всех не выдал. К счастью, я догадался, в чем дело, и тоже ощупью нашел его. Он стоял, забившись в угол, и не мог попасть зубом на зуб.

– Идем, дворянчик! – шепнул я ему.

– О, это ужасно! – стонал он.

– Да что?

Он рассказал мне, что с ним случилось.

– Брось ты все эти поэтические нежности, – сказал я. – Нам нельзя терять и минуты. Идем!

– Не могу… у меня ноги подкашиваются…

– Гром и молния! Это очень неприятно, потому что обойтись без ног, когда надо бежать, дело трудное.

– Бегите один, мосье Жибасье.

– Никогда, дорогой мосье Габриэль!

Я подошел к нему, схватил его, дотащил до пролома, заставил схватиться за простыню и спустил таким же образом, как вас сейчас спустили сюда… Когда он был уже внизу, я привязал один из концов простыни к железной ножке мраморного покойницкого стола и спустился к нему сам. Таким образом, мы очутились в морской кладовой, которая помещалась в том же здании, что и лазарет, только была в нижнем этаже, а госпиталь – во втором. Я зажег потайной фонарь и стал отыскивать плиту, на которой мой госпитальный приятель должен был написать мелом букву, чтобы обозначить, что под нею спрятаны два мужских костюма. Вскоре мне бросилась в глаза большая белая «Ж». Это внимание друга так меня тронуло, что на глазах у меня выступили слезы. Я приподнял плиту и увидел целый жандармский мундир с шапкой и вооружением, да сверху того еще парик.

– Один мундир? – спросил Жакаль.

– Да, один… На этом-то я и хотел поиспытать своего товарища и изобразил, что я в отчаянии.

– Только один мундир! – вскричал я.

– Так что же? Одевайте его скорее и бегите! – сказал Габриэль.

– Мне бежать? А вы-то?

– А я останусь здесь, чтобы искупить свое преступление.

– Славный вы, честный товарищ, – сказал я ему. – Для того, что я задумал, только и был нужен один мундир, с двумя я не знал бы, что и делать, но мне хотелось испытать, насколько на вас можно положиться. А теперь помогите-ка мне одеться, если не найдете для себя слишком унизительным разыграть роль камердинера при жандарме.

– А я как же?

– Вы останетесь в том, в чем вы есть.

– В этом самом костюме?

– Да. Разве вы не понимаете, в чем дело?

– Нет.

– Так давайте, я завяжу вам руки.

– Этого я уж совсем не понимаю.

– Я буду жандармом, а вы каторжником, которого пересылают с галер в какую-нибудь другую тюрьму… в какую именно, мы потом придумаем. Этого добра во Франции ведь много. Как только начнет рассветать, мы таким образом отсюда и выберемся.

– А! – сказал он просто.

Было очевидно, что он свою роль понял.

Всю ночь мы просидели на складе, а на рассвете, как только пушка возвестила открытие порта, мы отправились к решетке арсенала. Ее только что отперли, и портовые рабочие входили в нее толпами. Мы вместе с Габриэлем протиснулись между ними и пробрались в ворота так, что нас никто не заметил. Бедняга Габриэль дрожал с головы до ног. Минут через десять мы очутились за городом и направились по дороге в Боссэ.

В нескольких ружейных выстрелах от Тулона мы вошли в лес и не успели сделать и десятка шагов, как три громоподобных пушечных выстрела возвестили городу и окрестным деревням, что с галер совершен побег. Мы забрались в самую густую чащу, закрылись ветвями и листьями и так ждали ночи, чтобы во тьме пройти через крепость Боссэ.

На наше счастье, в то время, как жандармы принялись обыскивать лес, полил проливной дождь. Добравшись почти до нас, они стали ругаться и проклинать погоду и свою должность и решили лучше провести время в одном из ближайших кабаков. Вскоре вокруг нас все стихло, и мы пробыли весь день спокойно в лесу. Около восьми часов вечера мы снова вышли на дорогу и направились в Боссэ, а к утру были уже в Кюжском лесу. Одним словом, мы возвратились на родину целы и невредимы, и, как видите, я, если не считать нескольких царапин ножом да неприятного пребывания на дне колодца, чувствую себя очень хорошо.

– Это просто изумительно, мосье Жибасье.

– Не правда ли?

– Настолько изумительно, что будь я префектом полиции, я дал бы вам патент на устройство побегов и почетную награду. Но, к сожалению, я не префект полиции, а только агент его. Однако и в моем скромном положении я должен признаться, что чувствую в себе такой восторг перед вашей находчивостью и энергией, что еще не знаю, останусь ли верен своему долгу или нарушу его под влиянием своего благоговения перед вами. Впрочем, вероятно, это будет зависеть от степени вашей откровенности со мной. Так позвольте же мне продолжить мои расспросы, хотя бы для того, чтобы проверить слова Карманьоля относительно того, что правда живет на дне колодца. Потрудитесь объяснить мне, почтеннейший мосье Жибасье, как вы сюда попали?

– О, да, здесь отвратительно! – вскричал каторжник, уклоняясь от прямого ответа. – И, право, если бы не удовольствие быть в вашем обществе…

– Вы меня не поняли. Я прошу вас сообщить мне причины и способ, каким вы очутились здесь.

– Ах, это! Так вот видите, мосье Жакаль: я получил наследство в пять тысяч франков.

– Это значит, что вам удалось украсть пять тысяч?

– Нет, я их не украл, а честно заработал в поте лица моего, мосье Жакаль, и это так же верно, как то, что мы с вами теперь в колодце.

– Значит, вы принимали участие в Версальском деле. Я узнал это по той поразительной ловкости, с которой была заперта дверь.

– Это какое же Версальское дело? – спросил Жибасье с самым невинным видом.

– Вы в какой именно день приехали в Париж?

– В воскресенье на масленой, так что видел даже, как проводили быка, который был в этом году особенно хорош! Говорят, его откармливали на прекрасных пастбищах долины Ок. Да здесь нет ничего удивительного. Долина Ок расположена в самых благоприятных условиях, с одной стороны она защищена…

– Если вам все равно, мосье Жибасье, оставим пока долину Ок.

– Очень охотно!

– Скажите-ка лучше, как вы провели воскресенье на масленой?

– Довольно весело, благодарю вас, мосье Жакаль. Мне пришлось встретиться с несколькими старыми приятелями, и мы вдоволь подурачились.

– А в понедельник?

– В понедельник я наносил визиты.

– Визиты?

– Да, несколько официальных и один почетный.

– Это было днем?

– Да, мосье Жакаль, разумеется, днем.

– А вечером?

– Вечером?..

– Ну, да.

– Черт возьми!

– Да в чем же дело?

– Впрочем, разве можно в чем-нибудь отказать своему спасителю… – проговорил Жибасье, как бы про себя.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы желаете, чтобы я поднял перед вами темную завесу моей частной жизни. Хорошо. Для вас я сделаю даже и это. В понедельник, в одиннадцать часов, я…

– Этого не нужно! Оставим тайны вашей частной жизни и будем продолжать.

– Тем лучше для меня.

– Что вы делали во вторник?

– О, я предавался самому невинному удовольствию! Я гулял по эспланаде Консерватории с фальшивым носом.

– Но ведь для этого у вас была особая причина.

– Презрение! Мизантропия и больше ничего! Утром я ходил смотреть на участников маскарада, и они показались мне отвратительными! Увы! Вот исчезает еще один из наших хороших старых обычаев. Я, разумеется, не честолюбив, но будь я префектом полиции…

– Оставим и это и перейдем к вечеру вторника…

– К вечеру вторника?.. А! Мосье Жакаль, вы опять хотите, чтобы я поднял густую завесу с моей частной жизни.

– Вы были в Версале, Жибасье?

– Я этого и не отрицаю.

Жакаль как-то странно улыбнулся.

– Зачем вы туда ездили?

– Чтобы прогуляться.

– Вы? Вы ездили в Версаль гулять?

– Да. Я почему-то очень люблю этот город, полный напоминаний о великих королях; здесь какой-нибудь этакий фонтан, там группа…

– Вы были в Версале не один?

– Да разве человек может быть когда-нибудь на земле совершенно один, мосье Жакаль?

– Послушайте, Жибасье, мне некогда выслушивать все ваши глупости! Вы устраивали похищение молодой девушки из пансиона мадам Демаре?

– Это совершенно верно, мосье Жакаль.

– И в награду за это вы получили те пять тысяч франков, о которых только что говорили?

– Теперь вы и сами видите, что я их не украл, иначе, если бы я уже не был приговорен к каторге на всю жизнь, мне, наверное, прибавили бы еще годиков двадцать.

– Ну, и когда девушка очутилась в руках Лоредана де Вальженеза, что с нею сталось?

– Как! Вы знаете…

– Я вас спрашиваю, что сталось с девушкой после того, как мадемуазель Сюзанна вам ее выдала.

– О, мосье Жакаль, если мосье Делаво вас потеряет, это будет великой утратой и для него, и для Франции!

– В третий раз спрашиваю вас, Жибасье, что сталось с девушкой?

– О, что касается этого, то я и сам не знаю.

– Обдумывайте хорошенько то, что вы говорите!

– Клянусь вам честью Жибасье, мосье Жакаль, что мы только посадили ее в карету, а после этого я ничего даже не слыхал о ней. Тешу себя надеждой, что теперь молодая чета совершенно счастлива и что, значит, и я содействовал счастью хотя бы двух своих ближних.

– А вы сами, что вы делали после этого дня? Или вы, может быть, и этого не знаете?

– Я стал очень экономен, почтеннейший мосье Жакаль, и, зная, что золотой ключ отпирает все двери, хотел найти себе в этом умном и трудолюбивом городе Париже какое-нибудь почтенное положение.

– Нельзя ли узнать, какое именно?

– Мне хотелось сделаться менялой… Но, к несчастью, у меня не было достаточного капитала, чтобы купить себе хоть полпая в какой-нибудь конторе. Однако в ожидании того, что, может быть, провидению угодно будет милостиво взглянуть и на меня, несчастного, как выражался мой кроткий Габриэль, я стал каждый день бывать на бирже, чтобы посмотреть, как совершались тайны великих дел. Я понял механизм ажиотажа и устыдился, что так понапрасну растратил свою жизнь! Я понял, что зарабатывать на свое существование этим способом неизмеримо легче, чем так, как делал это я. Мало-помалу я перезнакомился со многими почтенными биржевиками, и они, признавая мою смышленость, чуткость и знание дела, стали обращаться ко мне за советами и отдавали мне некоторую долю своих барышей.

– Ну, и это дело вам удалось?

– Удалось настолько, что через месяц у меня было тридцать тысяч франков чистого капитала, т. е., по крайней мере, вчетверо больше того, что я заработал в течение всей моей трудовой жизни! Имея в руках такое состояние, я сделался совершенно честным человеком.

– В таком случае вас, вероятно, теперь совсем узнать нельзя! – вскричал Жакаль.

Он достал из кармана спички и потайной фонарь, зажег его и поднес к лицу Жибасье. Но он был до того перепачкан тиной и кровью, что его было действительно трудно узнать.

Часть VIII

I. Жакаль открывает шестьдесят лиц

Жакаль с минуту смотрел на каторжника. Он испытывал видимое удовольствие, сидя против этого искусного игрока с четырьмя тузами в руке.

– Мне, в самом деле, нравится ваше благородное лицо, Жибасье. Годы, как легкие тени, пронеслись, не оставив на нем ни малейшего следа. Но здесь такой мрак, сделайте одолжение, подержите свечу и посветите: мне нужно написать несколько слов.

Жибасье взял восковую свечу. Жакаль вынул из своего неистощимого кармана записную книжку, вырвал листок бумаги и принялся писать на коленях, приглашая Жибасье продолжать.

– Продолжение моей истории печально, – сказал каторжник. – Когда я был богат, у меня было много друзей, а вместе с ними и врагов. Это состояние, которое я скопил ценою собственных трудов, сделалось достоянием людей, лишенных наследства. Когда я вчера вечером возвращался домой от моего банкира, меня схватили за ворот, исцарапали, избили, ограбили и, в конце концов, бросили в колодец, где я встретился с вами.

Жакаль поднялся, схватил конец веревки, прикрепил к ней только что исписанный клочок бумаги и закричал своим помощникам: «Тащите!» С легкостью ночной бабочки вылетела бумага из колодца на землю, и веревка, освобожденная от излишней тяжести, снова опустилась.

Один из полицейских подошел к фонарю и прочитал: «Я посылаю вам человека, которого вы обязаны сохранить. Препроводите его в госпиталь и не теряйте из виду. Передайте мне, пожалуйста, веревку».

– История ваша очень трогательна, любезный Жибасье, – заметил инспектор, – но после стольких бурных часов, проведенных вами, вам нужен отдых. В эту пору ночи еще свежи: позвольте предложить вам более безопасное и в гигиеническом отношении более удобное помещение.

– Вы слишком добры, г-н Жакаль.

– Помилуйте! Между старыми знакомыми…

– В таком случае вы меня обязываете.

– Неужели это вас тяготит?

– Быть может, – сказал Жибасье задумчиво, – труднее принимать услугу, нежели оказывать ее.

– По этому поводу древние написали много прекрасных вещей, Жибасье. Но потрудитесь привязаться покрепче, устройтесь поудобнее.

Жибасье сделал узел на конце веревки, просунул в петлю свои ноги, зацепился руками за веревку и закричал: «Тащите!»

– Счастливого пути, любезный Жибасье! – сказал Жакаль, с живым интересом глядя ему вслед, так как через несколько минут ему предстояло сделать то же самое. – Хорошо, – прибавил он, видя, что каторжник исчез в воздухе.

Веревка снова опустилась. Жакаль зацепил крючок за пояс, удостоверился, что пряжки крепко застегнуты, и, закричав: «Тащите!», в свою очередь, стал подниматься. Но едва поднялся он на десять метров, как снова закричал:

– Стой, стой!

Веревка остановилась.

– Ба, какую чертовщину вижу я там!

И действительно, трудно было разобрать, что за фантастическое зрелище предстало перед ним. Через огромную щель, образовавшуюся в боковой стенке колодца, взгляд Жакаля устремился на мрачные своды ниши, отделенные друг от друга широкими полосами тени и света. Свет падал от десятка фонарей, укрепленных на столбах, и освещал группу из шестидесяти человек, находящуюся в двухстах шагах от Жакаля.

Люди эти собрались, казалось, для решения очень важного вопроса, судя по тому, как они толпились около оратора, который говорил с жаром и энергично жестикулировал.

– Вот так штука, – проворчал Жакаль. – Что это за люди и что они там делают?

В самом деле, при свете фонарей, – если бы не их обыкновенные костюмы, – их вполне можно было принять за сказочных волшебников, собравшихся для своего колдовства.

Жакаль вынул из кармана очки. Образцовое произведение инженера Шевалье, очки эти достигали в объеме шести или восьми дюймов. Жакаль всегда носил их с собою. Благодаря этим превосходным очкам, Жакаль заметил, что лицо каждого из участников ночного тайного собрания выражало полнейшее удовольствие и сосредоточенное внимание, но или у оратора был слабый голос, или он сознательно говорил тихо, или расстояние, на котором находился Жакаль от этой группы, было слишком велико, только, как он ни напрягал свой тонкий слух, ему не удалось расслышать ни слова.

Впрочем, некоторые лица казались Жакалю знакомыми, но, тем не менее, он затруднился бы назвать их по имени или же определить род их занятий. Одетые в длинные темного цвета сюртуки, застегнутые до самого подбородка, с длинными густыми седыми усами, они походили на старых воинов. Те, у которых не было усов, – а их была меньшая часть, – были просто мирные граждане, и по их лицам можно было догадаться об их профессиях. Жакаль знал этого честного лавочника с улицы Сен-Дени, другого он где-то встречал. Словом, каждый из этих людей был ему небезызвестен.

Привяжем себя к веревке Жакаля: она достаточно прочна, чтобы выдержать нас двоих, а может быть, даже и троих, любезный читатель, и постараемся получше рассмотреть обстановку, где происходила вышеописанная сцена.

Случалось ли вам проходить мимо винных погребов и заглядывать в эти длинные туннели, которые называют погребами? Глядя из одного конца в другой, вы видите светлое пятно в конце этих исполинских сводов, и, кажется, понадобится вечность, чтобы пробежать эту длинную темную аллею, которая отделяет вас от полосы света. То же самое видел Жакаль перед своими глазами: необозримые подземные ходы, оканчивающиеся перекрестком, который освещался фонарями и где толпились в эту минуту люди.

– Ах, черт возьми! Я понимаю! – вскричал вдруг Жакаль, ударив себя по лбу. Жест этот был так резок и силен, что Жакаль едва не потерял равновесие, веревка сильно заколебалась, очки Жакаля упали на дно колодца, но его это не смутило, он пошарил в кармане, вынул футляр, а из него – вторую пару очков и насадил их на лоб вместо того, чтобы надеть их на нос; стекла этих очков были зеленого цвета, тогда как в первых они были темно-синими.

– Понимаю, – повторил Жакаль. – Я знаю, где прошли эти шестьдесят молодцов! Мы находимся в катакомбах… Хе! Хе! Г-н префект полиции, а вы полагали, что знаете все входы и выходы!

В самом деле, Жакаль говорил правду. Тот свод, который расстилался перед его глазами и завершался перекрестком, составлял угол необозримого мрачного подземного хода, простиравшегося от Монружа до Сены и от Ботанического сада до улицы Гренель. Что же касается до обвинения префекта полиции, претендовавшего на знание всех выходов, то Жакаль был не прав. Проходы эти могли зависеть от воли жителей левого берега: чтобы образовать новый проход, достаточно, например, в предместье Сен-Марсель прокопать отверстие от двадцати пяти до тридцати футов.

В ту минуту, когда Жакаль, к своей великой радости, хотя немного поздно, сделал это важное открытие, он вдруг услыхал оглушительный крик «браво» и вслед за тем возглас:

«Да здравствует император!»

– Да здравствует император? – повторил Жакаль, прислушиваясь к шуму. – Никак они с ума сошли: уже шесть лет прошло, как император умер.

И как бы для того, чтобы прояснить эту мысль, он полез в карман, вытащил из него табакерку и с яростью всунул в нос щепотку табаку.

– Пожалуй, кричите, – продолжал Жакаль, – но я повторяю вам, что император умер, и Беранже даже сложил по этому случаю песенку.

Жакаль знал все песни Беранже и собрался было уже запеть песенку, как в третий раз толпа закричала: «Да здравствует император!»

Затем все присутствующие разместились плотнее, кроме одного, который остался стоять и, по-видимому, собирался сказать речь.

– А почему бы и мне не послушать, что скажет этот оратор? – подумал Жакаль и, подняв голову кверху, закричал: «Спустите-ка меня пониже на один фут да держите покрепче».

Приказание его было исполнено тотчас же. Тогда с помощью трости, которой он упирался о боковые стены колодца, он привел веревку в колебание, подобно маятнику стенных часов. С помощью этого толчка он достиг щели колодца и встал ногами на ту самую почву, где находились люди, тайные замыслы которых ему так хотелось узнать. Встав на твердую почву, он отстегнул от кушака веревку, зацепил ее за камень и, наклоняясь к колодцу, закричал своим помощникам:

– Слушайте, дети, не трогайтесь с места до тех пор, пока я вам не прикажу.

И затем тихими шагами приблизился к перекрестку, где проходило собрание бонапартистов.

II. Жакаль узнает, что он ошибся и что император жив

При приближении к этому месту по телу Жакаля, помимо его воли, пробежала нервная дрожь. Хотя Жакаль не был трусом, но бывают случаи, когда окружающий мрак наводит страх на самого мужественного человека. То же самое было и с Жакалем, но это был прежде всего человек, строго преследовавший свои цели и ревностно относившийся к исполнению своих обязанностей. Кроме того, он был любопытен, и ему во что бы то ни стало хотелось разузнать, что это были за люди, собравшиеся в подземелье и кричавшие: «Да здравствует император!»

Храбрость Жакаля не доходила до дерзости. Приняв необходимые предосторожности, он сел в углубление, которое, как ему казалось, было безопаснее, нежели тот столб, в тени которого он скрывался до сих пор. Вынув на всякий случай из ножен кинжал, который всегда носил с собою, и видя, что оратор собирается говорить, он открыл во всю ширину свои глаза и насторожил уши. Послышался шепот нескольких голосов, а вслед за тем раздался торжественный, звучный голос оратора, по первым словам которого Жакаль понял, что он не пропустит ни одного слова.

– Братья, – сказал он, – теперь я дам вам отчет о моем путешествии в Вену…

– В Вену? – пробормотал Жакаль. – В какую: в Австрии или в Дофине?

– Я возвратился в прошлую ночь, – продолжал оратор, – и по приказанию нашего начальника созвал вас сегодня вечером на это экстренное собрание, чтобы сообщить вам очень важное известие.

– Экстренное собрание? – повторил Жакаль. – Действительно, собрание это не походит на те, которые мне приходилось видеть до сих пор…

– Два человека, имена которых достаточно назвать, чтобы вызвать у вас воспоминание об их преданности делу, находятся в Вене уже шесть месяцев. Это генерал Лебастард де Премон и Сарранти.

– О, о! – пробормотал Жакаль. – Эти имена мне знакомы! Сарранти… Лебастард де Премон! Сарранти? Значит, он возвратился из Индии. Ну, если бы честный Жерар был жив, он мог бы увидеть убийцу своих племянников! Да, черт возьми, дело становится интересным…

И, рискуя выдать себя, Жакаль всунул в нос огромную щепотку табаку.

Оратор продолжал:

– Они переплыли море, чтобы помочь нам в нашем предприятии. Генерал де Премон жертвует для нашего дела всем своим состоянием, т. е. он предлагает нам миллионы, а Сарранти, на которого наследник великого императора вполне полагается, охраняет его и следит за ним!

Радостные возгласы пробежали по собранию.

– Наше намерение, – говорил оратор, – состоит в том, чтобы похитить принца, привезти его в Париж, постараться устроить это дело таким образом, чтобы приезд принца в город и народные возмущения совпали по времени, затем пусть по всем перекресткам и площадям разносится его столь уважаемое чернью имя, и с помощью этого имени возбудятся сердца всех оставшихся неизменно верными покойному императору.

– Уф! – проворчал Жакаль. – Теперь я понимаю, что они были правы, когда кричали: «Да здравствует император!»

– Принц, как вы знаете, находится в замке Шёнбрунн под самым тщательным надзором австрийской полиции.

Ропот негодования послышался в толпе.

– Вот дураки-то! – опять заметил Жакаль. – Они не довольны полицией г-на Меттерниха… Впрочем, разве подобные люди уважают что-нибудь!

– Он живет в этом замке, и подходить к нему ночью строжайше запрещено. Также недоступно ему и сношение с внешним миром. Под окнами его и повсюду постоянно ходят часовые, но не для того, чтобы оказывать ему почет, достойный сына Наполеона, а для охраны австрийского пленника.

Ропот снова поднялся в группе заговорщиков.

– Таким образом, с этой стороны приблизиться невозможно. Вы знаете, братья, что все мои попытки до настоящего дня были бесплодны. Необходимо, чтобы тень нашего великого императора помогла нам отворить двери темницы его сына.

Раздались шумные аплодисменты. Но оратор призвал к молчанию.

– Т-с, тише! – раздалось со всех сторон.

– Снабженный инструкциями самого императора, один Сарранти может иметь доступ к наследнику престола. Все попытки способствовать бегству принца были бесплодны, и после долгих соображений мы решились остановиться на следующем. Герцогу позволено каждый день прогуливаться верхом два или три часа, ему случалось иногда опаздывать и возвращаться домой к ночи. Он условился с Сарранти, что после полудня выйдет на свою обыкновенную прогулку, но вместо того, чтобы возвратиться, соединится с генералом де Премоном, который будет ожидать его в карете с 20 вооруженными людьми у подножья Зеленой горы.

– Мы безостановочно проследуем за ними по всему пути. Это удастся, так как для посланника Рунжет Сингха приготовлены сменные лошади, которые быстро доставят нас на место. День этот зависит от того, как скоро будут деньги. Сарранти приедет в Париж сутками раньше прибытия принца. Приезд его послужит сигналом для восстания в Париже и других главнейших городах Франции.

Это становилось настолько интересным, что Жакаль даже позабыл о своей табакерке.

– Если мы минуем благополучно первую станцию, бояться больше будет нечего: на всем протяжении дороги от Баумгартена до границы приготовлены хорошие лошади. Следовательно, с этой стороны опасности не будет. Только нам нужно, как можно скорее принять решение. Еще несколько месяцев, и мы можем лишиться твердой опоры, чтобы осуществить наш проект. Несмотря на цветущее здоровье наследника престола, на нем отразились все следы страданий, которые он пережил в течение нескольких лет.

Заговорщики удвоили внимание. Что касается Жакаля, то он, казалось, замер на месте.

– На одном из этих перекрестков, в этих подземельях, – продолжал оратор, – будет устроено центральное собрание. Я прошу вас сегодня же выбрать уполномоченного депутата для осуществления нашего проекта. Лишний день, час, минута – и все пропало… Через неделю, по всей вероятности, Сарранти будет в Париже. Действуйте же скорее, будущность Франции зависит от решения, которое примем мы – представители нашей партии.

Все столпились вокруг оратора, как офицеры, выслушивающие приказ командира.

– Черт возьми! – шептал Жакаль. – Признаюсь, очень бы мне хотелось знать, о чем вы будете беседовать на этом центральном собрании, но каким образом устроить это? – Жакаль огляделся кругом. Местность обширная. Разве только воздуха не хватит! – Однако какое удобное и спокойное местечко выбрали эти заговорщики, которых я считал сумасшедшими… А! Они снова заняли свои места. Посмотрим, какое решение вы примете…

Но, к несчастью, Жакаль, хотя и снова весь превратился в слух, ничего не мог расслышать.

Теперь говорил тот, которого он видел, когда еще не спустился в катакомбы, а висел на веревке. Этот человек, казалось, был главой организации, которую случайным образом удалось открыть полицейскому. Он один стоял посреди группы и, подозвав к себе только что кончившего говорить оратора, вполголоса передавал ему что-то, что не достигало уха Жакаля. Но по волнению, пробежавшему по собранию, он вполне понял смысл этих слов.

Затем говоривший кивнул головой, точно поблагодарил своих собратьев, взял фонарь и исчез в гроте, к великому огорчению Жакаля.

Во всяком случае исчезновение его легко было объяснить. Жакаль отлично знал карбонариев и понял, что именно этот человек и был выбран представителем общества.

Но не все читатели, полагаю, знакомы с устройством древнего общества карбонариев. Постараемся охарактеризовать его в нескольких словах.

Республиканцы Неаполитанского королевства, на престоле которого находился Мюрат, воспламененные ненавистью к французам и к Фердинанду, удалились в ущелья Абруццов и образовали союз или лигу под именем карбонариев (угольщиков), имевшую целью свержение чужеземного ига в Италии.

В 1819 году этот итальянский союз сильно увеличился, так как к нему присоединились парижские патриоты, и эта лига обратила на себя внимание правительства Реставрации.

Одно событие привело всех в удивление.

За попытку убийства карбонарий Кверини попал под суд. При дознании обнаружилось, что он намеревался умертвить одного карбонария, который выдал тайну этой ассоциации. Уведомленный магистратурой об этом процессе, министр юстиции приказал его приостановить. «Преследованиями и крутыми мерами нельзя действовать на эту лигу, – писал министр, – члены ее никого не боятся, так как свои действия считают вполне законными». Ассоциация угольщиков принадлежала к числу самых распространенных, и потому министр опасался преследованиями вызвать беспорядки в многочисленных отделениях ее в Париже и в остальных департаментах. Решено было принять меры предосторожности.

Убежищем французских карбонариев служила кофейня на улице Копо. Жубер и Дюжье, содержатели этой кофейни, после заговора 19-го августа 1820 года – в то самое время, когда Сарранти покинул Париж, – отправились искать убежища от преследования полиции Реставрации. Принятые в число членов общества карбонариев, они, в свою очередь, известили своих друзей об основании союза неаполитанских карбонариев.

Несколько молодых людей – а их было около десяти человек – условились ввести в это общество всех недовольных, подчинить одной власти и тем положить основание обществу французских угольщиков.

Бавар, начальник союза, Бюше и Флоттир взяли на себя труд несколько изменить устав союза итальянских карбонариев, как этого требовали нравы и обычаи Франции. Принялись за дело, и вот как они видоизменили главнейшие правила этого статуса для французских угольщиков. Все общество разделялось на три ложи, или отделения: высшее, центральное и частное. В высшем – сосредоточивалась, так сказать, верховная власть, эта власть была абсолютная, тайная, число членов центрального и частного отделений было не ограничено. Каждые двадцать человек составляли особую ложу. Перед глазами Жакаля находилось собрание из шестидесяти человек, следовательно, тут было три ложи.

Каждая ложа выбирала из среды своих членов президента, цензора, казначея и депутата. Целью их всех было усовершенствование существующего порядка. Здесь предлагали и обсуждали новые реформы, а главной целью каждого карбонария было изгнание иезуитов и освобождение от ига…

Сторонники Бонапарта, орлеанисты и республиканцы соперничали между собой, и если бы Жакаль имел глаза Аргуса, то увидел бы, что в глубине катакомб, в углу, противоположном тому, где находились бонапартисты, были зажжены фонари орлеанистов и республиканцев. Каждая частная ложа, как мы уже говорили, имела депутата, который был обязан наблюдать за центральным отделением, которое, в свою очередь, состояло из 20-ти членов, также с президентом, цензором, казначеем и депутатом. Депутат центральной ложи выбирался для наблюдения над высшей, состоявшей из знаменитых военных и парламентских мужей того времени. Здесь были собраны члены высшей ложи, едва знавшие друг друга. Назовем главнейших из них. Тут были: Лафайет, Аржансон, Лаффит, Мануель, Буонаротти, Дюрок, де Шонен, Мерилу, Барт, Тест, Баптист, Руэ, Буанвилье, двое Шефферов, Бавар, Кошуа-Лемер, де Корсель, Жак Кёхшин и другие. Члены эти, сторонники различных партий, преследовали одну и ту же цель, они ненавидели старшую ветвь бурбонской династии. Об этом мы поговорим поподробнее в свое время, теперь же будем продолжать наш рассказ.

После ухода депутата поднялся невообразимый шум, каждому хотелось говорить, и каждый стремился перекричать другого. Шум и беспорядок начался ужасный.

– Ого-го! – бормотал Жакаль. – По-видимому, они думают, что власть уже в их руках. Кажется, и ждать не хотят!

Через полчаса после начала этой сумятицы в глубине подземелья показался свет, а вслед за тем появился и депутат. Окинув взором все собрание, он произнес только одно слово, но это слово, как quos ego![12] Нептуна, сразу привело в спокойствие всех.

– Решено! – сказал он.

Раздались аплодисменты, а затем крики: «Да здравствует император!» На этом собрание закончилось, и люди стали исчезать в подземелье. Спустя минуту опять под этими мрачными сводами воцарилась гробовая тишина.

– Больше мне, кажется, здесь нечего делать, – подумал Жакаль, которому стало жутко среди этого мрака и безмолвия. – Поднимемся-ка наверх, на землю. Я и без того долго заставил ждать себя моего друга Жибасье.

И Жакаль, убедившись, что он один, зажег свой карманный фонарь и направился к той щели колодца, через которую ему удалось увидеть заговорщиков, которых он принял сначала за сумасшедших.

– Эй! – закричал он. – Вы еще ждете?

– А, это вы, г-н Жакаль, а мы уже начали о вас беспокоиться.

– Благодарю вас, Улисс, вы очень осторожны, – ответил Жакаль. – А крепка ли веревка?

– Будьте покойны, – разом ответили шесть агентов, дожидавшихся его у колодца.

– Ну, так тащите меня! – сказал Жакаль, прикрепив крючок к кушаку.

Его начали быстро поднимать наверх.

– Если бы я промедлил еще полчаса, то, пожалуй, меня бы загрызли крысы в этом проклятом подземелье, – сказал Жакаль, ступив на мостовую Карла X.

Полицейские агенты участливо окружили Жакаля.

– Хорошо, хорошо, – сказал тот. – Я чувствительно благодарю вас, но не будем терять времени… Где Жибасье?

– В больнице, вместе с Карманьолем, которому приказано не выпускать его из виду.

– Хорошо, – сказал Жакаль. – Возьми с собою лестницу, Лонг-Авуан, закрой крышку колодца. Остальные отправляйтесь все вперед и через полчаса будьте в префектуре.

Маленькая группа молча пустилась в путь. Они достигли госпиталя в ту минуту, когда Жакаль, с превеликим удовольствием наполнив свой нос табаком, предавался самым приятным размышлениям.

– Когда я думаю об этом сборище, мне кажется, что благодаря моим хорошим распоряжениям мы наслаждались тишиной и спокойствием, а эти идиоты, иезуиты, думают захватить власть в свои руки, а с ними заодно действует этот честный человек, наследник престола.

В это время по звонку полицейского агента дверь госпиталя отворилась.

– Хорошо! – сказал Жакаль, опуская очки на нос, – подождите меня в префектуре.

С этими словами он исчез в госпитале.

В это время на башне собора Нотр-Дам пробило четыре часа.

III. Счастье приходит во сне

В глубине одной из обширных палат госпиталя, рядом с комнатой сестры милосердия, лежал около двух часов тот изнуренный каторжник, который известен нашим читателям под именем Жибасье. Когда его раны, которые не были опасны, были перевязаны, он заснул от усталости, чувствуя необходимость в отдыхе вследствие большой потери крови.

Он лежал лицом к входной двери, а спиной к товарищу, сидевшему в углу комнаты. Судя по лицу последнего, казалось, что он шептал молитвы о спасении души Жибасье. Этот господин был наш знакомый Карманьоль.

Карманьоль очень строго исполнял свои обязанности, хотя и обходился с каторжником с нежностью брата или, по крайней мере, с заботливостью сестры милосердия. Но Жибасье не требовал неослабного внимания, так как уже два часа спал и, казалось, проспит еще более. Пользуясь этим, Карманьоль вынул из своего кармана и принялся за чтение маленького томика в красном переплете, озаглавленного «Семь чудес любви». Мы не можем сообщить вам содержание этой книги, так как она была написана на провансальском наречии, но скажем, что она произвела сильное впечатление на Карманьоля: его нижняя губа опустилась, глаза заискрились, и все лицо сияло блажеством. В эту минуту дверь в кабинет отворилась, и на пороге показалась сестра милосердия. Окинув взором комнату и с братской нежностью взглянув на больного, она тихо удалилась, видя, что Жибасье еще спит. Но, несмотря на ее осторожность, скрип двери разбудил Жибасье. Он открыл сначала левый глаз и посмотрел напротив, затем открыл правый – и посмотрел налево. Убедившись, что никого нет, он протер глаза и поднялся с постели.

– Уф, – произнес он, – мне снилось, будто я лежу избитый на улице Счастья. Что бы мог значить подобный сон?

– А я вам могу его объяснить, г-н Жибасье, – отвечал Карманьоль, сидевший за ним.

Жибасье быстро обернулся и увидел провансальца.

– А! – сказал он. – Я теперь припоминаю, что сегодняшнюю ночь я имел удовольствие провести с вами?

– Совершенно верно, – подтвердил Карманьоль.

– Позвольте вас спросить: я имел честь разговаривать с моим земляком?

– А мне показалось, – заметил Карманьоль, – что вы уроженец севера.

– О, нет, – философски ответил Жибасье. – Та страна может быть названа родиной, где мы приобретаем друзей. Действительно, я уроженец севера, но предпочитаю юг. Тулон – моя вторая родина.

– В таком случае, почему вы покинули ее?

– Как вам сказать? – грустным тоном возразил Жибасье. – Я поступил как блудной сын: мне хотелось видеть людей, насладиться жизнью. Словом, хотелось дать самому себе отдых на несколько месяцев.

– Но мне кажется, ваша первая попытка неудачна.

– Я стал жертвой своей честности. Я поверил в дружбу, которой не существует! Но, позвольте, вы сказали, что можете объяснить мой сон. Разве вы принадлежите к разряду ясновидцев?

– Нисколько. Сейчас вам объясню, почему я могу разгадать ваш сон. Некоторое время я занимался с академиком де Монмартом, который хорошо знаком с хиромантией. Кроме того, у меня довольно подвижная психика, и я склонен к лунатизму.

– В таком случае удовлетворите мою любознательность, любезный друг, и растолкуйте мне сон. Мне снилось, что ко мне приближается Фортуна и так поспешно, что я не могу никуда от нее скрыться. Наконец, она меня настигла и толкнула, вследствие этого я упал. Она приблизилась ко мне и хотела раздавить меня своей тяжестью, и это непременно бы случилось, если бы добрая сестра милосердия не открыла дверь и тем самым прервала мой сон. Что же это означает?

– Очень обыкновенную и простую вещь, – сказал Карманьоль. – Ваш сон мог бы объяснить и ребенок. Это означает, что с сегодняшнего дня вас начнет преследовать счастье.

– О! – сказал Жибасье. – Могу ли я поверить этому?

– Конечно, так же, как фараон поверил Иосифу и как императрица Жозефина – госпоже Ленорман.

– Но когда же это случится?

– Завтра или сегодня вечером, а может быть, и через час. Кто знает?

– Но почему не сейчас, любезный друг? Если это счастье зависит от нас самих, то было бы безумием терять час.

– В таком случае не будем терять его…

– Неужели в самом деле это зависит от меня?

– Конечно, ни от кого больше, кроме вас.

– Ах, любезный друг, я так разбился от этого падения, что не могу ничего сделать. Сделайте это от моего имени.

– С удовольствием.

Карманьоль встал, спрятал в карман книгу «Семь чудес любви» и, полуоткрыв дверь, через которую входила сестра милосердия, сказал несколько слов, которых Жибасье не мог расслышать, и торжественно вернулся в комнату.

– Ну что? – спросил Жибасье.

– Я исполнил ваше поручение, – ответил Карманьоль, садясь на свое место.

– Когда же явится счастье?

– Оно придет в лице одной особы.

– Следовательно, нужно быть потерпеливее? – сказал Жибасье, взглянув на серьезное лицо Карманьоля, который перестал шутить.

– Вам не придется долго ждать. Вот оно! Я узнаю его по твердой поступи.

– О! О! Мне кажется, что у него очень крепкие сапоги.

– Конечно, ведь ему нужно было совершить большой путь, чтобы прийти к вам.

При последних словах Карманьоля дверь отворилась, и Жибасье увидел Жакаля в дорожном костюме, т. е. в плаще и толстых сапогах.

Жибасье смотрел на Карманьоля взглядом, который как бы спрашивал: «Это-то и есть счастье?»

Карманьоль указал глазами на Жакаля и кивнул головой.

Жакаль сделал Карманьолю знак удалиться, тот повиновался и вышел из комнаты, бросив значительный взгляд на своего собеседника.

Оставшись наедине с Жибасье, Жакаль осмотрелся, желая убедиться, что в комнате никого не было, и, взяв стул, пристроился у изголовья больного.

– Вы, конечно, ожидали моего прихода, любезный Жибасье? – начал Жакаль.

– Я солгал бы, если бы стал это отрицать, любезный Жакаль. Кроме того, вы сами обещали навестить меня, а когда вы обещаете, то никогда не забываете исполнить обещанное.

– Забыть друга – было бы преступлением, – сказал Жакаль поучительным тоном.

Жибасье ничего не ответил и только наклонил голову в знак согласия. Было ясно, что он сомневался в словах Жакаля и приготовился к обороне.

Со своей стороны, Жакаль употребил в дело все искусство, чтобы поймать в сети свою жертву. Это он называл опытностью.

Жакаль первый начал разговор.

– Ну, как вы поживаете?

– Довольно плохо!

– Хорошо ли о вас здесь заботятся? Всем ли вы довольны?

– Мне очень удобно, и я вам очень благодарен, любезный Жакаль.

– В таком случае вы не правы, жалуясь на судьбу. Находиться в теплой и сухой комнате гораздо приятнее, нежели на сырой земле, на дне колодца.

– Я так и думаю, – заметил Жибасье.

– О, добрейший Жибасье, – продолжал полицейский, – чем мне еще доказать, что я ваш искренний друг?

– Г-н Жакаль, вы не поняли меня. Позвольте же объяснить значение моих слов.

– Объясните, пожалуйста, – сказал Жакаль, с жадностью всовывая в нос щепотку табаку. – Я вас слушаю.

– Я действительно чувствовал себя очень плохо, но в настоящую минуту я совершенно здоров, добрейший Жакаль.

– В таком случае чего же вам еще нужно?

– Меня беспокоит моя будущность.

– Что вы, любезный Жибасье, разве можно заглядывать в будущее? Оно для нас закрыто.

– Тогда я не скрою от вас, что меня беспокоит и мое прошлое.

– Чего же вы опасаетесь?

– Пока я нахожусь здесь, я в безопасности и вполне спокоен, но…

– Но что дальше?

– Я боюсь, что в ту минуту, когда мне придет фантазия удалиться отсюда, может обнаружиться какое-либо препятствие или, наоборот, несмотря на мое желание остаться здесь, я принужден буду покинуть это убежище.

– Я могу вам только дать совет: оставайтесь здесь, если вам здесь удобно, но я знаю ваш непостоянный характер, да кроме того, о вкусах не спорят. Я предпочитаю говорить с вами откровенно.

– О, добрейший г-н Жакаль, вы представить себе не можете, с каким интересом я вас слушаю!

– В таком случае позвольте вам сообщить одну новость: вы свободны, любезнейший Жибасье.

– Что? – переспросил Жибасье, приподнимаясь с постели.

– Вы свободны, как птица, или, как человек, у которого умерла жена.

– Г-н Жакаль!

– Свободны, как ветер, облака, словом, – вы совершенно свободны.

Жибасье покачал головою.

– Как! – воскликнул Жакаль. – Неужели вы недовольны? Или вы сомневаетесь еще?

– Я свободен, свободен? – повторил Жибасье.

– Да, вполне!

– Я это слышу, но…

– Что, но?

– Но при каких условиях, любезнейший Жакаль?

– К чему вам это нужно знать, любезный Жибасье?

– А разве не нужно?

– Я продаю вашу свободу за бесценок!

– Это значит, вы злоупотребляете вашим положением?

– Чтобы я, Жакаль, стал торговать независимостью моего друга, я, который был всегда к вам так привязан, что моим постоянным желанием было находиться около вас, никогда не терять вас из виду! Ведь когда я однажды не имел о вас долго известий, то пришел в отчаяние. Вы сомневаетесь во мне, хотя я спас вас и облегчил все трудности плена!

– Вы хотите сказать, что вытащили меня из колодца?

– Вы не доверяете человеку, который с братской нежностью заботится о вас, – продолжал Жакаль, не смутясь словами Жибасье. – Чтобы я стал пользоваться вашим настоящим положением, положением моего несчастного друга. Ах, Жибасье, Жибасье! Вы меня этим оскорбляете!

И Жакаль, вынув из кармана красный шелковый платок, поднес его к лицу не для того, конечно, чтобы вытереть слезы, которых не было, но, чтобы высморкаться.

Слезливый голос Жакаля, обвинявшего Жибасье в неблагодарности, казалось, смягчил последнего, и он отвечал ему с такими же плачущими интонациями.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашей дружбе, любезный Жакаль. Разве я могу забыть те услуги, которые вы мне оказали? Если бы я был способен на это, то заслужил бы название презренного циника, у которого нет ни сердца, ни чувств. Я должен бы был отрицать сущестование добродетели и святой дружбы… Нет, благодарю вас, Жакаль, в груди моей еще таится то святое чувство, которое мы называем дружбой. Не обвиняйте меня, но выслушайте: если я обратился к вам с этим вопросом, то это случилось потому, что я не доверяю себе.

– Ну же, успокойтесь и говорите яснее, любезнейший Жибасье.

– Ах! – вздохнул каторжник. – Я великий грешник, г-н Жакаль!

– Что же? Даже в Писании сказано, что и святые иногда грешили по семи раз на дню.

– Бывали дни, когда я грешил четырнадцать раз, г-н Жакаль.

– Но ведь, надеюсь, вы и не причислены к лику святых? Действительно, вы впадали в ошибки…

– Ах, если бы я только впадал в ошибки…

– Я не предполагал, что вы такой великий грешник, Жибасье.

