Красногрудая птица снегирь

КРУТОЯРСК-ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Над станционными путями протянулся длинный и легкий мост. Он был недавно построен. Металлическую решетку перил не успели покрасить, и она пачкала ржавчиной; широкие ступеньки лестниц и настил сияли свежей желтизной дерева и дерзко выделялись из общей деловито-суровой, несколько сумрачной картины станции. Впрочем, под густые заусеницы ступенек уже успели набиться крупинки паровозной копоти.

Своими очертаниями станция походила на огромное судно, осевшее по самый верх борта. На оконечностях ее, там, где пути сходились к последним стрелкам, белели мачты светофоров; в середине высилось строгое башнеобразное сооружение, опоясанное балконом и обильно остекленное, — рубка маневрового диспетчера, средоточие всех нитей управления станционной работой.

Несколько в стороне от станции расположилось депо — три приземистые бетонные коробки, примкнувшие одна к другой. За депо — угольный склад. Среди черных седоватых штабелей хлопотал длинноносый передвижной кран.

По обе стороны станции — поселок. А вокруг, куда ни кинь взгляд, горы. Лесистые, островерхие, они дружно уходили вдаль крутыми своими вершинами.

Виктор Овинский стоял на мосту.

Здесь, на станции Крутоярск-второй, в этом окольцованном горами месте, предстояло ему жить. Жить одному. Нет Иры, нет сына Алеши — нет семьи. Нет. Прежнее, оборвавшись, осталось там, в городе, за рекой, невидимой отсюда, отгороженной этими высокими горами.

Иногда пережитое представлялось Овинскому как что-то совершенно невозможное, невероятное. Казалось, стоит встряхнуться — и все это, давящее его как груз, свалится, и он снова вздохнет свободно. Но когда до сознания снова полностью доходило, что все это случилось, и случилось именно с ним, груз наваливался на него с еще более невыносимой тяжестью.

Все это было, было.

Был и тот вечер, когда Овинский, придя домой, окликнул Иру, стоявшую над кроваткой сына. Она вздрогнула, обернулась, и он явственно прочел в ее глазах немой крик: «Опять ты, опять это ты!» Он хотел взять ее за плечи, но Ира вся содрогнулась от первого же его прикосновения. Виктор опустил руки, и тотчас же гнев и боль овладели им с такой силой, что он готов был схватить, стиснуть ее и трясти, трясти до тех пор, пока она не посмотрит на него другим взглядом. Словно угадав его намерение, Ира отпрянула назад. Не помня себя, Овинский выбежал из дому.

Была и та лихорадочная ночь, которую он провел у себя в кабинете, в горкоме, ожидая только одного — вот раздастся телефонный звонок и он услышит обычное: «Витя, ты?..» Но прошла ночь, а жена не позвонила. Конечно, она хорошо знала, где он, да если бы даже и не знала, то все равно, разыскивая, должна была бы позвонить. Но она не хотела звонить, не хотела разыскивать.

Было и то утро, когда он вернулся домой из горкома. После пережитой ночи в нем не осталось ничего, кроме усталой, ноющей надежды на перемирие. Ира лежала на их постели лицом к стене. Хотя она закрылась одеялом, он видел, что она лежала так, как всегда любила лежать, поджав ноги и подсунув ладошку под голову, занимая очень мало места на большой кровати. Русые с медным оттенком волосы ее густым, широким потоком скатились вниз, на подушку, обнажив ухо и шею. Ухо у нее было маленькое, шея детски хрупкая, не тронутая ни единой складкой. От уха к подбородку сбегал едва заметный пушок. И там, где шея мягко переходила в покатость плеча, светился такой же короткий нежный пушок.

Все это, обычное, знакомое, замечаемое и не замечаемое прежде, словно заново открывалось, переполняясь неизъяснимо дорогой, мучительной прелестью. От всего исходило особое, единственное в мире, властно притягивающее тепло, и не хватало сил человеческих сознавать, что это тепло больше не принадлежит тебе.

Ира не спала. Какое-то время спустя после того, как он вошел, она повернулась. И снова он не нашел в ее глазах ни намека на то, что она ждала его, что он нужен ей, хотя по всему было видно, что ночь истерзала ее не менее, чем его.

Взгляд Виктора упал на кроватку, в которой спал Алеша, и он направился к этой кроватке. Направился совсем не потому, что сейчас ему потребовалось увидеть сына, а потому, что хотел заставить жену увидеть его вместе с сыном. Он чувствовал, что прибегает к какому-то приему, к какой-то уловке, и все-таки шел к кровати сына. Но Ира опять отвернулась к стене, и Овинский, словно поймав себя на чем-то страшно унизительном и постыдном, опустился на стул.

Он сидел и собирался с духом, потому что ему предстояло сделать самое невозможное — уложить вещи и уйти.

Надо было торопиться, пока не проснулся сын. Овинский достал с шифоньера чемодан, с которым он когда-то пришел сюда, поставил его на стул и открыл. В чемодане хранились елочные игрушки. Виктор собрал несколько ниток блестящей невесомой канители, понес их к столу и в этот момент ощутил на своей спине взгляд жены. Он обернулся.