– Ув ы! Что делать…

– Может быть, вы двоеженец?

– Ну, что такое – двоеженец! В наше время вы найдете сколько угодно и многоженцев.

– Может быть, вы убили вашего отца и женились на своей матери, как древний Эдип?

– Все это могло легко случиться, г-н Жакаль, хотя Вольтер говорит, что Эдип, этот кровосмеситель и отцеубийца, не считал себя виновным, напротив, он считал себя даже добродетельным.

– Ну, что касается вас, то ваша добродетель, кажется, подлежит некоторому сомнению, хотя вас нельзя назвать ни кровосмесителем, ни отцеубийцей.

– О, Жакаль, меня, как я уже вам сказал, более беспокоит мое прошедшее, нежели будущее.

– Но почему же, черт возьми, не довериться мне, любезнейший Жибасье?

– Если вас это интересует, то я скажу вам. Я боюсь злоупотребить свободой, коль скоро получу ее.

– Каким образом?

– Каким угодно, г-н Жакаль.

– Но однако ж?

– Например, я боюсь попасть в какой-либо заговор.

– А! В самом деле? Черт возьми! А ведь это довольно важное обстоятельство, Жибасье.

– Даже более того.

– Посмотрим, объяснитесь же.

И Жакаль уселся на стуле так удобно, как будто знал, что разговор продлится не один час.

IV. Поручение Жибасье

– Что делать, добрейший г-н Жакаль? – продолжал Жибасье со вздохом. – Я уже миновал тот возраст, когда человек наслаждается несбыточными мечтами юности.

– Прекрасно! Сколько же вам лет?

– Мне около сорока, добрейший г-н Жакаль, но, судя по моему лицу, мне можно дать пятьдесят или шестьдесят.

– О! Я знаю, как вы умеете маскироваться. Мне известен ваш талант! Вы великий актер, Жибасье, я это знаю, и вот почему я рассчитываю на вас.

– Вы, кажется, предлагаете мне ангажемент, добрейший г-н Жа каль? – спросил Жибасье, с улыбкой глядя на своего собеседника; ему казалось, что он проник в тайные замыслы Жакаля.

– Мы после поговорим об этом. А теперь продолжим начатый разговор. Итак, сколько вам лет?

– Я уже вам сказал, что мне скоро будет 40. Это тот возраст, когда честолюбие великих мужей достигает своего апогея.

– Да, а вы честолюбивы?

– Не без этого, признаюсь вам.

– Вы желали бы составить себе состояние?

– Но не для себя…

– Желали бы занять место в государстве?

– Служить моему отечеству всегда было моим пламенным желанием, но у меня недостает на это смелости.

– Это непростительно человеку, знающему основательно свод законов.

– Не только наш свод законов, г-н Жакаль, но и других стран.

– Когда же вы приобрели столько сведений?

– В свободное от занятий время…

– Ну, и каков же результат ваших знаний?

– Я пришел к тому убеждению, что Франция нуждается в новых реформах.

– Например, вопрос о смертной казни…

– Леопольд Тосканский, философ, разработал этот вопрос в своих владениях.

– Совершенно справедливо, но на другой же день сын убил отца, а это преступление, какого не бывало более четверти столетия до этого.

– Однако это еще далеко не все, что я изучил.

– Вы, без сомнения, изучили и науку о финансах?

– Изучал. И нашел положение финансов во Франции в самом плачевном состоянии. За два года долги дошли до невероятной цифры.

– Ах, не говорите мне об этом, любезный Жибасье.

– Нет, отчего же? Сердце мое сжимается, когда я подумаю об этом, а между тем…

– Что?

– А между тем, если бы последовали моему совету, государственные кассы были бы полны денег.

– А мне казалось, любезнейший Жибасье, что если бы какой-либо негоциант отдал вам на сохранение свою кассу, то наверняка нашел бы ее пустой…

– Добрейший Жакаль, можно быть плохим казначеем и в то же время отличным наблюдателем.

– Но вернемся к вопросу о финансах, любезнейший Жибасье. Итак, вы, может быть, знаете средство, как помочь злу?

– Я боюсь сказать вам лишнее…

– Вы думаете, нужно сменить министров, не так ли?

– Нет, нужны реформы.

– О! – воскликнул Жакаль. – Как был бы счастлив Его Величество, если бы он слышал вас!

– Да, но на другой бы день после свободно высказанного мною мнения относительно реформ меня бы арестовали, произвели обыск и вскрыли мои письма, чтобы проникнуть в тайны моей жизни.

– Эге! – заметил Жакаль.

– Это было бы сделано, и вот причина, которая заставляет меня держаться в стороне от всяких заговоров… Между тем…

– Заговоров, любезнейший Жибасье? – спросил Жакаль, приподнимая очки и пристально глядя на каторжника.

– Ну да… Мне делали по этому поводу очень лестные предположения, которыми я могу похвастать.

– Вы о многом умалчиваете, Жибасье.

– Это потому, что мне хотелось бы, чтобы мы понимали друг друга.

– Но также и не выдавали друг друга.

– Именно.

– Мы можем еще побеседовать, так как у нас есть время…

– А! Следовательно, вы спешите?

– Не очень.

– Надеюсь, что не я вас задерживаю?

– Напротив, я остаюсь только ради вас. Продолжайте же.

– На чем мы остановились?

– Вы во второй раз упомянули слова «между тем».

– Между тем, говорю я, раз я свободен…

– Разве вы не свободны?

– Я по старой привычке…

– Боитесь злоупотребить вашей свободой?

– Это именно то, что я хотел сказать. Таким образом, представьте себе, что меня увлекли, – а меня очень легко увлечь.

– Это я знаю, Жибасье. Вы действуете иначе, нежели Талейран: первое ваше движение всегда направлено в дурную сторону, но со временем вы выходите на настоящую дорогу.

– Представьте себе, что я попадаю в какое-нибудь общество недовольных. Что могло бы произойти из этого? Я находился бы между двумя подводными скалами: молчать и рисковать своей головою или пожертвовать долгом чести и донести на моих сообщников… Ах, добрейший г-н Жакаль, – продолжал каторжник, точно спохватившись, что проговорился, – если бы вы чувствовали ко мне некоторую привязанность, вы могли бы многое устроить для меня.

– Скажите, Жибасье, и если я только в состоянии исполнить, то сделаю это с удовольствием. Это так же бесспорно, как то, что солнце освещает нас в эту минуту.

Может быть, Жакаль по привычке употребил это выражение, но в самом деле солнце в эту минуту освещало Сандвичевы острова.

Жибасье посмотрел за окно, и на его лице появилась ироническая улыбка.

– Итак, – продолжал Жибасье, – если вы действительно хотите что-нибудь сделать для меня, то исполните мою просьбу: позвольте мне отправиться путешествовать, добрейший Жакаль. Я тогда только успокоюсь, когда буду находиться за пределами Франции.

– А куда бы вы хотели отправиться, любезнейший Жибасье?

– Куда угодно, исключая юг.

– А, вам противно видеть Тулон?

– Я предпочитаю Германию. Верьте мне, я не знаком с этой страной.

– Конечно, и вас там не знают. Я понимаю, что вы найдете больше удобств в этой стране… Это верно.

– Я с великой радостью займусь исследованием старой Германии.

– Исследованием содержимого старых немецких замков? И вы были бы счастливы, если бы вам удалось исполнить это намерение?

– День, в который осуществится мое желание, будет счастливейшим днем жизни.

– И вы это говорите чистосердечно?

– Так же верно, как то, что солнечный свет освещает нас в данную минуту, добрейший г-н Жакаль!

В свою очередь Жакаль обернулся к окну и, заметив, что солнце давно скрылось, улыбнулся и сказал:

– Я верю вам и хочу доказать это на деле.

Жибасье весь превратился в слух.

– Итак, вы говорите, любезнейший Жибасье, что ваше пламенное желание состоит в том, чтобы отправиться к берегам Рейна.

– Это действительно так, и я не отступаюсь от сказанных слов.

– Это вещь очень возможная.

– Ах, добрейший г-н Жакаль!

– Только я не могу вам определить, на ту или на эту сторону Рейна вам придется отправиться.

– Я отдаюсь в ваше распоряжение, и в то же время я не желаю от вас скрывать, что мне бы хотелось…

– Попасть ко мне в доверие, Жибасье?

– Нет, не то. Я вполне вам доверяю: вам нет нужды вводить меня в обман.

– Конечно, нет, я вас достаточно знаю.

– Если бы я вам не был нужен, то вы не стали бы терять со мной столько времени.

– Я никогда не теряю время, Жибасье. По моему костюму вы видите, что я готов сейчас же отправиться в путь. Я знаю, что в мое отсутствие дело мое не прекращается… Я питаю к вам, Жибасье, такую слабость, что с нашей первой встречи только и думаю о том, чтобы сделать что-нибудь для вас.

– О, г-н Жакаль, вы для меня можете сделать очень многое.

– Я это знаю, но у каждого человека есть к чему-либо склонность. Положим, ростом вы не велики, но если и плохо скроены, то крепко сшиты.

– Я служил моделью и получал в день до 10 франков.

– Вот видите! Кроме того, вы сангвиник, следовательно, вы энергичного характера.

– Даже слишком! От этого-то и происходят все мои несчастья.

– Потому что вы сбились с настоящего пути. Встав на другую дорогу, вы могли бы достигнуть цели.

– Эта возможность у меня уже позади.

– Вот видите, я не ошибся. Позвольте вам заметить, Жибасье, вам следовало бы быть великим полководцем, и меня удивляет, почему вы не избрали военную карьеру?

– Я сам не могу объяснить вам этого, г-н Жакаль.

– Но что сказали бы вы, если бы я взялся поправить ошибку и невзгоды судьбы?

– Ничего, г-н Жакаль, так как не понимаю, каким образом можете вы исполнить это?

– Если бы я произвел вас в генералы?

– В генералы?

– Да, желали бы вы быть, например, бригадным генералом?

– Какой же бригадой мог бы я командовать, г-н Жакаль?

– Бригадой безопасности, любезнейший Жибасье.

– Это значит, что вы мне предлагаете просто-напросто быть полицейским шпионом?

– Совершенно верно.

– Отказаться от своей личности?

– Вы обязаны пожертвовать собою для спасения родины.

– Я согласен пожертвовать собою, но, со своей стороны, чем она вознаградит меня за это?

– А какого вознаграждения потребуете вы?

– Вы меня понимаете, любезнейший г-н Жакаль…

– Да, имею эту честь.

– Вы знаете, как я нуждаюсь, я не имею средств.

– Я предвидел и это.

– Соответствующие условия обходятся дорого!

– И вам щедро заплатят за это.

– Теперь позвольте мне сказать вам несколько слов, которые покажут вам, на что я способен.

– О! Я знаю, вы способны решительно на все, генерал!

– Я способен на все прекрасное, как вы сейчас увидите.

– Я вас слушаю.

– От чего зависит величие и благосостояние государства? От полиции, не правда ли?

– Совершенно верно, генерал!

– Государство без полиции то же, что корабль без компаса и руля.

– Это сравнение справедливо и даже поэтично, генерал.

– Поэтому на должность полицейского нужно смотреть как на самую полезную и святую обязанность.

– Я вам не противоречу.

– Но объясните мне, почему на эту столь важную должность выбирают обыкновенно самых дурных, чуть не идиотов? Почему это? Я вам это тотчас же объясню: это происходит оттого, что полиция вместо того, чтобы заниматься важными правительственными делами, увлекается недостойными занятиями.

– Продолжайте, Жибасье.

– Разве вам нужны эти несчастные воры? Вы могли бы оставить их в покое? Неужели они вас смущают? Разве они жалуются на законы, правительство? Разве они зло смеются над вами или выступают против иезуитов? Нет, они вас не затрагивают. Попадался ли вам хоть один вор при раскрытии какого-либо заговора? Вместо того, чтобы оказывать им помощь и протекцию, как людям вполне мирным и безвредным, вместо того, чтобы пропускать мимо ушей их маленькие шалости, вы ловите их и опутываете сетями. Фи, г-н Жакаль, вы находитесь в том блаженном состоянии, когда Адам и Ева вкусили запретного плода по совету дьявола в образе змея. Слушайте, г-н Жакаль, не позже, как вчера, арестовали… и кого же? – этого кроткого ангела, Габриеля!

– Вашего друга, вероятно… Вас это возмущает?

– Он был голоден, этот честный малый, он пришел в булочную, бедняжка, чтобы купить хлеба. Булочник был зол, так как его поймали на месте преступления: вес его булок был неверен, и на него наложили штраф. Грубым голосом закричал он на бедняка, который, не долго думая, схватил хлеб и, несмотря на отчаянные крики булочника, разом проглотил его. Агенты, вместо того, чтобы арестовать булочника, арестовали Габриеля.

– Ну, об этом мы потолкуем после. Перейдем лучше к заговору. Вам известен лозунг?

– «Да здравствует император!»

– Я вижу, что вы знаете все, что мне известно, Жибасье… Какое же вы вывели заключение из этого лозунга?

– Что спустя месяц, три недели, а может быть, и две, мы можем оказаться под другим правлением.

– Гм! А когда вы будете в состоянии выходить?

– Когда это будет нужно, – отвечал Жибасье.

– Через сутки?

– Я могу выйти гораздо раньше.

– Завтра утром вы отправитесь в Кель. От Лонг-Авуана вы получите паспорт. В Келе вы остановитесь в почтовой гостинице. Вы встретите одного человека, возвращающегося из Вены в почтовой карете. Путешественник этот едет под чужим именем, его настоящее имя Сарранти. Наружность его такова: черные глаза, седоватые усы, остриженные коротко волосы; ему 48 лет. Старайтесь не потерять его из виду. Все средства в вашем распоряжении. Когда я возвращусь сюда, то желал бы знать о месте его жительства и о том, что он предпринимает. Вы получите за это двенадцать тысяч франков, если пунктуально будете следовать моим инструкциям.

– А! Я так и знал, что моя добродетель когда-нибудь вознаградится.

– Все, что вы сказали, совершенно справедливо и даже более: я знаю, что вы вполне оправдаете мое доверие, иначе я не доверил бы вам этого дела. А теперь, любезнейший Жибасье, позвольте пожелать вам доброго здоровья и всякого благополучия.

– О! Теперь я уже совершенно здоров. Желание быть полезным Его Величеству произвело во мне эту чудесную перемену.

Что же касается успеха, то рассчитывайте на меня вполне.

В эту минуту в комнату вошел Лонг-Авуан и что-то тихо прошептал Жакалю.

– Вы знаете пословицу: «Нет той компании, которая бы не расходилась». Дело прежде всего, – сказал Жакаль. – Прощайте. Успехов вам!

И Жакаль быстро простился с Жибасье.

Достигнув паперти Нотр-Дам, он встретил там дорожную карету, запряженную четырьмя лошадьми.

– Ты здесь, Карманьоль? – спросил Жакаль, приотворяя дверцу кареты.

– Да, г-н Жакаль.

– В таком случае оставайся тут.

– Вы хотели отправить меня в Вену?

– Нет! Я переменил намерение.

И обращаясь к Лонг-Авуану, он сказал:

– Третьего дня арестовали одного несчастного, который украл хлеб. Пускай мне о нем сообщат, так как мне нужно с ним переговорить, его зовут Габриелем.

Проговорив это, он бросился в карету и закричал кучеру:

– На Бельгийскую дорогу! Шесть франков на водку!

– Ты слышишь, Жолибуа? – заметил кучер своему товарищу. – Шесть франков!

– Но чтобы ехать как можно скорее, – продолжал Жакаль, выглядывая из кареты.

– Только искры посыпятся! Ур а!

И карета исчезла в ту минуту, когда начинало светать.

V. Миньона

Оставим Жакаля и Карманьоля ехать по почтовой германской дороге, установим между ними и нами границу Франции, а сами вернемся на улицу Уэст.

Войдем под ворота, поднимемся на третий этаж только что отстроенного дома и остановимся перед резной дверью.

Теперь как друзья, не стуча, нажмем на ручку двери, и мы очутимся на пороге мастерской нашего старого знакомого, Петрюса Гербеля.

Что это была за прелестная мастерская! Это была мастерская живописца, музыканта, поэта и принца в одно и то же время. Каждый, войдя в это время к Петрюсу, был бы изумлен, удивлен и очарован. Обстановка воздействовала на все чувства сразу, слух услаждался звуками органа, обоняние – запахом алоэ и бенжуана, горевших в турецких курильницах, зрение – тысячей разных художественных и редких предметов, при виде которых разбегались глаза.

В нише окна с цветными стеклами за органом сидел молодой человек лет 28–30 с грустным выражением лица. Пальцы его, блуждая по клавишам, извлекали из них звуки, выражавшие глубокую печаль.

Этот молодой человек, напоминавший собой Вольфганга Моцарта, был наш друг Жюстен. Он уже целый месяц везде наводил справки о Мине и, несмотря на обещания Сальватора, до сих пор ничего не узнал о ней.

Другой молодой человек со смуглым цветом лица, курчавыми волосами, быстрым взглядом, с толстоватыми чувственными губами, был наш поэт Жан Робер. Он позировал для картины Петрюса и переводил стихи Гете.

Напротив него сидела девочка лет четырнадцати, в любимом ею фантастическом костюме, с золотыми цехинами на шее и на лбу, красивым шарфом вокруг талии, в платье с золотыми цветами, с голыми прелестными ножками и черными, как смоль, волосами, ниспадавшими до земли. Это была Рождественская Роза в костюме Миньоны Гете. Она стояла в такой позе, когда Миньона, с удовольствием танцевавшая для своего друга Вильгельма Мейстера, отказалась протанцевать на улице для своего первого покровителя.

Вильгельм Мейстер сочиняет, пока она танцует, смотрит на нее, улыбается и опять возвращается к своим стихам. Мы сказали уже, что Вильгельма Мейстера изображал наш поэт.

Около Розы лежал на полу Баболен, одетый в костюм испанского шута. Он рассматривал прекрасную картину, которую Петрюс писал на полотне и которую по исполнению можно было поставить рядом с лучшими художественными произведениями.

Петрюс был все тот же полухудожник, полуаристократ, прекрасное и благородное лицо которого нам хорошо знакомо, но теперь оно выражало глубокую тоску, и горькая улыбка мелькала по временам на его губах.

Эта горькая улыбка вызывалась мыслью, не имевшей ничего общего с тем, что он делал и говорил.

– Жан Робер, – спросил он, – закончил ты песню Миньоны? Жюстен ждет.

А мысль, которая вызывала у него горькую улыбку в ту минуту, когда он завершал свою картину, над которой работал три недели, была о том, что в это самое время прелестная Регина де Ламот Гудан венчалась с графом Раппом в церкви Сен-Жермен.

И все-таки было некоторое сходство между тем, что происходило, и картиною Петрюса.

Роза, позировавшая в роли Миньоны, напоминала ему Регину, которую он глубоко любил и которую терял в эту минуту навсегда. Жизнь маленькой цыганки на мгновение озарилась сверкающим отблеском жизни Регины. Чтобы иметь повод хотя бы косвенно ощущать душевную близость с дочерью маршала и женою графа Раппа, Петрюс нашел Розу, с которой он, еще не зная ее, набросал портрет, и с помощью Сальватора добился того, чтобы она ему позировала.

Надо признаться, что никакой художник, никакой поэт, ни даже Петрюс, рисовавший ее, ни Гете, мечтавший о ней, – никто не мог вообразить, а еще менее создать Миньону, подобную той, которая была перед глазами Петрюса. Представьте себе нищее дитя, с его наивной красотой, золотой беззаботностью и, вместе с тем, с задумчивым, меланхолическим взглядом.

Помните ли вы лихорадочную красоту, дрожащую от холода, молодую девушку в лодке, на прекрасной картине Герберта, которая называется «Масария»? Нет, не воображайте ничего, не припоминайте ничего, смотрите только глазами вашего воображения, и вы увидите лучшее из того, что вы можете представить себе.

На кого же походила эта Миньона Петрюса? На этот вопрос очень трудно ответить.

Если бы спросили Розу, она сказала бы, что маленькая цыганка на картине, Миньона Петрюса, похожа на фею Кариту или, лучше сказать, на мадемуазель Регину де Ламот Гудан. Тогда как – объясните это, как хотите, читатель, – если бы спросили Регину, она нашла бы несомненное сходство этой Миньоны с Розой.

Что же это значило? Это означало, что Петрюс, рисуя Розу, думал о Регине.

– Ну, вот она и готова, – сказал Жан Робер.

Жюстен повернулся к нему на своем табурете, Петрюс опустил палитру на колени. Роза подошла к Жану Роберу, который окончил перевод трех куплетов песни Миньоны, Баболен приподнялся на локтях.

– Читай, мы слушаем, – сказал Петрюс.

Жан Робер прочел.

При чтении последнего стиха Жюстен вздохнул, Роза отерла слезу, а Петрюс протянул руку Жану Роберу.

– О! Дайте мне скорее эти стихи, – обратился к поэту Жюстен – я думаю, что хорошо переложу их на музыку.

– И вы научите меня петь их, не правда ли? – спросила его Роза.

– Конечно.

Петрюс хотел что-то сказать, но в дверь постучали три раза, и послышался голос Сальватора:

– Ляг здесь, Роланд!

Дверь отворилась, и вошел Сальватор в своем костюме комиссионера.

Роланд остался за дверью.

VI. Свидание

Сальватор подходил медленно. Петрюс невольно приподнялся.

– Ну что, – спросил он, – кончено?

– Да, – ответил Сальватор.

Петрюс пошатнулся.

Сальватор быстро подошел, желая его поддержать, но Петрюс постарался улыбнуться.

– Не нужно. Я знал, что это должно случиться, – сказал он.

Затем он провел батистовым платком по своему мокрому лбу.

– Мне нужно вам кое-что сказать, – продолжал Сальватор тихим голосом.

– Мне? – спросил Петрюс.

– Вам одному.

– Так пойдемте в другую комнату.

– Мы тебе мешаем, Петрюс? – спросил Жан Робер.

– Полноте! Мне нужно поговорить с г-ном Сальватором. Я пойду в свою комнату, оставайтесь тут.

И он вышел. Сальватор пошел вслед за ним и запер дверь.

И здесь, потеряв силы, Петрюс упал в кресло и застонал.

– Итак, она, этот ангел, теперь жена ничтожного существа!

Сальватор поглядел на молодого человека, который, закрыв лицо руками, едва сдерживал рыдания и судорожно вздрагивал.

Он стоял перед ним и глядел на него с глубоким состраданием. Затем медленно вынул из кармана маленькое письмо в глянцевитом конверте и подал его Петрюсу.

– Возьмите, – сказал он.

Петрюс отнял руки от лица, тряхнул головой и блуждающими глазами взглянул на Сальватора.

– Что это такое? – спросил он.

– Вы же видите – письмо.

– От кого.

– Я не знаю.

– Но где вам его передали?

– Напротив отеля Ламот Гудана. Мне дала его горничная, которая искала комиссионера и нашла меня.

– Это письмо мне?

– Посмотрите: «Г-ну Петрюсу Гербелю, улица Уэст».

Петрюс быстро взял письмо из рук Сальватора, бросил взгляд на адрес и побледнел, как смерть.

– Ее почерк! – воскликнул он. – Письмо от нее!.. Ко мне!.. Сегодня!.. О, боже мой! Что может она написать мне?

– Прочтите, – спокойно заметил ему Сальватор.

Петрюс дрожащими руками распечатал письмо. В нем было только две строки, и эти-то две строки он несколько раз пытался прочесть, но кровь прилила к его глазам, и он ничего не видел. Наконец, с большим усилием подойдя к окну, он при последних лучах угасавшего светила прочел эти две строки.

Должно быть, в них было что-нибудь очень странное, так как он два раза повторил:

– Нет, нет, это невозможно! Этого не может быть, это – галлюцинация.

Он схватил Сальватора за руку.

– Послушайте, – сказал он ему, – я дам вам прочесть это письмо, чтобы вы разъяснили мне, не сошел ли я с ума. Однако скажите мне правду. Разве брак из-за какого-нибудь неожиданного случая не состоялся?

– Я знаю только одно, – ответил Сальватор, – что они повенчаны.

– Вы их видели?

– Я видел их.

– У алтаря?

– У алтаря.

– Вы слышали, как священник благословлял их?

– Я слышал, как священник благословлял их. Разве вы не просили меня идти туда и не пропустить ни одной подробности церемонии, проводить их до отеля Ламот Гудана и вернуться к вам с отчетом?

– Правда, друг мой, и вы были так добры, что согласились.

– Если бы я рассказал вам когда-нибудь мою историю, – сказал Сальватор с нежной и печальной улыбкой, – вы поняли бы, что всякий человек, который страдает, может рассчитывать на меня, как брат.

– Благодарю. Итак, вы ее видели?

– Да.

– Все такую же прекрасную, не так ли?

– Но более бледную, чем всегда, может быть, еще бледнее вас. Когда она вышла из кареты у дверей церкви, колени ее подгибались, и я думал, что она упадет. Отец ее, видимо, думал так же и подошел поддержать ее.

– А г-н Рапп?

– Он тоже подошел, но она точно отшатнулась от него и почти бросилась в объятия маршала. Г-н Рапп подал руку принцессе.

– Вы видели ее мать?

– Да, это странное существо! Еще до сих пор она прекрасна, должно быть, когда-то была невообразимо хороша. Необыкновенно бледная, как будто в ее жилах текла не кровь, а молоко, – она поминутно спотыкалась, точно отвыкла ходить…

– Расскажите о Регине…

– Это было единственное выражение ее слабости, которое я заметил. Она быстро овладела собою, дошла твердыми ногами до клироса, где два кресла и две подушки красного бархата с гербами Ламот Гуданов ждали будущих супругов. Все Сен-Жерменское предместье собралось на эту свадьбу, тут же были и ее три подруги из Сен-Дени…

Петрюс схватил себя за волосы.

– О! Бедное создание! – вскричал он. – Как она будет несчастна!

Затем с усилием он спросил:

– Что же дальше?

– Дальше началась обедня. Служба была очень торжественная. Священник произнес большую проповедь, во время которой Регина два или три раза оглянулась. Я думаю, что она боялась и вместе с тем надеялась увидеть вас.

– Что бы я там делал? – спросил Петрюс с глубоким вздохом.

– Во время проповеди, – продолжал Сальватор, – я вернулся на Бульвар Инвалидов и прождал там возвращения новобрачных. В два часа они приехали. Там также, выходя из кареты, Регина оглянулась вокруг. Я уверен, что она искала вас, но глаза ее встретили меня. Узнала ли она меня? Очень возможно, и мне показалось, что она сделала мне какой-то знак. А, может быть, я и ошибся… Но все-таки я остался ждать… Я ждал час, два. У Инвалидов пробило четыре часа. В это время отворилась калитка около решетки, из нее вышла горничная и посмотрела кругом. Я стоял за деревом, но догадавшись, что она искала меня, – показался. И не ошибся; она вынула из кармана письмо, быстро проговорила: «Отнесите это письмо по адресу» – и вошла назад в калитку. Я прочел ваше имя и прибежал сюда.

– Хорошо, – сказал Петрюс. – Теперь хотите ли вы видеть, что в этом письме?

– Если вы считаете меня достойным разделить вашу тайну и способным оказать услугу, – да.

– Прочтите, друг мой, – сказал Петрюс, подавая ему письмо, – и скажите, дурно ли я видел или сошел с ума.

Сальватор также подошел к окну, потому что смеркалось все более и более, и вполголоса прочел:

«Будьте сегодня вечером от десяти до одиннадцати часов около отеля, к вам выйдут и проведут вас ко мне.

Я буду вас ждать. Регина».

– Ну, теперь что вы думаете об этом?

– Я думаю, что с нею случилось что-нибудь особенное, и что Регине нужен защитник, и что, считая вас честным и хорошим человеком, она обращается к вам.

– Хорошо, – сказал Петрюс. – Сегодня в десять часов я буду около отеля.

– Не нужен ли я вам?

– Благодарю вас, г-н Сальватор.

– Идите один, но только дайте мне обещание.

– Какое?

– Не брать с собою оружия.

Петрюс подумал с минуту.

– Вы правы, – сказал он. – Я пойду без всякого оружия.

– Главное, будьте спокойны, благоразумны и хладнокровны.

– Я последую вашему совету. Но окажите мне еще одну услугу.

– Говорите.

– Уведите Жюстена и Жана Робера, посадите в карету Баболена и Розу: я должен остаться один.

– Будьте покойны. Я все устрою.

– Увижу ли я вас завтра утром?

– Если вы этого желаете.

– О, да – очень желаю… Я расскажу вам все, что сочту возможным.

– Друг мой, всегда лучше, когда тайну знает одно сердце; сохраните и вашу, если сможете. Арабская пословица говорит: «Слово – серебро, молчание – золото».

И пожав руку Петрюсу, Сальватор ушел в мастерскую в ту самую минуту, когда Роланд, соскучившись в одиночестве, начал визжать и царапать лапами дверь мастерской.

VII. Жан Робер ломает голову

В ту минуту, когда Сальватор входил в мастерскую, Жан Робер нашел наконец, последнюю ноту для песни Миньоны, у органа зажгли свечи и готовились петь, сочинитель положил свои пальцы на клавиши и ногу – на педаль.

Но при первых звуках Роланд, любя или ненавидя музыку, начал аккомпанировать жалобным воем и стал настолько сильно царапать дверь, что слушать стало невозможно.

– Ну, – сказал Жан Робер, – кажется, Роланду не хочется ждать у дверей. Пусть он войдет.

– Да, да, пусть войдет. Я хочу его видеть, – подтвердила Роза. – Баболен, пойди отвори Роланду дверь.

Баболен в восторге от предвкушения знакомства с собакой Сальватора подбежал к двери и отпер ее.

– Иди сюда, Роланд.

Роланд вовсе не нуждался в приглашении, в два прыжка он был около Сальватора. Однако вдруг вместо того, чтобы приласкаться к своему господину, он остановился и стал неотрывно глядеть на Розу.

– Ну, что же ты, Роланд? – спросил Сальватор. – Что с тобой. Роза?

Этот вопрос был задан одновременно собаке и ребенку.

В самом деле, взгляд собаки сделался каким-то особенным, вопросительным, и Роза, на которую был устремлен этот взгляд, смотрела на собаку изумленными глазами, блеск которых перекрещивался с блеском, сверкавшим в глазах собаки.

Два врага, готовые броситься друг на друга, наверное, не могли бы смотреть более пристальным и пылающим взглядом. Между тем это не был гнев, а, скорее, удивление сверкало в глазах собаки, не ненависть, а какой-то радостный страх блистал в глазах маленькой девочки.

Казалось, глаза девочки говорили: «О! Ты ли это, моя добрая собака?» А глаза собаки в свою очередь спрашивали: «Ты ли это, моя девочка?»

Затем, как будто узнав наконец друга, Роланд бросился к Розе в ту минуту, когда та протянула к нему руки.

Собака и девочка узнали друг друга и упали на пол, обнимая одна другую.

Хотя Сальватор хорошо знал добрый нрав Роланда, но, подумав, что собака взбесилась, он топнул ногой и закричал повелительным тоном:

– Сюда, Роланд!

Известно, что Роланд понимал и любил своего господина, все знают, что он слепо повиновался ему, который был не только его хозяином, но и спасителем. Но тут он не слышал, не понимал ничего, а открыл свою громадную пасть, точно хотел укусить ребенка.

Жюстен и Жан Робер также подумали, что собака взбесилась, каждый из них взял оружие и бросился к животному.

Роза предупредила их намерение.

– О, – вскричала она, – не делайте ничего Брезилю!

Никто не мог понять этого крика, но каждый понял, что девочка не подвергалась никакой опасности. Собака то ложилась около нее, то вертелась у ее ног с радостным визгом, который заставил Петрюса выйти из его комнаты.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Что-то странное, – отвечал Сальватор, – но ничего опасного.

Он сделал Петрюсу знак замолчать, а Жану Роберу и Жюстену отстраниться. Баболен также отошел.

Ребенок и собака остались одни посреди мастерской.

– О! Мой добрый, милый Брезиль! – говорила девочка. – Так это ты? Вот где ты! Ты узнал меня? Я также узнала тебя!

Собака, со своей стороны, отвечала лаем, визгом, прыжками, которые доказывали, что она была рада не менее ребенка.

В этой сцене было что-то трогательное и ужасное в одно и то же время.

Вдруг Сальватор, напрасно звавший собаку именем Роланда, вздумал назвать ее Брезилем, как называла ее девочка.

Брезиль обернулся.

– Брезиль! – повторил Сальватор.

Брезиль одним прыжком был около своего хозяина, встал на задние лапы, положил передние ему на плечи, тряс головой с выражением такой радости, что трудно было поверить, чтобы ее могло выражать животное.

– Брезиль! Брезиль! – повторяло дитя, радостно хлопая в ладоши.

– Ты ошибаешься, Роза, – сказал с намерением Сальватор, – мою собаку зовут не Брезиль, а Роланд.

– Неправда. Лучше посмотрите. Сюда, Брезиль!

Собака снова оставила своего хозяина и прыгнула к девочке.

Больше нельзя было сомневаться: Роза и Брезиль знали друг друга. Но когда?

Без сомнений, в то время, о котором эта девочка не могла вспоминать без ужаса и которое произвело на нее такое глубокое впечатление, что она не хотела никогда рассказывать об этом Сальватору, своему лучшему другу.

Любопытство всех присутствующих, даже Петрюса, озабоченного своим собственным положением, было сильно возбуждено.

Жан Робер хотел предложить девочке несколько вопросов, но Сальватор остановил его и сделал знак замолчать. Он припомнил крик, вырвавшийся у Розы в бреду: «О! Не убивайте меня, мадам Жерар!» Он припомнил, что Броканта рассказывала ему, что нашла Розу в поле около деревни Жювизи, что она была в белом платье, испачканном кровью, струившейся из раны на ее шее.

Наконец, он припомнил, сопоставляя события, что в тот же или на другой день, охотясь на равнине близ Вири, он нашел на краю рва собаку, раненную пулей. Он перевязал рану собаки, залечил ее и, не зная, как ее назвать, дал ей кличку Роланд.

Теперь видно было, что Роланда назвали его настоящим именем – Брезилем и что он знал когда-то Розу.

Оставалось узнать, была ли какая-нибудь связь между Брезилем и мадам Жерар, которая, если верить бреду ребенка, хотела убить Розу.

– Ну, хорошо, – заметил Сальватор Розе. – Так, стало быть, Роланд – не Роланд, а Брезиль?

– Ну, конечно, Брезиль.

– Я верю. Только можешь ли ты сказать мне, где ты знала Брезиля?

– Где я знала Брезиля? – переспросила Роза, побледнев.

– Да, можешь ли ты сказать мне это?

– Нет, нет, – отвечал ребенок, все более и более бледнея. – Я не могу.

– Ну, так я знаю это, – сказал Сальватор.

– Вы знаете? – спросила Роза, широко открыв глаза.

– Да, это было…

– Не говорите, мой добрый друг, господин Сальватор! Не говорите! – закричал ребенок.

– Это было у мадам Жерар.

Роза вскрикнула, зашаталась и упала почти без чувств в объятия Сальватора.

Брезиль жалобно заскулил, так жалобно, что у всех присутствующих дрожь пробежала по телу.

Что же касается Розы, то лоб ее покрылся потом, губы посинели.

Сальватор, испуганный всем происшедшим, сказал:

– Нужно посадить девочку и Баболена в фиакр и отвезти их домой. Кто берет это на себя?

– Я! – сказали разом Жан Робер и Жюстен. – Но почему не вы?

– У меня есть другое дело.

– Могу я идти с вами? – спросил Жан Робер Сальватора.

– Куда?

– Туда, куда вы идете.

– Нет.

– Однако, я думаю, есть что-то романтическое в том, что здесь произошло?

– Больше, чем романтическое, дорогой поэт, тут история, которая кажется мне ужасной.

– Узнаем ли мы эту историю?

– Вероятно, потому что вы в ней играете свою роль.

– Мой дорогой Сальватор, – сказал Жюстен, – не забудьте, что сердце одного из ваших друзей страдает, и если вы что-нибудь узнаете о моей бедной, дорогой Мине…

– Будьте покойны, Жюстен, вы и Мина имеете уголок в моей памяти, в который я помещаю своих лучших друзей.

Пожав руку Петрюса и обменявшись с ним выразительным взглядом, Сальватор взял Розу на руки, так как ребенок, хотя и пришел в себя, не был в состоянии идти, и спустился с нею с третьего этажа, посадил ее в фиакр, приведенный Жаном Робером, и поручил ее Баболену и двум молодым людям.

– Понимаете ли вы что-нибудь во всем этом, Жюстен? – спросил Жан Робер.

– Ничего. А вы?

– Решительно ничего.

Брезиль хотел сначала поместиться в карете с Розой, затем побежал было за нею, но Сальватор остановил его и – странная вещь – скорее уговором, как будто удерживал человека, чем приказанием, как удерживают собак.

Когда карета, увозившая Розу, исчезла, Сальватор спустился в аллею обсерватории и заговорил:

– Пойдем, Брезиль, пойдем со мною. Нужно, чтобы ты помог мне найти убийцу этого ребенка.

Брезиль, как будто поняв его, не последовал за каретой своей маленькой подруги, а только два или три раза оглянулся в ту сторону, где она исчезла, сопровождая свои взгляды, скорее, нежным, чем жалобным рычаньем.

VIII. В путь – на поиски!

Через десять минут Сальватор был на улице Макон и открывал дверь маленькой столовой, помпейские фрески которой так удивили Жана Робера в первый раз, когда он их увидел.

По звуку отворяемой двери столовой Фражола, вероятно, узнала Сальватора, так как в ту же минуту, как открылась дверь столовой, отворилась дверь спальни, и молодые люди очутились в объятиях друг друга.

Было шесть часов вечера. Обед ждал.

– Мы скоро будем обедать? – спросил Сальватор. – Мне нужно сделать небольшое путешествие.

Фражола опустила руки, которыми она обнимала шею молодого человека.

– Путешествие? – спросила она несколько грустно, но решительно.

– О! Будь покойна, моя дорогая, оно не будет долгим, – завтра утром я буду здесь.

– Теперь нужно узнать, не опасно ли оно? – спросила Фражола.

– Я думаю, что могу ответить: нет.

– Тогда и я могу ехать?

– Нет сомнения.

– Кармелита вернулась сегодня в Париж. Мы с Лидией и Региной наняли ей хорошенькую квартирку, чтобы ей не о чем было беспокоиться, и перенесли туда всю мебель из павильона Коломбо. Мадам Маран даст сегодня большой бал: Регина венчается или, вернее сказать, обвенчалась сегодня утром. Для Кармелиты было бы печально одной провести вечер, и с твоего позволения…

Сальватор остановил ее слова поцелуем.

– Я отправилась бы к ней, – продолжила она, улыбаясь.

– Ступай, дитя мое, ступай.

Несмотря на это позволение, руки Фражолы, обвивавшие шею Сальватора, сжались вместо того, чтобы разжаться.

– Ты хочешь еще что-нибудь спросить? – сказал молодой человек, улыбаясь. – Говори!

– Кармелита все еще страшно печальна, и мне кажется, что если бы я рассказала ей такую же печальную историю, как и ее собственная, может быть, это ее утешило бы.

– А какую историю хотела бы ты рассказать твоей бедной подруге, моя дорогая?

– Мою.

– Рассказывай, дитя мое, рассказывай.

– Благодарю.

– А где живет Кармелита?

– На улице Турнон.

– Что же она будет делать?

– Ты знаешь, у нее чудесный голос.

– Ну, и что же?

– Она говорит, что только одна вещь может, если не утешить ее, то сделать возможной жизнь.

– Она хочет петь? Она права: пенье разбитых сердец особенно хорошо. Скажи ей, что я позабочусь о том, чтобы найти ей учителя пения. Я знаю, какой ей нужен человек, он у меня есть.

– О! Ты, как Фортунат, историю которого ты мне рассказал и у которого в кошельке было все, что он желал.

– Пожелай чего-нибудь, Фражола.

– О! Ты хорошо знаешь, что я хочу только твоей любви.

– И она принадлежит тебе.

– Я хочу только сохранить ее.

И молодая девушка, вспомнив, что Сальватор просил ее поторопиться, поцеловала его и пошла на кухню, а он вошел в спальню.

Через десять минут они оба вошли в столовую. На Сальваторе был охотничий костюм.

Фражола посмотрела на него с удивлением:

– Ты отправляешься на охоту?

– Да.

– Я думала, что охотничий сезон кончился.

– Он, действительно, кончился. Но я отправлюсь на охоту, которая всегда существует, – на охоту за правдой.

– Сальватор, – сказала Фражола, слегка побледнев, – если бы я не верила в провидение, я ни минуты не была бы спокойна, видя, какую странную жизнь ты ведешь.

– Ты права, – согласился Сальватор с торжественностью, которую иногда замечали в нем. – Мне покровительствует Господь, и тебе нечего бояться. Я отправляюсь с Роландом.

– О! Тогда я совершенно спокойна.

Оба сели за стол, обмениваясь улыбками. Во время обеда Сальватор старался удалить Роланда, но у него сорвалось имя Брезиль, и это заставило собаку радостно запрыгать.

– Брезиль? – спросила Фражола с удивлением. – Как Брезиль?

– Да, я узнал о юности нашего друга, – сказал, смеясь, Сальватор. – Он звался прежде Брезилем. Ведь думаешь же ты, что я, прежде чем назваться Сальватором, имел другое имя, а прежде чем стать комиссионером, имел другую профессию. С Роландом то же, что и со мною, – каков господин, таков и слуга.

– Ты так же таинственен, как романы д'Арленкура.

– А ты так же хороша и прелестна, как героини Вальтера Скотта.

– Буду я знать историю Роланда?

– Конечно, если он ее мне расскажет.

– Как?! Если он тебе расскажет?

– Да, ты ведь знаешь, что я иногда разговариваю с Роландом.

– Рассказал он что-нибудь тебе о том, что с ним случилось?

– Он сказал мне, что его зовут Брезилем. Не так ли, Роланд, ты ведь сказал мне, что тебя зовут Брезилем?

Роланд раза два или три прокрутился около него, точно желая поймать свой хвост, и весело залаял.

– Знаешь ли ты, куда мы идем, Брезиль? – спросил Сальватор.

Собака заворчала.

– Да, ты угадал.

– Найдем ли мы то, что ищем, Брезиль?

Брезиль опять заворчал и вместо ответа направился к двери, поднялся на задние лапы и стал царапать филенку.

Если бы он ответил Сальватору: «Иди за мною», эти слова не были бы выразительнее.

– Ты видишь, – сказал Сальватор, – Брезиль ждет только меня… Итак, до завтра, моя дорогая. Исполняй твою роль утешительницы, а я, может быть, исполню мой долг мстителя.

Эти последние слова заставили вторично побледнеть Фражолу, но Сальватор догадался о ее страхе только по более нежному, чем обычно, поцелую и более выразительному пожатию руки.

Семь часов пробило на башне Нотр-Дам, когда Сальватор вышел на улицу.

Брезиль шел в двадцати шагах перед ним.

В это время, несмотря на то, что оно так близко к нам, было только три способа сделать путешествие в пять лье: пешком, верхом или в карете.

Только в далеком будущем цивилизации виднелся дым железных дорог…

Идти пешком в Жювиси было упражнением для здоровья чиновника, но для такого человека, как Сальватор, привычного к ходьбе, это упражнение не доставляло удовлетворения.

Охотник всегда смешон на лошади, в особенности на наемной. Сальватор и не думал о том, чтобы ехать верхом.

На площади Пале де Жюстис, напротив виселицы, где выставляли приговоренных к клеймению, стояло что-то вроде брички или кареты.

Сальватор хорошо знал кучера этой кареты, а возница, со своей стороны, прекрасно знал Сальватора. Они скоро сторговались за пять франков.

Сальватор мог располагать каретою для себя и для своей собаки на всю ночь.

Покончив с этим, Сальватор подозвал собаку, которая без церемоний вскочила в карету и, как хорошо воспитанная, растянулась сейчас же под скамейкой.

Сальватор сел, прислонился к углу, вытянул ноги, устроил свое ружье так, чтобы оно не выстрелило от толчков, и попросил кучера ехать.

По-видимому, никакая другая лошадь не была менее расположена повиноваться своему хозяину, как это исхудавшее животное, которому провидение поручило везти Сальватора на поиски таинственного преступления, подозрение в котором возбудила в нем встреча Розы с Брезилем.

Только после десятиминутной борьбы побежденное животное тронулось в путь.

IX. Через поле

Нам было бы приятно пересказать разговор Сальватора, возницы и собаки. Этот рассказ доказал бы еще раз читателю всем известную репутацию Сальватора, но у нас будет много случаев выказать возвышенные качества души нашего героя, и потому мы оставляем в стороне эти подробности.

Приехали в Жювиси. Было уже около десяти часов вечера. Сальватор вышел из кареты, Роланд последовал за ним.

– Вы заночуете здесь, г-н Сальватор? – спросил кучер.

– Возможно, друг мой.

– Должен ли я вас ждать?

– До которого часу думаешь ты оставаться здесь?

– Как придется. Если у меня будет надежда везти вас обратно, я подожду до четырех часов утра.

– Ну, так прекрасно, если ты удовольствуешься той же платой, за которую привез меня.

– Вы хорошо знаете, г-н Сальватор, что я повезу вас обратно ради удовольствия оказать вам хоть какую-нибудь услугу.

– Ну, так решено, жди до четырех часов, и вернусь я или нет в четыре часа, вот тебе десять франков: пять франков за один конец, пять – за другой.

– А если я не повезу вас обратно?

– Тогда пять франков останутся за то, что ждал меня.

– Как вам будет угодно. Я выпью за ваше здоровье, г-н Сальватор.

Сальватор поблагодарил кивком головы, позвал собаку и исчез в маленьком переулке, который вел к равнине.

Через пять минут они были у фонтана Кур де Франс.

Роланд перебежал дорогу и направился к равнине. Сальватор следовал за ним. Роланд перебежал через поле и вел Сальватора ко рву, где семь лет тому назад Сальватор нашел его раненного, окровавленного.

Придя туда, собака легла на землю и глухо зарычала, как бы говоря: «Я помню это место!»

Деревня Жювизи, или Кур де Франс, стояла на перекрестке, образуемом ныне пересечением двух железных дорог: корбейльской и орлеанской.

Район этот – далеко не живописный. Однако, если пройти сто шагов дальше по берегу Сены, в сторону маленького местечка Шатильон, которое издали казалось одной только хижиной рыбака на берегу реки, открывалось обширное пространство холмов и лесов. Если бы вам пришла охота взять лодку и проплыть вдоль берега Сены, затем повернуть направо, в сторону Этана и Орлеана, вы бы оказались в совсем иной местности. Там вы увидите: Савиньи, знаменитое своим замком, построенным во времена Карла VII; Мортан, известный своим маслом; Вири – своими сырами; десяток маленьких селений, ютившихся на вершинах зеленых холмов или спрятавшихся в долинах, посреди лесов, которые, казалось, сближали их одно с другим. Затем уже вы увидели бы возвышающуюся над всем башню Монтери, которая издали казалась часовым, день и ночь с оружием в руках охраняющим местность. Маленькая речка Орж петляет между всеми этими деревнями.

Между двумя первыми селениями, направо от угла, образуемого теперь постройками железной дороги, и находился ров, который узнал Роланд.

– Да, это было здесь, моя добрая собака. Но мы, однако, пришли сюда не только для того, чтобы узнать это место, не так ли, мой бедный Брезиль?

Собака подняла голову, посмотрела на своего господина, глаза ее сверкали, как два карбункула, и она бросилась вперед.

– Да, да, – прошептал Сальватор, – ты понял, мой добрый товарищ. О! Как неразумны люди в сравнении с тобой! Ступай или, лучше сказать, пойдем, веди меня, я пойду за тобою.

Брезиль пробежал четыреста или пятьсот шагов по дороге в Жювиси, затем остановился перед маленькой хижиной и обнюхал землю. Хижина эта была на тропинке, ведущей к мосту.

Тут Роланд остановился, точно обдумывая что-то.

– Ищи, Роланд, ищи, – сказал Сальватор.

Но Роланд стоял как вкопанный.

– Пойдем, Брезиль, – повторил Сальватор, – пойдем, мой добрый пес.

Имя Брезиля, казалось, вернуло ему мужество.

– Ищи! Ищи! – повторил Сальватор и погладил его. Но Брезиль, как собака, погруженная в серьезные мысли и понимавшая важность решения, которое она должна была принять, казалась равнодушной к голосу и ласкам, которые всегда были ей приятны.

Вдруг она подняла голову, точно озаренная какой-то мыслью, посмотрела на Сальватора, отбежала от хижины и спустилась по тропинке, ведущей к мостику, о котором мы говорили.

Сальватор следовал за нею с быстротою охотника, чувствующего, что собака напала на след.

Собака бежала по дороге, вдоль которой стояли цветущие яблони. Темнота не позволяла видеть эти прекрасные деревья, но воздух был пропитан их ароматом.

Сальватор следовал за Брезилем по этой новой дороге. Брезиль торопливо бежал, не оглядываясь назад, не останавливаясь ни на минуту.

Правда, идя за ним, Сальватор продолжал повторять тихим, но строгим голосом, так возбуждающим чутье собак:

– Ищи, Брезиль, ищи!

Брезиль все шел и шел вперед.

Вдруг луна выглянула из-за черных облаков, и они увидели перед собой решетку парка.

Странная вещь! В ту минуту, когда показалась полная, ясная луна, собака повернулась, посмотрела на небо и жалобно завыла.

Нужно было обладать спокойным мужеством Сальватора, чтобы не почувствовать трепет страха ночью, в часы, когда луна придает всем предметам какой-то фантастический вид и когда изредка слышится только отдаленный лай караульных собак и шелест сухих ветвей и листвы.

Сальватор понял мысль собаки.

– Да, мой добрый Брезиль, да, не правда ли в такую же ночь ты оставил этот дом?.. Ищи, Брезиль, ищи! Мы работаем для твоей маленькой госпожи.

Собака неподвижно стояла перед решеткой.

– Ну, хорошо, я вижу, – сказал Сальватор. – Я вижу, что ты был вскормлен вместе с твоей барышней за этой решеткой, не так ли?

Собака, казалось, поняла его. Она забегала около решетки то вправо, то влево, махая своим длинным хвостом и обнюхивая каждую полоску.

– Ну, Брезиль, – сказал Сальватор, – не можем же мы провести тут всю ночь. Нет ли другого входа? Поищи, мой добрый пес, поищи!

Брезиль, кажется, понял, что тут войти невозможно. Он пробежал вдоль стены шагов полтораста, затем остановился, насторожил уши и уперся мордой в камень.

– О! Тут что-нибудь да есть! – прошептал Сальватор.

Он подошел к стене, внимательно ее осмотрел и, невзирая на глубокие тени от ветвей дерева, скрывавшего от него луну, увидел на серой стене заделанное отверстие фута четыре или пять в диаметре.

– Вот хорошо, Брезиль, очень хорошо, – заметил он собаке. – Тут было отверстие, и ты удивляешься, что его нет. Ты вышел через это отверстие, и ты думал вернуться по этой же дороге, но владелец привел все в порядок, не так ли?

Собака посмотрела на Сальватора, будто говоря:

– Действительно, это было так. Что же нам теперь делать?

– Да, что нам делать? – повторил Сальватор. – Кроме того, что у меня нет ничего, чем бы можно было пробить стену, меня обвинили бы еще во взломе, и это стоило бы мне пяти лет каторжных работ. Это, конечно, не входит в наши намерения, мой добрый Брезиль. Но однако, мой добрый друг, я так же, как и ты, вероятно, хотел бы осмотреть этот парк. Мне кажется, что мы тут что-нибудь найдем.

Рычание Роланда, или, лучше сказать, Брезиля как бы подтвердило эти слова.

– Ну, хорошо, Брезиль, это самое лучшее, – сказал Сальватор, забавляясь как артист и наблюдатель. – Поищи сам какое-нибудь средство, потому что ты сердишься. Я жду, Брезиль, я жду!

Брезиль, казалось, не пропустил ни одного слова из того, что говорил его хозяин, и, будучи сам не в состоянии найти способ проникнуть в парк, он указал его.

Он подался назад и бросился вперед с такой силой, что лапы его достигли верхушки стены.

– Ты сама мудрость, мой милый Брезиль! – сказал Сальватор. – Ты совершено прав. Незачем проламывать стену, когда можно перелезть через нее. Возьмем ее приступом, мой добрый пес, ступай первым. Ты, как мне кажется, у себя, и ты должен меня понимать! Ну, скачи! Гоп-ля!..

И своими руками, которыми, как мы знаем, он так энергично расправлялся с Жаном Быком в первой главе этой истории, Сальватор приподнял собаку-великана до верха стены так же легко, как маркиза или герцогиня приподнимает кингс-чарльза к своим губам.

Таким образом собака дотянулась передними лапами до верха стены, но ей нужна была точка опоры, чтобы перескочить через нее.

Тогда Сальватор наклонил голову, уперся в стену, поставил лапы собаки на свои плечи и снова проговорил:

– Скачи, Брезиль, скачи!

Брезиль перескочил.

– Ну, теперь и я полезу.

Укрепив ружье на плече, он подскочил к стене, уцепился за нее руками, затем, помогая себе коленями, достиг того, что с ловкостью, доказывавшей его привычку к гимнастике, сел верхом на стену.

В это самое время он услыхал стук лошадиных копыт и увидел быстро подъезжавшего всадника в плаще.

Этот всадник ехал тоже вдоль стены.

Сальватор перевесился своим телом на сторону парка и держался удивительной силой своих рук, только голова его была видна над стеной. Дерево бросало на него свою тень и мешало всаднику его видеть.

В то время, когда всадник проезжал в четырех шагах от него, луна светила полным светом, и Сальватор смог рассмотреть черты лица молодого человека лет двадцати девяти или тридцати. Они поразили его. Он откинулся назад, соскочил со стены и упал рядом с Брезилем.

– Лоредан де Вальженез!

Затем, после недолгого молчания и неподвижности, непонятных для нетерпеливого Брезиля, он прибавил:

– Черт возьми! Что делает тут мой милый кузен?..

X. Парк, в котором уже давно перестал петь соловей

Сальватор прислушивался, пока не смолк конский топот, затем осмотрелся вокруг.

Он был в громадном парке, в самой запущенной его части.

Брезиль, казалось, ждал только приказания, чтобы пуститься в путь. Он сидел, но дрожь, пробегавшая по его телу, свидетельствовала о его нетерпении, и его блестящие глаза казались в темноте блуждающими огоньками.

Луна плыла по облачному небу, то освещая ярко всю землю, то скрываясь за мрачными облаками и погружая землю в темноту.

Сальватор, не зная, куда поведет его собака, ждал, когда луна уйдет в облака, что позволило бы ему выйти на просеку.

Этой минуты недолго пришлось ждать.

Мы солгали бы, если бы сказали, что сердце молодого человека не билось сильно. Однако понимание важности причины, приведшей его сюда, делало его спокойным, на его лице нельзя было увидеть отражения тревоживших его мыслей.

Он только снял свое ружье с плеча, осмотрел, как оно заряжено, взвел курки, взял ружье в руку и, пользуясь той минутой, когда земля и небо сделались опять темными, сказал:

– Пойдем, мой добрый пес, пойдем вперед!

Собака бросилась вперед, Сальватор последовал за нею.

Это было не легко: кустарник, заполонивший все углы парка, образовал чащи, в которых дичь нашла бы хорошее убежище, но через которые трудно было пробираться человеку.

Каждый шаг в кустарнике отдавался резким шумом. Это убегал какой-нибудь зазевавшийся заяц или кролик, потревоженный собакой.

Сальватор и собака вышли на дорожку. Она вела к поляне, посреди которой видна была черная поверхность пруда, сверкающая, как серебряное зеркало.

Луна вышла из-за облаков и осветила этот спокойный и глубокий пруд. На его берегах, как неподвижные призраки, стояли статуи мифологических героев.

Брезиль, казалось, спешил приблизиться к этому пруду, но Сальватор, не зная, был ли дом, к которому прилегал этот парк, обитаем или нет, шел по лесу так, чтобы можно было скрыться в чаще при первой же опасности, и удерживал свою собаку, которая, повинуясь его голосу, шла в десяти шагах перед ним.

Было что-то зловещее во всех предметах, которые бросались в глаза Сальватору.

– Я бы не очень удивился, – шептал он, – если бы узнал, что тут совершилось какое-нибудь ужасающее преступление. Тени тут будто темнее, чем в другом месте, свет бледнее, деревья имеют такой печальный вид, что сердце сжимается. Но как бы то ни было, надо идти вперед.

И когда густое облако снова закрыло луну, Сальватор вышел из леса, остановился и придержал Брезиля.

Перед ним по другую сторону пруда возвышался величественной темной массой замок Вири, освещенный только светом, видневшимся из окна маленького кабинета. Итак, несмотря на запущенность парка, казавшегося девственным лесом, несмотря на заросшие дорожки, замок был обитаем.

Нужно было удвоить предосторожность. Сальватор поглядел вокруг взглядом охотника, привыкшего видеть в темноте, и решился продолжать поиски до конца.

Однако он не был ни в чем уверен, у него были только смутные подозрения, вызванные немым страхом Розы. К чему же эта настойчивость? Зачем идти на поиски неизвестного? Это неизвестное казалось ему чем-то ужасным, и он шел на свои поиски, направляемый таинственным провидением, которое называется случаем, придающим честным людям сверхъестественную способность предугадывания.

В нескольких шагах от пруда была группа зеленых деревьев. Тут можно было спрятаться. Казалось, что пруд притягивал чем-то Брезиля.

Сальватор, воспользовавшись минутой, когда луна скрылась за облаками, достиг группы деревьев, сопровождаемый Брезилем, которому он приказал идти сзади.

Спрятавшись в тени вяза, Сальватор погладил Брезиля и сказал ему одно слово:

– Ищи!

Брезиль тотчас же бросился к пруду, пропал в тростнике, окружавшем берег, и, миновав заросли, показался вновь. Он плыл с поднятой вверх головою.

Собака проплыла около двадцати шагов. Затем остановилась, описала круг, вместо того, чтобы плыть прямо, и нырнула. Сальватор не терял из виду ни одного ее движения. Человек и собака, казалось, угадывали намерения друг друга.

Через несколько минут Брезиль вынырнул, затем опять нырнул. Однако, как и в первый раз, он не нашел ничего.

Тогда он поплыл к берегу, вышел и сделал пять или шесть шагов, обнюхивая дерн. Затем он поднял голову, испустил тихий, но глухой жалобный вой и побежал к лесу.

Сальватор понял, что Брезиль не без оснований возвращается назад в лес. Он слегка свистнул. Собака остановилась, подалась назад, как лошадь, которой всадник натягивает узду.

Сальватор не хотел терять из виду Брезиля, чтобы не быть вынужденным звать его. Он снова осмотрелся и, видя, что все тихо и спокойно, прошел пространство, отделяющее деревья от леса, также бесшумно, как и прежде.

Брезиль опять побежал. Сальватор пошел за ним, и они снова скрылись в лесу.

Он знал, что все движения собаки, как бы странно они ни выглядели, не были беспричинными.

Войдя в лес, собака и хозяин перешли лужайку, на которой кое-где расцвели первые весенние цветы.

Они вернулись на дорожку, которая раздваивалась в конце. Тут собака остановилась и, казалось, заколебалась. Одна из дорожек вела к огороду, другая – на тропинку, углубляющуюся в лес.

После нескольких минут колебания или, лучше сказать, размышления Брезиль избрал тропинку, ведущую в лес.

Сальватор пошел за ним.

Так они шли две или три минуты. Потом собака остановилась и вместо того, чтобы идти по тропинке, вошла в гущу леса, на опушке которого стояла скамейка.

Сальватор тоже вошел под деревья. Тут собака обнюхала ветви и сухие листья, покрывавшие землю. Затем уткнула нос в землю, жадно вдыхая из нее испарения.

– Что ты нашел тут, мой добрый Брезиль? – спросил Сальватор.

Собака пригнула морду к земле, уткнула в нее нос и оставалась неподвижной, точно не слыхала вопроса своего хозяина.

– Тут, не так ли? Тут? – спросил Сальватор, опускаясь коленом на землю и дотрагиваясь пальцем до места, которое указало смышленое животное.

Собака быстро повернулась, посмотрела на хозяина своими выразительными глазами, слабо взвизгнула и начала опять нюхать.

– Ищи! – сказал Сальватор.

Роланд, глухо ворча, положил обе свои лапы на то место, которое Сальватор указал пальцем, и начал яростно рыть землю. Было понятно, что цель его ночных поисков была именно тут, а не в другом месте.

– Ищи! – лихорадочно повторял Сальватор. – Ищи!

И собака с той же яростью продолжала рыть землю.

После десятиминутной работы, показавшейся Сальватору целым веком, Брезиль быстро отодвинулся.

Все тело его дрожало.

– Что тут такое, мой дорогой пес? – спросил Сальватор, все еще стоявший на коленях.

Собака посмотрела на него, будто хотела сказать:

– Смотри сам!

Сальватор попытался рассмотреть, но луна скрылась, и его глаза напрасно старались проникнуть в темноту, еще более глубокую в выкопанной собакой яме, чем на поверхности.

Он вытянул руку и, достав дно ямы, хотел ощупать рукою то, чего не могли видеть глаза.

Рука наткнулась на что-то мягкое, нежное, шелковистое.

Сальватор вдруг отдернул руку и задрожал так же, как и собака, но только лихорадочнее, ужаснее, точно коснулся змеи. Но он сделал над собою усилие и снова опустил руку на ужасный предмет.

– О, – прошептал он, – ошибиться невозможно: это волосы!

Собака жалобно визжала, человек, покрывшись холодным потом, не решался вытащить эти волосы.

Луна, опять показавшаяся из-за облака, осветила эту фантастическую группу.

В эту минуту собака опять подошла к яме, опустила в нее всю голову, и Сальватор почувствовал, что она нежно лижет волосы, которые он держал в своей руке.

– О, – пробормотал он, – что это такое, мой бедный Брезиль?

Брезиль, не слушая своего хозяина, перестал лизать волосы, под которыми Сальватор нащупал череп, и смотрел на дорогу, скрежеща зубами.

Сальватор тоже поднял голову, но ничего не увидел. Тогда он приложил ухо к земле и услышал шум приближающихся шагов. Он снова поднял голову, и на этот раз ему показалось, что он видит призрак, приближающийся к ним.

Брезиль хотел броситься и зарычать, но Сальватор схватил его за шиворот и заставил замолкнуть.

– Лежи, Брезиль! Лежи! – шептал он.

Он лег рядом с собакой и взял в руки ружье.

Полночь пробила на колокольне Вири, и бой часов пронесся в воздухе, как стон.

XI. Отчего не пел больше соловей

Призрак продолжал приближаться. Он прошел в трех шагах от Сальватора и сел на скамью.

Одно мгновенье Сальватору казалось, что это тень того тела, которое неизвестное преступление положило у его ног. Однако он слышал звук шагов, а тень не настолько тяжела, чтобы ломать сухие ветви.

Это была молодая девушка.

Но только как же столь юная девушка могла бродить в полночь в парке, и одна ли она пришла к этой скамейке?

Луна осветила эту полуночницу, ее взгляд был обращен к небу.

Сальватор мог видеть ее лицо, оно было ему совершенно незнакомо.

Это было голубоглазое существо с белокурыми волосами и почти детским лицом, лет шестнадцати, не более. Ее глаза, обращенные к небу, смотрели пристально, как в экстазе. Только Сальватору казалось, что по ее щекам текут слезы.

Да, и в самом деле, ведь счастливые спят в такие часы!

Роланд лежал спокойно, а Сальватор смотрел, скорее, с удивлением, чем с беспокойством.

Вдруг раздался какой-то крик вдалеке, зов, и чье-то имя пронеслось в воздухе. Молодая девушка вздрогнула и наклонила голову. Сальватор почувствовал дрожь под кожею Роланда.

Он понял, что собака заворчит, приблизился к ней и энергично прошептал на ухо:

– Молчи, Роланд.

Второй зов заставил девушку встать.

Сальватор также не мог улежать на земле. Ему послышалось, что произнесли имя Мины.

Через пять минут, в течение которых девушка, Сальватор и собака оставались неподвижными, как статуи, послышалось ясно – «Мина», произнесенное мужским голосом.

Сальватор поднес руку ко лбу и невольно вскрикнул с удивлением.

Роланд поднял морду с угрожающим видом, но Сальватор успокаивающе положил ему руку на голову.

Несомненно, если бы девушка не была углублена в свои переживания, она поняла бы, что что-то странное происходило около нее.

Одно мгновение девушка порывалась броситься в лес, чтобы скрыться или убежать, но потом она тряхнула головой, точно говоря: «бесполезно», и опять села.

По аллее быстрыми шагами прошел молодой человек, и Сальватор узнал в нем всадника, который проезжал в ту минуту, когда он перелезал через стену.

– О! Провидение! – пробормотал он. – Если бы это была она!

– Мина! Наконец-то это вы! – сказал молодой человек. – Как это вы гуляете одна в такой час, в лесу, в самом густом, в самом диком месте парка?

– А вы зачем в этот час здесь, в этом доме? – спросила девушка. – Ведь было решено, что вы никогда не приедете сюда ночью?

– Мина, простите меня! Я не мог отказать себе в желании увидеть вас. Если бы вы знали, как я вас люблю!

Девушка молчала.

– Скажите, Мина, неужели вы не сжалитесь? Эта любовь безумна, я согласен с этим, но она непобедима, и неужели она не заставит вас сжалиться? Неужели вы все еще ненавидите меня?

Девушка молчала.

– Разве возможно, Мина, чтобы два сердца бились так близко около друг друга, одно – от сильной любви, другое – от ненависти?

Молодой человек хотел взять ее руку.

– Вы должны, кажется, помнить, что обещали до меня не дотрагиваться, г-н Лоредан, – сказала она, отнимая свою руку.

– Скажите мне, наконец, – сказал он, остановленный этой ледяной гордостью, – почему вы здесь?

– Я легла спать и уже спала… И так же отчетливо, как я вижу вас теперь, я увидела вас отворяющим дверь моей комнаты поддельным ключом и входящим ко мне. Я проснулась. Я была одна, но я догадалась, что вы приедете, встала, оделась, вышла в парк и пришла сюда. Скажите, вы ведь действительно входили в мою комнату с поддельным ключом?

– Мина, простите меня!

– Мне нечего вам прощать. Вы держите меня против моей воли. Я остаюсь потому, что вы сказали: если я убегу, то жизнь и свобода Жюстена будут в опасности. Вы также знаете, на каких условиях я остаюсь, и не исполнили этих условий.

– Но я не могу допустить, чтобы вы знали, что я еду сюда… Чтобы вы предвидели, что я приду к вам…

– Тем не менее это верно.

– Мина, – сказал молодой человек, стараясь казаться спокойным, – возьмите меня под руку и вернитесь домой.

– Пока вы в замке, я не вернусь.

– Мина, клянусь вам, что я уеду, как только вы вернетесь.

– Уезжайте, я вернусь потом.

– Вы будете причиной того, что я, наконец, решусь на крайность! – воскликнул молодой человек.

– Здесь, перед лицом Бога, – сказала Мина, указывая на небо, – вы не осмелитесь, иначе я убью себя на ваших глазах.

– Хорошо, я ухожу, потому что вы меня гоните. Но вы еще позовете меня, Мина!

Мина презрительно улыбнулась.

– Прощайте, Мина… О! Если Жюстен погибнет, не пеняйте ни на кого, кроме себя.

– Жюстена так же, как и меня, охраняет Бог. Злые люди ничего не сделают ему, как не сделают и мне.

– Это мы увидим… Прощайте, Мина.

И молодой человек быстро удалился, бормоча про себя проклятья. Пройдя десять шагов, он обернулся, чтобы посмотреть, не зовет ли его Мина.

Но Мина стояла неподвижно.

Он сделал угрожающий жест и скрылся.

Мина смотрела, как он удалялся, оставаясь холодно неподвижной. Когда она потеряла его из виду, когда замолк шум его шагов в отдалении, когда она думала, что она одна и может поддаться чувству слабости, эта слабость овладела ею, и она почти без чувств упала на скамейку. Слезы, сдерживаемые в продолжение всей этой сцены чувством гордости, полились из ее глаз.

– Боже мой! – вскричала она в отчаянии, поднимая руки к небу. – Боже! Я прошу, чтобы ты простер надо мною твою милосердную десницу! О! Боже мой! Ты знаешь, что не за себя, не за свою жизнь молю я тебя, но за жизнь того, кого я люблю! Делай со мною все, но сжалься над Жюстеном! Но, увы, ты так далек от меня, что не слышишь меня!

– Нет, Мина, – возразил Сальватор нежным и трепещущим голосом, – Бог вас услышал и послал меня к вам на помощь.

– Великий Боже! – закричала Мина, вскакивая в ужасе и готовясь бежать. – Кто тут? Кто говорит со мною?

– Друг Жюстена, не бойтесь, Мина.

Несмотря на эти успокоительные слова, Мина опять вскрикнула от ужаса, когда увидела выходящего из-за деревьев человека с громадной собакой.

XII. Объяснение

Охваченная ужасом, Мина закрыла лицо руками, но, услышав доброжелательный и приятный голос Сальватора, видя, что он стоит в трех шагах от нее, не смея подойти, чтобы не удвоить ее страх, она тихо опустила руки, посмотрела на Сальватора и переступила пространство, разделявшее их.

– Не бойтесь ничего, мадемуазель, – сказал Сальватор.

– Вы видите, что я не боюсь, поэтому и подошла к вам.

– И вы правы, потому что у вас никогда не было более преданного и лучшего друга.

– Друга? Вы второй раз произносите это слово, а я, однако, вас совсем не знаю.

– Это правда, мадемуазель. Через минуту вы меня узнаете…

– Вы уже давно здесь? – спросила Мина, прерывая Сальватора.

– Я был уже тут в то время, когда вы только подошли к этой скамейке.

– Вы все слышали?

– Я не пропустил ни одного слова из того, что вам сказал г-н Лоредан де Вальженез, ни одного слова из того, что вы ему ответили, и мое уважение к вам и презрение к нему увеличились в равной степени.

– Теперь позвольте задать вам еще один вопрос?

– Вы желаете знать, как я попал сюда?

– Нет, сударь, я верю в Бога, которого я призывала, когда вы появились, я верю, что провидение привело вас на мою дорогу.

Девушка с любопытством посмотрела на охотничий костюм человека, не отражающий его социального положения.

– Я хотела бы знать, с кем имею честь говорить?

– Что вам до того, кто я? Я загадка, разгадка которой в руках провидения. Что касается моего имени, я назову вам то, под которым меня знают. Меня зовут Сальватором, примите это имя как хорошее предзнаменование, оно значит «спаситель».

– Сальватор! – сказала девушка. – Хорошее имя, я верю ему.

– Есть другое, которому вы еще больше доверитесь.

– Вы его уже произнесли, не так ли? Имя Жюстена?

– Да.

– Так вы знаете Жюстена?

– В четыре часа сегодня я был около него.

– О! Скажите же, он все еще любит меня?

– Он вас обожает.

– Бедный Жюстен! Он, вероятно, очень огорчен происшедшим несчастьем!

– Он в отчаянии.

– Да? Но вы ему передадите, что видели меня, не так ли? Вы скажите, что я люблю его, что я не люблю никого, кроме него, и что я умру прежде, чем буду принадлежать другому.

– Я скажу ему все, что я видел и слышал. Однако послушайте: мы должны воспользоваться этим странным стечением обстоятельств, которое в ту минуту, когда я разыскал следы одного преступления, привело меня к другому. Нам некогда терять ни минуты, мне нужно многое спросить у вас, а ночи осталось немного…

Мина села на скамейку и указала Сальватору место рядом с собой.

Брезиль хотел идти под деревья, но повелительное приказание уложило его у ног Сальватора и Мины.

Сальватор рассказал ей всю сцену в пансионе г-жи Демаре, при которой мы присутствовали. Он не скрыл от нее и неудачу, которую они потерпели при этом благодаря Сусанне де Вальженез. Затем сообщил обо всех подробностях розысков, которые он предпринял, чтобы отыскать Мину, розысков, которые до сих пор оставались напрасными. Когда он перешел к рассказу о том мраке и печали, которые царят теперь в жилище Жюстена, откуда улетели свет и радость, он почувствовал, как дрожат руки Мины, и увидел, как из ее глаз потекли слезы.

– Теперь, – закончил он, – дорогая невеста моего Жюстена, вы расскажите мне подробности вашего похищения. Для меня важно знать все, вы это хорошо понимаете. Мы деремся с врагом, у которого есть две вещи, делающие его безнаказанным: богатство и могущество власти.

– О! Будьте покойны, – отвечала Мина, – я проживу сто лет и буду помнить малейшие эпизоды этой страшной ночи…

– Я вас слушаю.

– Я провела весь вечер с Сусанной де Вальженез. Она сидела в кресле у моей постели. Я чувствовала себя нездоровой и лежала, закутанная в большой пеньюар. Мы говорили о Жюстене, время шло быстро. Мы слышали, как пробило одиннадцать часов. Я заметила Сусанне, что уже поздно и что нам пора расстаться.

– Разве ты так сильно хочешь спать? – спросила она. – Что касается меня, то я не хочу. Будем говорить.

Она казалась лихорадочно взволнованной, прислушивалась к малейшему шуму, смотрела на окно, точно желала увидеть что-то в саду через двойные занавески. Два или три раза я спросила ее:

– Что с тобою?

– Со мною? Ничего, – отвечала она каждый раз…

– Значит, я не ошибался, – прервал ее Сальватор.

– Что же вы думали, мой друг?

– Что она участвовала в похищении.

– Вспоминая сейчас о ее волнении, я также этому верю, – подтвердила Мина. – Наконец, без четверти двенадцать, она встала и сказала мне:

– Не запирай твою дверь, милая Мина. Если я не засну, что очень возможно, я вернусь.

Она поцеловала меня и ушла. Я почувствовала, что ее губы дрожали, когда она прикоснулась к моему лбу.

Мне тоже не хотелось спать, но я хотела остаться одна…

– Чтобы перечитывать письма Жюстена, не правда ли? – прервал ее Сальватор.

– Да. Кто вам это сказал? – спросила Мина, покраснев.

– Мы нашли их разбросанными на вашей постели и на полу.

– О! Мои письма! Мои милые письма! Что с ними сталось?

– Будьте покойны, они у Жюстена.

– О! Как бы я хотела иметь их и как мне их недостает здесь!

– Вы их будете иметь.

– Благодарю вас, друг мой, – сказала Мина, пожимая руку Сальватора.

Она продолжала:

– Я перечитывала эти письма, когда пробило полночь, я хотела уже раздеться и лечь. Но в эту минуту мне показалось, что я слышу шаги в коридоре. Я подумала, что возвращается Сусанна. Шаги миновали мою дверь и замолкли.

– Это ты, Сусанна? – спросила я, но никто не отвечал.

Мне показалось, что я слышу, как открылась задвижка садовой калитки и как отворилась дверь, хотя никто не ходил по ночам в темном, густом саду, выходящем на пустынную улицу. Затем, кажется, услышала шепот нескольких голосов. Я приподнялась на постели, прислушалась.

Мои глаза былиустремлены на дверь, нужно было сделать несколько шагов, чтобы запереть ее, и я спустила ногу с постели. Мне показалось, что какая-то рука снаружи ищет ручку моей двери… Я бросилась вперед, но в ту минуту, когда уже собиралась захватить задвижку, дверь быстро отворилась, отбросив в сторону мою руку, и я увидела двух мужчин в масках. За ними, я видела, как призрак, мелькнула женщина.

Я вскрикнула и сразу почувствовала, что меня схватили и зажали мне рот… Я слышала, как заперли мою дверь и задвинули изнутри задвижку. Затем мне завязали платком рот и сжали так крепко, что я не могла и вздохнуть… Думала уже, что задохнусь.

– Бедное дитя! – прошептал Сальватор.

– Кто-то схватил меня, завел мои руки за спину и связал платком. Не знаю, случайно или нарочно свечка была погашена. Я слышала, как отдергивали занавески и отворяли окно. Третий сообщник тоже в маске стоял под окном, в саду. Один из мужчин, что были в моей комнате, поднял меня и передал наружу.

– Вот она, – сказал он.

– Мне кажется, она кричала? – спросил неизвестный в саду.

– Да, но никто не слышал, а если слышали, то барышня на лестнице. Она скажет, что оступилась, что у нее подвернулась нога и что она вскрикнула от боли.

Это слово «барышня» напомнило мне женщину, которую я видела тогда у меня. Как молния, мелькнуло подозрение, что Сусанна является соучастницей и что человек в маске – ее брат. Если это так, мне нечего было бояться за жизнь.

В это время меня перенесли через ограду сада. Тот, кто нес меня, остановился у стены, наверху которой я увидела лестницу. Я почувствовала, что меня поднимают на стену.

Через минуту лестница была перекинута на другую сторону. Карета ждала внизу на этой пустынной улице, которая пролегала вдоль сада.

Меня спустили вниз с теми же предосторожностями, с какими поднимали. Один из мужчин сел в карету раньше меня, двое других втолкнули меня в нее.

– Не бойтесь, вам не сделают ничего дурного, – заметил мне сидевший в карете.

Один из оставшихся снаружи мужчин запер дверцы кареты, другой сказал кучеру:

– Ступай!

Лошади поскакали галопом. По этим словам: «Не бойтесь, вам не сделают ничего дурного», я узнала голос брата Сусанны, графа Лоредана де Вальженеза.

XIII. Дорога

– Как только мы выехали из Версаля, – продолжала девушка, – граф де Вальженез снял платок, закрывавший мне рот, и развязал руки. Губы мои были в крови, и в продолжение двух недель не проходили синяки от узлов.

– Негодяй! – прошептал Сальватор.

– Мадемуазель, – сказал он мне, – вы видите, что я даю вам столько свободы, сколько могу. Не кричите, не зовите никого; я вам говорю, что в моих руках честь Жюстена, даже его жизнь.

– В ваших? – спросила я с презрением.

– Я докажу вам то, что говорю, а пока даю вам честное слово, что говорю правду.

Затем он не сказал более ни слова. У заставы карета остановилась, и разом отворились обе дверцы. Я хотела выскочить, граф не старался меня удерживать, он только сказал мне:

– Вы знаете, что убиваете Жюстена!

Я не знала, как я его убиваю, но я видела моего похитителя и считала его способным на все. Я вжалась в угол кареты.

Карета проехала через Елисейские поля, переехала Сену и тяжело въехала во двор. Я вышла. Двор был застроен со всех сторон зданиями, кроме одной, где была стена, выходящая на улицу…

– Да, это так! – прошептал Сальватор.

Я взошла на крыльцо.

– Пять ступеней.

– Да. Почему вы это знаете?

– Продолжайте, дитя мое, продолжайте.

– Мы вошли в большой вестибюль. Маленькая дверь открылась передо мною, я ступила на лестницу и поднялась на восемнадцать ступеней…

– Затем еще на одну, составляющую порог комнаты, в которую вас привели?

– Да, так! Я совершенно не догадывалась, где я нахожусь.

– Я знаю – где. Вы были на улице Бак, в отеле, который маркиз де Вальженез, отец графа, получил в наследство от старшего брата, умершего бездетным, – прибавил Сальватор, делая странное ударение на трех последних словах.

– Да, теперь я думаю, что это так. Затем я очутилась в большой комнате, покрытой коврами, с дубовой мебелью, которая казалась библиотекой: в ней было много шкафов с книгами, стоявших вдоль стен.

– Потрудитесь обождать здесь одну минуту, мадемуазель, – сказал мне граф. – И не бойтесь ничего. Вы здесь у меня, а это значит, что вы вне опасности. Через минуту я вернусь к вам, мне нужно сделать распоряжения, и мы немедленно уедем. Если вам что-нибудь нужно, позвоните: в маленькой комнате есть горничная.

Он вышел, не дожидаясь моего ответа. Как только я осталась одна, мне пришла мысль броситься из окна и разбить себе голову о мостовую. Но единственное отверстие, которое было в этой комнате, если не считать дверей, было в потолке, то есть на высоте пятнадцати футов. Я бросилась на колени и стала призывать Бога, но тогда Он не ответил мне, как ответил теперь вашим голосом, и я залилась слезами. В эту минуту мне пришла в голову мысль написать Жюстену…

Я нашла бумагу, но чернил и перьев не было. К счастью, на столе лежал портфель, в котором нашелся карандаш. Я живо вынула его и написала две строчки… У меня был только один страх, что Жюстен может счесть меня виновной. Что я написала ему, я, право, не помню.

– Я знаю что, – сказал Сальватор, – он получил ваше письмо при мне. Но каким способом удалось вам передать это письмо? Это было для нас темно, и я думаю, что Броканта что-нибудь скрыла от нас.

– Я расскажу вам это в двух словах, – возразила Мина. – Только я написала адрес, как услыхала шум шагов. Я спрятала письмо на груди и ждала. Вошла горничная, я отказалась от ее услуг, и она ушла. Почти вслед за нею вошел граф и пригласил меня следовать за ним. Мне оставалось только подчиниться.

Мы спустились по той же узкой лестнице, и я очутилась во дворе, который уже проходила. Внизу у лестницы нас опять ждала карета.

Я совершенно не знаю Парижа, так что не могу сказать, по каким улицам мы ехали. Кроме того, у меня была одна мысль: передать письмо Жюстену. Но как это было сделать? Я попросила графа опустить стекло, но, вероятно, из боязни, что я буду звать на помощь, он отказался наотрез.

– Я задыхаюсь, – сказала я ему.

– Скоро вам будет достаточно воздуха, – возразил он.

Мы проехали через рынок, въехали в узенькие, плохо мощенные улицы, лошади спотыкались на каждом шагу. Я увидела вдали маленький дрожащий огонек, который двигался вместе с человеческой фигурой. Мне пришла мысль, что этот человек, вероятно, какой-нибудь тряпичник. Если бы, думала я, бросить письмо, он не замедлит поднять его, и, увидев, какая обещана награда, отнесет письмо по адресу. Но как сделать это, чтобы он услыхал или увидел падение письма?.. Карета ехала быстро. Мы подъезжали к заставе, я ясно разглядела женщину. Я вытащила письмо, и, поднося руку к груди, почувствовала цепочку, на ней висели часы, подаренные мне Жюстеном… Бедные маленькие часики! Это было все, что мне осталось от Жюстена… Сколько раз они указывали мне час прихода Жюстена! Они никогда не оставляли меня – ни днем, ни ночью, и я должна была с ними расстаться. Да, но я приносила эту жертву в надежде увидаться с Жюстеном! Я сняла их с шеи, завернула часы в письмо, а цепочку обмотала вокруг него. В эту минуту карета остановилась. Мы подъехали к тумбе, на которой стоял фонарь. Граф опустил переднее стекло и, обращаясь к кучеру, закричал:

– Зачем ты остановился, негодяй?

– Г-н граф, – отвечал кучер, – меня остановил этот фонарь: тут чинят дорогу.

– Вернись назад и поезжай по другой улице.

– Я это и хочу сделать, г-н граф.

Это было милостью неба ко мне! Пока граф наклонялся вперед, я протянула руку в открытое окно и бросила маленький сверток на мостовую. Я успела отдернуть руку прежде, чем граф обернулся, – он не видел ничего. Карета развернулась, и при этом движении я заметила, как тряпичница своим фонарем осветила мостовую и подняла мой сверток. С этой минуты я считала себя спасенной и решила вооружиться терпением. Через два часа мы приехали в этот замок, в котором никто не жил лет семь или восемь. Граф за месяц до этого снял его для того, чтобы поместить меня.

– Мадемуазель, – сказал он мне, – вы у себя дома. Вот ваша комната, в нее никто не будет входить, если вы не позовете. Обдумайте хорошенько участь, которая ожидает вас с этим проклятым школьным учителем, в его конуре на улице Святого Якова в борьбе с ежедневной нуждой, и сравните ее с той, которую предлагает вам человек моего звания, обладающий годовым доходом в двести тысяч ливров, готовый превратить весь мир в ваши владения. Горничная придет, чтобы выслушать распоряжения.

Он вышел. Вслед за ним в комнату вошла женщина и предложила мне ужин. Я попросила принести еду в мою комнату, заметив, что если ночью я захочу есть, то поем. У меня не было никакого желания есть, но я рассчитывала, что мне принесут хоть нож, которым можно защитить себя в случае надобности. И эта надежда осуществилась. Я решилась не спать… Нож я спрятала на груди, помолилась горячо Богу и стала ждать.

XIV. Надежда никогда не умирает

– Ночь прошла спокойно, – продолжала Мина. – Я была так измучена всем происшедшим, что невольно заснула. Правда, через каждые пять минут я с тревогой просыпалась. Наконец начало светать, и я почувствовала озноб, какой бывает почти всегда после ночи, проведенной без сна. Огонь в камине почти потух, я прибавила дров и согрелась.

Окна моей комнаты выходили на восток. Я подошла к окну, отдернула занавес и открыла окно. Прошло несколько минут, и я услыхала, как отворилась дверь. Я обернулась… Это был граф.

– Мадемуазель, – сказал он мне, – я слышал, как вы открыли окно, подумал, что вы встали, и решился прийти к вам.

– Я совсем и не ложилась, милостивый государь, – отвечала я.

– Это совершенно напрасно. Вы здесь в такой же безопасности, как если бы были у своей матери.

– Если бы я имела мать, я наверняка не была бы здесь.

Он замолчал на мгновение.

– Вы любовались парком? В это время года он должен был показаться вам очень печальным, но, говорят, что весною это одна из красивейших окрестностей Парижа.

– Как, весною? – вскричала я. – Неужели вы думаете, что весною я буду еще здесь?

– Вы будете там, где хотите: в Риме, в Неаполе, словом, везде, куда вы позволите следовать за вами человеку, который вас любит.

– Вы с ума сошли! – возразила я.

– Напрасно вы так думаете.

– Разве здесь я нахожусь под арестом?

– Слава богу, вы не арестованы! Этот дом в вашем полном распоряжении, дом и парк.

– И вы рассчитываете, что благодаря высоким стенам, на которые нельзя влезть, крепким решеткам, которые нельзя сломать, я не убегу?

– Вам не нужно будет перелезать через стены, чтобы бежать: двери открыты с шести часов утра до десяти вечера.

– Но в таком случае, – спросила я, – как же надеетесь вы удержать меня здесь?

– О! Боже мой! С помощью вашего благоразумия.

– Объяснитесь!

– Вы любите г-на Жюстена?

– Да, я люблю его.

– В таком случае, вам не будет особенно приятно, если с ним случится несчастье.

– Милостивый государь!

– И самым большим несчастьем, которое с ним может случиться, будет ваше бегство из этого замка.

– Как так?

– Да. Попробуйте бежать, и через десять минут после того, как я узнаю о вашем бегстве, Жюстен будет в тюрьме.

– В тюрьме? Жюстен? За какое преступление, боже мой?! Вы хотите меня запугать, но, слава богу, я еще не безумная, чтобы верить вашим словам.

– Я и не прошу вас верить мне, но докажу вам это…

Я начала бояться, видя его уверенность.

Он вынул из кармана маленькую книжку с разноцветным обрезом.

– Вы знаете эту книгу? – спросил он.

– Это уголовный кодекс, как мне кажется, – отвечала я.

– Да, это кодекс. Возьмите его.

Я взяла книгу.

– Очень хорошо! Откройте страницу 800 уголовного кодекса, книгу III, параграф второй.

– Параграф 2.

– Прочтите.

Я прочла.

«§ 2. Похищение несовершеннолетних.

Ст. 354. Кто обольщением или насилием похитит или заставит похитить несовершеннолетнего, или увлечет его, выкрадет, или переместит, или заставит увлечь, выкрасть или переместить из мест, где они были помещены теми, во власти или распоряжении которых находились, тот подвергается за сие заключению на время…»

Я подняла глаза на графа.

– Продолжайте, – сказал он.

Я продолжила чтение.

«Ст. 355. Если же похищенной несовершеннолетней будет девица моложе шестнадцати лет, то виновный приговаривается к каторжным работам… на время…»

Я начала понимать и побледнела.

– Негодяй, – прошептал Сальватор.

– Вот что будет с г-ном Жюстеном, – холодно сказал граф.