Трудно сказать, сколько времени они смотрели друг на друга. Наверное, всего лишь одно мгновение. Овинский уловил в ней какое-то колебание, какой-то обращенный не к нему, а к себе последний, отчаянный вопрос. Но едва он сделал движение к ней, как Ира, словно опомнившись, отрицательно замотала головой и затряслась в рыданиях.

Собрав чемодан, Виктор остановился у кроватки Алеши. Он смотрел на сына без всяких мыслей, одеревенелым, опустошенным взглядом. Он видел лишь лоб сына, и даже не весь лоб, а две круглые маленькие вмятинки, оставшиеся после ветрянки.

Овинский вышел в переднюю. Антонина Леонтьевна лежала на кушетке в кабинете мужа. Увидев зятя в открытую дверь, она приподняла голову. В нем опять шевельнулась слабенькая, дрожащая надежда, хотя он мог рассчитывать на что угодно, но только не на поддержку матери Иры.

— Прощайте! — испытующе произнес он и поставил чемодан.

Антонина Леонтьевна посмотрела на чемодан безразличным, обессиленным взглядом, потом положила голову на подушки и, подняв к потолку поблескивающие больным влажным блеском глаза, ответила сипло, еле слышно:

— Прощайте.

Тестя не было видно, да Овинский и не хотел встречи с ним.

Сейчас он понимал, почему все это случилось. Цепь ошибок. Вспоминая и анализируя пережитое, он видел каждое звено этой цепи. Но что в том проку — катастрофа уже разразилась. Сознавая свои ошибки, лишь мучительнее переносишь беду.

II

Жизнь его была богата событиями: в свои тридцать два года Овинский мог с достаточным основанием сказать, что успел немало перевидать. Возможно, она сложилась так потому, что во всем, что касалось его личной судьбы, Овинский всегда был сторонником крутых решений и поворотов.

Годы его юности совпали с годами войны, и он — тогда, в сущности, еще мальчик — был не просто свидетелем событий. В августе 1942 года, за месяц до своего шестнадцатилетия, Витя Овинский ушел в ополчение. Это было в Краснодаре. Укрепившись вдоль старого высохшего русла Кубани, ополченцы держали оборону против врага, уже занявшего город. Когда враг раз бил оборону, часть из оставшихся в живых ополченцев отступила с нашими войсками, часть ушла в партизаны, а часть разными окольными путями вернулась в город, к семьям. Мальчик не вернулся, хотя в Краснодаре была мать, был домик с виноградником и садом. Он примкнул к пехотному батальону и стал солдатом.

Через год с небольшим привезли его раненого на Урал, в город Крутоярск, в госпиталь. Выписался он в январе, в морозный ветреный день. Госпиталь стоял на улице, которая спускалась к реке. Едва ступил солдат на тротуар, покрытый толстым слоем утоптанного снега, как ледяной ветер, налетевший с реки, пробрал через шинельку. Поежился солдат и, вспомнив свой теплый Краснодар, с радостью ощутил в кармане гимнастерки две бумажки: одну — отпускное удостоверение, другую — письмо матери (без конверта, треугольником) о том, что ждет сына на побывку, что припасла для него и яблок, и сала, и хлеба.

Крутоярск утопал в снегу. С одной стороны улицы из-за сугробов не видно другой. Белые увесистые шапки нахлобучились на дома по самые окна. Деревья словно из белого камня. Снег и снег, да изморозь, да колючий, серый от стужи и дыма воздух.

Прохожих было мало, как ночью. Две женщины и мужчина дожидались трамвая. Мужчина, очевидно, надел на себя все, что имел: сверху — синий, порванный под мышками плащ, под ним — пальто, а под пальто, судя по трем поднятым воротникам, — еще какая-то тужурка. За поднятыми воротниками да завязанной ушанкой не было видно лица.

Мужчина стоял согнувшись, недвижимо. «Холодно же тебе, дедушка», — подумал Овинский с состраданием. Вдруг дедушка странно дернул головой и, шаря около себя рукой, начал медленно сползать на снег. Виктор кинулся к нему, подхватил его под плечи и тут увидел худое, посиневшее, но нестарое еще лицо. Подбежали и женщины. Одна из них, в полушубке и огромных рукавицах, обхватила мужчину у пояса.

— Встанешь или нет? — спросила она.

— Сейчас… посижу чуть-чуть.

— Ты откуда?

— С Дзержинского.

— Наш, выходит… Эх вы, мужики! Куда вам против баб! Нет той выносливости… Ты уж не ездил бы на завод-то.

Мужчина отрицательно покачал головой.

Когда ему помогли подняться, солдат тихонько спросил женщину в полушубке:

— Что с ним?

— Известно что, с голодухи, — сказала она просто.