– Но ведь Жюстен меня ниоткуда не похищал, я последовала за ним добровольно. Я могу сказать всем и каждому, что он спас мне жизнь, что я обязана ему всем, что…

Граф прервал меня:

– Этот случай предусмотрен в следующем параграфе, – сказал он. – Читайте!

Я прочла:

«Ст. 356. Когда девица, моложе шестнадцати лет, согласится на похищение и последует добровольно за похитителем, то, если он был совершеннолетний, старше двадцати одного года и более…»

– А г-ну Жюстену, – перебил граф, – было ровно двадцать два года. Я справился о его летах. Продолжайте…

Я продолжала:

«…Старше двадцати одного года и более, то он приговаривается к каторжным работам…»

Книга выпала у меня из рук.

– Жюстен заслуживает награды, а не наказания! – вскричала я.

– Это оценит суд, мадемуазель, – холодно ответил граф. – Но я должен сказать вам заранее, что за похищение несовершеннолетней, за содержание ее у себя, за желание жениться на ней против воли ее родных, зная, что эта несовершеннолетняя богата, – я должен сказать, что я сомневаюсь, чтобы суд присудил г-ну Жюстену награду за добродетель! Но вот вам еще…

Он вынул из кармана бумагу и развернул ее. На бумаге была государственная печать.

– Что это такое? – спросила я.

– Это приказ об аресте г-на Жюстена, как вы видите, отданный в мое распоряжение. Свобода г-на Жюстена в моих руках. Через час после вашего бегства его честь будет в руках суда.

У меня выступил холодный пот на лбу, ноги подкосились, и я упала в ближайшее кресло.

Граф нагнулся, поднял кодекс и положил его открытым ко мне на колени.

– Возьмите его, я вам оставлю эту маленькую, но содержательную книгу. Подумайте на досуге о статьях 354, 355 и 356, и вы убедитесь, что вам отнюдь не следует бежать.

И, поклонившись мне, он ушел.

Сальватор задумчиво потер лоб.

– Да, – прошептал он, – он сделает, как говорит, негодяй!

– О! Я об этом и подумала, – ответила Мина. – Вот почему я не убежала, вот почему я не писала Жюстену, вот почему я молчу, как будто умерла.

– И хорошо делаете!

– Я ждала, надеялась, молилась! И наконец явились вы. Вы друг Жюстена, вы решите, что нужно делать, во всяком случае вы расскажете ему обо всем.

– Я скажу ему, Мина, что вы ангел! – сказал Сальватор, становясь на колени перед девушкой и почтительно целуя ее руку.

– О! Боже мой, – сказала Мина, – как я благодарю тебя за то, что ты послал мне такую помощь.

– Да, Мина, благодарите Бога, потому что провидение привело меня сюда.

– У вас были какие-нибудь подозрения?

– Нет, не относительно вас. Я не знал, где вы, в каком месте вы живете, я думал, что вы вне Франции.

– Чего же вы пришли искать здесь?

– О! Я разыскиваю следы другого преступления, о котором не могу вам рассказать. Но теперь надо сделать то, что нельзя откладывать, – нужно подумать о вас. Все будет сделано в свое время.

– Что же вы решаете сделать для меня?

– Прежде всего нужно, чтобы Жюстен знал, где вы, что вы здоровы, что вы его любите.

– Вы передадите ему это, не так ли?

– Будьте спокойны.

– Но мне, – сказала Мина, – кто мне передаст известие о нем?

– Завтра в этот же час вы найдете его около этой скамейки, а если я не успею доставить вам его завтра, то это будет послезавтра на этом же месте.

– Благодарю, тысячу раз благодарю вас! Но уйдите или, по крайней мере, спрячьтесь: я слышу шаги, и ваша собака начинает волноваться.

– Молчи, Брезиль! – сказал тихо Сальватор, указывая ему на кустарник.

Брезиль пошел туда.

Сальватор порывался последовать за ним, когда девушка, подставляя ему лоб, сказала:

– Поцелуйте его, как вы целуете теперь меня.

Сальватор запечатлел на лбу юной девушки поцелуй, такой же чистый, как свет луны, освещавшей его, затем быстро скрылся в кустарнике.

Девушка, не дожидаясь приближавшихся шагов, поспешно бросилась к дому.

Через несколько минут Сальватор услыхал женский голос:

– Ах! Это вы, мадемуазель? Граф, уезжая, приказал мне сказать вам, что ночь очень холодна и что вы можете простудиться, гуляя так долго.

– Я вернулась, – сказала Мина.

И обе женщины ушли.

Сальватор прислушивался к звуку их удаляющихся шагов, пока они совсем не смолкли.

Тогда он нагнулся, отыскал яму, вырытую Роландом, который опять начал лизать странную вещь, вызвавшую такой ужас Сальватора.

– Это волосы ребенка! – прошептал он. – Надо узнать, не было ли у Розы брата.

И оттолкнув Роланда, сгреб ногой землю, засыпал яму и утоптал, чтобы привести все в прежний порядок. Когда это было кончено, он сказал:

– Ну, пойдем, Роланд. Однако будь покоен, мой добрый пес, мы вернемся еще сюда… днем… или ночью!

XV. Жилище феи

Читатели помнят угрозу, высказанную Сальватором Броканте по поводу чулана, где обитала тряпичница.

Если угроза увезти Розу и испугала ее, то необходимость сделать безумную, по ее разумению, издержку еще более пугала ее и удерживала от исполнения обещаний. Пока она раздумывала, повиноваться ли ей Сальватору или нет, одно посещение заставило ее наконец решиться.

Однажды утром к ней от имени феи Кариты явился чрезвычайно изящный молодой человек.

Два имени были особенно приятны ребенку, носившему имя Рождественской Розы: одно было имя мадемуазель де Ламот Гудан, другое – имя Сальватора.

Молодой человек, явившийся однажды на порог этого жилища, был не кто другой, как Петрюс.

Сказав старой цыганке при лае собак и карканье вороны те же слова, которые сказал ей Сальватор, он дал понять Броканте, что пора переезжать. Главное, что заставило старуху решиться, было то, как взялся за дело Петрюс.

– Вот ключ от вашего нового жилища, – сказал он. – Вам стоит только отправиться на улицу Ульм № 10, и вы будете в своей квартире.

Броканта при этих словах только развела руками.

В самом деле, если, с одной стороны, она и сожалела о своей конуре, то, с другой – ей не нужно было тратить ни одного су, и она, вместо того, чтобы указать художнику на дверь, предложила сесть.

– Вы должны оставить ваш чердак завтра же, – сказал Петрюс.

– О! – возразила Броканта. – Надо же уложиться!

– Вам незачем укладываться: вам нужно продать или отдать кому-нибудь все, что у вас есть. Квартира, которую вам предлагают, отделана заново. Хозяину заплачено за год. Вот квитанции.

Броканта не знала, видит она сон или это все происходит наяву.

После ухода Петрюса она с ключом в руках побежала на улицу Ульм.

Все было так, как сказал Петрюс.

Квартира, состоявшая из четырех комнат и хорошенькой маленькой комнаты на антресолях, была на нижнем этаже, окна ее выходили в садик в шесть футов длины.

По сравнению с чердаком, где жила Броканта, это был дворец! Мы не будем описывать всей квартиры, которая привела, может быть, первый раз в жизни в истинный и бескорыстный восторг Броканту. Мы скажем только о комнате на антресолях, которая, по всей видимости, предназначалась для Розы.

Эта комната, отделанная очень просто, была так изящна и так мала, что походила на комнату куклы. Она была обита розовым ситцем, с бордюром небесно-голубого цвета, с такой же мебелью и занавесями. Фарфоровые вещицы на камине и на туалете все были голубого цвета с букетами, как на ситце, ковер тоже был голубой.

Единственной картиной в этой комнате был медальон в золотой раме, в который был заключен портрет феи Кариты, написанный пастелью, удивительно похожий.

Броканта вернулась домой бегом. Она объявила приятную новость Розе и Баболену. Было решено, что они не завтра, а сегодня же перейдут в дом феи, – так назвали они новое жилище.

Можно легко представить себе, как были ошеломлены Баболен и Роза. Радость последней походила на безумие, когда она увидела в шкафу, не замеченном Брокантой, – он был вделан в стену, – всевозможные греческие и арабские пояса, ожерелья и шпильки.

Это было для Розы сокровищем из сокровищ, настоящий тайник из «Тысячи и одной ночи».

А этот ковер, нежный и бархатистый, по которому она может ходить сколько хочет своими маленькими ножками!

Они устроились в тот же день, и никто, даже сама Броканта, не пожалел о лачужке на Кишечной улице.

На другой день пришел Петрюс, посмотреть, как обустроились новые жильцы.

Все были счастливы, в том числе и собаки, и ворона.

И за все это Петрюс попросил только, чтобы Роза приходила позировать в его мастерскую с Брокантой, или с Баболеном, или с ними обоими.

Роза сейчас же согласилась, но Броканта попросила подождать до завтра, чтобы посоветоваться с кем-нибудь, как ей поступить.

Петрюс предоставил ей полную свободу. Этот кто-нибудь, с кем старуха хотела посоветоваться, был Сальватор.

Сальватор пришел в этот же день, он полагал, что Роза может исполнить желание Петрюса.

В тот день, когда мы видели ее в мастерской, был второй сеанс. Сальватор приходил почти каждый день.

В этот день он пришел со своей собакой, так как Петрюс просил привести Роланда, чтобы заполнить угол на картине.

Известно, что последовало за встречей Роланда и Розы.

На другой день, около восьми часов утра, в ту минуту, когда Роза встала, в дверь постучали три раза, и Баболен, который обыкновенно отворял посетителям, открыл дверь.

Вошел Сальватор. Роза бросилась ему на шею.

– Здравствуйте, мой добрый друг, – сказала она.

– Здравствуй, дитя мое, – отвечал Сальватор, внимательно осматривая ее и раздумывая, обозначают ли ее розовые щечки возвращение здоровья или лихорадочное состояние.

– А Брезиль? – спросила девочка.

– Брезиль сегодня устал: он бегал всю ночь. Я приведу его в другой раз.

– Здравствуйте, г-н Сальватор, – сказала в свою очередь Броканта, начавшая причесываться. – Какой ветер занес вас к нам так рано?

– Я сейчас скажу, – ответил Сальватор, оглядываясь вокруг. – Но прежде скажи, как ты чувствуешь себя в новом жилище, Броканта?

– Как в раю, г-н Сальватор.

– С одним исключением, что тут живет дьявол. Но это твои счеты с Богом. Мне до этого нет дела. А ты, Роза, как ты чувствуешь себя?

– Так хорошо, что я не верю, что я здесь, хотя мне кажется, будто я всегда здесь и была.

– Так ты не желаешь ничего другого?

– Нет, г-н Сальватор, ничего, кроме вашего счастья и счастья принцессы Регины, – отвечала Роза.

– Ув ы! Дитя мое, – произнес Сальватор, – я боюсь, что Бог исполнит только наполовину твое желание.

– С вами не случилось никакого несчастья? – с беспокойством спросил ребенок.

– Нет, – ответил Сальватор. – Я-то, слава богу, ничего.

– Так, значит, принцесса несчастна? – спросила Роза.

– Я боюсь этого.

– О, Боже мой! – вскрикнула Роза, и на ее глазах показались слезы.

– Нет! – возразил Баболен. – Она ведь фея, поэтому это не будет долго продолжаться.

– Как можно быть несчастной с двумястами тысячами ливров годового дохода? – спросила Броканта.

– Ты этого не понимаешь, не так ли, Броканта?

– Право, нет, – заметила старуха.

– Вот идея, мать, – сказал Баболен.

– Какая?

– Если фея несчастна, значит, она не может получить того, что ей бы хотелось?

– Возможно.

– Погадай же ей.

– Я очень рада, мы ей обязаны. Роза, дай магическую колоду.

Роза хотела было повиноваться, но Сальватор остановил ее.

– После, – сказал он. – Я пришел по другому делу. Броканта, мне нужно поговорить с тобою.

– Что случилось, г-н Сальватор? – спросила цыганка с некоторым беспокойством, от которого она почему-то почти никогда не была свободна.

– Ты помнишь ночь со вторника первой недели поста на среду, когда ты посылала Баболена с письмом к учителю?

– Да, г-н Сальватор, я послала его отнести письмо, найденное мной в канаве на площади Мобер.

– Ты уверена в том, что говоришь?

– Совершенно уверена, г-н Сальватор.

– Молчи! Ты врешь…

– Клянусь вам, г-н Сальватор.

– Ты врешь, говорю тебе. Ты сама говорила мне, что это письмо было брошено из окна проезжавшей кареты.

– Ах, да, это правда, г-н Сальватор, но я не думала, что это так важно.

– Письмо ударилось о стену и упало около тумбы, на которой стоял фонарь. Ты услышала, что что-то разбилось, взяла фонарь и начала искать.

– Вы были там, г-н Сальватор?

– Ты знаешь, что я везде бываю… Для того, чтобы письмо, ударившись о стену, произвело шум, который ты услыхала, в нем должно быть что-нибудь завернуто…

– В письме? – повторила Броканта, начинавшая видеть цель расспросов.

– Да, я спрашиваю тебя, что в нем было?

– В нем, действительно, что-то было, – отвечала Броканта, – но я хорошо не помню.

– Зато я хорошо помню: в нем были часы.

– Это правда, г-н Сальватор, маленькие часы, очень маленькие, очень маленькие.

– Такие маленькие, что ты о них забыла… Что ты сделала с этими часами?

– Что я с ними сделала? Я не знаю, – сказала Броканта, проходя мимо Розы, чтобы скрыть от Сальватора цепочку, которая была на шее ребенка.

Сальватор взял старуху за руку и повернул ее:

– Погоди, – сказал он. – Что это у Розы на шее?

– Г-н Сальватор, – проговорила Броканта, колеблясь, – это…

– Это, – вскричал ребенок, вынимая часы, – это часы, которые были в письме.

Она подала часы Сальватору.

– Ты мне их даешь, Роза? – спросил молодой человек.

– Вы хотите сказать: отдаешь, мой добрый друг? Они мне не принадлежат, и я могла носить их до тех пор, пока о них не спросят… Возьмите, г-н Сальватор, – прибавила девочка, – я их очень берегла.

– Но эти часы стоят, по крайней мере, шестьдесят франков! – закричала Броканта. – И так как я их нашла…

– Я дам другие Розе… Тебе они будут еще больше нравиться, дитя мое, не правда ли?

– О! Гораздо больше, г-н Сальватор, потому что мне дадите их вы.

– Кроме того, Броканта, вот тебе пять луидоров, на которые ты можешь купить ей весеннее платье и шляпу. В первый хороший день я повезу ее гулять. Ребенку нужен воздух.

– Да, да! – вскричала Роза, прыгая и хлопая в ладоши.

Броканта заворчала, но Сальватор поглядел на нее пристально, и она замолчала.

Сальватор, получив часы, за которыми он и пришел, хотел уйти, но Розе вздумалось идти с ним.

– Нет, нет, – ответил ей Баболен, ревностный в исполнении своих обязанностей. – Я провожу г-на Сальватора.

– Уступи мне твое место сегодня, – просила Роза.

– О, – возразил Баболен, – а я?

Сальватор положил ему в руку небольшую монету.

– А ты останешься здесь. – Он понял, что Роза хотела ему что-то сказать, и повел с собой ребенка.

Когда они были в передней, Роза бросилась ему на шею и поцеловала его.

– О, г-н Сальватор! – сказала она. – Как вы добры, как я вас люблю.

Сальватор посмотрел на нее, улыбаясь.

– Не хочешь ли ты еще что-нибудь сказать мне? – спросил он.

– Нет, – сказала девочка, посмотрев на него с удивлением. – Я хотела вас поцеловать, вот и все.

Сальватор, улыбаясь, поцеловал ее в свою очередь. В этой его улыбке было невыразимое блаженство: нежность ребенка действовала на зачерствевшее сердце мужчины, как лучи солнца на замерзшую землю.

Он ласково погладил рукой смуглую щечку Розы.

– Благодарю, малютка, – сказал он. – Ты понимаешь, как много доброго делаешь ты мне.

И поцеловав ребенка еще раз, он ушел.

Часть IX

I. Ждать и надеяться

Сальватор, пройдя улицу Ульм и миновав Урсулинскую и Св. Якова, добрался, наконец, до предместья.

Читатель, разумеется, догадался, куда он шел.

Остановившись у двери школьного учителя, он позвонил. Звонок проведен был на первый этаж, чтобы посетители не беспокоили Жюстена во время классных занятий.

Ему отворила Целестина. Бледное лицо молодой девушки покрылось ярким румянцем при виде Сальватора.

– Господин Жюстен дома? – спросил молодой человек.

– Он у матери; потрудитесь подняться наверх. Мы только что о вас говорили. Действительно, часто приходилось членам этого бедного семейства говорить о Сальваторе. Они поднялись по лестнице, прошли мимо пустой комнаты Мины и вошли к госпоже Корби. У печки, где обыкновенно собиралось все семейство, сидели слепая старуха, добряк Мюллер и Жюстен.

Все было по-прежнему, только за эти шесть недель все лица состарились на десять лет.

Особенно страшно было смотреть на старуху Корби: ее лицо приняло вид желтой восковой маски, волосы совершенно поседели. Она сидела согнувшись и, казалось, не старалась даже узнать вошедшего.

Это была олицетворенная немая скорбь, но скорбь христианская, выражающаяся в терпении и покорности.

Она так незаметно наклонила голову, узнав голос вошедшего, что Сальватор мог принять ее за мраморную статую Богоматери у подножья креста.

Лицо добряка Мюллера несло также следы глубокой печали. Считая себя виновником случившегося несчастья, так как ему первому пришла в голову мысль отдать в пансион Мину, и он же принес адрес госпожи Демаре, Мюллер не переставал горько упрекать себя; вместо того, чтобы утешать Жюстена, он сам нуждался в поддержке и утешении.

Жюстен, напротив, казался менее печальным, чем следовало ожидать.

В первые дни, когда он еще не вел занятий в классах, отчаяние его было безгранично. Но потом, испив, так сказать, до дна, до последней капли чашу безнадежного горя, он как будто переродился, окунувшись в живительную купель из горьких трав, – откуда вышел сильный и крепкий, способный поддержать и ободрить других, несмотря на свою крайнюю впечатлительность.

Увидев Сальватора, он встал и пошел к нему навстречу. Молодой человек с чувством пожал его руку. Мюллер подал стул гостю и предложил ему, скорее для очистки совести, чем в надежде получить удовлетворительный ответ, – вопрос, ставший роковым приветствием этого несчастного семейства:

– Новости есть?

С тех пор, как Мина уехала, этот вопрос постоянно вертелся у каждого из них на языке: возвращалась ли Целестина домой, Жюстен и его мать спрашивали ее.

– Новости есть?

Случалось ли Жюстену отлучиться на короткое время из дома, при его возвращении Целестина и мать предлагали ему тот же вопрос. То же самое случалось и с Мюллером при его ежедневных посещениях этого семейства.

Родственники, которые живут в ста шагах от поля битвы и которые дрожат за жизнь дорогих им людей, не могли бы с большим трепетом собирать известия от каждого встречного. В этот день, как мы уже сказали, очередь предложить неизменный вопрос выпала на долю Мюллера.

– Есть! – ответил коротко Сальватор. Услыхав это, Целестина пошатнулась и оперлась о стену, мать мгновенно поднялась со своего места и выпрямилась во весь свой рост, Жюстен упал на стул, Мюллер задрожал.

Никто не решился повторить вопрос.

– Да! – ответил еще раз молодой человек.

– Говорите! Говорите! – закричали все в один голос.

– О! Пожалуйста, не ожидайте слишком хороших вестей, чтобы не разочароваться. То, что я принес вам, столько же печально, сколько и радостно.

– Говорите! – воскликнул Жюстен.

– Говорите! – повторили другие.

Сальватор вынул из своего кармана крошечные часики и, показывая их Жюстену, спросил:

– Прежде всего скажите мне, друг мой, узнаете ли вы эту вещицу?

Жюстен бросился к часам с радостным криком.

– Часы Мины! – воскликнул он, покрывая их поцелуями. – Эти самые часы подарил я ей в последний день ее рождения! Как любила она их! Она уверяла меня, что никогда не расстанется с ними, ни днем, ни ночью, а между тем, они не на ней… О! Скажите, ради бога, – как и зачем рассталась она с ними?

Мать снова опустилась на стул. Она сделала движение головой, будто из ее груди хотел вырваться крик, как у Иакова при виде окровавленной одежды Иосифа: «Хищные звери разорвали сына моего!»

– Нет! Нет! – сказал живо Сальватор. – Нет, будьте спокойны, – ваше дитя живо! Мина не умерла. Я ее видел!

– Вы?! – вскрикнул Жюстен, бросаясь на шею молодому человеку и обнимая его. – Вы видели Мину?

– Да, мой милый Жюстен.

– Где?.. Когда?.. Любит ли она еще меня?

– Она вас любит, любит больше, чем когда-либо, – ответил Сальватор, стараясь сдержать порывы Жюстена и казаться хладнокровным.

– Она сама вам это сказала?

– Да, сказала сама.

– Когда?

– Нынешней ночью.

– Но скажите скорей, где вы ее видели?

– А вы, дорогой Жюстен, дайте мне время рассказать все вам.

– Это правда! – сказал Мюллер, вынимая из кармана фуляровый платок и вытирая слезы, которые невольно катились по его щекам. – Это правда! Ты хочешь, чтобы он говорил, Жюстен, и вместе с тем не даешь ему времени говорить.

– Хорошо, – сказал Жюстен, садясь, – я вас более не спрашиваю, милый Сальватор, я слушаю.

– Слушайте же терпеливо. Имея некоторое дело, о котором считаю лишним говорить, отправился я вчера вечером за город. Я гулял в одном парке. Там, при свете луны, увидал я между деревьями молодую девушку, которая села на скамейку шагах в четырех от того места, где я стоял…

– Это была Мина? – воскликнул Жюстен, не будучи в состоянии сдержаться.

– Да, это была Мина.

– И вы не говорили с ней?

– Напротив, я говорил с нею; она же сказала мне, что любит вас… Несколько минут спустя, – продолжал Сальватор, – явился молодой человек и сел возле нее…

– О! – вздохнул Жюстен. – И этот молодой человек был граф Лоредан де Вальженез, не правда ли?

– Да, это был граф Лоредан де Вальженез, – повторил Сальватор.

– О! Негодяй! – воскликнул Жюстен, скрежеща зубами. – Если бы только он попался мне в руки…

– Если вы не хотите слушать меня спокойно, Жюстен, – сказал Сальватор, – я перестану рассказывать.

– О! Нет, нет, я умоляю вас, продолжайте!

– Я слышал весь разговор их, с первого слова до последнего, и узнал, – не повторяю вам всех подробностей, – что господин Лоредан де Вальженез выхлопотал себе позволение задержать вас.

– Как, задержать? – вскрикнули все вместе.

– Но в чем же обвиняют Жюстена? – спросил Мюллер.

– Да, в чем обвиняют меня? – спросил и Жюстен.

– В похищении малолетней, а наказание за это преступление предусмотрено 354, 355 и 356 статьями Уложения.

– О! Негодяй! – не мог не воскликнуть в свою очередь добродушный Мюллер.

Жюстен молчал, мать не произнесла ни одного слова, ни одна черта ее лица не дрогнула.

– Да, это негодяй большой руки, – сказал Сальватор, – но этот негодяй всемогущ и стоит так высоко, что мы не можем достать его.

– А все-таки!.. – воскликнул энергично Жюстен.

– Да, и все-таки до него нужно добраться, не правда ли? – продолжал Сальватор. – Это ваше убеждение и мое тоже!

– А если я пойду к нему? – вскричал Жюстен, вскакивая, как будто хотел тотчас же отправиться.

– Если вы пойдете к нему, Жюстен, – сказал Сальватор, – он прикажет своему швейцару взять вас и отвести в консьержери.

– А если я, старик, пойду к нему? – спросил Мюллер.

– Вы, господин Мюллер? Он прикажет своим слугам отвести вас в Бисетр.

– Но, что же остается делать? – воскликнул Жюстен.

– То, что делает матушка: молиться… – сказала Целестина.

В самом деле, мать тихим голосом молилась.

– Однако, – вспомнил Жюстен, – вы говорили с ней, следовательно, можете еще что-нибудь рассказать нам.

– Да, я могу окончить мой рассказ. Мина была неподражаема в своей чистоте и достоинстве… Жюстен, она настоящая святая! Любите ее всеми силами души!

– О! – воскликнул молодой человек. – Я ли не люблю ее?!

– Когда Лоредан ушел и оставил Мину одну, я счел возможным воспользоваться этой минутой и выйти из моего убежища. Я подошел к бедной девушке, она молила Бога вразумить ее и помочь ей в ее горе. Мне стоило произнести только ваше имя, чтобы она поняла меня, и когда она спросила меня, как и вы: «Что мне делать?» – я ответил ей, как отвечаю вам: «Ждать и надеяться!» Тогда она рассказала мне во всех подробностях о ее похищении и его последствиях, как везли ее по парижским улицам и как для того, чтобы переслать вам письмо, она должна была завернуть в него свои часы. Часы были отданы женщине, которая прислала вам письмо, я отправился к ней за ними. Броканта отказывалась, но Роза отдала мне их. Жюстен вторично поцеловал часы.

– Вы знаете остальное, – сказал Сальватор, – и вскоре я скажу вам, что, по моему мнению, вы должны сделать.

Он поклонился и сделал знак Жюстену проводить его.

II. Посвящение

Молодые люди спустились вниз, где находился класс.

Класс был пуст: дети гуляли, так как день был воскресный. На этот раз Сальватор разыграл роль хозяина и пригласил Жюстена сесть.

– Теперь, – начал он, положив руку на плечо Жюстена, – теперь, мой милый друг, выслушайте меня внимательно и не пророните ни одного слова из того, что я скажу вам.

– Я слушаю вас; я хорошо понял, что вы не могли сказать всего в присутствии моей матери и сестры.

– Вы правы. Есть вещи, которые нельзя сказать матери или сестре.

– Говорите, я слушаю.

– Жюстен, вам не удастся возвратить Мину семейству обыкновенными средствами.

– Я понимаю, но, по крайней мере, с вашей помощью я могу с ней видеться, не так ли?

– Пожалуй! Но только прежде всего мы должны уговориться.

– Я хочу ее видеть, знать, где она, – остальное уже мое дело.

– Вы ошибаетесь, Жюстен: с этой минуты это мое дело… Да, вы ее увидите, потому что я обещал вам это; да, вы ее даже похитите, – и это может легко случиться; вы можете спрятать ее так, что ее никто не отыщет, – но зато вас непременно отыщут.

– И дальше что?

– Вас найдут, задержат, посадят в тюрьму.

– Это не страшно. Во Франции есть же правосудие: рано или поздно моя невиновность откроется, и Мина будет спасена.

– Рано или поздно, говорите вы? Положим, рано или поздно, хотя я не совсем разделяю ваше мнение. Я думаю о худшем. Итак, предположим, что ваша невиновность будет всеми признана. Я делаю вам снисхождение, полагая, что на это уйдет год. Что будет с вашим семейством в продолжение этого года? Нищета войдет в ту самую дверь, которая захлопнется за вами; ваша мать и сестра умрут от голода.

– Нет! Добрые люди помогут им.

– О, как вы ошибаетесь, мой бедный друг! Вальженезы – сторукие чудовища. Если им стоит только протянуть одну из этих рук, чтобы открыть вам дверь в тюрьму, то девяносто девять остаются у них свободными, чтобы очертить ваше семейство роковым кругом, который никто не осмелится переступить. Добрые люди помогут вашей матери и сестре? Кого подразумеваете вы под словами «добрые люди»? Жан Робер, поэт, который нынче Крез, а завтра беднее вас самих; Петрюс, живописец, фантазер, который пишет картины для себя, но не для публики, который существует не произведениями своей кисти, а проедая свое маленькое наследство. Людовик, талантливый медик, даже более того – гениальный, но медик без практики; я, бедный комиссионер, живущий сегодняшним днем. Ваши мать с сестрой – добрые христианки, им останется церковь, где они могут искать опоры и утешения, не так ли? Но один из самых влиятельных кардиналов – родственник Вальженезов. Вы скажете: благотворительный комитет? Президент комитета сам Вальженез. Положим: они могут обратиться к Сенскому префекту, к министру внутренних дел. Получат единовременно двадцать франков, еще вопрос: получат ли, когда эти чиновники проведают, что просительницы состоят в таком близком родстве с человеком, задержанным по подозрению в преступлении, которое влечет за собой ссылку на галеры…

– В таком случае что же делать? – воскликнул Жюстен, дрожа от гнева.

Сальватор сильнее сжал рукой плечо Жюстена и, устремив на него пристальный взгляд, спросил:

– Что сделали бы вы, Жюстен, если бы дерево грозило упасть вам на голову?

– Я срубил бы дерево, – ответил Жюстен, начиная понимать метафору своего друга.

– Что сделали бы вы, если бы кровожадный зверь, ускользнув из зверинца, бегал бы по городу?

– Я взял бы ружье и убил бы животное.

– В таком случае я в вас не ошибся, – сказал Сальватор, – выслушайте меня.

– Я думаю, что совершенно понимаю вашу мысль, Сальватор, – сказал Жюстен, опираясь в свою очередь рукой на колено своего друга.

– Разумеется, – продолжал Сальватор, – тот, кто вздумал бы мстить за личную обиду, нарушая общественный порядок, кто поджег бы город, потому что сгорел его собственный дом, – мог, по справедливости, быть назван глупцом, сумасшедшим или извергом. Но человек, который, изучив все недуги общества, сказал бы себе: «Я знаю зло – поищем лекарства», – такой человек, Жюстен, оказал бы своим согражданам услугу, услугу честного человека, искореняющего зло. Жюстен, я тоже несчастный член великой человеческой семьи. Несмотря на мою молодость, я успел окунуться в этот водоворот, называемый большим светом, и, подобно шиллеровскому рыбаку, вышел из него в состоянии ужаса… Тогда я постарался успокоиться, сосредоточиться, стал раздумывать о бедах моих ближних. Они все прошли вереницей перед моими глазами: одни, как вьючные животные, сгибаясь под бременем, превышавшим их силы, другие, как стадо баранов, гонимых на бойню. Мне стало совестно за моих ближних, совестно за самого себя. Мне казалось, что я похож на человека, который, находясь в лесу, равнодушно смотрит из укромного убежища, как разбойники грабят, бьют и режут прохожих, не желая даже сказать слова в их защиту. Я говорил себе с сердечной тоской, что для всего есть лекарство, не исключая смерти, которая, впрочем, есть личное несчастье, не простирающее своего влияния на весь человеческий род. Однажды умирающий показывал мне свои раны, и я спросил его: «Кто тебе их нанес?» – «Общество! Люди, тебе подобные», – ответил он. – «Нет, – сказал я, – это не общество и не мои ближние. Те, которые подстерегали тебя в лесу, чтобы отнять у тебя кошелек, и избили тебя до полусмерти, не мои ближние. Это злодеи, с которыми нужно бороться, это ядовитые травы, которые нужно вырывать с корнем». – «Что же я могу сделать? – удивился он. – Я один!» – «Нет! – сказал я, протягивая ему руку. – Нас двое!»

– Нас трое, – воскликнул с жаром Жюстен, схватив руку Сальватора.

– Ты ошибаешься, Жюстен, нас пятьсот тысяч!

– Хорошо! Пусть же Господь, который все слышал, отвергнет меня, если я изменю или забуду сказанные мною слова.

– Браво, Жюстен!

– Прочь этих дрянных идиотов, интриганов и иезуитов, называющихся Реставрацией, которая, в сущности, есть не что иное, как дух, повеявший из чуждых стран на нашу Францию…

– Довольно, – остановил его Сальватор. – Приходите ко мне в пять часов и предупредите своих, что вы не будете ночевать дома.

– Куда мы пойдем?

– Я скажу это в пять часов.

– Нужно ли брать с собой оружие?

– Это бесполезно…

В пять часов Жюстен был у Сальватора. Тот представил его Фражоле.

– Я обещал тебе, – сказал он, – найти учителя пения для Кармелиты: вот уже половина того, что я обещал.

– Жюстен, помните ли вы ту красивую молодую девушку, которую вы видели умирающей в Медоне? Я обещал ей через Фражолу вашу помощь, а также и помощь господина Мюллера.

Жюстен ответил улыбкой, давая понять, что вся жизнь его в распоряжении Сальватора.

– А теперь пойдем!

И подойдя к Фражоле, он поцеловал ее, как отец целует свое дитя, потому что, несмотря на молодость, на всем облике Сальватора лежала печать отеческого величия и серьезности, и спустился с лестницы, приказав неутешному Брезилю оставаться с Фражолой.

Жюстен следовал за ним молча.

Они прошли, не проронив ни слова, всю ту часть Парижа, которая простирается до заставы Фонтенбло.

Когда они подошли к заставе, Жюстен, видя, что Сальватор направляется к большой дороге, прервал молчание.

– Куда идем мы? – спросил он.

– Туда, где я вчера видел Мину.

Жюстен остановился, чтобы перевести дух.

– И вы ее мне покажете? – воскликнул он.

– Да, – ответил, улыбаясь, Сальватор, глядя с участием на бледность, внезапно покрывшую щеки Жюстена.

Жюстен закрыл глаза обеими руками и пошатнулся, Сальватор поддержал его, охватив рукой за талию.

– О! Дорогой Сальватор, – сказал Жюстен, – вы видели мою слабость и потеряете ко мне доверие.

– Вы ошибаетесь, Жюстен, я вижу вас слабым в минуту радости, но я видел вас сильным в горе, – а это главное!

– О! – прошептал Жюстен. – Моя добрая мать и не предчувствует, какое счастье меня ожидает.

– Завтра вы ей все расскажите, и она ничего не потеряет.

Желая как можно скорее добраться до Вири, Жюстен предложил взять карету, но Сальватор сказал Жюстену, что он сможет увидеть Мину только между одиннадцатью и двенадцатью часами, а потому нет никакой надобности приехать им на четыре часа раньше нужного срока. Притом его вторичный визит в Кур де Франс может возбудить подозрение, если они приедут слишком рано.

Жюстен согласился с доводами Сальватора. Решили не только идти пешком, но и быть в парке, прилегавшем к замку, не ранее одиннадцати часов вечера.

Очутившись в поле, друзья дали волю своим речам.

Разговор, до той поры сдержанный, принял более свободный, живой характер. Вероятно, задушевные мысли, подобно растениям, нуждаются в свободном воздухе для своих излияний.

Сальватор стал продолжать свой рассказ с того места, на котором остановился в комнате школьного учителя. Он объяснил Жюстену с самыми тонкими подробностями тайны франкмасонских лож, их организацию и цель, не забыл уточнить, что они берут свое начало за тысячу лет до Рождества Христова, связаны с храмом, где эта идея, брызнув ручьем, побежала потоком, рекой, стала озером и, наконец, разлилась в безбрежный океан.

Жюстен, слушая историческое изложение судеб общества в таком ясном, кратком и вместе с тем полном обзоре, смотрел на Сальватора с удивлением: пламенная речь молодого человека, так не соответствующая его общественному положению, казалась Жюстену вдохновенной речью апостола.

И в самом деле, Сальватор обладал редким даром обобщать факты и, как Кювье – явления физического мира, он умел анализировать нравственную историю общества.

Теория Сальватора была очень проста: это была глубокая любовь к человечеству, без выделения классов и рас, идея уничтожения преград, мешающих соединить весь человеческий род в одно огромное семейство, исполнение заповедей Спасителя, который, дав людям свободу и равенство, завещал любить ближнего, как самого себя.

Для Сальватора, чуждого политики, все люди были детьми одного отца и одной матери, все – братья между собою и, следовательно, все одинаково свободны. Под каким бы видом ни явилось рабство, оно было в его глазах чудовищем, которое следовало стереть с лица земли, как изначальный корень зла. В этом человеке таились остатки благородства и чести старинных рыцарей, которые отправлялись в Палестину воевать за гроб Господень. Подобно им, он готов был отдать жизнь свою за торжество своей веры; он говорил о будущем народов с тем благородством и величием, каким отличалась речь аббата Доминика.

Впрочем, оба молодых человека, из которых один, сам того не подозревая, имел сильное влияние на другого, – священник и комиссионер – имели много общего: та же любовь к человечеству, та же цель, к которой они стремились, хотя и шли различными путями и с различных точек…

Так, аббат Доминик начинал с Бога и снисходил до человечества; Сальватор искал божественные искры в человечестве и от человека восходил к Богу. Человечество, по мнению аббата Доминика, было творением божественным; Бог для Сальватора был идеалом человеческим; человечество для аббата Доминика не могло иначе существовать, как созданное, покровительствуемое и оберегаемое высочайшей властью и могуществом; человечество для Сальватора не могло существовать, если оно не имело в себе самостоятельной силы.

Одним словом, в их религиозных теориях существовало то же различие, что в политике между аристократией и демократией, но, несмотря на все различие, они стремились к одной цели: к счастью человека, к всемирному братству. Жюстену, бедному страдальцу, обреченному с самого детства на борьбу с нищетой за насущный кусок хлеба, некогда было устремлять свой взор в бездну общих вопросов, а потому теория Сальватора показалась ему блестящей, опьяняющей философией.

Подобно тому, как при малейшем прикосновении к потухающему пламени камина сверкают огненные искры, так сверкали высказанные Сальватором истины в глазах Жюстена…

Обыкновенно под влиянием сильной озабоченности или волнения человек идет быстро, минуя версту за верстою, сам того не замечая. Так и наши друзья за горячим разговором и не заметили, как подошли к Вири в девятом часу вечера.

Оставалось еще добрых два часа.

Сальватор вспомнил о небольшой рыбачьей хижине, где семь лет назад он обедал в тот самый день, когда нашел Брезиля. Добрались до берега реки, нашли хижину, вошли и, спросив бутылку вина и рыбное блюдо, воспользовались гостеприимством хозяина. Глаза Жюстена отворачивались от кукушки, отсчитывавшей время, разве только для того, чтобы с новой страстью следить за ходом часовых стрелок. Если бы не слышался мерный и звучный ход маятника, Жюстен поклялся бы, что стрелки остановились. Однако пробило десять, наконец, одиннадцать часов. Сальватор видел нетерпение своего товарища и сжалился над ним.

– Пойдем, – сказал он.

Жюстен вздохнул свободно; вскочить со стула, взять шляпу и очутиться на пороге хижины – было делом одной минуты. Сальватор следовал за ним, улыбаясь. Потом он пошел впереди, указывая дорогу по направлению к замку Вири.

– Здесь? – спросил тихо Жюстен.

Сальватор кивнул утвердительно головой.

Приглашая товарища молчать, он приложил палец к губам.

Они двинулись вдоль стены тихим, легким шагом, точно две скользящие тени. Сальватор остановился на том месте, где накануне перелезал через ограду.

– Здесь, – шепнул он едва слышно.

Жюстен смерил глазами высоту стены. В отличие от товарища не привыкший к гимнастическим упражнениям, он забеспокоился, сумеет ли преодолеть препятствие.

Сальватор оперся о стену спиной и протянул Жюстену обе руки в виде первой ступени.

– Значит, надо перелезть через эту стену? – спросил Жюстен.

– Ничего, не бойтесь, мы никого не встретим, – ответил Сальватор.

– О! Я не за себя боюсь, я за вас.

Сальватор взглянул на него с выражением, которое передать мы не беремся.

– Полезайте, – сказал он коротко.

Жюстен встал на протянутые руки, потом на плечи Сальватора и наконец достиг верхушки стены.

– А вы? – спросил он.

– Прыгайте на другую сторону и не беспокойтесь обо мне.

Жюстен повиновался, как ребенок. Если бы Сальватор приказал ему прыгнуть не на землю, а в огонь, Жюстен повиновался бы так же беспрекословно.

Он спрыгнул. Сальватор ясно услышал звуки от его шагов и последовал за ним.

Необходимо было сначала осмотреться, чтобы не блуждать напрасно по парку, как ему пришлось это делать в первый раз, когда он шел с Роландом.

Молодой человек остановился на одну минуту, вспомнив местность, пошел прямо по аллее.

– Мы на нужном нам месте, – сказал Сальватор, – вот дерево.

Мысленно же прибавил: а вот и могила.

Оба вошли в кусты и стали ждать.

По прошествии нескольких минут Сальватор положил руку на плечо друга.

– Тише! – сказал он. – Я слышу шорох платья.

– Это, вероятно, она? – спросил Жюстен, вздрагивая.

– Да, вероятно; только позвольте мне показаться ей первому. Вы понимаете, какое впечатление может произвести на бедное дитя ваше внезапное появление… Она приближается… она совершенно одна. Спрячьтесь и ждите, пока я не позову вас…

Это действительно была Мина.

Она была одна.

– Боже! – шептал Жюстен.

Он хотел к ней броситься.

– Вы хотите убить ее? – спросил Сальватор, удерживая его.

В кустах произошло движение, обратившее на себя внимание Мины.

Она остановилась, глядя с беспокойством.

– Это я, мадемуазель, – сказал Сальватор, – не бойтесь.

И, раздвигая ветви, он вышел к Мине.

– А, это вы! – сказала Мина. – Как рада я вас видеть.

– Я тоже, тем более, что привез вам кое-какие известия.

– От Жюстена?

– От Жюстена, его матери, сестры и господина Мюллера.

– Как я неблагодарна! Я помню только о нем. Скажите же скорей, что сделали вы со вчерашней ночи. Расскажите все, все подробно!

– Прежде всего я скажу вам, что отыскал ваши часы.

– О, как это хорошо!

– Потом я отправился к вашему семейству, чтобы уверить Жюстена в вашей неизменной любви.

– О, как вы добры!.. Скажите, это его обрадовало?

– Можете ли вы спрашивать! Он чуть не сошел с ума от восторга!

– Благодарю! Душевно благодарю! Вы сказали ему, где я?

– Да.

– Что же он?..

– Вы понимаете, конечно, что он стал просить меня, чтобы я взял его с собою. Но вы поймете также, что моей первой мыслью было отказать ему.

– О, нет, господин Сальватор, этого я не понимаю.

– Но ведь это было только моей первой мыслью.

– А второю? – спросила Мина нерешительно.

– Вторая была противоположна первой.

– Следовательно? – спросила Мина в сильном волнении.

– Следовательно, взяв с него обещание быть благоразумным…

– Ну?

– Я решился привести сюда Жюстена.

– Когда же вы его приведете?

– В один из этих вечеров.

– В один из вечеров! – сказала девушка, вздыхая. – И он согласился ждать?

– Нет. Он пожелал идти сейчас же… Вы это тоже понимаете.

– О, конечно, я это понимаю: я сделала бы то же самое на его месте.

– Но моей первой мыслью было опять-таки отказать ему, – сказал, смеясь, Сальватор.

– А ваша вторая мысль – какой была ваша вторая мысль?

– Вторая… привести вам его нынче же.

– Так что?.. – спросила девушка, сильно дрожа.

– Так что я его привел.

– Господин Сальватор, мне показалось, будто кто-то разговаривал в кустах. Вероятно, говорили вы с Жюстеном, не правда ли?

– Да, сударыня, он хотел броситься к вам, но я удержал его.

– Если бы я увидела его неожиданно, я умерла бы от радости.

– Вы слышите, Жюстен? – спросил Сальватор.

– Слышу, слышу! – вскричал молодой человек, выбегая из кустов.

Сальватор посторонился, чтобы дать место своему приятелю. Молодые люди бросились друг другу в объятья, сливая в долгом поцелуе два имени: Жюстена и Мины.

Потом две руки протянулись к Сальватору, и два голоса, дрожавшие от радостных слез, прошептали разом:

– Благослови вас Бог!

Сальватор посмотрел на них своим мягким и одновременно мужественным взглядом, затем, пожимая руку Жюстену и целуя Мину в лоб, сказал:

– Теперь вы под покровительством благости Господа и пусть Тот, который привел меня сюда, завершит это дело общим благополучием. Я уверен, что вы оба будете спасены и счастливы…

– Вы уходите, Сальватор? – спросил Жюстен.

– Жюстен, – ответил Сальватор, – вы знаете, что я встретил Мину случайно; вы знаете, что не ее искал я, когда пришел в этот парк. Позвольте мне заняться моим делом и будьте счастливы: счастье есть гимн Всеблагому Богу!.. Я скоро возвращусь.

И молодой человек, простясь с ними, скрылся на повороте в аллею, ведущую к замку. Не берусь передать пером, что влюбленные говорили друг другу в продолжение этого блаженного часа. Вообразите себе, что вы приложили ухо к дверям неба и прислушиваетесь к разговору ангелов.

III. Розыски

На другое утро, в восемь часов, Жюстен, по обыкновению, открыл двери класса, – но с таким счастливым выражением лица, что старшие из его учеников, привыкшие видеть это лицо постоянно печальным или просто серьезным, невольно спрашивали друг друга: «Что случилось с нашим учителем? Уж не получил ли он наследство с доходом в двадцать тысяч франков?» Почти в то же время Сальватор с озабоченным лицом входил на главную или, вернее, на единственную улицу деревни Вири. Он посматривал по сторонам и, увидев на пороге одного из домиков девушку с кружкой молока в руках, подошел к ней с таким явным намерением заговорить, что девушка остановилась.

– Сударыня, – сказал он, – будьте так добры, укажите мне дом здешнего мэра!

– Вы спрашиваете дом господина мэра, не так ли? – спросила девушка.

– Без сомнения.

– Видите ли, есть разница: дом господина мэра или ратуша, – сказала хорошенькая девушка с улыбкой, как будто просила извинения у молодого человека за урок топографии, который она ему давала.

– Это справедливо, – заметил Сальватор, – я должен был объясниться точнее. Я желаю говорить с господином мэром.

– В таком случае, войдите, сударь, – прибавила девушка, – так как вы стоите у его двери.

Войдя в дом первой, она показывала дорогу Сальватору.

При входе в столовую она встретила служанку, которой вручила небольшую кружку молока, служившую, по-видимому, завтраком мэра и его семейства, потом обратилась к Сальватору: – Не угодно ли вам следовать за мною?

Сальватор улыбнулся и последовал за прелестной девушкой. Они поднялись на второй этаж, девушка отворила дверь в небольшой кабинет, где за конторкой сидел человек, она сказала этому человеку:

– Папа, вот господин, который желает говорить с тобой.

И действительно, Сальватор в своем охотничьем костюме похож был на господина.

Мэр кивнул головой и продолжал писать, не взглянув на вошедшего; он боялся, может быть, потерять нить начатой фразы.

Случайно мэром Вири был в эту пору тот же самый человек, к которому обращался Жерар семь или восемь лет тому назад во время страшной катастрофы, жертвой которой он себя представлял.

Это был, как мы выше упомянули, добрый и достойный уважения мэр, полумещанин и полукрестьянин, человек честный и чистосердечный, каким Сальватор мог только желать найти его. Окончив свою фразу, он повернулся, отодвинул назад свою греческую феску, поднял очки на лоб и, посмотрев на молодого человека, стоявшего у дверей, спросил:

– Это вы хотите говорить со мной?

– Да, господин мэр, – ответил Сальватор.

– В таком случае потрудитесь сесть.

И он указал гостю на кресло, несколько напоминавшее мебель римского стиля.

Сальватор придвинул, насколько мог, это кресло к мэру.

После первых приветствий мэр спросил Сальватора:

– Что желаете вы, милостивый государь?

– Сведений, в которых вы имеете полное право отказать мне, господин мэр, – отвечал Сальватор, – но я все-таки надеюсь, что вы меня удовлетворите.

– Говорите, и если это не противоречит моим двойным обязанностям гражданина и мэра…

– Я думаю, что это будет так… Но прежде всего позвольте мне спросить у вас: сколько лет вы уже на этом посту?

– Четырнадцать, милостивый государь! – ответил мэр, приосаниваясь.

– Хорошо! – сказал Сальватор. – Итак, я желал бы знать имя человека, жившего в замке Вири в 1820 году.

– О! Собственником замка был тогда Жерар Тардье.

– Жерар Тардье! – повторил Сальватор, вспоминая крик, так часто вырывавшийся из груди Розы во время лихорадки: «О, не убивайте меня, госпожа Жерар».

– Честный, отличный человек, – продолжал мэр, – который, к нашему общему сожалению, оставил наш край вследствие ужасной катастрофы.

– Происшедший здесь?

– Да, именно здесь.

– В таком случае, господин мэр, я желал бы поговорить с вами именно об этом случае. Согласитесь ли вы рассказать мне его?

Те из наших читателей, которым случалось жить или которые и теперь живут в провинции, знают, с какой радостью хватается житель маленького городка за малейший случай, способный оживить хоть на несколько часов его однообразное существование; он не удивится, следовательно, лучу радости, блеснувшему в глазах мэра Вири, когда добряк почувствовал инстинктивно возможность развлечься интересной беседой с загадочным незнакомцем. Радость, блеснувшая на лице этого честного человека, была открытым упреком чересчур медленному течению времени и выражала явно насмешливую мысль: «Ты хоть и ползешь несносным черепашьим шагом, я все-таки назло тебе позабавлюсь».

Он рассказал Сальватору историю Жерара, Орсолы, Сарранти и двух детей со всеми мельчайшими подробностями; он ничего не пропустил, что только могло интересовать его слушателя и продлить рассказ. Он желал бы развить до бесконечности эпизоды этой кровавой драмы, чтобы удержать подольше такого интересного гостя. К сожалению, воображение мэра деревни Вири не отличалось изобретательностью: он рассказал только голые факты ужасной истории, уже известной нашим читателям.

Сверх того, он рассказал ее со своей точки зрения, так что героем этой драмы являлся Жерар, который в повествовании достойного мэра преобразился из убийцы в жертву. Мэр долго и печально описывал отчаяние этого самого Жерара. Потеря двоих детей, по словам мэра, была так ужасна для бывшего владельца замка, что он не мог вспоминать о ней без рыданий.

Сальватор слушал рассказчика с таким вниманием, что сразу заслужил его полную благосклонность.

– Но, – спросил Сальватор, когда мэр замолчал, – вы говорили только о Жераре, Орсоле, Сарранти и о двух детях…

– Да, – сказал мэр.

– Но разве там не было госпожи Жерар?

– Я никогда не слыхал, чтобы Жерар был женат.

– Вы не знали никого под именем госпожи Жерар? Припомните, пожалуйста.

– Нет… разве только… погодите!

И мэр улыбнулся насмешливо.

– Вот что, – продолжал он, – была действительно госпожа Жерар: та самая бедная Орсола, которую прислуга. желая снискать ее благосклонность, величала госпожой Жерар. Сударь, – прибавил мэр, – вы знаете, это общая слабость наложницы – желать, чтобы подчиненные их или те, которые от них зависят, давали им имена, на которые они не имеют никакого права… Это знали и бедные, маленькие дети, и когда они желали получить что-нибудь от их гувернантки, то всегда величали ее госпожой Жерар.

– Благодарю вас, – сказал Сальватор.

И, помолчав немного, добавил:

– Вы говорите, господин мэр, что, несмотря на розыски, никто не мог отыскать ни маленького Виктора, ни Леони?

– Никто, хотя искали долго и тщательно.

– Вы помните этих несчастных детей? – спросил Сальватор.

– Как же не помнить? Отлично помню.

– Я говорю об их наружности.

– Я как будто их вижу перед собою! Мальчику было тогда от восьми до девяти лет; он был очень красивый, высокий белокурый мальчик.

– С длинными волосами? – спросил Сальватор, невольно вздрогнув.

– Длинные волосы, в локонах, которые падали ему на плечи.

– А девочка?

– Девочке было лет шесть – семь.

– Белокурая, как ее брат?

– О, нет, это была решительная противоположность брату: тонкая, темноволосая, с большими великолепными, черными глазами, которые вследствие сильной худобы, казалось, занимали все лицо… Господин Сарранти был, вероятно, отчаянный злодей, если решился украсть у своего благодетеля триста тысяч франков и убить этих детей.

– Но, – спросил Сальватор, – вы сказали мне, кажется, что соучастником Сарранти в этом убийстве была огромная собака, которую постоянно держали на привязи и все боялись, как тигра.

– Да, – сказал мэр, – собака, которую брат господина Жерара привез из Нового Света.

– Куда же девалась собака?

– Кажется, я говорил вам, что господин Жерар в минуту отчаяния схватил карабин и застрелил ее.

– Так что собака была убита?

– Не знаю, сдохла она или нет; говорят, что она не была застрелена наповал.

– Вы не помните имени этой собаки?

– Постойте, я припомню… У нее было странное имя… как бы сказать вам? Ее звали Брезиль.

– А! – сказал сам себе Сальватор. – Брезиль – вы в этом уверены?

– Да, да, совершенно уверен.

– Это ужасная собака никогда не кусала детей?

– Напротив, она их очень любила, в особенности маленькую Леони.

– Теперь, господин мэр, мне остается еще попросить вас об одном одолжении.

– Каком? – вскричал мэр, желавший с радостью угодить человеку, который спрашивал так учтиво и слушал так внимательно.

– Я не могу проникнуть в замок, где живут теперь посторонние люди, – продолжал Сальватор, – тем не менее…

Он остановился.

– Продолжайте, что желаете вы знать? – сказал мэр. – Если я в состоянии удовлетворить ваше желание, то сделаю это непременно.

– Я желал бы иметь план нижнего этажа, кухни, погреба, оранжереи.

– О! – сказал мэр. – Это очень легко! Во время следствия, которое было прервано за отсутствием Сарранти, план был сделан в двух экземплярах.

– Где же теперь эти оба плана? – спросил Сальватор.

– Один прикреплен к делу, которое находится у королевского прокурора, а другой до сих пор лежит в моем столе.

– Позволите ли вы мне снять копию с вашего экземпляра? – спросил Сальватор.

– Разумеется!

Мэр несколько раз пересмотрел свои папки, прежде чем нашел искомый предмет.

– Вот то, что вы ищете, – сказал он, подавая план Сальватору – Если вам нужна линейка, карандаш, циркуль – все это вы можете найти у меня.

– Благодарю, мне не нужно снимать точных размеров. Достаточно, если я буду знать общий характер местности.

Сальватор снял план привычной рукой искусного топографа. Когда чертеж был закончен, он сложил его и, кладя в карман, сказал:

– Господин мэр, теперь мне остается только поблагодарить вас и попросить у вас извинения за причиненное вам беспокойство.

Мэр уверял Сальватора, что он его нисколько не обеспокоил, и старался удержать его на завтрак с его женой и двумя дочерьми, но, как ни заманчиво было предложение, Сальватор должен был от него отказаться. Мэр, желая как можно долее остаться со своим прекрасным гостем, проводил его до самых дверей и, прощаясь с ним, предложил ему свои услуги, если понадобятся какие-либо новые сведения.

В тот же день Сальватор ввел Жюстена в ложу «Друзей Истины», куда он был принят масоном. Излишне было бы говорить, что Жюстен, не моргнув, выдержал всю церемонию искуса: он прошел через огонь, пробрался по мосту, острому как бритва, которые ведет из чистилища в рай… Не была ли Мина целью и наградой за все эти испытания?

IV. В ожидании мужа

В той самой ароматной оранжерее, где Петрюс писал с такой любовью портрет, уничтоженный им впоследствии с таким гневом, одетая в белый подвенечный наряд, бледная и печальная, как статуя отчаяния, лежала на кушетке Регина де Ламот-Гудан, или теперь графиня Рапп. Взор ее, полный изумления, блуждал по письмам, разбросанным вокруг нее.

Если бы кто-нибудь вошел к ней в эту минуту или только бросил взор сквозь полуотворенную дверь на испуганное лицо молодой женщины, тот понял бы, что причина этого немого ужаса хранилась в одном или нескольких письмах, только что ею прочитанных и затем брошенных на пол со страхом и отвращением.

Она оставалась несколько минут безмолвной и неподвижной, между тем как две крупные слезы тихо бежали по ее щекам и падали на грудь.

Движением, почти бессознательным, подняла она одну руку, взяла свернутое письмо, развернула его и поднесла к глазам, но на третьей или четвертой строке, как будто не имея сил читать далее, выпустила его из рук на ковер, где лежало много других писем. Опустив голову на руки, Регина задумалась на минуту.

Одиннадцать часов пробило в соседней комнате.

Она отняла руки от лица и тихо просчитала губами каждый отдельный удар.

Когда одиннадцатый прозвучал и замолк, она встала, собрала разбросанные письма в пакет, спрятала их в шифоньерку, подошла к сонетке и дернула за шнурок быстро и нетерпеливо.

В дверях появилась старая служанка.

– Нанон, – сказала Регина, – пора, иди к маленькой садовой калитке, выходящей на бульвар Инвалидов, и приведи сюда молодого человека, который ждет возле ограды.

Нанон прошла коридор, спустилась в сад и, полуотворив калитку и высунув голову на улицу, стала искать глазами молодого человека, которого должна была привести к своей госпоже, но никого не увидела. Петрюс находился от нее всего в трех шагах, но тень великолепного вяза, к стволу которого он прислонился и откуда смотрел на окна Регины, скрывала его совершенно от глаз прислужницы.

Странно! Павильон, где жила девушка, не был освещен, противоположный – тоже был погружен в совершенную темноту. Казалось, весь замок был облачен в траурное покрывало.

Единственное окно, в котором горел слабый свет, – свет, похожий на мерцающую лампаду в усыпальнице, – было окно мастерской Регины. Что же случилось? Отчего этот огромный дворец не имел торжественного, праздничного вида? Отчего не слышно было бальной музыки? Отчего эта мертвая тишина? Видя отворенную дверь калитки, из которой выходила старая служанка, Петрюс, который, как и Регина, только что сосчитал одиннадцать ударов, отошел от дерева и спросил:

– Не меня ли вы ищете, Нанон?

– Вас, господин Петрюс. Я пришла от…

– От принцессы Регины, я знаю это, – сказал молодой человек с некоторым нетерпением.

– От графини Рапп, – поправила его Нанон.

Дрожь пробежала по телу Петрюса, холодный пот покрыл его лоб. Он должен был опереться о дерево. В словах «от графини Рапп» ему послышался отказ, но, к счастью, Нанон прибавила:

– Следуйте за мною.

И заслоняя собой дверь, которую она заперла за молодым человеком, Нанон ввела Петрюса в сад.

Через несколько секунд она отворила дверь в мастерскую; в полутьме молодой человек увидел свою возлюбленную Регину или, скорее, тень той, которую он знал.

– Вот господин Петрюс, – сказала старуха, вводя молодого человека, который остановился в дверях.

– Хорошо, – сказала Регина, – оставь нас и подожди в прихожей.

Нанон повиновалась. Петрюс и Регина остались одни.

Регина сделала жест рукой, приглашая Петрюса приблизиться, но молодой человек оставался неподвижным.

– Вы почтили меня письмом, мадам, – сказал он, делая ударение на последнем слове.

– Да, милостивый государь, – сказала Регина кротким голосом. Она понимала всю силу его страданий. – Да, мне нужно переговорить с вами.

– Со мной?! Вам нужно со мной переговорить именно в тот самый день, когда я чуть не сошел с ума, в тот день, когда вы обвенчались с человеком, которого я так глубоко ненавижу?!

Регина печально улыбнулась. Эта улыбка ясно говорила: «А вы думаете, я его меньше ненавижу?»

– Возьмите табурет Пчелки и садитесь возле меня, – кротко сказала она.

Повинуясь этому кроткому и одновременно сильному голосу, Петрюс сел.

– Поближе, – сказала девушка, – еще ближе… вот так! Теперь взгляните на меня… да, так!

– Боже мой! – прошептал Петрюс. – Боже мой! Как вы бледны!

Регина кивнула головой.

– Вы находите, что мое лицо не похоже на свежее и радостное лицо невесты, не правда ли, мой друг?

Петрюс вздохнул, как будто эти два слова: «мой друг» – вонзились в его сердце острым кинжалом.

– Вы страдаете? – спросил он.

Улыбка Регины приняла еще более печальный оттенок.

– Да, я страдаю, – ответила она, – и страдаю невыносимо!

– Что с вами? Скажите мне, что с вами…

Регина взглянула на Петрюса.

– Вы меня любите? – вдруг спросила она.

Петрюс вздрогнул и прошептал едва слышно:

– Регина…

– Я спрашиваю вас, любите ли вы меня, Петрюс? – повторила она каким-то особенно торжественным тоном.

– Три месяца тому назад, когда я вошел впервые в эту мастерскую, в тот незабываемый для меня день, я уже любил вас, – ответил Петрюс. – Я люблю вас и теперь, как любил тогда, только с той разницей, что люблю сильнее!

– Итак, я не ошибалась, – сказала Регина, – когда говорила себе, что вы любите меня нежно и глубоко. Женщины в этом отношении редко ошибаются, мой друг, и я это знаю! Но мне хотелось бы не такой любви. Я хотела бы быть для вас священной, обожаемой и одновременно глубоко любимой!.. Прошло два часа с тех пор, как я совершенно осиротела. Кроме вас, мой друг, у меня никого нет на всем белом свете, и если вы не сможете любить меня в одно и то же время как свою возлюбленную и как брат любит сестру, как отец любит дочь, то мне уже негде больше искать любви и утешения…

– Минута, когда я перестану любить вас, Регина, – отвечал молодой человек с той же печальной торжественностью, – будет моей последней минутой, потому что моя любовь и моя жизнь живут одним и тем же дыханием! Вы спасли меня от отчаяния, в которое меня ввергла эта эпоха сомнений и всеобщего отрицания! Стоя на краю пропасти всеобщего отрицания, роковая глубина которого привлекает наше юношество, я считал искусство навсегда погибшим для моего отечества и бросился в бессмысленный омут, в котором убивают свою жизнь люди моих лет; я отказался от работы, готов был бросить в окно палитру и кисти, отказаться от силы, данной мне Богом: я чувствовал, как исчезала во мне энергия, как уходила она на опасную деятельность или таяла в апатическом безделии! Но я встретил вас, и с этой минуты я возвратился к жизни, я уверовал в мое искусство. С этой минуты я поверил в счастье, будущность, славу, любовь, так как ваша разумная доброта открыла мне самого себя. Не только всю мою любовь, Регина, но и всю мою жизнь готов я посвятить вам.

– Сохрани меня Бог сомневаться в вас, мой друг! – отвечала Регина, лицо которой покрылось краской горделивой радости. – Я так же уверена в вашей любви, как вы должны быть уверены в моей.

– В вашей?.. Я? – вскричал Петрюс.

– Да, Петрюс, – подтвердила спокойно Регина, – и мне кажется, что я ничего не скажу вам нового, говоря вам о моей любви. Если я и спросила вас, то, поверьте, не для того, чтобы вызвать ваши уверения: я и так уверена в вашей любви, но я хотела услышать от вас эти слова любви, в которых – именно сегодня – я чувствую жгучую потребность, я уверяю вас!

Петрюс упал на колени перед Региной и склонил голову не как перед женщиной, которую любят, но, скорее, как перед святыней, которую боготворят.

– Выслушайте меня, Регина, – сказал он, – вы не только женщина, которую я люблю, но и существо, которое я уважаю и более всего на свете боготворю!

– Благодарю вас, друг! – сказала Регина, беря Петрюса за руку.

– А между тем, – продолжал Петрюс, – я вполне сознаю, что я совершаю безумие, позволяя себе испытывать такую любовь к вам.

– Почему, Петрюс?

Петрюс промолчал или, скорее, ответил вздохом.

– Увы! – продолжала Регина, поняв его мысль. – Этот брак – как желала я скрыть его от самой себя! Я все надеялась, что какой-нибудь непредвиденный случай, неожиданное происшествие, на которое обыкновенно рассчитывают несчастные, помешает исполнению этого рокового брака. Тогда, бледная и дрожащая, я, как путешественник, избавившийся от страшной опасности, сказала бы вам: «Друг! Посмотри, как я бледна и дрожу! Это потому, что я могла навеки потерять тебя. Но я перед тобой, успокойся, никакая опасность не угрожает нам, и я твоя, твоя – навеки!» Но не так устроилось дело: дни проходили за днями без непредвиденных происшествий, без благостных волнений, час за часом, минута за минутой; роковое мгновение наступило, как оно наступает для приговоренного к смерти.

– Регина! Регина! Что же могу я тут сделать? Зачем призвали вы меня? Чем могу я помочь вам?

– Вы все сейчас узнаете.

Петрюс искал глазами часы, наконец в соседней комнате пробило половину двенадцатого.

– О! Говорите скорей, – сказал он, – вероятно, мне недолго придется оставаться с вами.

– Почему вы знаете, Петрюс, и зачем отвечаете вы горечью на мою скорбь?

– Однако вы замужем, вы нынче обвенчались! Ваш муж здесь, в этом самом замке, а теперь половина двенадцатого…

– Послушайте, Петрюс, – возразила она, – вы великодушный, благородный сын не менее благородного отечества. Можно подумать, что вы родились и жили в лучшие века в истории Вселенной. Вы мне напоминаете мужеством и откровенностью доблестных старых рыцарей – крестоносцев, отправлявшихся в Палестину; ваша чистота не допускает лукавства, ваша правдивость не подозревает лжи, вы верите только в добро. Мир, в котором я действительно живу, немножко иначе построен, чем очаровательные чертоги вашего воображения. Вы отвернетесь с негодованием от того, что людям практического мира кажется совершенно натуральным. Вот почему я ждала нынешнего дня, чтобы поделиться с вами моим горем, вот почему я ждала нынешнего вечера, чтобы иметь в вашем лице свидетеля ужасной вещи – улики в преступлении.

– В преступлении? – прошептал Петрюс. – Что хотите вы этим сказать, Регина?

– Да, в преступлении.

– О! Следовательно то, что я подозревал, справедливо?

– Что подозревали вы? Скажите мне, мой друг!

– Во-первых, я подозреваю, что вас отдали замуж насильно, против воли, что от вашего замужества зависело благосостояние или честь какого-нибудь члена вашего семейства. Я думаю, наконец, что вы жертва какой-то отвратительной спекуляции, допускаемой законом, потому что она скрыта в таинственном мраке семейных отношений… Я близок к истине, не правда ли?

– Да, – сказала Регина глухим голосом, – да, Петрюс, вы правы!

– Итак, я перед вами, Регина, – сказал Петрюс, сжимая руки молодой женщины. – Вы, верно, имеете во мне надобность? Вам нужно сердце и рука брата, вы избрали меня и потребуете от меня защиты и преданности? Вы хорошо сделали, и я благодарю вас! Теперь, моя возлюбленная сестра, скажите мне все, чего вы от меня требуете… Говорите, я слушаю вас, стоя перед вами на коленях!..

В эту минуту дверь в мастерскую быстро отворилась, и старая служанка, принявшая девятнадцать лет назад Регину на свои руки, показалась в дверях.

Петрюс хотел встать и сесть на свой табурет, но Регина удержала его, положив руку на его плечо.

– Нет, останьтесь! – сказала она. Потом, повернув голову к Нанон, спросила ее:

– Что тебе нужно, милая няня?

– Извините меня, что я вошла так неожиданно, – сказала старуха, – но господин Рапп…

– Он здесь? – спросила Регина высокомерным тоном.

– Нет, но он прислал своего камердинера спросить, готова ли графиня принять его?

– Он сказал: графиня?

– Я повторяю слова камердинера.

– Хорошо, Нанон, через пять минут я приму его.

– Но… – заметила было Нанон, показывая жестом на Петрюса.

– Господин Петрюс останется здесь, Нанон, – ответила Регина.

– Боже мой! – прошептал Петрюс.

– Как господин Петрюс?… – воскликнула Нанон.

– Отнеси мой ответ графу и не беспокойся, моя милая Нанон: я знаю, что делаю.

Нанон удалилась.

– Извините меня, Регина, – сказал Петрюс, вставая, как только старая служанка затворила дверь, – но ваш муж?..

– Не должен вас видеть и не увидит вас здесь!

И она заперла дверь на ключ, чтобы граф Рапп не вошел неожиданно.

– А вы, – продолжала она, – вы должны видеть и слышать все, что произойдет здесь, чтобы когда-нибудь вы могли засвидетельствовать, какой была брачная ночь графа и графини Рапп.

– О, Регина, – сказал Петрюс, – я чувствую, что теряю рассудок, потому что не могу себе даже представить, что вы хотите сделать.

– Друг мой, – возразила Регина, – доверьтесь мне: взывая к вашему благородству, я не оскорблю вашего сердца. Войдите в этот будуар, там стоят самые любимые мои цветы.

Молодой человек, казалось, не решался.

– Войдите, – настаивала Регина, – я не могу говорить яснее, но верьте мне, что таинственность, которой облечена будет моя жизнь, несносная принужденность наших взаимных отношений, если вы не примете на свои плечи часть моей роковой тайны и не поможете мне нести ее, – все это обязывает меня сделать то, что я делаю. О, это страшная история – вы убедитесь сами, Петрюс! Но не судите легкомысленно, мой друг, не осуждайте, не выслушав, не взвесив строго все обстоятельства.

– Нет, Регина, нет, я ничего не хочу слышать! Я верю вам, я вас люблю, я вас уважаю… Нет, я не войду туда!

– Однако это необходимо, мой друг, да теперь, впрочем, и слишком поздно уходить отсюда: вы его встретите. Я не оправдаюсь в ваших глазах, а он будет меня подозревать.

– Ну, так да будет воля твоя, моя прекрасная Мадонна!..

– Благодарю, мой друг, – сказал Регина, протягивая ему руку. – А теперь ступайте в мою маленькую оранжерею, Петрюс. Она была свидетельницей моих сокровеннейших дум, а потом она вас узнает. Это моя ароматная исповедальня!

Она приподняла портьеру.

– Сядьте там, посреди моих камелий, у двери, чтобы лучше все слышать. Это мое любимое место, когда я мечтаю. Камелии – блестящие и в то же время скромные цветы Японии, которые по-настоящему распускаются только в полутьме, я желала бы родиться, жить и умереть подобно им! Я слышу, однако, шаги, идите, мой друг. Слушайте и простите тому, кто много страдал.

Петрюс не сопротивлялся более, он вошел в маленькую оранжерею, и Регина опустила портьеру.

В эту минуту шаги остановились у двери, и после нескольких минут нерешительности раздался слабый стук. Потом голос графа Раппа спросил:

– Можно пойти, Регина?

Регина побледнела, как смерть, холодный пот крупными каплями покрыл ее бледный лоб. Она вытерла лицо батистовым платком, вздохнула и твердым шагом пошла к двери. Отворив ее, она сказала громко:

– Войдите, отец мой!

V. Брачная ночь графа и графини Рапп

Петрюс вздрогнул.

Что касается графа, он побледнел и отступил на несколько шагов, услышав это странное обращение.

– Что вы сказали, Регина? – вскричал он голосом, в котором слышалось удивление, доходившее до ужаса.

– Я сказала вам: войдите, отец мой, – повторила девушка уверенным тоном.

– О, – прошептал Петрюс, – значит, то, что рассказывал мне дядя, – правда!

Граф Рапп вошел с опущенной головой. Он не смел встретиться со взором девушки.

– Я все знаю, милостивый государь, – продолжала холодно Регина. – Как я все это открыла, считаю излишним говорить вам. Господь, вероятно, желал предостеречь нас от ужасного преступления, отдав в руки мои неопровержимые доказательства вашей связи с моей…

Регина остановилась, не смея выговорить: «С моей матерью».

– Я пришел, – пробормотал негодяй, с которого Регина не спускала надменного, презрительного взора, – я пришел просить у вас свидания и только. И вдруг встречаю такой прием, хотя он решительно ни на чем не основан…

Регина вынула из-за пояса письмо, взятое случайно из корреспонденции, которая недавно разбросана была по ковру.

– Узнаете вы это письмо? – спросила она. – Это то письмо, где вы просите жену вашего друга, вашего благодетеля, почти вашего отца, заботиться о вашей дочери!.. Вместо того, чтобы произносить эти безбожные слова, вы лучше сделали бы, если бы просили Бога принять к себе эту несчастную девочку!

– Я уже сказал вам, сударыня, – возразил граф, окончательно уничтоженный, – что хотел объясниться с вами, но вы теперь слишком взволнованны, и я удаляюсь.

– О, нет, милостивый государь, – сказала Регина, – к подобным объяснениям, если уж вы хотите дать им это название, два раза не возвращаются. Останьтесь и садитесь.

Граф Рапп, видимо пораженный твердостью Регины, опустился на диван.

– Но что же угодно вам? – спросил он.

– О, я сейчас скажу вам. Вы женились на мне, к счастью, не по любви, что было бы верхом ужаса, но из жадности, – по самому гнусному расчету. Вы женились на мне, чтобы мое огромное состояние не перешло в чужие руки. Конечно, вы не пошли бы далее, так, по крайней мере, я надеюсь. Оскверненный преступлением, за которое карают люди, но которое может остаться скрытым от людей, вы, разумеется, не осмелились бы осквернить себя непростительным преступлением перед Богом, суд которого ни обмануть, ни подкупить нельзя. Одним словом, вы женились на наследнице графини Ламот Гудан, но не на вашей дочери.

– Регина, Регина!.. – бормотал глухо граф, опустив голову и уставив взор на ковер.

– Вы честолюбивы и расточительны, – продолжала девушка. – У вас великие затеи и желания, – они-то и толкают вас на путь противоестественных злодеяний. Другой отступил бы перед таким отчаянным злодейством, вы – никогда! Вы женились на вашей дочери из-за двух миллионов, вы готовы продать вашу жену, чтобы быть министром!

– Регина!.. – продолжал граф тем же тоном.

– Просить о разводе нам невозможно: развода пока у нас не существует. Просить о разлучении – это вызовет слишком много шума: нужно будет назвать его причину. Моя мать умрет от стыда, мой отец – от горя. Значит, мы должны оставаться связанными друг с другом, но только перед обществом, потому что перед Богом я свободна и хочу быть свободной.

– Что вы под этим разумеете, сударыня? – спросил граф, стараясь поднять голову.

– Действительно, мы должны хорошо понять друг друга, а потому я постараюсь объясниться как можно точнее. За мое молчание и за то странное, бесплодное существование, на которое вы обрекли меня, я требую полной, неограниченной свободы – свободы вдовы! Ведь вы, конечно, понимаете, что с этой минуты вы как муж для меня не существуете. Но думаю, что вы никогда не осмелитесь притязать и на положение отца. Ведь я могу любить, уважать, почитать только моего настоящего, единственного отца – графа Ламот Гудана. Итак, вы дадите мне свободу, и я предупреждаю вас, если вы будете стеснять меня, то я сама возьму ее. Взамен я предоставляю вам половину моего будущего богатства. Вы можете велеть составить акт у моего нотариуса, который я подпишу, когда вы пожелаете. Угодно вам возразить что-нибудь на мое предложение?

Молчание графа Раппа принимало оттенок раздумья. Он медленно поднял взор на Регину, но, встретив гордый и уверенный взгляд девушки, снова почувствовал себя уничтоженным и снова опустил голову. Первое движение нижней части лица свидетельствовало о внутренней борьбе, которую он выдерживал.

Наконец, через несколько минут, он заговорил тихим голосом, но отчеканивая каждое слово:

– Прежде, чем я приму или отвергну предложения, которые вы делаете мне, Регина, позвольте мне поговорить с вами и дать вам добрый совет.

– Добрый совет? Вы дадите мне добрый совет? Добрый плод не растет на негодном дереве!

И девушка с презрением покачала головою.

– Во всяком случае позвольте мне вам его дать. Вы можете принять или отвергнуть его.

– Говорите, – я вас слушаю.

– Я не буду стараться извинить то из моего прошлого, что может казаться предосудительным в ваших глазах.

– В моих глазах? – спросила Регина с презрением.

– Ну, в глазах света, если хотите… Я сознаю свое преступление во всей его глубине. К счастью, совершая его, я скорее уступил расчету, чем увлечению. Но позвольте мне вам заметить, что всякое преступление состоит в действии, которое оскорбляет общество или Бога. Женившись на вас, я не оскорбил ни общества, ни Бога. Общество принимает за оскорбление только то, что оно знает, а оно никогда не узнает, что я ваш отец, напротив, если когда-либо подозрение касалось супруги маршала, подозрение это исчезнет, когда узнают, что вы стали моей женой. Я не прогневал Бога, потому что, поставив перед собой великую цель, я желал соединиться с вами браком перед лицом людей, как вы изволили выразиться, но я всегда щадил бы вас перед Богом… Я не желаю оправдываться, как я уже сказал вам. Нет! Я хочу только дать вам совет, что я считаю моей священной обязанностью.

– Говорите, потому что, судя по нескладному строю вашей речи, по запутанности ваших фраз, я вижу, что вам нужно оправиться и прийти в себя.

– Я готов, сударыня, – сказал Рапп, голос которого действительно становился все более и более твердым. – Вы требуете от меня неограниченной свободы: разумеется, я вам ее предоставлю, я предоставил бы ее вам в любом случае, тем более в положении, в котором мы находимся, когда я не имею права требовать от вас ни любви, ни снисхождения. Однако вспомните, сударыня, что существуют общественные обязанности, исполнение которых обязательно для замужней женщины.

– Продолжайте, милостивый государь. Я еще не вполне уразумела вашу мысль.

– Итак, я говорю, что признаю огромность моего преступления и не требую от вас любви. Но я довольно долго живу на свете и знаю, что женщина, несмотря на справедливость своего отвращения, обязана в глазах общества подчиняться некоторым условностям, от которых зависит общественное положение ее мужа. А потому позвольте мне заметить вам, что с некоторого времени о вас ходят слухи, которые, если бы они оправдались, повергли бы меня в глубокую скорбь. Ничтожный газетный листок нынче утром, объявляя о нашем браке, позволил себе сделать кое-какие довольно прозрачные намеки на любовную историйку, в которой вы разыгрываете роль героини. Он пошел еще дальше, обозначив начальными буквами имя молодого человека, героя интриги. Мне кажется, Регина, что я могу вам дать по этому поводу отеческий совет… Извините, если я принимаю ближе к сердцу, чем вы сами, то, что должно оскорбить вас, и, так сказать, силой вторгаюсь в ваши тайны…

– У меня нет тайн, милостивый государь! – возразила горячо Регина.

– О, я знаю, Регина, если у вас и было мимолетное чувство к этому молодому человеку, то чувство это не было серьезно, – так, маленький каприз, или, может быть, вы просто хотели позабавиться…

– А теперь вы меня оскорбляете! – воскликнула девушка. – И не говорите мне подобных вещей.

– Послушайте, Регина, – продолжал граф, становясь или притворяясь, что становится хладнокровным, – я говорю с вами не как муж, не как отец, а как наставник. Не забудьте, что я имел честь быть вашим наставником. Во имя этих отношений я признаю себя обязанным предостерегать вас, давать вам советы в случае необходимости. Едва развившись, Регина, ум ваш был почти равен моему…

Взор, полный презрения, брошенный Региной, смутил графа.

– Пожалуй, даже сильнее моего ума, – продолжал граф, – он не соответствовал ни вашему полу, ни возрасту. Мне поручено было вашими теткой и отцом ваше умственное развитие; я должен был направить в ваше сердце луч истины, к которой с рождения тянулся ваш глубокий ум. Терпением и постоянным надзором мне удалось прорастить семена, брошенные в ваш ум природой, и благодаря этим постоянным заботам вы обладаете теперь твердостью и несокрушимой энергией мужчины. И что же, когда настала минута воспользоваться плодами этих неустанных трудов, когда я увидел в вас совершеннейшее создание, женщину сильную, умную, энергичную – в эту минуту вы меня оставляете! Мое желание соединиться с вами навсегда вас возмущает! Я скажу вам, в чем состояла моя цель! Наш союз, Регина, не должен быть обыкновенным браком, это могла бы быть несокрушимая ассоциация вместо мещанского супружеского счастья, она должна была породить три великих блага, столь ценимых в этом мире, осуществить три сокровенных мечты каждого сильного сердца: богатство, власть, свободу… Как! Если мы – я говорю мы, потому что вы можете по справедливости требовать участия в моих действиях – если мы, не имея официального положения в государстве, не оказывая никакого явного влияния на его дела, могли почти управлять по своему усмотрению этой прекрасной, благодушной, кроткой страной, которую называют Францией, то неужели мы на этом можем остановиться? Не сегодня-завтра я министр. Вы знаете, вероятно, что нынешнее министерство, которое держится уже пять лет, надломлено со всех сторон и должно уступить место другому министерству, которое просуществует тоже лет пять, а может быть, и больше. Пять лет, понимаете ли вы, Регина? Ведь это то же, что президентство Вашингтона! Чтобы этого достичь, мне нужно только очевидное для всех богатство и прочное положение. Я приобщу к делам вашего отца, и тогда мы можем управлять тридцатью миллионами людей, потому что при конституционном правлении глава совета и есть настоящий король. И вот для исполнения этого пламенного желания моей жизни, для помощи мне в этом великолепном предприятии – к кому я обращаюсь? Кто та женщина, которую я избрал не как покорную подругу, не как рабу моих прихотей и воли, а как человека, который разделит со мной мою власть? Вас, Регина. И что же, в минуту достижения этой великолепной цели, вместо того, чтобы царить над условностями мира, над слабостями человечества, вы не хотите понять одной великой истины: до такой высоты нельзя подняться, не поправ ногами кое-каких предрассудков!.. Но это еще не все, – вы бросаете на мою дорогу камень, который иногда сбрасывает в пропасть самого отважного честолюбца: вы делаете меня смешным в глазах общества, Регина! Регина! Я объявляю вам, что был о вас лучшего мнения…

Девушка дослушала графа, если не с меньшим отвращением, то, во всяком случае, с большим вниманием. Она была удивлена изворотливостью графа, который сумел найти извинение, хотя и далеко не удовлетворительное, своему поступку. Регине любопытно было проследить с точки зрения философии, до какой изощренности может дойти человек, извращенный ложным воспитанием или дурными наклонностями, пытаясь оправдать свой переход с доброго пути на ложный, предосудительный и даже преступный.

Она отвечала с большим спокойствием, чем этого можно было ожидать:

– Да, вы совершенно правы, я ваша ученица и признаю, что с самого раннего моего детства получила от вас самые пагубные советы. Вы подавляли во мне стремления к прекрасному, заглушали наклонности моего сердца к добру, уничтожали симпатии к великому, желая создать из меня, – теперь я понимаю вашу цель – вашу сообщницу, вашу поверенную, так сказать, ступень для вашего честолюбия. Ваш скептицизм, в противоположность Евангельскому сеятелю, вырывающему сорную траву, чтобы очистить дорогу доброму семени, – ваш скептицизм, говорю я, был направлен только на то, чтобы вырвать из моего сердца лучшие чувства в пользу менее хороших, а менее хорошие – в пользу дурных. Вы научили меня лукавству, притворству, хитрости, и вы проходили со мной эту пагубную школу со всевозможным старанием, – я отдаю вам справедливость. Вы учили меня замечать малейшие изменения мимики человека, не глядя на него прямо, сохранять наружное спокойствие при сильнейшем внутреннем волнении, показывать радость, когда душа изнывает от горя. Вы посвятили меня во все подробности лжи, в которые были посвящены сами госпожой де ла Турнелль, этой достойной и непосредственной ученицей иезуитов – этих великих учителей искусству обманывать. Я знаю, что ваше неисчерпаемое старание ни разу не изменило вам в продолжении восьми или десяти лет, с тех пор, как вы приняли на себя обязанность воспитывать меня. И когда вы сочли меня достаточно развитой и вполне достойной вас, то есть лишенной благородства, искренности, великодушия, – вы стали развивать во мне честолюбивые желания и наклонности к интриге. Вы со мной, конечно, согласны?

– Будем называть вещи своими именами, сударыня, – сказал Рапп, стараясь улыбнуться, – наклонности к дипломатии.

– Пожалуй, хоть и к дипломатии, граф. Я одинаково ненавижу их обеих, этих сестер-близнецов честолюбия. Да, вы научили меня тому, чего я не должна была знать, – и оставили в неведении в вещах, которые обязана была знать. Одним словом, вы посвятили меня в ужасную науку борьбы зла с добром. Я краснею, граф, за себя; я признаюсь, к своему стыду и к вашей славе, что испытывала род любопытства, своего рода наслаждение, следуя за вами вокруг человеческого сердца, – ужасное путешествие, исполненное постоянных разочарований и утрат. Но, граф, я скажу вам, что возвратилась из этого путешествия с ужасом в сердце. По мере того, как вы обнажали передо мною, точно отвратительные раны, все пороки, внедрившиеся в сердца людей, – ваш скальпель не щадил никого, – я приобретала, едва вышедшая из детства, может быть, ценою счастья всей моей жизни – преждевременную старость, раннюю дряхлость сердца, называемую обыкновенно опытом и которая есть не что иное, как погребение всего, что есть в нас дорогого, благородного и чистого. И когда я умерла для счастья, когда вы приговорили меня к гражданской смерти, отняли у меня отца, мать, семейство, вы имеете достаточно смелости не желать, чтобы я могла встать, опираясь на руку благородного друга? Знайте же, граф, и пусть это расшевелит и заставит говорить вашу совесть, знайте, что, несмотря на ваши уроки, несмотря на зараженное смертельным ядом воспитание, Господь вложил в сердце мое зачатки добродетели, которые покоятся на незыблемом, стойком начале. Я сумела вести безупречную для света жизнь, граф! И оставьте меня наслаждаться жизнью.

Граф посмотрел пристально на Регину, и, покачав головой, сказал:

– Говоря откровенно, Регина, вы достигли той точки, где человек становится неспособным заразиться страстной любовью, а потому я вполне уверен, что вы не можете любить искренне, глубоко и чистосердечно…

Регина сделала нетерпеливое движение.

– Я не собираюсь упрекать вас, Регина, напротив, я восхваляю вас. Любовь есть страсть людей, неспособных чувствовать что-нибудь более возвышенное, поймите, что это только небольшая подробность жизни, но ни в коем случае не цель ее. Это веселое или ужасное приключение, встречающееся людям в их великом путешествии, которое они совершают в жизни; надобно переносить любовь, но не стремиться ей навстречу, стараться победить ее, а не покоряться ей. У вас великий ум, Регина, и сильная логика. Призовите их на помощь, спросите их, и вы увидите, что подобные отношения, в которые я советую вам не вступать или, по крайней мере, вступать как можно реже и с самой строгой осторожностью, – кончаются всегда очень дурно. И это естественно: прелюбодеяние носит в себе самом свое осуждение, потому что человек, который любит замужнюю женщину, если он честный человек, не может уважать ту, которая обманывала своего мужа и может обесчестить своих детей. Прибавьте к этому, Регина, что этот человек непременно будет стоять ниже вас по происхождению, состоянию, уму, – я знаю мало мужчин, которые могли бы с вами сравниться. А раз вы сильнее его, вы будете ему покровительствовать. И то, что нынче вы называете любовью, завтра покажется вам слабостью, и с той минуты вы станете его презирать. Что же касается его, рано или поздно он осознает ваше превосходство, устыдится роли раба-любовника, которую вы заставите его разыгрывать, – и возненавидит вас.

– Если человек, которого я люблю, слышите, граф, – вскрикнула Регина, – я говорю «люблю», а не «полюблю», – если человек, которого я люблю, возненавидит меня, – тому виной буду только я сама. Это будет значить, что, несмотря на все мои усилия, ваши ненавистные наставления, ваши ядовитые советы принесли свои плоды. Тогда его ненависть, соединенная с моей, упадет на вашу голову – причину, начало, корень всего зла. Но нет! Этого никогда не случится, я буду продолжать начатое: я вырву из сердца моего все, что вы посеяли в нем ужасного, и если моя душа, это зеркало Бога, потускнеет на одну минуту, я постараюсь возвратиться к моему детству и создать себе новую душу.

– Ну, – сказал граф, улыбаясь, – немножко поздно хватились.

– Нет, Бог милосерден! – сказала Регина убежденно. – Нет! Не поздно, если бы Он мог меня слышать, Он понял бы, что я потопила все горе моей жизни в океане нежности, которая бьет ключом в его сердце.

Граф смотрел на Регину с некоторым удивлением.

– Если ваш высокий ум не желает понять моего языка, Регина, спустимся с высот философии вниз – в низменности материальных интересов, как вы их называете. Я хочу сказать вам о моем самом пламенном желании, о моем единственном стремлении… Регина, я вам уже сказал, что я хочу быть министром, но у меня много врагов, Регина, – продолжал граф, – и на первом плане – все мои друзья. Меня не очень огорчило бы, если бы кто-то вздумал сочинять памфлеты на мою политическую деятельность: известно, какой вес имеют подобные нападки, но я не хочу, – слышите, Регина, – я не хочу, чтобы злые языки касались моей семейной жизни. Вам известно изречение, оставленное миру другим честолюбцем: «Жена Цезаря должна быть выше подозрений».

– Я полагаю, прежде всего, – ответила иронично Регина, – что вы не претендуете быть Цезарем новейших времен. И сверх того, обратите внимание, что это правило, которое я уважаю от всего сердца, когда оно относится к обыкновенным случаям жизни, говорит: «Жена Цезаря». Вы слышите, граф, – жена!

– Э, графиня, как бы то ни было, в глазах света вы все-таки моя жена.

– Да, граф, но перед Богом я ваша жертва, и я буду говорить с вами, исходя из этого.

– Пожалуйста, графиня, спуститесь на землю.

– Вы принуждаете меня?

– Я вас прошу об этом.

– Хорошо, граф! – сказала Регина взволнованно. – Признаюсь, я с неудовольствием вхожу в эти подробности. У вас есть любовница…

– Это ложь, графиня! – вскричал граф, вскакивая от этого удара, как бык от копья тореадора.

– Успокойтесь, граф. Я не позволю вам выходить из себя в моем присутствии. У вас есть любовница: она мала ростом, блондинка, тридцати лет, приятельница госпожи де Мара, имя ее графиня Гаск, она живет на улице Бак, № 18.

– Я не знаю, дорого ли вы платите вашей полиции, графиня, но знаю одно, как бы дурно вы ей ни платили, она все-таки крадет ваши деньги!

– Эта женщина живет на улице Бак, № 18, – продолжала холодно Регина. – Вы навещаете ее по понедельникам, средам и пятницам. Вы сравнивали себя сейчас с Цезарем, который являл собою олицетворенную храбрость. Конечно, вам ничего не будет стоить сравнить себя с Пумой, который был образцом мудрости. Эта ваша вторая Эгерия, первая – маркиза де ла Турнелль, ваша мать… Мне не нужно хорошо или дурно платить моей полиции, чтобы знать все это: ваши похождения давно сделались достоянием публики; нет ни одной либеральной газеты, которая не говорила бы об этом в последние два года.

– Это черная клевета, графиня, и поистине я удивляюсь, как можете вы повторять слова презренных памфлетистов?

– Благодарю, граф! Я очень рада знать ваше мнение о журналистах. Когда вы придете еще раз ко мне и скажете, что они делают мне честь, занимаясь моими делами, я отвечу вам вашими же словами.

Граф закусил губу, потом, живо встрепенувшись, как будто нашел неопровержимые доводы, сказал:

– Разница между мною и вами состоит в том, Регина, что я решительно отказываюсь от глупостей, возводимых на меня, тогда как вы, не запинаясь, признаетесь в ошибках, которые вам приписывают.

– Что делать, граф, вы поставили меня в исключительное положение, не удивляйтесь же, что я составляю исключение. Да, между нами большая разница: я откровенна, вы же нисходите до лжи, только вы лжете напрасно. С давних пор, – исключая ужасную вещь, которую я, к сожалению, узнала очень поздно, иначе никакая сила в мире не заставила бы меня сказать «да» у алтаря, – с давних пор я знаю все подробности, касающиеся вашей жизни. Я могла бы вам сказать, ошибаясь, может быть, на какую-нибудь тысячу франков, не только, что получает эта женщина от вас… я не обращаю внимания на деньги, а потому не перебивайте меня, – но и то, что платит ей полиция, потому что честная особа, которая продает вам свое тело, продала давным-давно свою душу вашим друзьям. Но теперь вы богаты, и я позволяю вам взять сколько угодно из моего приданого, чтобы купить графиню де Гаск и душой, и телом!

– Графиня!

– Да, я согласна с вами: я удалилась от нашего разговора, я сделала это отступление с отвращением, но благородно. Ни слова более об этом! Я благодарю вас, что вы меня просили сделать это отступление. Это доказывает, что вы, который так мало кого уважает, сохранили ко мне кое-какое уважение.

– Вы можете пользоваться, графиня, полным моим уважением. Все зависит от вас.

– Что же нужно для этого, граф?

– Отказаться от этого человека, который…

– Отказаться от него? Вы говорите мне, чтобы я от него отказалась? Ах, граф, прежде чем я узнала ужасную тайну, это было уже мною сделано, и, конечно, я никогда не увидела бы его более, потому что, как бы то ни было, вы стали моим мужем, и с той минуты, когда я согласилась быть вашей женой перед Богом и людьми, я осталась бы вам верна. О, вы меня знаете, и, конечно, мне верите! Но вы вдруг разбиваете мое существование страшным, неслыханным преступлением, встречающимся разве только в древних обществах, и вы думаете, что я вынесу приговор вашего расчета, как вынесла бы приговор судьбы, – покорной жертвой? Вы думаете, что, уничтоженная вами, я не постараюсь встать? О, вы просто с ума сошли, граф! Господь посылает мне человека, чтобы он был мне опорой в то время, когда я всеми оставлена, который становится для меня дороже жизни, моей единственной мыслью, моей будущностью, наконец, моей жизнью, и вдруг вы – виновный, преступный, недостойный кровосмеситель, – вы осмеливаетесь холодно сказать мне, чтобы я от него отказалась. Да ведь я еще не сказала вам, как сильно я люблю этого человека!

Граф Рапп на минуту застыл в нерешительности, не зная, какой тон следует ему принять. С гневом уже вышло у него неудачно, он решил испробовать сарказм.

– Браво, графиня! Браво! – сказал он, хлопая в ладоши.

– Граф, – вскрикнула Регина, точно раненая львица, – я не комедиантка, чтобы вы позволяли себе аплодировать мне, и если я разыгрываю роль, то это в ужасной драме моей несчастной жизни, которой, как я твердо надеюсь, Господь положит развязку, достойную невинности и преступления.

– Извините, графиня, – сказал граф с притворной покорностью, – это, вероятно, происходит у вас от привычки посещать артистов, но вы сказали эти последние слова таким трагическим тоном, что я вообразил себя в театре.

– Вы ошибаетесь, отец мой, – отвечала Регина с неумолимой твердостью, – вы в комнате вашей дочери, и если кто из нас играет гнусную комедию, то, разумеется, это вы, – вы, у которого маска вместо лица, вы, который своими собственными руками соорудил себе подмостки, где в продолжение пятнадцати лет разыгрываете всевозможные роли. Вы говорите о театре и комедии, – а вы-то что же делаете, как не разыгрываете комедию? Герцогиня д'Ефефор всемогуща при английском дворе, где вы надеетесь быть посланником, посмотрит, какою нежностью окружаете вы ее детей. Комедия! Потому что вы детей вообще ненавидите. Впрочем, чего не ненавидите вы?.. Когда вы отправляетесь в карете ко двору, к министру, в палату, вы всегда держите в руках книгу. Комедия! Потому что вы ничего не читаете, исключая Макиавелли. Когда примадонна итальянской оперы поет, вы ей аплодируете и кричите «браво» совершенно так, как вы сделали это сейчас, а возвратясь домой, пишете ей целые страницы о музыке. Комедия! Потому что вы не терпите музыки, но примадонна – любовница барона Штраасгаузена, самого могущественного дипломата при Венском дворе… Чтобы искупить все это притворство, вы ходите по воскресеньям в церковь Св. Фомы Аквинского. Опять комедия! И последняя, самая ужасная, потому что пока ваша карета с гербом красуется у главной двери, вы выходите через боковую и идете куда? Бог знает! Может быть, у вас свидание с графиней Гаск в кабинете у префекта.

– Графиня! – простонал глухо граф.

– Вы официальный издатель журнала, защищающего законную монархию, – и в то же время вы тайный редактор газеты, которая стоит за герцога Орлеанского. Журнал поддерживает старшую ветвь, газета – младшую, так что, если одна из них погибнет, вам легко будет прильнуть к другой. И все это знают: и министры, и граждане, и само правительство. Одни вам кланяются, другие вас у себя принимают, а вы воображаете, что если они это делают, то, следовательно, ничего не подозревают. Нет! Они не подозревают, а знают точно, граф! Но вы можете сделаться могущественным, и люди поклоняются вашему будущему могуществу. Они знают, что вы будете богаты, и поклоняются вашему будущему богатству…

– Продолжайте, продолжайте, графиня!

– В самом деле, граф, разве все это не несравненная комедия? Неужели вы не устали обманывать постоянно? Попытайтесь мне ответить: для какой цели существуете вы на земле? Что сделали вы хорошего или, скорее, какого зла вы не совершили? Кого любили вы или, лучше, существовал ли на земле человек, которого вы не ненавидели бы?.. Итак, граф, угодно вам знать однажды и навсегда, что хранится для вас в моем сердце? Так знайте, в нем живет чувство, которое вы испытываете ко всем людям вообще и какого я не испытываю ни к кому на свете. Это чувство – ненависть!.. Я ненавижу вашу надменность, вашу трусость! Я ненавижу вас с ног до головы, потому что вы – ложь с ног до головы!

– Графиня, – тихо проговорил граф, – сколько оскорблений за то, что я хотел уберечь вас от срама…

– Уберечь меня от срама – за это беретесь вы, граф?

– Да, об этом молодом человеке носятся двусмысленные слухи…

Регина вздрогнула не от того, что мог сказать граф, а от того, что мог услышать Петрюс.

– Я вам не верю, – прервала она его.

– Я ничего еще не сказал, а вы уже заранее уличаете меня во лжи.

– Потому что я заранее знаю, что вы солжете.

– Несмотря на его родство с генералом де Куртенэ, его не принимают ни в одном доме Сен-Жерменского предместья.

– Потому что он не желает появляться в гостиной, где может встретиться с вами.

– Он живет на широкую ногу, как какой-нибудь принц, а между тем все знают, что у него ничего нет.

– О да, вы однажды встретили его в лесу на лошади из манежа, а в другой раз – во французском театре, куда он отправился с билетом, подаренным ему его другом.

– Указывают как на источник его благосостояния на известную принцессу театральных подмостков…

– Граф! – вскричала Регина, бледнея от гнева и ужаса. – Я запрещаю вам поносить человека, которого я люблю!

Она бросила эти последние слова по направлению оранжереи, чтобы Петрюс понял, что они относились к нему, затем, подойдя к сонетке, сильно дернула за шнурок.

– Есть одно обстоятельство, которое утешает меня, граф, когда я слышу, как вы клевещете на отсутствующего, – это убеждение, что, если бы этот отсутствующий предстал перед вами, вы не осмелились бы повторить ни одного слова ему в глаза.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошла Нанон.

– Проводите графа, – сказала Регина своей служанке, давая ей в руки свечу.

Но так как граф, видимо, озлобленный до исступления, не спешил удалиться, Регина указала ему повелительным жестом на дверь:

– Выйдите вон, милостивый государь…

Граф точно почувствовал над собой власть этой гордой молодой женщины и должен был повиноваться.

Он бросил на нее взор ехидны, принужденной бежать, и, сжав кулаки, стиснув зубы, сказал глухим угрожающим голосом:

– Хорошо, пусть будет так, графиня, прощайте!

И он вышел в сопровождении Нанон, которая затворила за ним дверь.

Сцена была слишком сильна; сердце Регины, подобно озеру, вздымающему волны во время бури, вдруг вышло из берегов, она упала в кресло, и слезы, точно два ручья, потекли из ее полузакрытых глаз.

VI. От сердца к сердцу

Когда Нанон затворила дверь, а Регина почти без чувств упала в кресло, Петрюс вышел из оранжереи. Он был бледен, крупные капли пота покрывали его лоб, но глаза сияли счастьем.

И в самом деле, если драма, которая перед ним разыгралась, вдохнула в него ужас и отвращение, зато его чистая душа, благородное и честное сердце не могли не сочувствовать благородной жертве, в роли которой оказалась Регина; он поневоле забыл палача ради жертвы.

Петрюс медленно подошел к Регине, но она, услыхав шаги молодого человека, закрыла лицо руками и осталась в положении осужденного, который приготовился услышать свой приговор. Она как будто боялась, что позор ее мужа и проступок матери отразятся на ней, и, желая скрыть краску стыда от своего возлюбленного, закрыла лицо своими прелестными руками.

Петрюс понял борьбу, которая происходила в ее душе. Он стал перед ней на колени и скорее прошептал, чем проговорил, мягким и нежным голосом, как будто хотел колыбельной песней убаюкать ребенка:

– О! Регина, Регина, до сих пор я любил тебя как женщину, теперь я люблю тебя как мученицу! Преступление, жертвой которого ты сделалась, вместо того, чтобы отразиться на тебе и затмить твою невинность, окружает твой образ в моих глазах радужным ореолом красоты и величия! Ты можешь смотреть на меня без стыда и страха, потому что я должен стыдиться, что так мало тебя достоин. С этой минуты ты для меня священна, и моя любовь сумеет возвыситься над обыкновенной страстью прочих людей, чтобы стать достойной тебя… О, Регина, как люблю я тебя! Я чувствую к тебе то благоговение, которое чувствовал бы к своей матери, если бы она была еще жива. Я чувствую в моем сердце ту бесконечную нежность, какую я питал бы к моей сестре, если бы небу угодно было дать мне сестру; я боготворю тебя, как боготворил в детстве гранитную мадонну, которая с высоты утесов царила над океаном!

Регина опустила свои руки в руки молодого человека и открыла лицо, на котором ясно виднелось живейшее чувство признательности.

Петрюс продолжал:

– Я сейчас говорил тебе, что ты возвратила меня к жизни, что ты показала мне настоящую цель существования, которое я считал бесполезной фантазией! А потому, в свою очередь, моя возлюбленная, я – как ты только что сказала этому человеку – я протягиваю тебе руку, чтобы поднять тебя. И так, рука в руке, сплоченные воедино, с большой силой восстанем мы против зла и, презирая людей, приблизимся к Богу!

Легкая улыбка пробежала по губам Регины.

– Посмотри на меня, Регина, – продолжал Петрюс, – как ты приглашала меня несколько минут тому назад посмотреть на тебя. Я не спрашиваю тебя, как ты это сделала, люблю ли я тебя; я тебе говорю: «Ты меня любишь!» Мое сердце трепещет и бьет страшную тревогу при этих словах: «Ты меня любишь!» Все, что было темного во мне, освещается и блестит перед этими божественными словами; все доброе во мне становится лучшим; все дурное исчезает! В моем сердце было до сих пор темно, как ночью, и в этой тьме любовь твоя забрезжила, как прекрасный сон; теперь в сердце моем светло, как в голубом небе, а любовь твоя блещет в нем лучезарной звездой!

Молодая женщина смотрела на него с нежностью и не перебивала его. Как те растения, которые, опустив головки под влиянием ночного инея, поднимают их, обогретые лучами утреннего солнца, так и Регина ожила при звуках любви и при лучах его любящих глаз.

Петрюс продолжал:

– Я люблю тебя! Не слушай никого, кроме, меня, Регина, думай только обо мне, моя возлюбленная, имей в виду только мою любовь, позволь мне убаюкать тебя моими словами, – как волны морские качают челн, как легкий ветерок колеблет пестрые чашечки цветов; доверься мне, для твоего горя мое сердце – самое надежное убежище… Я люблю тебя!.. Забудь все земное ради этих слов. Умрем для мира, и пусть наша любовь освободит нас от житейских треволнений. То, что люди называют Богом, – есть вечная любовь!

И пока Петрюс говорил, лицо Регины принимало мало-помалу естественное выражение, румянец счастья покрыл ее щеки, глаза блестели блаженством. Нежные звуки голоса Петрюса наполняли ее душу дивной музыкой. И отчасти еще во власти скорби, которая все еще звучала в глубине ее души, точно отдаленные раскаты грома, отчасти увлекаемая радостью, которая обдавала ее, как теплые лучи весеннего солнца, Регина наклонилась к молодому человеку, все еще стоявшему перед ней на коленях, обвила его руками и прошептала в свою очередь:

– Я люблю тебя… О, я люблю тебя!

Но сказала это она так тихо, что слова коснулись его уха, как шелест легкого ветерка, скорее сердце его поняло их, чем слух смог уловить звуки. Слезы блеснули на глазах молодой женщины, сначала они катились по ее щекам по капле, наконец потекли ручьями.

Так оставались они несколько минут в объятиях друг друга – молчаливые и влюбленные: молодая женщина, утопающая в слезах, и молодой человек, наслаждающийся этими слезами. Что больше могли они сказать друг другу? Они упивались своим счастьем, чувствуя, что нет выше блаженства, чем возможность сказать себе тихо: «Я любим, я любима!» Этот немой дуэт влюбленных сердец продолжался бы до бесконечности, если бы, незаметно для себя приближаясь к молодому человеку, Регина не почувствовала на своем лице пламенного дыхания Петрюса. Она поняла, что ее губы коснутся губ ее возлюбленного, послышался слабый крик ужаса, она отняла свои руки, которыми обвивала его шею, положила их на плечи молодого человека и, отклоняя его от себя, взволнованным, полным смущения голосом заговорила:

– Отстранитесь немного, друг мой, сядьте возле меня и поговорим, как следует говорить брату с сестрой.

Молодой человек, продолжая улыбаться Регине, тихо вздохнул, придвинул табурет и сел возле нее.

– Дайте мне ваши обе руки, – сказала Регина.

Петрюс протянул ей свои руки и с вопросительным взглядом стал ожидать, когда она заговорит.

– Не догадываетесь вы, о ком я хочу поговорить с вами? – спросила она.

– О вашей матери, не так ли, Регина? – ответил молодой человек ласкающим, нежным голосом.

– Да, мой друг, о моей матери, – сказала она, – и, прежде всего, позвольте мне попросить вас пожалеть ее. Ее печальная уединенная жизнь, которую ведет она здесь, как в тюрьме, история этой необъятной скорби, которая постоянно лежит в выражении ее лица, заставила бы вас преклонить перед ней колени, если бы она была здесь.

– О, Регина, – заверил Петрюс, – будьте уверены, что я жалею ее от глубины моей души.

– Вы несколько раз спрашивали меня о тайной причине затворнической жизни, какую ведет эта бедная восточная принцесса, лежа целый день на подушках и наслаждаясь дневным светом только сквозь щели своих решетчатых ставен; вам часто хотелось узнать причину этой восточной нелюдимости, этого одиночества, которое вы сравнивали с ленью принцесс из «Тысячи и одной ночи». Теперь вы узнаете ее тайну… Я только что прочла ее переписку. О, друг мой, вы ужаснулись бы этим письмам, написанным Раппом отчасти с целью погубить, отчасти чтобы утешить ее. Вы знаете этого человека, не правда ли? Вы слышали, как он может говорить, – теперь вам нетрудно догадаться, что он может написать.

Каждый день для моей матери был днем тьмы и заблуждений.

– Да низойдет на нее прощение и благословение Господне! Но какое коварное или любящее сердце имело столько низости или силы, чтобы открыть вам эту ужасную тайну?

– О, Петрюс, подумайте, что могло бы случиться, если бы я ничего не знала! Не коварное сердце открыло мне эту тайну, напротив, – невинное, которое не знало, что делало. Это дитя, которое я люблю всей душою и которое вы также любите; одним словом, это наша Пчелка, Петрюс, два часа спустя после нашего возвращения из церкви принесла мне эти письма.

– Как же могли письма, содержащие такую важную тайну, попасть в руки ребенка?

– Ничего нет проще, мой друг, случай.

– Нет, не случай, а, скорее, провидение устроило это. Объясните мне все, Регина.

– Вы знаете, что моя мать при крещении получила имя Рины. Но, вероятно, потому что она действительно имела вид королевы, отец мой называл ее вместо Рины – Регина. Я также получила при крещении имя Регины. Но это имя казалось отцу моему слишком торжественным для маленькой девочки, и меня привыкли называть Риной. Пчелка, в свою очередь, привыкла к этой перемене имен и называет меня Риной, а мать – моим именем. Когда мы приехали из церкви и пока все оставались в гостиной, Пчелка, главный недостаток которой – любопытство, проскользнула в комнату принцессы и в первый раз в жизни очутилась там одна. Тогда она открыла ящик шифоньерки, где моя мать прячет обыкновенно варенье из роз и свои восточные конфеты. Без сомнения, Пчелка не поскупилась сделать себе большой запас этих лакомств. Но над ящиком с конфетами, так часто выдвигаемым моей матерью, чтобы полакомить Пчелку, находился другой ящик, который никогда не раскрывался. Что могло быть в ящике, так тщательно запертом? Разумеется, необыкновенные конфеты! Неведомые до той поры лакомства! И, повинуясь голосу духа-соблазнителя, Пчелка взяла ключ от ящика с конфетами, вдела его в замок запертого ящика, повернула ключ и потянула ящик к себе… Ни одной, решительно ни одной конфетки! Ни одного кусочка лакомства! Только пакет, скрепленный черной лентой, вот и все! Она, однако, взяла его, повертела во все стороны, надеясь, конечно, отыскать какое-нибудь таинственное лакомство, которое вдруг просочится через эту бумажную обертку. Не тут-то было! Она готова была отбросить в сторону пакет, когда ей бросилась в глаза надпись: «Принцессе Рине».

Я говорила вам, что Пчелка привыкла с малолетства называть меня Риной. Может быть, она забыла, что это было имя моей матери, а может быть, она никогда и не знала ее настоящего имени, – как бы то ни было, прежде всего она подумала, что этот пакет принадлежит мне, потому решила отдать его по принадлежности. Она закрыла ящик, положила ключ на свое место, узнала, где я была в то время, и прибежала ко мне в оранжерею запыхавшись. Точь-в-точь, как вы видели ее в первый раз.

– Послушай, принцесса Рина, – сказала она, держа что-то за спиной обеими руками, – я хочу сделать тебе свадебный подарок.

Она смеялась, мне же было очень грустно.

– Что ты хочешь этим сказать, дурочка? – спросила я.

– Я хочу сказать, графиня Рапп, что я имею честь поднести вам этот дар. Если он вам не понравится, не моя вина, потому что я и сама не знаю, что это такое.

И, бросив пакет мне на колени, Пчелка скрылась. Только вечером допросила я ее, каким манером эти письма попали ей в руки. Я развязала ленту. Добрая сотня писем упала ко мне на колени; все они были адресованы рукой Раппа на имя, которое мне дали в детстве. Они написаны были по-немецки. Я открыла одно из них наугад, и с четвертой строчки мне стало уже все известно… Пожалейте меня, Петрюс, и в особенности пожалейте мою бедную мать!

И при этих словах молодая женщина упала головой на плечо своего возлюбленного.

Петрюс еще раз прошептал ей утешительные, нежные слова, еще раз упился он ее сладкими слезами, и, когда миновал новый приступ страшной бури, Регина продолжила рассказ торжественным, строгим тоном, каким говорила она до мгновения, когда стала умолять Петрюса о снисхождении к своей матери.

– Мой друг, – сказала она, – вы знаете теперь тайну моей жизни. В ваших руках моя честь и честь моего семейства… Но теперь поздно, вам пора уйти.

Петрюс сделал движение, которое выражало немую просьбу.

Регина улыбнулась и протянула руку, давая понять, что хочет еще кое-что сообщить ему.

– Выслушайте меня, – произнесла она, – прежде чем я прощусь с вами, мне нужно сказать вам несколько слов.

– Говорите, Регина, говорите!

Молодая женщина посмотрела на своего возлюбленного с необыкновенной нежностью.

– Я люблю вас страстно, Петрюс, – сказала она. – Я не знаю, как умеют любить другие женщины, даже не знаю, какими словами выражают они свою любовь, но одно я знаю, мой друг, что когда я увидела вас в первый раз, мне показалось, будто я выхожу из тьмы и что до той поры не жила. Так с того дня, Петрюс, я начала жить, а начав жить, я поклялась жить и, если нужно, умереть для вас. Перед Богом, который нас слышит, я клянусь вам, что вы единственный человек в мире, которого я так высоко уважаю и так глубоко и сильно люблю. Если вы знаете более торжественную клятву, скажите ее мне: я повторю ее за вами слово в слово языком и сердцем.

– О, благодарю тебя, Регина! – воскликнул молодой человек. – Нет, нет! Клятвы здесь излишни, – твоя любовь написана на твоем лице золотыми словами.

– Я хотела дать вам понять, Петрюс, насколько я вас люблю, чтобы в сердце вашем не зародились сомнения от того, что я скажу вам.

– Вы пугаете меня, Регина, – сказал молодой человек, выпуская ее руку, отодвигаясь от нее и бледнея.

Но Регина опять протянула ему руку, которую он только что выпустил, и продолжала говорить.

– Я люблю вас не только за вашу поэтическую красоту, за ваш высокий ум, за выдающийся талант, который мне так симпатичен, – нет, Петрюс, не за одно это я люблю вас! Я вас люблю прежде всего за ваш рыцарский характер, за благородство вашей души, за врожденную честность вашего сердца, я не говорю – за вашу добродетель, это слово сделалось пошло, – но за ваше прямодушие. Ваша честность, как и моя, основана на прочных началах, и, я думаю, что, подобно белому горностаю, которого Бретань избрала для своей эмблемы, вы умрете скорее, чем запачкаетесь. За это я и люблю вас, Петрюс, и поэтому-то я и говорю вам: «Мы не должны видеться».

– Регина, – прошептал молодой человек, наклоняя голову.

– О, это и ваша мысль, я знаю, вы со мной одного мнения, не правда ли?

– Да, Регина, – отвечал печально Петрюс, доказывая этой душевной скорбью свою готовность поддержать молодую женщину в ее решимости. – Мое мнение то же, только оно не такое абсолютное, как ваше.

– О, мы должны понимать друг друга, Петрюс; мы не должны видеться так, как видимся теперь, в эту минуту: одни, ночью, у меня или у вас. Я не знаю, насколько вы, Петрюс, уверены в себе, я не знаю, в состоянии ли вы выполнить обещания, но я, слабейшая из нас двоих, я говорю вам откровенно: я люблю вас так сильно, что не в состоянии ни в чем отказать вам… Значит, нам нужно бороться против моей слабости. Измена, которая свойственна низким душам, измена, дозволенная, может быть, странностью обстоятельств, в которые мы поставлены, для нас не позволительна. Я потребовала от этого человека права любить вас, но не сделаться вашей любовницей, и первое условие нашей любви, что должно сделать ее глубокой и вечной, – чтобы нам никогда не пришлось краснеть друг перед другом. А потому я повторяю вам, мой возлюбленный, что мы должны перестать видеться, как видимся теперь. Вы чувствуете, как дрожит и скорбит все существо мое при этих словах, но наше будущее счастье придет к нам через жестокие лишения, которые налагает на нас наше несчастное настоящее. Мы будем встречаться в лесу, на концертах, в театрах, затем, воротясь домой, мы будем молить Бога о нашем освобождении, вы будете постоянно знать, где меня найти; мои письма расскажут вам о малейших подробностях моей жизни, моих малейших предприятиях.

Как во время речи Франчески да Римини Паоло плакал, так плакал теперь и Петрюс, пока говорила Регина. Сама же Регина, казалось, исчерпала до дна все запасы своих слез.

Пробило два часа пополуночи; звук стенных часов повторил два раза молодым людям, что им пора расстаться.

Регина встала, сделав знак Петрюсу остаться на своем месте. Она подошла к маленькому несессеру с перламутровыми серебряными инкрустациями, вынула оттуда золотые ножницы и, приказав молодому человеку встать коленями на табурет, на котором он сидел, сказала:

– Нагните голову, мой прекрасный Ван Дейк.

Петрюс повиновался.

Регина тихонько поцеловала молодого человека в лоб, затем, выбрав в гуще его белокурых волос небольшой локон, отрезала его у самого корня и, накрутив на палец, сказала.

– Теперь встаньте.

Петрюс опять повиновался.

– Теперь ваша очередь! – сказала она, подавая ему ножницы и преклоняя голову.

Петрюс взял ножницы и сказал дрожащим от волнения голосом:

– Нагните голову, Регина.

Молодая женщина повиновалась.

Следуя во всем ее примеру, он коснулся дрожащими губами лба молодой женщины и, запуская пальцы в ее прелестные волосы, прошептал:

– О, Регина, какой вы ангел чистоты и любви.

– Что же? – спросила она.

– Я не смею…

– Режьте, Петрюс.

– Нет, нет! Мне кажется, что я совершу святотатство, что каждый из этих прелестных волосков, срезанный, будет упрекать меня в своей смерти.

– Режьте, – сказала она, – я хочу этого!

Петрюс выбрал локон, поднес к нему ножницы, закрыл глаза и срезал.

Но от шороха, произведенного волосами в соприкосновении с железом, кровь бросилась ему в лицо, и молодой человек подумал, что лишится чувств.

Регина встала.

– Дайте, – сказала она.

Молодой человек отдал ей волосы, пламенно поцеловав их:

Регина приложила их к волосам Петрюса, которые она спустила с пальца, потом соединила их, как шелковые волокна, сплела из них косичку, которую и завязала с обоих концов. Подав затем один из концов молодому человеку, а другой держа в своей руке, она перерезала косичку посередине.

– Пусть нити нашей жизни, как эти волосы, сплетутся вместе и будут вместе перерезаны!

И подставив в последний раз молодому человеку свой белый лоб, Регина позвонила своей старой Нанон, которая ожидала в прихожей.

– Проводи господина через маленькую садовую калитку, моя добрая Нанон, – сказала она старой няне.

Петрюс бросил еще раз на Регину взор, в котором отразилась вся душа его, и вышел вслед за Нанон.

VII. Скорбящий отец

Башня Пеноель, остатки феодального замка тринадцатого столетия, разрушенного во время Вандейской войны и представляющего собой не что иное, как надстройку на более древнем романском фундаменте, – башня Пеноель, говорим мы, находилась в нескольких лье от Кимпера, на берегу той части океана, которую называют Диким морем. Возведенная на вершине остроконечного утеса, между кустами можжевельника и папоротников, она царила над волнами океана, точно орлиное гнездо, и, казалось, была поставлена тут, как часовой, чтобы замечать появление парусов на горизонте.

С противоположной стороны, то есть с запада и, следовательно, вдоль дороги из Кимпера, местность, открывающаяся глазам, была довольно монотонной и однообразной, хотя и не лишенной дикого величия в своем однообразии.

Представьте себе волнистую равнину, совершенно пустынную, и на ней длинный ряд сосен, идущих от морского берега вплоть до деревни, скрытой в ущелье, о существовании которой свидетельствовали только столбики серого дыма, поднимавшегося к небесам, подобно голубоватым, растрепанным призракам.

Деревня эта называлась Пеноель, а башня, о которой мы только что говорили, принадлежала ее владельцу, графу Пеноелю.

Общий вид всей местности походил на огромный храм, которому куполом служило само небо, нескончаемая аллея сосен представляла колоннаду, а башня – алтарь. Голубоватый дым, восходящий к небесам, казался фимиамом молитвенных кадил.

Некоторую живописность всей этой картине придавала фигура человека, стоявшего на вершине башни и облокотившегося на балюстраду. Фигура была до такой степени неподвижна, что ее можно было принять за статую, если бы восточный ветер, дувший сильными порывами, не развевал ее длинных седых волос.

Это был прекрасный старик, одетый весь в черное. Повернувшись спиной к морю, он вперил в сосновую аллею внимательный, пристальный взор, который часто затуманивался слезами. Старик отирал глаза платком и потом опять смотрел на аллею. Это, впрочем, было единственное движение, которое он делал.

Одного слова достаточно, чтобы выразить причину слез на глазах старика: этот старик был отцом Коломбо, графом Пеноель.

Дело происходило в середине февраля. Три дня тому назад он получил письмо, которое извещало его о смерти единственного сына.

Отец ожидал его тела.

Вот почему взор его был так неотвязчиво прикован к сосновой аллее, которая вела к деревне Пеноель: по этой сосновой аллее должны были привезти тело Коломбо.

Возле графа догорал разведенный костер.

Вид этой высокой фигуры, неподвижной, печальной и молчаливой, с развевающимися по ветру волосами, напоминал другого старика, Аргоса, который, стоя на вершине террасы Агамемнонова дворца, ждал в продолжение десяти лет условного знака – костра на горе, который должен был известить его о взятии Трои.

На этот раз часовым стоял сам господин, а не слуга. Слуга, впрочем, скоро явился. Это был такой же старик с седой бородой, с длинными волосами под широкой шляпой, в национальной одежде Бретани, только одежда эта была черная, как у его господина. Он принес вязанку сосновых дров, желая, вероятно, оживить потухающий огонь, подошел к старому графу, посмотрел на него и, встав на одно колено, бросил несколько поленьев в костер. Огонь вспыхнул.

Но видя, что господин его остается глух ко всему, что делается вокруг него, и стоит неподвижно, как олицетворение статуи скорби, он заговорил:

– Умоляю вас, мой добрый господин, сойдите хоть на минуту вниз, а я постою здесь за вас. Я развел огонь в вашей комнате и приготовил вам завтрак. Если вам не угодно почивать в вашей постели, если вы решились стоять здесь на холоде день и ночь, то подкрепите, по крайней мере, ваши силы.

Граф не отвечал.

– Ваше сиятельство, – настаивал старый слуга, приближаясь к своему господину, – вот уже двое суток, как вы не знаете ни покоя, ни пищи, не говоря уж о том, что вы не заботитесь о холоде, как будто у нас теперь июнь.

На этот раз граф, по-видимому, заметил присутствие своего старого слуги, потому что обратился к нему.

– Не слышишь ли ты стука экипажа по дороге из Парижа? – спросил он.

– Нет, мой добрый, дорогой господин, я ничего не слышу, – отвечал старый слуга, – я слышу только шум морских волн и вой восточного ветра в старых соснах. Нехорошо стоять так с непокрытой головой на утреннем ветру. Умоляю вас, господин мой, сойдите на некоторое время вниз.

Граф опустил голову на грудь, как будто эта голова склонялась под тяжестью воспоминаний.

– Помнишь ли ты, Гервей, – продолжал он, следя за своими печальными мыслями, – когда он родился и его мать подала мне его, как благословление, посланное свыше на наш дом, ты к тому времени жил уже более пяти лет с нами?

– Да, господин, я все помню! – ответил старый Гервей глухим голосом.

– Однажды, ребенку было тогда три года, он гулял по верхней галерее, откуда мы обыкновенно смотрели на Дикое море, море гневно и страстно волновалось. С мальчиком гуляла его бывшая кормилица, оставшаяся у него в качестве няни. Она повела туда ребенка не для того, чтобы развлечь его, но в надежде увидеть издали лодку своего мужа, который был рыбаком. Графиня, которая искала везде своего сына, поднялась на башню и, увидев, как резкий ветер, предвещавший бурю, развевал белокурые волосы ребенка, сказала:

– Ах, кормилица, ты не обращаешь внимания на ребенка! Малютка может простудиться. Подумай, ему ведь только три года.

Но кормилица, здоровая крестьянка, привыкшая чинить во всякую погоду сети своего мужа на морском берегу, ответила:

– А моему мальчику, которому всего четыре года и который пустился уже в море со своим отцом, потому что я осталась смотреть за вашим сыном, графиня, и потому что у меня нет прислуги присмотреть за ним, – вы думаете, ему не холодно?

И бедняжка стала опять искать глазами на море в туманной дали лодку своего мужа.

Тогда ты обратился к ней и сказал:

– Жанна, как не стыдно тебе сравнивать твоего сына с сыном графини: ты бедная крестьянка, а графиня – барыня!

Но Жанна ответила:

– Верно, Гервей, графиня – большая барыня, а я только бедная крестьянка, но я знаю одно, что Жеми – мой сын, точно так же, как Коломбо – сын графини. Верно, есть разница перед Богом в положении двух детей, но я знаю, что нет никакой разницы в сердцах двух матерей. И ты видишь, Гервей, – продолжал старик, – сын кормилицы умер, и мой сын тоже умер! Ты видишь, что между ними не было разницы, оба были смертны… Графиня была не права, кормилица была справедлива, – смерть их сравняла.

– Мой бедный господин! – шептал Гервей, слушая печальные слова старого графа, которого глубокая скорбь научила смотреть с иной точки зрения на людей.

– Несколько лет спустя, – продолжал бедный отец, связывая в своем уме воспоминания с окружающей местностью, воспоминания когда-то приятные, теперь горестные, – ты помнишь ли? Ему минуло десять лет, ты был с нами, мой добрый Гервей, потому что ты никогда не оставлял нас; ему хотелось иметь ружье, – бедный ребенок, – ты отдал ему свое старое ружье, которое было свидетелем междоусобной войны и приклад которого на полфута был длиннее его самого.

Гервей вздохнул и устремил взгляд на небо.

– Помнишь, как держал он это ружье в своих маленьких руках, прося тебя выучить его владеть им? Но ты не хотел удовлетворить его желание. Ты позволил ему плакать, сердиться, выходить из себя, повторяя одно и то же:

«Граф, такой дворянин, как вы, должен выучиться владеть шпагой!». Но вместо шпаги он стал владеть пером, вместо того, чтобы послать его в политехническую школу, я отправил его в школу правоведения. Не видя возможности сделать из него офицера, так как не было войны, я желал сделать из него гражданина. Война, может быть, пощадила бы его, как пощадила нас, а мир его убил!

– Полноте, не останавливайтесь, мой почтенный господин, только на этих печальных воспоминаниях.

– Печальные воспоминания! Воспоминания, которые говорят мне о моем бедном Коломбо, ты называешь их печальными? Напротив, поговорим о нем. Если я не буду говорить о нем, о ком же мне говорить?.. Если бы я не говорил о нем, молчание изгрызло бы меня, как грызет ржавчина то ружье, которым он когда-то играл.

– В таком случае говорите о нем, мой добрый господин, говорите о нем!

– Итак, помнишь ли ты тот день, когда ему исполнилось двенадцать лет? Оба, серьезные и сосредоточенные, полные веры в будущее, мы вели его по этой сосновой аллее, усыпанной тогда розами, как она усыпана теперь снегом. Это был день его первого причастия. Как он был серьезен и важен, несмотря на свой маленький рост!.. Как теперь, вижу я его… Там, направо, у двадцать четвертого дерева – мы их считали – он споткнулся о камень. Свеча выпала у него из рук и погасла. Он стал плакать, бедное дитя. Кто сказал бы мне тогда, что он споткнется в своей жизни и что потухнет факел его жизни, не достигши и двадцати четырех лет!

– О господин, мой добрый господин, – вскричал Гервей, обливаясь слезами, – вы рвете себе внутренности своими собственными руками!

– Потом ему исполнилось пятнадцать лет, – не слушая его, продолжал граф, который с горьким наслаждением припоминал малейшие подробности из жизни сына. – Однажды я рассказал ему историю Милона Кротонского; я помню его улыбку, когда он слушал историю с разбитой цепью, которая прищемила обе руки страшного атлета. Он ушел от меня, выбрал дерево вдвое толще его самого, это была верба, залез на него, укрепился на дуплистой части ствола и стал с такой силой работать руками и ногами, что рассек дерево на две половины, как яблоко. Я следил за ним и за всеми его движениями, хотя он и не знал этого. Когда я услыхал треск дерева, мне показалось, что кости моего ребенка затрещали… Да, он был силен, как один из наших предков, которого звали Коломбо Сильным. Но к чему вся эта сила, мой добрый Гервей, и что сталось с его сильными ногами и сильными руками? Смерть разбила их. Смерть! Смерть! Мое дитя умерло!..

Но силы, о которой с такой гордостью говорил старый граф и которой он был олицетворенным примером в своей борьбе с горем, – недостало бедному Гервею: он вдруг упал на колени перед своим господином и воскликнул:

– О, Боже мой! Как же караешь ты нечестивых, если добрые люди подвергаются таким страданиям!..

Граф Пеноель посмотрел на своего старого слугу и, открыв ему объятья, сказал торжественно:

– Обними меня, Гервей, – только так могу я отблагодарить тебя за участие в моей скорби.

Гервей поднял голову и, точно ребенок, упал в объятия графа; так стояли они несколько секунд, крепко обнявшись.

– Как неблагодарны дети, мой добрый Гервей! – продолжал граф. – Отец проводит большую и лучшую часть своей жизни, ухаживая за ними и выращивая их, чтобы сделать из них людей; он окружает эту кровь от крови своей и кость от костей своих всевозможною нежностью, как слабое растение; он следит, подобно рачительному садовнику, за успехами развития бутонов, листьев и цветов. Любуясь свежим ароматным цветком детства, он с радостной надеждой мечтает о еще более прекрасной юности… Но вдруг, в одно прекрасное утро, приходит письмо с черной печатью, которое говорит отцу: «Отец, у меня не хватает силы вынести жизнь, которую ты дал мне, – и я умираю». Живи, если ты можешь, после этого!..

– Бог дал нам его, Бог и взял его обратно. Благословим Господа, – сказал старый слуга в религиозном экстазе, который часто проявляется среди простых людей старой Бретани.

– Зачем говоришь ты мне это? – воскликнул старый граф надменно. – Когда ферма твоего отца с винными погребами, с хлебными амбарами, со всеми стойлами и конюшнями, где отдыхал его скот, одним словом, когда отец твой, восьмидесятилетний старец, скопивший это добро за пятьдесят лет, потерял два года тому назад все свое состояние по милости вспыхнувшей соломинки, – неужели ты думаешь, Гервей, что он благословил в ту страшную минуту судьбу? Когда корабль «Марианна», совершив долгое и опасное путешествие в Индию, уже входя в гавань, на виду той самой верфи, где он был построен, разбился о подводный камень и погиб, увлекая за собою вместе со своим грузом восемнадцать матросов и сто двадцать пассажиров, – думаешь ли ты, Гервей, что эти люди, поглощаемые пучиной, благословляли судьбу в минуту своей гибели? Когда шесть недель тому назад во время разлива Луары водой смыты были города, деревни, хижины, думаешь ли ты, Гервей, что люди, стоявшие на крышах своих домов и взывавшие к Богу о пощаде, почувствовав, что дома их рушатся и погребают их в своем падении, – думаешь ли ты, что они благословляли судьбу? Нет, Гервей, нет! Они думали, как они…

– Берегитесь, господин мой, – вскричал Гервей, – вы богохульствуете!

Но прежде чем старый слуга успел выговорить последние слова, граф упал на колени и воскликнул:

– Господи, Господи, прости меня! Я вижу приближение тела моего сына…

И в самом деле в конце сосновой аллеи, откуда виднелся дым из деревни Пеноель, двигалась медленно печальная похоронная процессия, во главе которой шел монах, он держал высоко в руках серебряное распятие.

За ним следовали четыре носильщика с гробом, за гробом шло человек пять-десят мужчин и женщин. Мужчины шли с открытыми головами, женщины в своих темных капюшонах.

Граф произнес краткую молитву и, вставая, сказал твердым голосом:

– Что совершено Господом, совершено мудро. Гервей, пойдем принимать последнего потомка Пеноелей, возвращающегося в замок отцов своих.

И твердым шагом он все еще с непокрытой головой спустился с лестницы и остановился в воротах, ведущих к сосновой аллее.

VIII. На морском берегу

Когда граф Пеноель в сопровождении своего старого слуги дошел до ворот башни, печальный кортеж успел уже пройти две трети аллеи; уже слышались высокие ноты похоронного псалма, который пел монах и повторяли следовавшие за ним люди.

Услышав первые звуки, Гервей преклонил колени, граф остался стоять. Он тихо повторял похоронный гимн, который, казалось, замирал на губах Гервея.

Когда шествие приблизилось и оказалось в шагах двадцати пяти от замка, Гервей сделал знак носильщикам остановиться. Вслед за носильщиками остановились и крестьяне. Пение смолкло. Монах отделился от толпы и подошел к графу. Граф пытался было сделать несколько шагов к нему навстречу, но не мог сдвинуть ноги с места, на котором стоял.

Гервей видел, что происходило в душе его господина, по бледности, покрывавшей его лицо. Он сделал движение, чтобы помочь своему господину, поддержать его, если потребуется, но граф сделал ему жест рукой, означающий, чтобы он оставался на своем месте.

Гервей повиновался.

Монах между тем приблизился к графу. Он еще издалека увидел стоявшего в воротах человека и теперь по бледности его лица понял, что это был отец Коломбо.

– Граф, – сказал он, – я привез сюда из Парижа тело виконта Пеноеля и возвращаю его в замок отцов его.

– Благослови Бог благочестивую руку, которая привела сына к отцу! – отвечал старый граф, преклоняясь перед абсолютным величием религии и смерти.

Монах сделал знак.

Четыре носильщика медленно подошли, два человека с носилками следовали за ними. Они поставили носилки на землю, носильщики опустили на них гроб и затем скрылись в толпе.

Аббат Доминик – это был он, и наши читатели его, наверное, узнали – сделал опять знак: все провожатые приблизились, окружили гроб и опустились на колени.

Казалось, будто все члены этого трогательного собрания согласились предохранить отца от печальных подробностей приготовления к погребальной церемонии.

Только граф и священник продолжали стоять.

Граф, смотревший вначале на гроб, оторвал со скорбью от него свой взор и стал тщательно всматриваться в лица всех, сопровождавших гроб его сына, как будто он не находил среди них того, кого надеялся найти.

Наконец, обратившись к аббату Доминику, он сказал:

– Я благодарил уже вас, святой отец, за все то, что вы сделали для моего сына и для меня, и я благодарю вас вторично. Но почему же священника Пеноеля нет с вами?

– Я просил его сопровождать гроб, – отвечал Доминик, – но он отказался.

– Он отказался? – вскричал граф с удивлением.

Монах наклонил голову.

– С каких это пор священники деревни Пеноель отказываются молиться за упокой души графов Пеноелей?

– Виконт Коломбо Пеноель, – отвечал аббат Доминик, – умер насильственной смертью, – он посягнул на свою жизнь.

– Да, мой отец, – сказал старый граф, – но чем более заблуждался мой сын, тем более, кажется, нужно молиться о нем и призывать на него благословение Божие. Если он не умер истинным христианином, то, по крайней мере, – я в этом уверен, – он умер честным человеком.

– Я это знаю, граф.

– Как можете вы это знать?

– Я был его другом, и его последняя воля была, чтобы я проводил его сюда.

– Следовательно, вы пришли сюда только в качестве друга?

– В качестве друга и священника, граф.

– Но вы этим накличете на себя гнев ваших начальников, отец мой?

– Я боюсь только гнева Божьего, граф.

– Отвратите же его от головы моего сына, призовите на него все Его милосердие!

Священник поклонился и, обратясь ко гробу, стал петь «Из бездны взываем к Тебе!» таким твердым, громким и благозвучным голосом, что молитва его должна была вознестись к престолу Всевышнего.

«Из бездны взываем к Тебе!» – повторила толпа всей мощью своих голосов.

«Из бездны взываем к Тебе!» – шептал тихо про себя граф Пеноель.

По окончании молитвы все встали. Аббат Доминик приблизился к старому графу.

– Граф, – спросил он, – где желаете вы похоронить бренные останки вашего сына?

– Семейство мое имеет фамильный склеп на кладбище Пеноеля, – отвечал граф.

– Кладбище Пеноеля заперто, и сторож отказался отпереть его.

– С каких это пор кладбище Пеноеля заперто для графов Пеноелей?

– С тех пор, – отвечал тихо Доминик, – как только они начали отходить к Богу прежде положенного срока и самовольно прекращать жизнь, данную им Богом.

– Если это так, то потрудитесь следовать за мною, – сказал граф твердым голосом, гордо выпрямляясь.

Четыре носильщика по знаку аббата Доминика вышли из толпы и подняли на плечи свою ношу. Погребальное шествие, во главе которого шел аббат Доминик, а за ним граф Пеноель, медленно двинулось вперед.

Обогнули башню, обошли развалины замка, поднялись на хребет утеса и очутились на западном откосе морского берега, перед лицом необозримого океана, бурного и грозного.

Черные волны высоко вздымались; ветер выл, развевая длинные седые волосы старика. Ни одна картина не могла сильнее и красноречивее выразить идею величия и гнева Господня, чем этот темный горизонт, открывшийся взорам людей, сопровождавших гроб молодого человека. Но неужели это бесконечное могущество, этот необъятный гнев, который вздымал волны океана, гнал в небе черные тучи, как ужасные колесницы, разносящие гробы, – неужели, повторяем мы, причиной этого мирового волнения были жалкие вопросы и сомнения, которые рассматриваются несколькими праздными кардиналами?

Этого, конечно, не могли допустить ни великодушное сердце, ни высокий ум аббата Доминика, когда перед его глазами открылась грозная картина.

Горькая улыбка мелькнула на его лице; его глаза обратились на гроб, где почивало неподвижное, бесчувственное тело, и одно только показалось ему столь же бесконечным, как и самое могущество Бога, столь же безграничным, как и гнев Его: это скорбь бедного отца.

Граф остановился перед небольшим песчаным холмом, покрытым кустами можжевельника и папоротника.

– Вот здесь, – сказал он, – я желаю, чтобы вы похоронили сына моего.

Носильщики снова остановились, снова поставили носилки, как перед воротами башни, а на них опустили гроб.

Граф посмотрел вокруг: он искал могильщика, но могильщик получил приказание священника Пеноеля не сопровождать похоронное шествие.

– Гервей, – сказал граф, – принеси две лопаты.

Пять или шесть крестьян бросились к замку.

Граф остановил их повелительным движением руки.

– Пусть Гервей исполнит мое приказание.

Крестьяне остановились; Гервей, насколько позволяли ему старые ноги, быстро спустился с утеса и скрылся в бреши уцелевшей еще стены развалин.

Через минуту он возвратился с двумя лопатами. Крестьяне хотели взять их.

– Благодарю вас, дети, – сказал старик граф. – Это дело наше: мое и Гервея. Он взял одну из лопат из рук старого слуги.

– Итак, мой добрый Гервей, приготовим последнее ложе для последнего графа Пеноеля.

И он принялся рыть землю.

Гервей последовал примеру своего господина.

Никто из присутствующих не мог удержаться от слез, видя этих двух старцев с седыми развевающимися волосами, готовивших могилу для человека, которого один произвел на свет, а другой качал на руках своих.

Доминик, блуждая взором в бесконечном пространстве между небом и океаном, скрестив руки на груди, неподвижный, безгласный, без слез и вздохов, стоял будто в каком-то эстазе.

Прекрасный монах, облаченный в свою странную одежду, казалось, находился тут, чтобы дополнить живописную и поэтическую драму, в которой милосердный Бог повелел ему играть столь необычную роль.

Выкапывание могилы в мягкой почве не представляло больших затруднений, вскоре она достигла пяти или шести футов глубины.

Один из носильщиков имел при себе веревки: их продели под гроб, который затем спустили в могилу.

Нужно было найти святой воды.

Доминик заметил в расселине соседнего утеса резервуар чистой, прозрачной воды. Он подошел к утесу, прочитал над небольшим бассейном священные слова, сломал ветку сосны и сделал из нее кропило, обмакнув ветвь в воду, он подошел к могиле, окропил гроб, сказав:

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа я благословляю тебя, брат мой, призывая на тебя прощение и благословение Бога Всепрощающего.

– Аминь! – словно выдохнули присутствующие.

– Господь, который знал твои намерения, один мог удержать руку твою и преклонить твою волю.

Господь не пожелал этого.

Да будет прощение и благословение Его над тобою, брат мой!

– Аминь! – еще раз ответили хором присутствующие.

Монах продолжал:

– Я знал тебя на земле; я могу засвидетельствовать перед этими добрыми людьми, твоими земляками, что ты ничего не сделал дурного, чтобы потерять их любовь. Ты был истым сыном Бретани, соединяя в себе все добродетели, которыми эта достойная мать наделяет детей своих. Ты отличался благородством, силой, великодушием, телесной красотой. Твоя роль в этой юдоли страданий была сыграна, и, несмотря на юный возраст, вся твоя жизнь была жертвой, как твоя смерть – мученичеством. Итак, я благословляю тебя, мой брат, и молю Господа, чтобы и Он ниспослал на тебя свое благословение.

– Аминь! – сказала толпа.

Аббат снова покропил сосновой ветвью и передал ее графу Пеноелю.

Граф, стоя на краю могилы, принял ветвь из рук монаха, бросил вокруг себя взор, полный скорби, гордости и презрения, потом голосом, вначале глухим, но постепенно становившимся звучным, заговорил:

– О, мои доблестные предки! Вы, которые обагрили своей благородной кровью каждую песчинку этих утесов, что сказали бы вы об этом? Стоит ли происходить из племени победителей, стоило ли брать Иерусалим с Готфридом Бульонским, Константинополь с Бодуином, Дамиетту с Людовиком Святым; стоило ли усеивать вашими телами путь, ведущий к Голгофе, чтобы христианские священники отказали вашему последнему потомку в христианском погребении?.. О, мои предки! Подобно тенистому вековому дубу, осенили вы своими добродетелями всю Бретань, – и вот вашему последнему отпрыску отказывают в клочке земли, которую вы защищали! О, мои предки! Не достойно ли великой скорби и глубокой жалости, что этому благородному юноше, моему единственному и возлюбленному сыну, воспрещают вход в его фамильный склеп, в то время, как всепрощающий Господь, менее строгий, чем люди, не откажет, может быть, отворить ему двери рая? О, мои предки! Я к вам обращаюсь! Решите вы, достоин ли этот последний из Пеноелей покоиться рядом с прочими членами нашего семейства? Соберитесь на совет, царственные, светлые тени; в горных просторах, где обитаете вы, назовитесь по именам, начиная от Коломбо Сильного, убитого в равнинах Пуатье в сражении с сарацинами в 732 году, до Коломбо Благородного, который в 1793 году сложил голову на эшафоте и умер, восклицая: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!» Соберитесь и судите его, так как вы единственные судьи, которых я признаю. Судите того, которому я только что вырыл могилу и чей гроб только что предал земле, орошая его небесной водой, сохраненной Господом в небольшой скалистой трещине! Я не судья ему – я его отец, который ему прощает и благословляет его!.. И сказав эти слова, он еще раз потряс сосновой ветвью, которую хотел передать Гервею, но это уже было выше сил его. Лицо его покрылось смертельной бледностью, голос остановился в горле и потом разразился раздирающим криком. Старик упал на песок, точно дуб, сраженный молнией…

IX. Похоронный обед

Спустя четверть часа после описанной нами сцены Гервей ввел всех сопровождающих похоронное шествие в зал – огромную круглую комнату, украшенную цветами, где в полумраке поблескивали гербы, латы, знамена и шпаги старых владельцев Пеноеля.

Одного только монаха не доставало. Понятно, что он остался со старым графом не столько для того, чтобы утешить его, сколько с намерением рассказать ему о смерти Коломбо со всеми мельчайшими подробностями, которых тот еще не знал.

Крестьяне разместились вдоль стен. Разговор сначала вели тихими голосами, затем шум стал все более и более нарастать. Наконец самый старший из них, седовласый старец, который насчитывал не менее девяноста лет и который помнил пятерых последних графов Пеноель, начал рассказывать слышанное им от своих предков о том, что эти предки слышали от своих отцов, то есть о подвигах последних десяти графов. За ним вступила в свою очередь старая женщина со своим рассказом: и как старик говорил о доблестях графов, так она восхваляла добродетель графинь.

Так, в ожидании господина, каждый старался воздать торжественно хвалу этому величественному прошлому, насчитывавшему десять веков. И каждый рассказ, как электрическая машина, вызывал искру из сердец, слезы – из глаз присутствовавших. Старый Гервей переходил от одного к другому, пожимал руки гостям и, соединяя вместе различные случаи, рассказывал, в свою очередь, легенды, слышанные им от стариков, и то, чему сам был очевидцем. Но когда дошел он до рассказа о своем молодом господине, начиная с его первого лепета и кончая последним вздохом, – о нежном, светлом детстве, бодрой юности несчастного Коломбо, – со всех концов зала послышались рыдания.

Еще так недавно был он в Пеноеле, еще так недавно его все видели, раскланивались с ним, пожимали ему руку, разговаривали! Правда, всем он показался необыкновенно печальным. Но как далеки были эти добрые люди от мысли, что эта печаль была предвестницей смерти!

Исчезают с лица земли эти древние роды высоких, широкоплечих графов с выгнутыми от постоянной верховой езды ногами, головами, вросшими в плечи от тяжелых шлемов, которые покрывали головы предков. Но одновременно исчезает и порода старых, преданных слуг, которые родятся при деде и умирают, служа внуку. Имея таких слуг, человек, сопровождая в могилу свою супругу, не оставлял сына круглым сиротой на белом свете.

Уважение к покойному старцу переходило в виде сердечной любви к внуку – сироте. Мне часто случалось слышать, как теперешнее поколение глумится над почтительной нежностью старых слуг, над беспредельной преданностью старых служителей, которая, по их убеждению, встречается разве что на театральных подмостках. Разумеется, они отчасти правы: общество, созданное десятью революциями, через которые мы прошли, неспособно быть хранилищем подобных добродетелей. Но, может быть, в этом случае господа не менее виновны в утрате слугами высоких нравственных качеств. Эта верность могла быть названа собачьей верностью: старые господа были строги, но ласкали. Теперь все вежливы, но никто не ласкает: слуге только платят жалованье, и слуга кое-как служит господину.

О! Старые псы и старые слуги! Они остаются все-таки лучшими друзьями в несчастные дни! Какой друг может заменить собаку в минуту печали, собаку, которая садится перед нами, смотрит нам в глаза, визжит, лижет нам руки? Представьте себе на месте этой собаки, которая так хорошо вас понимает, вашего друга, вашего лучшего друга. И чего только не придется вам от него услышать: и неприменимые нигде советы, и бесконечные рассуждения, и упрямые доказательства! В самом сердечном бескорыстном участии друга к вашей скорби всегда чувствуется маленький оттенок эгоизма; на вашем месте он поступил бы иначе: он бы выждал, сопротивлялся, не допустил бы, одним словом, он повел бы дело не так, как повели вы его. Он обвиняет вас и, желая вас утешить, – только порицает вас.

Старые псы и старые слуги, как верное эхо ваших сокровеннейших страданий, повторяют их, не рассуждая, – смеются и плачут, наслаждаются и страдают с вами и совершенно так же, как и вы, – и вам никогда не удастся подметить никакой посторонней примеси в их улыбке или слезах.

Сегодняшнее поколение отрицает их существование, следующее – не будет знать их даже понаслышке.

Бедный Гервей не только отличался верностью и преданностью тех собак, сравнение с которыми делает некоторым людям честь, но имел и все их способности.

Он услыхал и узнал шаги своего господина, которые глухо раздавались на ступенях лестницы, подбежал к двери и открыл ее.

Граф, бледный, с лицом, носившим следы обильных слез, которые он пролил, придя в чувство, твердый и спокойный, показался на пороге.

Аббат Доминик вошел вслед за графом.

Старик поклонился собранию крестьян, как будто перед ним стояли принцы крови.

– Последние друзья моего сына, которые проводили в могилу имя Пеноелей, – сказал он, – я сожалею, что не могу принять вас достойнее в замке моих отцов. Мы, Гервей и я, были так опечалены, что не приготовили достаточно для вашего угощения. Во всяком случае, я прошу вас войти в столовую и, следуя обычаю нашей старой Бретани, принять с чистым сердцем, как я вам и предлагаю, похоронный обед.

Затем, пройдя твердым шагом через зал и приказав Гервею отворить дверь, находящуюся против той, в которую он только что вошел, граф пригласил всех присутствовавших, начиная от мызника и кончая пастухом, войти в столовую.

Огромные дубовые доски, положенные на козлы, составили гигантский стол, на котором был расставлен поистине грандиозный обед. За столом не было ни более, ни менее почетных мест. Видно было, что смерть уравняла всех в этом зале.

Старый граф поместился посреди стола и сделал знак Доминику занять место напротив него.

Старики разместились по его левую и правую сторону, и каждый по возрасту занял свое место, хотя все продолжали стоять.

Аббат Доминик прочитал посреди глубокой тишины молитву «Благословен», которую хором повторили за ним все присутствующие.

Тогда граф Пеноель сказал с истинно античной простотой:

– Друзья мои, примите участие в этом угощении в честь виконта Пеноеля, как будто он лично вам его предлагает.

И протянув стакан Гервею, который наполнил его вином, граф поднял его высоко над головами гостей и громко сказал:

– Я пью за упокой души виконта Коломбо Пеноеля!

Все повторили хором:

– Мы пьем за упокой души виконта Пеноеля!

Обед начался.

На человека, незнакомого с этим древним обычаем, сохранившимся не только в Бретани, но и во многих других провинциях Франции, поминальный обед не может не произвести самого трогательного впечатления. Могучая покорность судьбе, в которую в этом случае, как в броню, облекается семейство покойного, – действительно непостижима. Трудно понять, как семейство покойного, имея возможность в уединении оплакать свое страшное горе, по собственному желанию подвергается жестокой пытке – сдерживать свои слезы и тяжкое биение своего надорванного сердца, а между тем число этих добровольных мучеников очень велико. В Бретани же похоронные трапезы, эти остатки варварства, трудно объяснимые и в более отдаленные эпохи, – до такой степени уважаются, что, пожалуй, непрошеные советчики, которые пожелали бы доказывать несчастным семействам жестокость этих обычаев, были бы приняты не совсем дружелюбно.

По окончании обеда аббат Доминик прочел благодарственную молитву, и гости встали из-за стола.

Граф Пеноель приблизился к двери, которую Гервей, разумеется, обедавший со всеми вместе, широко отворил. Остановившись в дверях, граф прислонился к притолоке, и когда первый крестьянин вышел из зала и прошел мимо него, он сказал ему, наклоняя голову, с видом признательности:

– Я благодарю тебя, что ты проводил сына моего до могилы.

И делал так до последнего гостя.

Последним вышел аббат Доминик.

Граф Пеноель поклонился и ему, как и другим гостям, но, сделав это, он положил руку на плечо монаха, устремил на него умоляющий взор и произнес только два слова:

– Отец мой!..

Монах понял не столько слова, сколько сам взгляд.

– Я буду иметь честь остаться с вами, если вы этого желаете, граф, – сказал Доминик.

– Благодарю вас, отец мой, – отвечал старый граф, который, простясь движением руки с прочими гостями, в сопровождении Гервея увлек за собой монаха в комнату, имевшую вид рабочего кабинета и спальни.

Предложив стул аббату и расположившись возле него, он сказал:

– Это была его комната, когда он приезжал сюда… Она будет вашей на все время, которое вы пожелаете провести в Пеноеле.

X. Святыня отца

Может быть, рассказчик на нашем месте попытался бы изобразить то, что произошло между отцом, оплакивавшим своего единственного сына, и монахом, который пришел рассказать ему о последних минутах этого сына. Сохрани нас Бог, браться за такую невыполнимую задачу – изобразить печаль отца, потерявшего единственного сына, или сына, потерявшего своего отца.

Выслушав повествование о последних минутах Коломбо, граф Пеноель, несмотря на просьбы монаха отвести ему другую комнату замка, поместил Доминика в комнате своего сына и удалился, желая дать ему отдохнуть после нелегкого путешествия.

На другой день монах, боясь увеличить печаль несчастного отца своим видом, сказал графу, что желает уехать в тот же день.

– Это в вашей воле, отец мой, – отвечал граф. – Вы так много для меня сделали, что я не смею просить более. Но если ничто особенное не требует вашего присутствия в Париже, я просил бы вас провести со мной еще несколько дней: присутствие друга моего сына может только облегчить мои страдания, если это вообще возможно.

– Я останусь с вами, граф, – сказал аббат, – сколько вам будет угодно.

Так прожили они вместе целый месяц.

Как же проводили они свои дни?

Так же, как проходил каждый предыдущий: в разговорах о Коломбо, в созерцании неба и необозримого пространства океана, обмениваясь мыслями о тайнах земли и неба. Изображение одного из таких дней опишет их все.

Утром граф приходил к аббату, молча протягивал ему руку, садился на большую дубовую скамью с резной спинкой и показывал своей длинной, бледной рукой на волны, которые поднимались на синей равнине океана.

– Он обыкновенно садился здесь, – шептал бедный отец, постоянно занятый одной и той же мыслью, – и с этого самого места, где я сижу, взор его уходил к горизонту, туда, куда теперь стремится мой. Он лучше понимал величие Бога на виду этого громадного моря, часто брал он глобус, ставил его на подоконник, и, переходя от океана к земле и от земли к небесам, его взор пытался пронзить густую пелену, которую Господь, усеяв бесчисленными звездами, простер между землею и им… Посмотрите, отец мой, – продолжал граф, не оставляя своего места и показывая пальцем инструмент, – вот его небесный глобус. Я вижу еще его блуждающую руку на этих неведомых мирах…

Вот его книги по юриспруденции, медицине, физике, химии, ботанике… Вот его ружье, его карабин, его рапиры… Вот его картонажи[13], его фортепиано, его Вергилий, его Гомер, Дант, Шекспир, его Библия… Потому что Коломбо восхищался всем, что было прекрасно, уважал все великое, где бы ни находил его! Не правда ли, когда осматриваешь эту комнату, так и кажется, что вот-вот он войдет, улыбнется нам, сядет здесь и будет с нами беседовать!

Старик опустил голову на руки и добавил, как бы говоря сам с собою:

– В одну из последних ночей, проведенных им здесь, – то была бурная ночь, – в воздухе была нестерпимая духота. Я не мог дышать в моей комнате, мне было тяжело и грустно, как будто какая-то зловещая птица носилась вокруг моей головы. Заметив свет в его окне, я удивился, что он не спал до трех часов ночи, и отправился к нему. Знаете ли, чем он занимался? Он изучал новый язык – еврейский. Это была необыкновенная организация, высокий оригинальный ум. У других людей есть свои собственные стремления, так сказать, своя специализация в той или другой науке, в том или другом учении. Он же желал все узнать, все изучить, у него была способность все исследовать и все усвоить. Не думайте, что меня ослепляет моя любовь к нему, не отеческая гордость заставляет меня так говорить. Спросите тех, которые его знали, его учителей, его товарищей. Впрочем, вы сами можете это засвидетельствовать, – я все забываю, что он был вашим другом. И когда подумаешь, что несколько фунтов углей, неодушевленного вещества, – разбили этого человека, сотворенного по подобию Божию! Немножко дыма! Неужели это возможно, и не походит ли это на ужасную насмешку?!

Доминик встал, подошел к графу и молча протянул ему руку.

– О чем говорили вы, когда вы были вместе? – спросил несчастный отец.

– О Боге и о вас.

– Обо мне?

– Он вас так глубоко любил.

– Он любил женщину сильнее меня, если его любовь ко мне не воспрепятствовала ему умереть ради этой женщины.

Потом он опять начал говорить сам с собой.

– Да, таков закон экономии Вселенной. Надобно, чтобы молодой человек любил более жену, которая произведет на свет его детей, чем родителей, давших ему жизнь. Господь не сказал ли жене: «Ты оставишь отца и матерь и последуешь за мужем»? Он оставил нас, чтобы следовать за женщиной, и женщина привела его в неизвестную страну, называемую смертью.

– Вы его там встретите, граф.

– Вы думаете, отец мой? – спросил граф, устремив свой проницательный взор на Доминика.

– Я надеюсь, граф! – ответил монах.

– Вы освободили его от тяжкого греха совершенного преступления, не правда ли?

– От всего моего сердца!

– Ваше разрешение заставляет меня страшиться за других отцов. Какая страшная поблажка к самоубийству, если самоубийство может найти прощение!

– О, граф, смерть вашего сына не самоубийство, а скорее мученичество… Тот, кто для спасения своего отечества бросается в пропасть, может ли быть назван самоубийцей? Настанет, граф, день, когда общества, лучше устроенные, в состоянии будут хладнокровно судить общественные и личные преступления. Настанет день, когда уголовный кодекс, творение рук человеческих, будет согласовываться с заветами, идущими от Бога. Человек, которого мы оплакиваем, граф, вы как отец, я как брат, принял смерть в силу такого небесного предопределения, которое шло вразрез с нравами варварского общества. Человек, считавшийся его другом, коварно обманул его! Если бы закон наказывал ложь, честные люди не искали бы выхода в смерти.

– Благодарю вас, отец мой! – сказал граф, – благодарю за доброе слово. Оно дает мне надежду, что я соединюсь с ним в вечности, если и расстался с ним на время.

– Пойдем к нему, – добавил он, вставая со своего места. Печальные собеседники вышли из замка и направились к могиле Коломбо. Монах заметил, что граф избрал это место для того, чтобы постоянно видеть могилу из окна своей комнаты. Открытое окно говорило ему, что граф приветствовал уже могилу сына, прежде чем пришел к Доминику.

Оба сели на утес, где Доминик почерпнул воды для окропления гроба.

Несколько минут прошло в молчании.

– Итак, – сказал граф, как будто он хотел продолжать начатый разговор, – вы твердо верите в будущую жизнь?

Монах отломил ветку старого дуба, сорвал почку, которая казалась совершенно умершей, и, раскрыв ее, показал графу находившийся в середине свежий, молодой росток.

– Да, я понимаю, – сказал граф, – сама смерть носит в себе зародыш жизни. Но в почке вы показываете мне только временную смерть, то есть сон. Дерево, которое живет триста лет, – имеет свой конец, подобно человеку. Зима – это не смерть природы, это только сон.

– Однако, – ответил Доминик, – дерево прозябает, а не живет. Оно не говорит, не думает, у него нет души.

Граф не отвечал.

В комнате Коломбо его рука остановилась на книге и по рассеянности, а может быть, и нарочно он унес ее с собой. Это был том творений великого философа, которого звали Шекспиром. Он открыл его и вначале стал читать тихо, потом громким голосом.

Ему выпал стих короля Лира, и, без сомнения, он нашел в нем печальную, хотя отдаленную и неточную аналогию со скорбью своего собственного сердца. «Тот, чья душа наполнена великой скорбью, почти нечувствителен к легкому страданию. Если кровожадный зверь тебя преследует, ты побежишь от него; но если на твоем бегу ты встретишь бушующее море, то возвратишься назад и встретишь лицом к лицу кровожадного зверя. Когда душа свободна, тело нежно и чувствительно к печали».

И как будто для того, чтобы подкрепить примером только что высказанное, холодный порыв ветра с такой силой вдруг охватил графа и Доминика, будто желал оледенить слова, скользившие с уст графа, и слезы, текущие из глаз монаха.

Молодой человек почувствовал, как дрожь пробежала по его телу, и предложил графу возвратиться домой.

Но старик как будто хотел доказать вместе с Шекспиром, что великие страдания души заглушают чувствительность тела. Он оставался недвижным, продолжая чтение звонким голосом.

Сидя на берегу моря, которое, вздымаясь, с ревом разбивало свои волны у его ног, граф действительно походил на этого гиганта скорби, которого называют королем Лиром. Его развевающиеся волосы дополняли сходство, только один оплакивал неблагодарность своих дочерей, другой – смерть своего сына.

Отцы должны решить: легче ли оплакивать умершее дитя, чем дитя неблагодарное.

Граф дочитал наконец до скорбных жалоб и до темного проклятия, которое английский Эсхил вложил в уста отцу Гонерильи, Реганы и Корделии:

«Бушуйте, яростные порывы ветра! Бури, разразитесь во всем своем ужасе! Водопады, ливни, залейте ледяными потоками землю, погребите под своими водами наши башни и высокие колокольни! Молния быстрая, как мысль, сожги мои седины! Неумолимые громы, которые колеблете земной шар на своей оси, раздавите Вселенную! Разбейте земные образы, уничтожьте зачаток, который производит неблагодарного человека! Истощите ваше чрево, грозы, вылейтесь в потоках, разразитесь пламенем, громом и вихрями. Вы не дети мои, я не обвиняю вас в неблагодарности, вы не обязаны повиноваться мне. Испробуйте же на мне, по вашей воле, силу ваших жестоких забав! Вот я ваш невольник и раб, бедный, слабый старик, согбенный под бременем презрения и недугов. А между тем я имею право назвать вас презренными слугами, так как вы с высоты небес соединяетесь с моими неблагодарными детьми, объявляете им войну и избираете мишенью для ударов дряхлую голову, покрытую сединами. О, с вашей стороны это постыдная слабость!»

Лицо и движения графа Пеноеля согласовались с лицом и движениями короля Лира. Подобно древнему несчастливцу, он рвал на себе волосы, а порывы ветра, бушевавшего на безбрежном океане, развевали их, словно снежные хлопья по воздуху.

В другие дни, когда утренние туманы или ночные грозы не позволяли идти на утес по пробитой тропинке на морском, берегу, тогда граф в сопровождении Доминика взбирался на площадку, где он ожидал тела своего сына, или на самую верхушку башни, в комнату, где во времена войн провинций или владетельных рыцарей между собой помещались обыкновенно сторожевые посты.

Там, подобно Приаму, который с высоких башен Трои смотрел, как Ахилл влек тело Гектора вокруг могилы Патрокла, – граф звал своего сына, повторяя жалобы, вложенные божественным Гомером в уста старого царя.

«Приам Великий вошел никем незамечен и, приблизясь к герою, обнял руками его колена, облобызал грозную руку, убившую стольких его сыновей. Если человек, убивший другого человека и преследуемый судьбой, которая гонит его из земли отцов в чужую страну, находит приют в доме богача, все встречающие его останавливаются, пораженные удивлением; так и Ахилл был поражен, видя Приама, который, подобно некоему богу, явился перед ним; не менее удивлены были все присутствовавшие в шатре Ахилла.

Тогда Приам с умоляющим видом обратился к нему с речью:

– Ахилл, равный богам, вспомни об отце своем; он должен быть моих лет и подобно мне стоит на рубеже земной жизни. Может статься, что соседи-враги досаждают ему и у него нет человека, чтобы отогнать от него смерть и войну, но ему остается утешение: получая от тебя вести, он знает, что ты жив, а потому может надеяться увидеть своего дорого сына по возвращении из-под Трои. Но я, – я совершенно несчастлив, потому что дал жизнь стольким храбрым сыновьям, и ни один не остался жив мне на утешение. У меня их было пятьдесят, когда пришли ахейцы: девятнадцать были рождены одной матерью, а другие мои жены дали жизнь остальным детям в моих дворцах… Пылкий Марс сразил их, а того, который остался при мне и защищал город и нас, ты убил в ту самую минуту, когда он сражался за отчизну… Бедный Гектор!

– А я прихожу теперь к тебе, к самым кораблям ахейцев, чтобы выкупить его у тебя, и приношу тебе богатые дары. Почитай богов, Ахилл, и сжалься надо мною, и, вспоминая о твоем отце, подумай, насколько я более достоин сожаления, потому что я перенес столько горя, сколько не выпадало еще на долю другого смертного, – я должен простирать руку к человеку, убившему моего сына!»

В другое время бедному отцу приходила на мысль десятая песнь Данте.

Но из теней, увиденных им в десятой песне, его занимал не Фарината Уберти, более мучимый скорбью своих близких, чем огненной постелью, на которой он страдал. Нет! Графа увлекала трепетная фигура Кавальканти, этой тени отца, который рядом с Данте отыскивал своего сына.

И на языке, на котором была написана эта песнь, граф произнес прекрасные стихи флорентийского изгнанника:

«Тогда из открытой им могилы показалась голова другой тени, которая будто стояла на коленях.

Призрак повел вдруг глазами, будто искал кого-то, и, когда надежда его обманула, он сказал им со слезами:

– Могущество гения открыло тебе эту ужасную темницу.

Где сын мой и отчего не вижу я его возле тебя?

Я отвечал ему:

– Я пришел не своею сюда участью. Мудрец, который ведет меня, возле нас. Может быть, твой сын пренебрег советами великого учителя?

Слова призрака и род его казни достаточно объяснили мне его имя. Мой ответ был дан с точностью.

Но, выпрямясь вдруг, призрак сказал:

– Как сказал ты? „Пренебрег?“ Разве он перестал существовать, и луч дневного света не радует более его взора?

И так как я не отвечал, он упал в гроб и не показывался более».

И качая печально головой, старый граф, хорошо понимая, что значит страдать, говорил:

– Этот страдал более всех, потому что страдал тихо, не жалуясь.

Аббат, словно отец, направляющий шаги слепого ребенка, заботился и направлял скорбь старика на стезю покорности воле Божьей.

Мы сказали, что нравственное выздоровление, которым отец Коломбо обязан был заботам Доминика, длилось почти месяц.

Время приближалось к середине марта, как вдруг однажды утром, не дожидаясь часа, когда граф обыкновенно приходил к Доминику, аббат явился к нему сам.

Он держал в руках письмо, на лице его были одновременно написаны радость и беспокойство.

– Граф, – сказал он, – пока ничего важного не призывало меня в Париж, я оставался с вами, но теперь я должен вас оставить.

– Непременно? – спросил граф.

– Вот письмо моего отца, который возвещает мне свой приезд в Париж, – а я более восьми лет не видел своего отца.

– Ваш отец, Доминик, счастлив, имея такого сына! Поезжайте, друг мой, я вас не задерживаю.

Но аббат, рассчитав время отправления письма и вероятного приезда отца в Париж, решился пробыть еще двадцать четыре часа с графом и уехать только на другой день.

День прошел, как все предшествовавшие дни, только еще более усилилась печаль.

Последний вечер провели в комнате Коломбо.

Переговорили опять все то, что было говорено в продолжение этого месяца, который бедный отец желал бы сделать вечным.

Граф убеждал Доминика приехать к нему, как только он будет свободен. Аббат обещал графу исполнить его приглашение. Он обещал ему, впрочем, тотчас по приезде в Париж написать, надеясь, что эта корреспонденция будет столь же приятна отцу, сколько и другу.

Так беседовали они далеко за полночь, мало заботясь о проходящем времени.

Доминик в десятый раз рассказал графу Пеноелю, по какому случаю он познакомился с его сыном. Он описал ему с малейшими подробностями жизнь Коломбо в Париже. Убеждаемый графом продолжать, он дошел наконец до главной причины трагической смерти молодого человека и остановился в нерешительности.

– Продолжайте, – сказал граф.

Но говорить отцу о женщине, которая была причиной смерти его сына, – подобного предмета затрагивать еще не приходилось Доминику, если бы отец и потребовал этого, то и тогда это была бы нелегкая задача. Совершенно понятно, почему слова не хотели сойти с языка Доминика.

– Продолжайте, мой друг, – повторил граф твердым голосом.

– Вы желаете, чтобы я вам рассказал о ней? – спросил священник.

– Да!.. Я желал бы знать, кто была молодая девушка, которую любил мой сын?

– Святая, пока он жил, мученица с тех пор, как его не стало.

– Вы знавали ее, мой друг?

– Настолько же, насколько я знал Коломбо.

Тогда он рассказал о любви Кармелиты к ее матери; как прислали за ним, боясь, чтобы мать, которая умерла без покаяния, не была лишена погребения; как Коломбо познакомился с Кармелитой во время похоронного бдения при покойнице. Затем рассказал о приезде Камилла, жизни трех друзей, об отъезде Коломбо, его возвращении, отсутствии Камилла, долгом ожидании Кармелиты, любви молодых людей во время отсутствия Камилла, письме, возвещавшем возвращение креола, и потом о страшной катастрофе, в которой один погиб, а другая осталась в живых.

Граф слушал рассказ, сидя неподвижно со скрещенными руками, с закинутой назад головой и глазами, устремленными в потолок. Время от времени тихая слеза катилась по бледным щекам старика.

Когда Доминик кончил, граф сказал:

– Как были бы они счастливы возле меня, в этой старой Пеноельской башне! – и добавил еще со вздохом:

– И я, – как был бы я счастлив с ними!

– Граф, – решился спросить Доминик, видя старика в этом настроении духа или, скорей, сердца, – не позволено ли мне будет отвезти прощение несчастной Кармелите от отца Коломбо?

Граф вздрогнул и с минуту оставался в нерешительности.

– Да простит Господь этой молодой девушке, как я ей прощаю! – сказал он, поднимая руки к небу с необыкновенным выражением молитвы.

Сказав эти слова, он встал и свойственным ему твердым, ровным шагом подошел к конторке.

Комната, в которой догорала лампа, находилась почти во мраке. Старик пошарил с минуту, отыскивая ключ, нашел его наконец, открыл конторку, выдвинул ящик, опустил туда руку с уверенностью человека, знающего, где что лежит. Он вынул оттуда пакет, завернутый в лист шелковой бумаги, подошел к аббату и в то же время к лампе.

Аббат протянул ему руку.

– Благодарю, благодарю вас за прощение, дарованное бедной женщине. Ваше прощение даст ей жизнь.

– Недостаточно, отец мой, простить этой юной девушке, – отвечал старик. – Я думаю с ужасом о ее отчаянии, когда она пережила его. Я сочувствую ей от всего моего сердца и обещаю вам молиться о ней каждый раз, когда я буду о нем молиться. Наконец, на память этой женщине, которую избрал мой сын, я даю единственное сокровище, оставшееся мне на этом свете, я посылаю ей локон белокурых волос, срезанных его матерью в день его рождения.

При этих словах он развернул бумагу, взял перо и написал:

«Прощение и благословение женщине, которую любил мой сын Коломбо».

И подписал: «Граф Пеноелъ».

Потом он поднес локон к своим губам, целовал его долго и нежно и отдал бумагу монаху.

Доминик плакал и не пытался скрыть своих слез; это не были слезы печали, но, скорее, удивления. Он удивился величию этого отца, который отказывался от драгоценнейшей своей святыни в пользу женщины, которая довела до смерти его сына.

На другой день два друга, посетив на рассвете в последний раз вместе могилу Коломбо, крепко обнялись, обещая друг другу скорое свидание. Они не могли предвидеть, что им суждено будет встретиться только на небесах…

XI. Ангел-утешитель

Оставим старого графа сидеть с поникшей головой на могиле своего сына и возвратимся к бедной Кармелите.

Квартира, которую она занимала на улице Турнон, состояла из трех комнат, как и ее прежнее жилье на улице Сен-Жак. Мы говорили уже, что квартира была убрана и меблирована тремя подругами: Региной, госпожой Маран и Фражолой. Особо деятельное участие в устройстве спальни Кармелиты приняла Фражола. Она лучше других знала характер Кармелиты и указала на необходимые условия комфорта, сообразные с ее привычками и вкусами.

В этой спальне были размещены все предметы, украшавшие павильон Коломбо, и прежде всего – фортепиано, у которого они с Кармелитой пели последнюю арию – эту лебединую песнь, которая должна была предвещать смерть двух влюбленных, на самом же деле за ней последовала смерть только одного из них.

Две подруги Кармелиты, Регина и госпожа Маран, хотели воспрепятствовать перенесению мебели из квартиры Коломбо в комнату Кармелиты, Фражола поняла их опасения, но настояла на своем.

– Да, несомненно, милые сестры, – сказала она, – если бы речь шла не о Кармелите, то моя просьба могла бы показаться жестокой и опрометчивой. Женщина, любившая Коломбо обыкновенной любовью, сначала нашла бы, может быть, утешение в возможности жить окруженной воспоминаниями об этой любви, но потом, когда всеврачующее время утешило бы первые порывы скорби, эти предметы вместо утешения стали бы приносить ей скуку, утомление и, наконец, они превратились бы для совершенно исцеленной от своей страсти женщины в олицетворенный упрек. Но будьте уверены, милые подруги, я знаю Кармелиту, она не такова: ее печаль будет бесконечна, как и ее любовь, и эта комната превратится в скинию, где будет жить, как в святом ковчеге, память о Коломбо. Сделайте так, как я вам говорю, и через десять лет Кармелита поблагодарит вас.

Фражола занималась спальней и в отделку других комнат не пожелала вмешиваться. А потому вместо пестрых и светлых занавесок и обоев, которыми Камилл покрыл окна и стены маленького домика в Медоне, Регина убрала все со строгой простотой, это стал приют скорее вдовы, чем веселое убежище девушки: все убранство было выдержано в темных тонах. Войдя в эту маленькую печальную квартиру, Кармелита почувствовала неизъяснимую грусть, но сердце ее радо было этому чувству, – в противоположность ощущениям Розы, которая считала себя счастливой, перейдя из своей темной мансарды на Кишечной улице в маленький рай на улице Ульм.

В минуту, когда начинается эта глава, Кармелита, все еще бледная, – она сохранила эту бледность до смерти, – все еще слабая, лежала на длинном диване и смотрела печальным взором на молодую особу, которая сидела возле нее на высоком табурете и кончала рассказ какой-то грустной истории.

Это была Фражола.

Читатель, конечно, помнит, что это милое дитя выпросило у Сальватора позволение ничего не скрывать от Кармелиты, на что Сальватор охотно согласился.

Вот что сказала себе Фражола, вдохновленная порывами сердца, которые подняли ее до прозрения:

– Может быть, Кармелита поправится когда-нибудь телом, но душа ее останется навсегда убитой. Говорят, что есть новая наука, называемая гомеопатией, эта наука учит врачевать недуги, выгоняя, так сказать, клин клином. Рассказывая Кармелите историю, может быть, еще более печальную, чем была ее собственная, может статься, я помогу ей. Кармелита, это золотое сердце, эта ангельская душа, способная все понимать и всему сочувствовать, перестанет проливать слезы, когда я скажу ей: «Милая сестра, довольно плакать, полно сокрушаться. Если ты прольешь все твои слезы на твои собственные страдания, что же останется у тебя на долю чужих страданий? Неужели ты думаешь, что ты одна несчастна на земле? Разве тебе не известны такие бесконечно глубокие страдания, что глаза закрываются от головокружения, вызванного одним лишь взглядом на них? И я, которая говорю с тобою, я знавала лица, изборожденные так слезами, как весенние потоки бороздят рыхлую землю. Но я знавала также бодрые души в слабых телах, которые вместо того, чтобы проливать слезы, осушали слезы других, которые не искали смерти, а боролись».

Бедная Фражола, испытавшая столько горя, несмотря на свои восемнадцать лет, рассказала Кармелите о своей собственной жизни, о жизни, исполненной страданий, лишенной покоя и отрады, которая изменилась только в тот день, когда она причалила к тихой гавани улицы Макон и попала под живительное дыхание любви Сальватора.

Кармелита слушала, плакала, содрогалась.

– О, милая сестра, – сказала она в состоянии глубокого волнения, – ты тоже много и жестоко страдала. Обними меня, соединим слезы нашей юности, как мы когда-то делили радости нашего детства.

Тогда Фражола бросилась в объятия своей подруги, и обе девушки, крепко прижавшись друг к другу, слили в долгом поцелуе свои страдания, и ангел-утешитель распростер над их головами белоснежные крылья.

Кармелита, несколько успокоившись, сказала после долгого молчания:

– Ты права, Фражола, поддаваться горю свойственно только слабым душам. Но такое, каку тебя, сердце только очищается и возрождается страданием. Благодарю, моя милая, за полезный урок. С этого часа я последую твоему примеру, и, как ты была спасена любовью от смерти, я хочу войти в жизнь стезею труда. Однажды он сказал мне, что я рождена быть великой артисткой. Я не хочу обмануть его ожиданий: язык моего Коломбо не мог лгать… Я буду великой артисткой, Фражола. Говорят, что порой великие страдания порождают гениев. Великие страдания посетили меня. Благодарение Богу, да будет Его святая воля! Я потребую от искусства таинственных и великих утешений. Не беспокойся же о моей жизни, милая сестра души моей. Я буду думать о тебе и буду сильной, буду думать о нем и буду великой.

– Хорошо, Кармелита! – сказала Фражола. – И будь уверена, что Господь даст тебе славу, если не дал счастья.

В ту самую минуту, когда Фражола произнесла эти слова, раздался в прихожей звонок. Хотя звук его был вовсе не страшным, бледность Кармелиты до такой степени усилилась, что Фражола вскрикнула от ужаса, полагая, что ее подруга упадет в обморок.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Кармелита, – но у меня было сейчас странное ощущение.

– Гд е?

– В самом сердце.

– Кармелита…

– Слушай: или я начинаю терять рассудок, или тот, кто позвонил, несет мне известие от Коломбо.

Горничная Кармелиты вошла в комнату.

– Сударыня, не угодно ли вам принять священника, который приехал из Бретани?

– Аббат Доминик! – вскричала Кармелита.

– Да, сударыня, он самый; только он запретил мне называть его по имени, боясь, чтобы оно не произвело на вас тяжелого впечатления.

Лоб Кармелиты покрылся холодным потом. Она судорожно сжала руку Фражолы.

– Итак, – спросила она, – что я тебе говорила?

– Успокойся, Кармелита, – сказала девушка, отирая ей лоб, – успокойся, моя милая сестра. Разве так возрождаются? Ты бледнеешь при одном имени аббата, а между тем, какое лучшее утешение могло быть тебе послано провидением. Оно приводит к тебе твоего старого друга!

– Ты права, Фражола, – согласилась Кармелита, – но посмотри теперь на меня: не правда ли, я сильна?

И повернувшись к своей горничной, она сказала:

– Проси господина Доминика.

Аббат вошел.

Живописец написал бы прекрасную картину, если бы он мог схватить выражение этих трех лиц: священника, стоявшего в дверях с руками, простертыми над девушками, которые обняли друг друга.

– Мир вам, дорогие сестры! – сказал монах, обращаясь к девушкам, но склоняясь более в сторону Кармелиты с тем почтением, какое оказывают вдовам. Девушки, в свою очередь, ответили на поклон: Фражола – встав, Кармелита – наклонив голову, потому что бедняжка была еще так слаба, что не могла держаться на ногах.

Фражола придвинула кресло аббату. Он поблагодарил ее поклоном.

– Дорогая сестра, – сказал он, стоя перед Кармелитой, – я возвращаюсь из долгого и тяжелого путешествия: я приехал из замка Пеноель.

При этих словах щеки Кармелиты покрылись такой бледностью, что Фражола, упав перед нею на колени и сжимая в своих руках руки девушки, сказала:

– Дорогая моя, вспомни, что ты обещала.

– Из замка Пеноель, – шептала Кармелита. – Стало быть, вы видели графа?

– Да, моя сестра.

– О, несчастный, несчастный отец! – вскричала Кармелита, понимая, что и для другого сердца существовала скорбь такая же глубокая, как и ее собственная, а может статься, еще более сильная.

Священник угадал, что происходило в душе девушки и какой страх наполнял в эту минуту ее сердце.

– Граф Пеноель, – сказал он, – достойный и благородный отец. Он сочувствует вам, и я принес вам его благословение.

Кармелита вскрикнула, она собрала все свои силы, поднялась с дивана и, опустившись на колени, очутилась у ног аббата Доминика.

– Ах, отец мой! Отец мой! – повторяла она, утопая в слезах. – Он, значит, не проклял меня…

Она не могла сказать ничего более: ее глаза закрылись, лицо побледнело, как мрамор, руки вытянулись вдоль подушки, она опустила голову на руки, – казалось, с легким вздохом вылетела жизнь из этой слабой оболочки.

– Господи! – набожно воскликнул монах, испугавшись смертельной бледности лица девушки. – Неужели ты сделаешь раба своего снова вестником смерти?

У Фражолы были в запасе все медикаменты, необходимые в подобных случаях, так как обмороки Кармелиты были очень часты. Она дала ей понюхать спирту и, видя, что это средство недостаточно, потерла ей виски уксусом. Обморок продолжался, и ничто не указывало на то, что Кармелита сможет прийти в себя.

Фражола подошла к столу, она взяла там флакон, которым пользовалась в отчаянных случаях. Это была уксусная кислота, которой она обыкновенно растирала грудь своей подруги, когда обмороки были слишком продолжительны и принимали небезопасный характер.

– Отец мой, – сказала она монаху, – будьте так добры, перейдите в другую комнату.

– Я совсем удалюсь, – сказал Доминик. – Меня самого ждут дома, и я пришел прямо сюда с единственной целью исполнить обязанность, которую считал для себя священной. Позаботьтесь, чтобы она простила мне неловкость, с которой я передал ей слова отца моего друга.

И положив в руку Фражолы талисман, полученный им от графа Пеноеля, значение которого он вкратце объяснил девушке, Доминик оставил комнату.

Растирания произвели свое действие. Кармелита очнулась, открыла глаза и стала искать взором аббата Доминика.

– Где он? – спросила она удивленным тоном. – Неужели я видела его во сне?

– Нет, – сказала Фражола, – он был здесь.

– Доминик, не правда ли?

– Да.

– Куда же он делся?

– Ты потеряла сознание, и он ушел, не желая тебя беспокоить.

– О, как желала бы я его увидеть! – воскликнула Кармелита.

– Ты увидишься с ним только завтра, позже, когда у тебя будет достаточно сил слушать и отвечать.

– О, я сильна, я необыкновенно сильна! – вскричала Кармелита. – Вспомни только, что мне нужно задать ему бездну вопросов: он был с ним в последние минуты. Где он? Где его положили? Не правда ли, Фражола, мы поедем на его могилу?

– Да, моя милая, непременно, будь только спокойна.

– Кажется, он говорил мне, не правда ли, что его отец простил меня, что он меня даже благословил.

– Да, он тебя простил, да, он благословил тебя. Ты видишь, что Господь с тобою.

– О, – прошептала Кармелита, падая снова на диван, – отчего же я не с ним?

И, сложив руки, она стала молиться, но так тихо, что нельзя было разобрать произносимых ею слов.

– Вот это хорошо, – сказала Фражола, – молись, бедняжка, в молитве найдешь ты покой, утешение, силу. Молись, закрой свои прекрасные глаза и постарайся заснуть.

– Не думаю, чтобы я была в состоянии это сделать, – сказала Кармелита, – возьми мои руки.

– Они горят, как в огне.

– Мне кажется, что я не выдержу сейчас лихорадки, Фражола.

Фражола снова опустилась на колени перед Кармелитой и, взяв ее руки в свои, сказала:

– О, милая сестра, где же та сила, которой ты сейчас гордилась? Первое слово сломило тебя, как слабую тростинку, как нежный цветок. Ты не обманула меня, но ты обманываешь сама себя; ты далеко не была так сильна, как предполагала.

– Я приготовилась к страданию и горю, но не к радости, Фражола. Я сумела бы выдержать печаль, – радость сломила меня.

– Бедная подруга!

Кармелита сжала судорожно руки Фражолы.

– Обещал возвратиться, не правда ли?

– Да.

– Когда?

– Скоро, но…

– Что но?

– Чтобы ты ожидала с большим нетерпением его возвращения, он оставил кое-что для тебя…

– Что такое? Для меня? – вскричала Кармелита. – О, дай же скорее!

– Подожди немного, – сказала Фражола, обнимая шею Кармелиты, притягивая ее к себе и целуя.

– Зачем ждать, Фражола?

– Но, – сказала девушка, – потому что…

И она остановилась.

– Потому что…? – повторила Кармелита.

– Потому что это большая радость, и я хочу тебя к ней приготовить.

– Боже мой! Ты меня терзаешь.

– Чтобы потом тебя сильней обрадовать, милая сестра.

– Говори, говори скорей, я этого желаю! Что оставил для меня добрый Доминик?

– Подарок.

– Подарок мне? – спросила Кармелита с удивлением.

– Подарок, присланный тебе графом Пеноелем, драгоценный дар… сокровище!

И Фражола улыбалась улыбкой ангела после каждого слова.

– Фражола, я умоляю тебя, – сказала живо, почти нетерпеливо Кармелита, – отдай мне то, что тебе поручили передать.

– Позволь мне обходиться с тобою, как с ребенком, Кармелита.

Кармелита опустила голову на грудь.

– Делай, как знаешь, – сказала она, – только остерегайся ходить слишком далеко: я не выдержу.

– Ты опять падаешь духом; успокойся – от спокойствия к хладнокровию один только шаг. Пожелай энергично – и ты будешь сильная.

– Теперь смотри, – сказала Кармелита, и она улыбнулась Фражоле. – Хочешь более? Ты права, всегда права! Я положу свою голову к тебе на грудь и так останусь до тех пор, пока ты не велишь мне поднять ее – и тогда только ты отдашь мне подарок графа Пеноеля…

Она сделала над собой усилие и проговорила, улыбаясь:

– Подарок отца Коломбо.

– Хорошо, – сказала Фражола, в свою очередь, тоже улыбаясь, – ты героиня, и я не заставлю тебя долго ждать.

Фражола встала, но на этот раз Кармелита удержала ее.

– Фражола, моя благородная, святая Фражола, – сказала она, – кто выучил тебя лучше всякого медика излечивать раны моего сердца? А жизнь покажется мне прекрасной, пока я буду держать тебя за руку.

– Нечего делать, – сказала Фражола, – надобно наградить дитя за его послушание.

И высвободив тихонько свою руку из руки подруги, она отошла за диван и, взяв из шифоньерки талисман графа, отдала его Кармелите, развернув предварительно бумагу.

– Его мать, – сказала она, повторяя слова графа, – срезала эти волосы с его головы в день его рождения.

– Милосердный Боже! – воскликнула Кармелита, бросаясь к локону с порывом львицы, отыскавшей своих детенышей. – Милосердный Боже! Это волосы моего Коломбо…

И в эту минуту холодное и безжизненное после смерти Коломбо сердце девушки вдруг озарилось лучом неизъяснимой радости и счастья.

Она взяла локон, рассматривала его со всех сторон, покрывала его слезами и поцелуями и потом, поднеся его к губам Фражолы, сказала:

«Ты его также любила, как брата, поцелуй же эти прелестные волосы, о милая моя сестра!..»

XII. Портрет святого гиацинта

Улица По-де-Фер, параллельная улицам Ферон и Кассет, была самая темная из всех улиц Сен-Жерменского предместья в пору, когда происходили события, о которых мы рассказываем. Трава, пробиваясь между камнями мостовой, не тревожимая прохожими, росла себе пышно на приволье. Ее можно было принять за церковный двор или сельское кладбище: до такой степени эта улица навевала своим видом глубокое спокойствие и тихую грусть.

Но если она была темна со стороны улицы Вье-Коломбье, где она начиналась, то ее нельзя было упрекнуть в недостатке света со стороны улицы Вожирар, где она оканчивалась. На ней, примыкавшей с этой стороны к Люксембургскому саду, сосредоточивались все лучи, которыми обдает солнце сад дворца Медичи. Для ученого, философа или поэта жить на этой тихой зеленеющей улице было настоящим волшебным сном.

Там жил, как мы уже сказали, Доминик Сарранти: он занимал второй этаж дома, лежавшего напротив отеля графа Ко с с е-Брисака. Три комнаты, составлявшие его жилище, были однообразно выкрашены белой масляной краской, как стены кельи, под стать шерстяной белой ткани его одежды. Семь или восемь маленьких картин испанских мастеров, эскиз Лесюера и другой эскиз Доминикино говорили о хорошем художественном вкусе обитателя этого убежища. К этому месту улицы По-де-Фер направился аббат Доминик, перейдя улицу Турнон. Встретив возвращение аббата радостными восклицаниями, привратница вручили ему письмо, при виде которого строгое лицо Доминика просияло радостью: он узнал почерк – письмо было от его отца.

Доминик быстро вскрыл конверт. Письмо состояло из нескольких строчек:

«Мой милый сын, я со вчерашнего дня в Париже под именем Дюбрейля. Мой первый визит был к тебе: мне сказали, что ты еще не возвратился, но что тебе передали мое первое письмо и что, следовательно, ты не замедлишь возвратиться. Если ты приедешь нынешней ночью или завтра утром, то будь в полдень у церкви Успения, у третьего столба налево при входе».

Подписи не было, но лихорадочный почерк отца Доминик узнавал и без этого. Впрочем, его бегство вследствие заговора в 1820 году объясняло эту меру предосторожности: он, вероятно, боялся преследований, и читатель знает уже из разговора Жакаля и Жибасье, что страх его не был безоснователен.

– Бедный отец, – сказал аббат, входя в свою квартиру. Свидание назначалось в полдень, следовательно, ему оставался еще добрый час впереди. – Бедный отец, доброе, благородное сердце, – лета пронеслись над твоей головой, не убавив ни на одну йоту скорости твоего пульса, не унеся ни одной великодушной идеи от твоего ума. Ты возвращаешься в Париж, в самый центр опасностей, с которыми ты хорошо знаком, чтобы вновь испытать себя в деле. Вознагради Господь тебя за твою преданность и за мужественное, неустанное самоотвержение! О, отец мой, я несу тебе более чем жизнь: я несу тебе доказательство невинности в преступлении, которого ты не только никогда не совершал, но даже не знаешь, что в нем тебя обвиняют.

Затем, поднимаясь по лестнице, он вынул из складок своей одежды объяснение, выслушанное им от Жерара на его смертном одре, и которое он, уезжая в тот же день в Бретань, увез с собою.

Он вошел в свою комнату, где не был более пяти недель, он бросил грустный взор на свой тихий, уединенный уголок, из которого был вырван, как птица из своего гнезда, и увлечен в шумный жизненный водоворот.

Яркий луч солнца врывался в окна, принося с собою жизнь и теплоту в спальню молодого монаха.

Доминик бросился в кресло и погрузился в глубокую задумчивость. Стенные часы, которые консьержка аккуратно заводила во время отсутствия Доминика, пробили половину двенадцатого.

Доминик поднял голову, и его взор, неся еще выражение размышлений, проскользнул по предметам, составлявшим убранство его комнаты, и остановился на бледной, белокурой голове святого, изображенного на висевших на стене картинах.

Лицо его было озарено необыкновенным светом. Это был портрет святого Гиацинта, монаха ордена святого Доминика, которого духовные писатели называют северным апостолом. Он происходил из дома графов Ольдовранов, одного из самых древних и знаменитых в Силезии, составлявшей в 1183 году польскую провинцию. В семействе Пеноелей существовала легенда, что один из их предков во время первого крестового похода был товарищем по оружию одного из предков святого Гиацинта. По странной случайности Доминик, которому Коломбо рассказал эту старую историю, проходя по набережной, открыл в небольшой лавчонке, под толстым слоем пыли, этот портрет святого Гиацинта. Найдя в нем сходство с Коломбо, он ее купил и, придя домой, очистил и обновил; это была превосходная живопись школы Мюримго, если не самого Мюримго.

Эта картина была ему втройне дорога: во-первых, потому что изображала святого его ордена; потом вследствие сходства с Коломбо, и, наконец, по своему достоинству, так как принадлежала кисти Мюримго или, по крайней мере, одному из его лучших учеников.

Понятно то впечатление, какое должна была произвести на Доминика после месячного отсутствия, проведенного им в замке Пеноель, и часового визита к Кармелите, эта картина, почти им забытая.

Аббат медленно поднялся со своего кресла, чтобы подойти к ней поближе, и остановился, устремив взор на картину.

Никогда сходство не казалось Доминику таким поразительным, действительно, это он – та же чистота лба, та же ясность взора. Белокурые волосы польского мученика, заканчивая сходство до тождества, окаймляли нежное лицо Гиацинта, как белокурые волосы бретонского мученика окаймляли лицо Коломбо. Оба сохранили во время их земной жизни, посреди соблазнов света, первозданную невинность и чистоту души и тела; оба – смиренные, милостивые, сострадательные, простые и сильные, – одинаково ненавидели зло и пламенно любили добро, раскрывая братские объятия всем страждущим и обремененным.

Мало-помалу и по мере пристального вглядывания в изображение святого это сходство с Коломбо показалось ему до такой степени реальным и вместе с тем необыкновенным, что в минуту священного восторга Доминик воскликнул, обращаясь к портрету:

– Будь счастлив! Да, добрый и благородный молодой человек, помолись у престола Всевышнего за твоего отца, за твоего брата и за сестру – как здесь, на скорбной земле, твоя сестра, твой брат и твой отец непрестанно возносят о тебе моленья к Господу!

Подойдя к портрету, он снял его со стены и, поднеся его к окну, стал смотреть на него взором, по которому трудно было узнать: выражал ли он нежную дружбу к другу или благоговение к святому.

– Да, это действительно ты, благородное, дорогое существо, – сказал он. – Печать добра должна лежать неизгладимыми чертами на лицах избранных, чтобы через восемь веков и притом при совершенном незнакомстве с вами обоими живописца я смог найти на лице святого ту же печать добродетели, какую Господу угодно было положить и на лицо моего друга.

Вдруг у него сверкнула благая мысль:

– О, Кармелита! – прошептал он.

И, подумав немного, добавил:

– Да, это будет отлично.

Поставив портрет на стул, он подошел к своей конторке, взял лист бумаги и перо, пододвинул кресло к письменному столу и написал следующую записку:

«Позвольте мне, сестра моя, предложить вам портрет святого Гиацинта. Вы получите вместе с ним описание жизни этого святого, которое я написал несколько лет тому назад. Возвратясь из Бретани, придя в свою комнату после кратковременного пребывания у вас, я был поражен таинственным сходством, соединяющим святого и оплакиваемого нами друга. Это два родных брата, два близнеца по добродетели. Вы, сестра их, примите этот портрет, как семейное достояние».

Он свернул письмо, запечатал его и написал адрес. Потом, подойдя к библиотеке, достал с полки маленькую рукопись, на первой странице которой было написано: «Сокращенное жизнеописание Святого Гиацинта, монаха ордена Святого Доминика». Поочередно посмотрел он на портрет и на рукопись, завернул все в большой лист бумаги и, увидев, что часовая стрелка показывает без четверти двенадцать, взял пакет и быстро спустился с лестницы.

Затем, придя к Кармелите, осведомился у консьержки о последствиях обморока юной девушки, вручил ей письмо и портрет с просьбой передать то и другое немедленно, сам же поспешил в церковь Успения.

Аббат Доминик, только что прибывший в Париж, не знал, что происходило в великой столице, а потому не мог понять, почему отец его назначил ему свидание в церкви Успения – так как если уж он желал его непременно видеть в церкви, то храм Святого Сульпиция был в ста шагах от него. Но вступив на улицу Сент-Оноре и увидев огромную толпу, ее запрудившую, целую вереницу карет, которая растянулась с улицы Кок и начала которой не было видно, он спросил у первого встречного о причине такого скопления народа. Прохожий ответил ему, что толпа собралась по случаю похорон герцога де Ларошфуко-Лианкура, умершего накануне.

XIII. Похороны дворянина либеральной партии 1827 года

Герцог де Ларошфуко-Лианкур, жестоко пораженный Корбьером в 1823 году, скончался восьмидесяти лет, ознаменовав долгую жизнь свою благодеяниями, благородством и высокой честью так, что оставил после себя память самого добродетельного, самого великодушного, самого уважаемого человека во Франции. К какой бы партии кто ни принадлежал, он не мог не удивляться великим добродетелям герцога де Ларошфуко-Лианкура, и все, начиная с беднейшего поденщика и кончая богатейшим гражданином, имя его произносили с одинаковым уважением, понимая под ним величие души, благодеяние и честность.

Услышав о смерти благородного герцога, аббат Доминик понял смысл этой сочувственной демонстрации жителей Парижа.

Это было время демонстраций.

Так как дух оппозиции, за малыми исключениями, воодушевлял большую часть общества, то малейшего случая было достаточно, чтобы поймать его на лету и им воспользоваться, – колесо, вертящее страстями людского общества, не останавливалось ни на минуту. Все давало повод к демонстрациям. Туке изобрел табакерки a la Charte – и распродал их в числе пятисот тысяч! Те, которые не нюхали табака, прятали в них конфеты. И это была демонстрация.

Пиша поставил на сцене Леонида, умирающего за свободу Спарты, – и к дверям Французского театра из-за огромной толпы нельзя было подступиться. Это была демонстрация.

Генерал Фуа умер: сто тысяч человек сопровождали его тело, и Франция подписала миллион франков его вдове, – демонстрация.

Наконец, умирает герцог де Ларошфуко-Лианкур. Это был дворянин, роялист, но в то же время либерал. Воспользовались его смертью, чтобы устроить демонстрацию против крайних и иезуитов. И поэтому все классы общества имели представителей в этой толпе. Сермяга, блуза, куртка рабочего, альпага[14] и кастор[15] мещанина, мундир национальной гвардии, одежда пэра Франции, мантия судьи – все смешалось вместе. Общая скорбь, соединяя всех на одной и той же почве, принижала великих, возвышала смиренных, соединяла бедняка с богачом, гражданина с воином, академика с депутатом, с медиком.

Но более всего волновалась в этой толпе школьная молодежь, студенты, только что оставившие школьную скамью, которые своим энтузиазмом придавали особенный характер религиозности этому общественному трауру.

В ту эпоху существовали еще школы.

Когда восстания принимали драматический характер, мирный городской обыватель, дрожа от страха, выглядывал украдкой из окна, смотрел направо и налево, но всегда по направлению Латинского квартала и говорил жене:

– Успокойся, Минета, ничего, как видно, не будет: я нигде не вижу школ.

Так смотрели в 1792 году по направлению предместий. Только когда появлялись предместья, как 5-го, 6-го октября, 20 июня и 10 августа – тогда сила шла подкреплять силу; тогда как при появлении школ – как это было 2 июля, 5 июня – интеллигенция шла на помощь силе.

Поэтому, когда этот самый обыватель видел вдали развевавшиеся фалды тоненьких сюртуков студентов, слышал отдаленные звуки их пения, раздававшегося подобно громовым раскатам на вершине горы, называемой улицей Сен-Жака, тогда он, теряя всякую надежду, что разъяснится политический горизонт, по поэтическому выражению газеты «Конституционель», – запирал, замазывал, загораживал свою лавку и окна, а самые трусливые спускались в погреба и кричали:

– Спасай, что можно, дети! Плохо, двинулись школы!

Слово «школы» обозначало молодежь, независимость, храбрость и силу, но в то же время также несдержанность и страсти.

Молодые люди от восемнадцати до двадцати лет, посылаемые их матерями из глубины провинций, одобряли более слабых, внушали уверенность более робким. Они были всегда готовы бороться и умереть ради одного слова, идеи, убеждения, подобно старым солдатам или молодым спартанцам, имея все их добродетели, скрытые более легкой и беззаботной формой. Они умирали улыбаясь.

Но не для восстания – употребим принятое для этого классическое выражение – вышли они на улицу в тот знаменательный день. Они не танцевали, не пели, на их лицах не было даже улыбки. Их молодые, озабоченные и печальные лица носили следы траура, который разделяли с ними сограждане, оплакивая смерть праведника.

Между ними отличалась депутация воспитанников Школы художеств и ремесел из Шалона, которые пришли проводить тело своего благодетеля, потому что герцог де Ларошфуко-Лианкур в числе других своих добрых дел основал и их заведение.

Аббату Доминику стоило немалого труда пробраться сквозь эту толпу. Тем не менее, когда он очутился среди воспитанников школ, молодые люди, увидев этого прекрасного священника, который был старше их на каких-нибудь пять-шесть лет и которого большая часть из них хорошо знала, посторонились с уважением и дали ему дорогу.

Полчаса пробивался он сквозь скопление людей и наконец добрался до решетки храма Успения в ту самую минуту, когда траурные кареты, выезжая из замка де Ларошфуко, находившегося на улице Сент-Оноре, начинали показываться в отдалении, подобно похоронному флоту с черными флагами, рассекавшими темные волны толпы.

Когда аббат Доминик пробирался сквозь толпу, он услышал, как человек, одетый в черное платье с крепом на рукаве, сказал вполголоса:

– Ни прежде, ни во время церемонии – слышите?

– А после? – спросил один из двух человек, стоящих вместе.

– Им прикажут уйти.

– А если они не захотят?

– Их арестуют.

– Если они будут защищаться?

– Кастеты при вас?

– Да, разумеется.

– В таком случае вы их пустите в ход.

– А знак?

– Они его сами подадут… когда захотят нести тело.

– Шш! – сказал один из двух человек. – Этот монах слышит нас.

– Что ж тут такого, разве священник не за нас?

Доминик сделал движение, как бы отказываясь от подобной солидарности, но он вспомнил, что его ждет отец, на котором тяготело двойное обвинение. Следовательно, ему необходимо было отвести внимание не только от отца, но и от самого себя.

Он промолчал. Но его сердце, которое вздрогнуло от услышанных слов, сильно затрепетало, когда он увидел фигуры двух полицейских. Он продолжал продвигаться вперед, по временам останавливаемый толпой, и ему показалось, что в этой толпе немало личностей, которые, по его мнению, держали за пазухой свои кастеты.

Так добрался он наконец до паперти церкви Успения.

Его одежда, которая помогла ему проложить себе дорогу между студентами, сослужила ему еще большую службу возле церкви. Толпа посторонилась от него, и он смог свободно войти в нее.

С первого взгляда он увидел своего отца, прислонившегося к третьей колонне налево, неподвижного, как статуя, со взором, устремленным на дверь: видно было, что он кого-то ждал. Доминик узнал его, хотя с тех пор, как он его видел, прошло семь лет. Он мало изменился: тот же блестящий взор, та же решимость во всех чертах лица, та же сила во всем его облике, только волосы поседели, и цвет лица принял более темный оттенок под индийским солнцем.

Доминик пошел прямо к своему отцу с намерением броситься в его объятия, но прежде, чем он прошел половину разделявшего их пространства, господин Сарранти положил палец на губы и этим знаком, а также взором, его сопровождавшим, удержал сына от его невольного порыва.

Аббат понял, что ему следует казаться совершенно чужим своему отцу. Приблизившись к нему, вместо того, чтобы обнять его, заговорить с ним или просто протянуть ему руку, Доминик опустился на колени возле колонны и, прочитав благодарственную молитву Богу, взял руку, которую его отец опустил и, целуя ее с жаром и почтением, решился произнести только два слова, которые могли одинаково относиться к Богу и к человеку, перед которым он преклонил колени:

– Мой отец!

XIV. Что произошло в церкви Успения 30 марта 1827 года

Церковь Успения, основанная в 1670 году, была, без сомнения, самым заурядным зданием в Париже. Сама форма ее неуклюжа: она представляет башню, покрытую огромным куполом в шестьдесят два фута в диаметре, – что-то вроде хлебной скирды; «так что, – говорит Легран в своем описании Парижа и его зданий, – это строение, слишком высокое сравнительно со своим диаметром, имеет, скорее, вид глубокого колодца, чем изящество хорошо выведенного купола».

Прежде чем сделаться приходской церковью, храм Успения был женским монастырем. Сестры, жившие в этом монастыре, назывались годриетами. Вначале на их обязанности лежал уход за бедными женщинами в госпитале. Мало-помалу госпиталь превратился в монастырь, где они продолжали жить бесполезно, составляя монашеское общество.

Поведение этих монахинь было далеко небезупречно, и духовенство напрасно пыталось несколько раз ввести изменения в их общине. Наконец кардинал де Ларошфуко предпринял попытку подчинить их общим правилам монашествующих и перевести их в отель, который принадлежал ему в предместье Сент-Оноре и который он продал иезуитам в 1603 году, а иезуиты обязались контрактом от 3 февраля 1623 года перепродать его годриетам. Они провели там шесть месяцев и перестроили внутренние покои, сообразно потребностям их жизни, как вдруг сама община годриетов была уничтожена, а доходы присоединены к новому монастырю, которому дали название Успенского. Только церковь этого дома показалась недостаточно просторной для монахинь: они купили отель Денуайе и начали строить церковь в 1670 году, которая была окончена шесть лет спустя.

Этот тяжелый купол, над которым висело темное, пасмурное небо, смотрел в этот день, как всегда, печально и некрасиво, и нужно было собрать всю эту несметную толпу, чтобы придать ей поэтический, торжественный вид. В ту самую минуту, когда похоронная церемония готова была двинуться из жилища покойного в церковь, бывшие воспитанники Шалонской школы, основанной герцогом Лианкуром, испросили себе позволение нести гроб своего благодетеля. Один из министров Карла X, герцог де Ларошфуко-Дудовиль, близкий родственик покойного, который должен был держать один из концов парчи, дал это позволение от имени всего семейства.

Церемония двинулась медленно, торжественно и достигла в совершенном порядке церкви.

Толпа, теснившаяся по обе стороны улицы, молчаливая и сдержанная, отстранилась, снимая шапки по мере приближения процессии.

Чтобы дать понятие о знатных господах, привлеченных похоронами герцога в церковь Успения, потребовалось бы оставить длинный список имен.

Тут были графы Гаетан и Александр де Ларошфуко, сыновья покойного, и все семейство герцога; потом герцоги Бризак, Леви, Ришелье; графы Порталис и Бастард, бароны Порталь, Барант, Лене, Пасье, Деказес, аббат Монтескье, де ля Бурдонне, Виллель, Гид де Невиль, Ноэль, Казимир Перрье, Бенжамен Констан, Руайе Коллар, Беранже.

Между двумя пилястрами, составлявшими круглую стену церкви, человек, игравший большую роль еще в 1789 году и которому выпала на долю такая же роль в 1830 году в делах своей страны, знаменитый Лафайет, разговаривал с другим человеком, лет сорока двух – сорока четырех, но которому едва можно было дать тридцать пять. В тоне доброго старика слышалось то уважение, с которым он обращался к каждому собеседнику, но который он умел особенно оттенить в пользу тех, к кому он чувствовал особенную симпатию.

Этот человек, имя которого встречалось уже два или три раза в нашем рассказе, но с которым мы еще не познакомили наших читателей, был Антенор Маран, муж одной из четырех сестер из Сен-Дени, которых мы видели вокруг постели Кармелиты, в церкви Сен-Жермен-де-Пре и которую мы до сих пор называли просто именем Лидии.

Сорокадвух– или сорокачетырехлетний Маран был в ту пору красивый, элегантный банкир, белокурый, с прекрасными голубыми глазами, с рядом отличных зубов и свежим лицом. Он, обладая той особой статью, которую дает не рождение, а наука, воспитание, сложившееся в обществе и которое отличает английских джентльменов. Это было, главным образом, свойством банкира. В нем было что-то непреклонное: качество, зависящее, прежде всего, от воспитания. Направляемый отцом, старым полковником Империи, убитым при Ватерлоо, – к военному поприщу, он воспитывался в Политехнической школе, откуда и вышел в 1816 году. Видя, что положение дел в Европе склоняется к продолжительному миру, он отдался изучению банковских дел. Как прежде изучал он Полиба, Монтекукули и Жомини, так принялся теперь изучать Тюрго и Неккера, и так как ум его был способен все понимать, – вместо того, чтобы сделаться знаменитым офицером, он превратился в отличного банкира.

Как мы уже сказали, его манеры сохранили кое-что от военного мундира, в котором он прожил почти двенадцать лет. Женщине он мог нравиться, потому что для женщины порядочность и элегантность составляют уже большую долю красоты, но мужчина нашел бы его, пожалуй, напыщенным, важным, натянутым, одним словом, – фатом.

Впрочем, это чрезмерное, почти утрированное стремление быть комильфо навлекло на него две неприятности, из которых он вышел мужественно и с необыкновенным хладнокровием.

Первая неприятность, приключившаяся с ним, разрешилась тут же, на месте, на шпагах, причем противник Марана получил серьезную рану.

Другой случай должен был разыграться 22 числа того же месяца, но Маран попросил десятидневной отсрочки: целью этой отсрочки были банковские расчеты 30-го числа. Окончив их 30-го числа, Маран написал своему противнику, что, так как отсрочка истекает на следующий день, он готов к услугам своего противника, где и когда ему будет угодно. Противники выстрелили разом на расстоянии 30 шагов: Маран получил рану в ногу, его противник был убит наповал, и все это так спокойно, что ни одна складочка не измялась на белом галстуке Марана.

Никогда не говорил Маран об этих двух случаях и, казалось, не любил, чтобы ему о них напоминали. Что же касается его искусства драться на шпагах или на пистолетах, он никогда не пускал его в дело, исключая эти два случая, и без этих двух дуэлей, конечно, никто не знал бы, даже в близком к нему кругу, что он умеет взяться за шпагу или пистолет. Говорили, что у него был фехтовальный зал и другой – для стрельбы в цель, куда входил только его слуга, фехтовальный же зал посещал старый итальянец Кастелли, который давал уроки первым фехтовальным учителям в Париже.

Маран был, наряду с Ротшильдом, Лаффитом и Агадом, одним из самых знаменитых банкиров в Париже, если не самым богатым, то, во всяком случае, самым отчаянным. Упоминали о его финансовых операциях, отличавшихся необыкновенной смелостью, блеском, счастьем и гением.

Когда он достиг административной зрелости, он был послан в парламент своим департаментом, куда он был избран большинством голосов, доходящим до единодушия. Два года тому назад, после трехлетнего молчания, он произнес речь о свободе прессы, которая доказывала, что он изучил древних и современных ораторов так же тщательно, как стратегов и экономистов.

Закадычный друг Бенжамена Констана, Мангоэля и Лафайета, он держался левой стороны и, казалось, стоял под знаменами Казимира Перрье и Лаффита.

Какое же было это знамя?

На этот вопрос трудно было сразу ответить. Тем не менее, люди, которые имели возможность быть посвященными в текущие дела, уверяли, что это знамя представляло идею посредничества между республикой и неограниченной монархией, что знамя поднято было принцем, который осторожно, скрываясь в тени, много трудился над ниспровержением существующего порядка. Очевидно, что существовали оттенки между мнением генерала Лафайета, который представлял монархическую республику с конституцией 89 года, и мнением Марана, который, если он действительно был агентом принца, ратовал за монархию демократическую, с применением положений 1815 года.

Впрочем, легко было узнать убеждения того и другого, если взять в соображение те несколько слов, которыми они только что перекинулись.

– Вы предупреждены о том, что делается там, генерал?

– Да, австрийские деньги идут в гору.

– Вы за понижение или повышение?

– Нет, я остаюсь нейтральным.

– Это ваше мнение или ваших друзей, банкиров?

– Это всеобщее мнение.

– А лозунг?

– «Оставьте их!..» Вы видели принца?

– Да.

– Известили вы его об этом движении? У него, кажется, есть дела с домом Акроштейна и Ескелес?

– Там большая часть его богатства.

– Будет ли он за или против?

– Нет. Как и вы, он предоставит дела их течению, – сказал Маран.

– Это самое лучшее и осторожное, – ответил генерал Лафайет.

И оба, начиная с этой минуты, наблюдали за движением с самым глубоким вниманием, хранили упорное молчание.

В пяти или шести шагах от генерала и банкира, четыре привлекательных молодых человека, выслушав с уважением несколько слов, сказанных им Беранже, отступили назад и стали говорить вполголоса именно в ту минуту, когда гроб вносили в церковь.

Эти четыре молодых человека были наши друзья – Жан Робер, Людовик, Петрюс и Жюстен. Они искали глазами посреди всей этой толпы кого-то, надеясь встретить его здесь, но, как видно, все их старания оставались тщетными. Наконец они его заметили в числе вошедших за гробом.

Это был Сальватор.

Молодой человек тотчас их заметил и, пробившись сквозь толпу, пошел прямо к ним. Тем не менее, ему стоило большого труда пробраться к ним, потому что по дороге десятки рук протягивались к нему, желая пожать ему руку. Когда он подошел к столбу, где стояли четыре друга, четыре руки протянулись навстречу ему, и молодые люди составили круг, в центре которого стоял Сальватор.

– Не скажете ли вы нам что-нибудь нового? – спросил Жан Робер, который заметил выражение беспокойства в глазах молодого человека.

– Да, и кое-что особенно важное, – ответил Сальватор.

И оглядев всех пристальным взглядом, добавил:

– Что бы вы ни слыхали, что бы вы ни видели, каким бы удобным ни казался вам случай, – ничего не предпринимайте!

– Что же такое? – спросил Людовик.

– Не знаю, – сказал Сальватор, – но что-то вроде восстания.

– Как, в день похорон? – спросил наивно Жюстен.

Сальватор улыбнулся.

– Вы знаете пословицу, мой милый Жюстен, – «Доброму вору все впору»?

– В таком случае, зачем уговариваете вы нас ничего не предпринимать?

– Оттого, что восстание восстанию рознь.

– Разумеется, – подхватил Людовик, который понял смысл слов Сальватора. – Бывают восстания, которые делаются самим ходом событий, и восстания, которые приказывают делать.

– Иначе говоря, бывают бунты без бунтовщиков, – добавил Жан Робер.

– Черт возьми! – заметил Петрюс. – Это самые опасные, по крайней мере, таково мнение моего доброго дяди.

– Ваш добрый дядя – умный человек, Петрюс, – сказал Сальватор.

Потом, обратясь к Жюстену, добавил:

– Держитесь спокойно, мой добрый Жюстен, и что бы ни кричали при выходе из церкви, будет ли это «Да здравствует свобода печати!» или «Долой министров!», одним словом, чтобы там ни было, – пусть их кричат. Если подерутся – оставьте их драться, если будут угрожать вам – не обращайте внимания. Одним словом, присутствуйте при том, что произойдет, – я чувствую это в воздухе, но держитесь с хладнокровием глухого, спокойствием немого и апатией слепого.

– Хорошо, – ответил Жюстен, вздыхая, как человек, который видит ускользающую от него первую возможность выказать себя в настоящем свете.

Сальватор понял движение молодого школьного учителя и добавил в виде утешения:

– Немножко терпения, милый друг, – вам представится более удобный случай. Спрячьте до тех пор вашу добрую волю. Теперь же – самое глубокое молчание. Мы и без того слишком много говорили. Посмотрите, какие висельники нас окружают.

И, в самом деле, по всем направлениям возле молодых людей прогуливалось медленно и сосредоточенно, как будто боясь нарушить всеобщее торжественное настроение шумом своих шагов, большое количество мужчин, которых опытный глаз тотчас узнает, несмотря на какую угодно маскировку, и которые, втираясь в общество честных людей, производят впечатление, подобное тому, какое делают в драме или водевиле статисты, представляющие гостей, приглашенных на свадьбу или на обед.

Посреди этой толпы прогуливались два человека, служившие центром, на который постоянно были устремлены глаза этих странных гостей. Один, одетый в длинный голубой сюртук с ленточкой Почетного легиона в петличке, опираясь на палку, как человек, которого старая рана принуждает искать эту третью, по выражению сфинкса Эдипа, ногу, казалось, был военным. Другой, в коричневом рединготе[16], походил на честного коммерсанта, свободного от дел. Разговаривая, они называли друг друга просто – «соседом». Это были наши старые знакомые – Жибасье и Карманьоль.

Спрашивается, каким образом Карманьоль, уехавший в Вену с Жакалем, а Жибасье, отправившийся в Киль, очутились в церкви Успения, готовые дать знак целому полчищу агентов, которые беспокоили Сальватора.

Это наши читатели скоро узнают, если мы сумели возбудить в них желание знать продолжение этой истории…

Примечания

1

Ток – высокий прямой, без полей женский головной убор.

2

Туше – свойственная каждому пианисту манера удара по фортепьянному клавишу, придающая оттенок извлекаемому звуку.

3

Коллегия – название некоторых учебных заведений (устар.).

4

Рабатка (сад) – длинная гряда с цветами вдоль стен, доро жек.

5

Экарте – старинная азартная карточная игра для двух лиц.

6

Эспланада – здесь: широкая улица с аллеями посредине.

7

Тупей – старинная прическа, взбитый хохол волос на голове.

8

Сонетка – в старину комнатный звонок, приводимый в действие шнурком.

9

Дрогист – торговец аптекарскими и химическими товарами.

10

Перевод всей песни. Белая подснежинка кокетливой рукой распахивает блузочку, как только утра свет коснется земли, и каждый из прохожих ее хоть тут же рви. Не делай как подснежинка! С лучами не шути! Малютки маргариточки, как дети, разбежалися по всем нашим лугам, но ветер – парень буйный – за ними вдруг погнался, схватил руками грубыми. О, бедная малюточка, с ветрами не шали! В лесной тени таинственной фиалка нежно-скромная в красе своей растет и только травкам скромненьким про ночи лунные да про любовь шепчет. Бежим и мы, краса моя, в те чащи безопасные!

11

Фактор (уст.) – посредник, комиссионер, выполняющий мелкие поручения.

12

Quos ego! (лат.) – Я вас!

13

Картонажи – мелкие изделия из картона.

14

Альпага – легкая ткань, выделываемая из шерсти южноамериканского домашнего животного того же названия.

15

Кастор – сорт сукна, употребляемый преимущественно на верхнее мужское платье.

16

Редингот – длинный сюртук особого покроя.

Content

Александр Дюма
Могикане Парижа

Часть I

I. Автор поднимает занавес над сценой, на которой будет происходить действие

II. Джентльмены рынка

III. Тапи-франк

IV. Жан Бык

V. Драка

VI. Господин Сальватор

VII. Жан Бык отступает, а толпа следует за ним

VIII. Пока Людовик и Петрюс спали

IX. Два друга Сальватора

X. Беседа поэта с собакой

XI. Душа и тело

XII. Во дворе аптекаря

XIII. Ученик и его учитель

XIV. Школа выживания

XV. Домашняя жизнь школьного учителя

XVI. Музыкант

XVII. Ниспосланная Богом

XVIII. Приходской священник

XIX. Покорность провидению

XX. Прямая короче ломаной

XXI. Рождественская роза

XXII. Зловещий ворон

XXIII. Почему карты всегда говорят правду?

XXIV. Господин Жакаль

XXV. Ищите женщину!

Часть II

I. Ближний сосед лучше дальней родни

II. Фра Доминико Сарранти

III. Симфония роз и весны

IV. Могила де ла Вальер

V. Коломбо

VI. Камилл

VII. История княгини де Ванвр

VIII. Дуб и тростник

IX. Жемчужина Парижа

X. Отъезд

XI. Бурная ночь

XII. Человек предполагает

XIII. Если обедать, то, конечно, в Париже

XIV. Последние осенние дни

Часть III

I. Один вернулся

II. Другой уходит

III. Раненая львица

IV. Каждый начинает видеть ясно не только в своем сердце, но и в сердце другого

V. Несходящиеся души

VI. Решение

VII. Соловьиный выводок

VIII. Очень нужное письмо

IX. Задохнувшиеся

X. Вокруг постели Кармелиты и у постели Коломбо

XI. Деревенский филантроп

XII. Исповедь

XIII. Жерар Тардье

XIV. Где собака воет, где женщина поет

XV. Орсола

Часть IV

I. Власть

II. Паук

III. Тайна Сарранти

IV. 19-е августа 1820 года

V. Ночь, когда разверзлась бездна

VI. Конец исповеди

VII. Жюстен

VIII. Поиск начинается

IX. Картина, кажется, проясняется

X. Вальженезы

XI. Все ли равны перед законом?

XII. Собратья – враги

XIII. Людовик принимает всю ответственность на себя

XIV. Человек с фальшивым носом

XV. Ван Дейк с улицы Уэст

Часть V

I. Старая, но вечно новая история

II. Фея Карита

III. Семейный обзор

IV. Граф Гербель де Куртенэ

V. Ханжа и вольтерьянец

VI. Дядя и племянник

VII. Продолжение разговора

VIII. За кофе

IX. О чем предпочитала бы не вспоминать маркиза де ла Турнелль

X. О добродетелях графа Раппа

XI. Визит на Кишечную улицу

XII. У художников искусству служит все

XIII. Портрет графа Раппа

XIV. Бенефис сеньоры Розины Энгель

XV. Индийский мираж

Часть VI

I. Что было в наццере индийского генерала

II. История одного ребенка

III. Джульетта у Ромео

IV. Ревность

V. Три воспоминания Рейхштадта

VI. «На моих окнах нет решеток, но…»

VII. Явление

VIII. Деленда Картаго!

IX. Узник Святой Елены

X. Комиссионер с улицы Фер

XI. Отчего погибла Троя

Часть VII

I. Двенадцать процентов дяди Жибелотта

II. Читателю предоставляется возможность познакомиться с мосье Фафиу

III. Мосье Фафиу и мэтр Коперник

IV. Услуга за услугу

V. Галилей Коперник

VI. Попытка взглянуть на фарс вблизи

VII. Таинственный дом

VIII. Ла Барбет

IX. Прочь отсюда!

X. Говорящий колодец

XI. Только гора с горой не сходятся

XII. Плющ и вяз

Часть VIII

I. Жакаль открывает шестьдесят лиц

II. Жакаль узнает, что он ошибся и что император жив

III. Счастье приходит во сне

IV. Поручение Жибасье

V. Миньона

VI. Свидание

VII. Жан Робер ломает голову

VIII. В путь – на поиски!

IX. Через поле

X. Парк, в котором уже давно перестал петь соловей

XI. Отчего не пел больше соловей

XII. Объяснение

XIII. Дорога

XIV. Надежда никогда не умирает

XV. Жилище феи

Часть IX

I. Ждать и надеяться

II. Посвящение

III. Розыски

IV. В ожидании мужа

V. Брачная ночь графа и графини Рапп

VI. От сердца к сердцу

VII. Скорбящий отец

VIII. На морском берегу

IX. Похоронный обед

X. Святыня отца

XI. Ангел-утешитель

XII. Портрет святого гиацинта

XIII. Похороны дворянина либеральной партии 1827 года

XIV. Что произошло в церкви Успения 30 марта 1827 года

Примечания