Громыхая и звеня, подошел грязный, обледенелый вагон с обозначенными впереди конечными остановками «Вокзал — завод Дзержинского». Мужчина и обе женщины поднялись в трамвай…

И не поехал солдат в свой теплый Краснодар. В тот же день взял в военкомате направление в свою часть — на фронт.

После второго ранения, уже в начале 1945 года, его признали годным к нестроевой службе и определили в железнодорожные войска. Там он был чертежником в штабе бригады. Железнодорожные войска долго еще после войны занимались восстановлением транспорта, и лишь в 1947 году Овинскому удалось снять погоны. Незадолго до демобилизации соединение, в котором он служил, перебросили с запада на Урал, и судьба во второй раз свела Виктора с Крутоярском. В третий раз, через семь лет, он сам назвал этот город перед комиссией, распределявшей выпускников Ростовского института инженеров транспорта. Комиссия предлагала ему Урал или Сибирь. Он выбрал Урал. Его направили на работу в аппарат Крутоярского отделения.

III

Каждый свежий работник всегда рождает в людях ожидание чего-то нового, и если первые шаги его оказываются удачными, о них много говорят, их принимают как нечто знаменательное. На новичка начинают смотреть как на человека многообещающего. Если же работник начнет неудачно, то, как бы разумно и полезно ни действовал он потом, на него уже не скоро обратят внимание.

Неожиданно для себя Виктор оказался избран в партбюро, а затем даже заместителем секретаря парторганизации. Поощренный, он испытывал то состояние подъема, при котором человек все делает с живостью, с увлеченностью, со вкусом и с постоянным предчувствием чего-то радостного для себя. В те дни даже усталость доставляла Овинскому наслаждение, потому что она возбуждала уважение к самому себе.

На выборах в Верховный Совет республики, в феврале 1955 года, его выдвинули председателем участковой избирательной комиссии. Как уж заведено, ночь в канун выборов Овинский вместе с остальными членами комиссии провел на участке. Конечно, никто не спал. Все немного волновались, немного томились ожиданием, но были настроены торжественно, празднично и часто улыбались друг другу смущенной улыбкой людей, довольных своей необычной ролью. Но перед самым началом голосования случился казус, который заставил Овинского изрядно поволноваться. Приступили к опечатыванию урн. Кто-то заявил, что сургуч надо обязательно растопить в банке. Банка нашлась, а вот лучиной не догадались запастись, и пришлось действовать одними спичками. И началось. Оттого ли, что у банки оказалось слишком мощное дно, оттого ли, что спичка слишком маломощна для подобных операций, но сургуч никак не хотел плавиться. Двадцать пять минут оставалось до открытия участка, а сургуч лежал на дне консервной банки как ни в чем не бывало. Двадцать минут — проклятый сургуч даже не вспотел. Овинский с ужасом смотрел то на часы, то на банку.

Положение спас один из членов комиссии, подполковник запаса.

— Товарищи, да черт с ней, с банкой! — воскликнул он. — Попробуем плавить сургуч спичкой прямо над урной.

Попробовали. Получилось. Подполковник ходил в гениях. Овинский чувствовал себя спасшимся от неминуемой гибели. Как раз в это время ему сообщили, что на участок пришли комсомолки-десятиклассницы, выделенные в помощь комиссии. Овинский поспешил в гардероб, где раздевались раскрасневшиеся с мороза школьницы.

— Кто из вас старший, девочки? — спросил он с таким видом, словно собирался подарить старшему куклу.

— Вот, Ира.

Ему указали на стройную девушку, которая забрасывала на вешалку свое пальто. Необыкновенно красивого цвета — русая с медным отливом — коса ее тяжело метнулась по спине.

Услышав вопрос Овинского, девушка обернулась. Лицо Иры было не такое, как лица ее подруг. Те выражали торжественность и робость одновременно. Ира же вся сияла открытой, уверенной радостью. «Я весела, я счастлива, — говорило ее лицо. — И знаю, что сегодня меня тоже ждет только хорошее».

Она выжидательно и смело посмотрела в глаза Овинскому.

— Значит, вы старшая? Ну и чудесно! — Овинский тряхнул девушку за плечи.

Она густо покраснела. Виктор рассмеялся и потащил школьниц на их посты.

В первые, самые ранние часы голосования избирателей было мало. Расхаживая по ярко освещенному, пока еще пустынному и прохладному помещению участка, Овинский видел, как Ира хлопочет около подруг. Десятиклассницы заняли места кто в детской комнате, кто в читальне, а кто просто на лестнице и в коридоре, чтобы показывать избирателям дорогу. Девушки уже совсем освоились и были веселы и оживленны. Одетые в свои великолепно отглаженные форменные платьица и белоснежные фартуки, они вносили в помещение участка атмосферу особенно светлой, праздничной приподнятости. Все было очень хорошо, но Ира не переставала давать подругам какие-то советы и наставления, видимо полученные ею в райкоме комсомола. То тут, то там Овинский видел ее удивительную, тугую, широкую, длинную косу. Чуть вдавив между лопаток платье, она весомостью своей еще более подчеркивала легкость и гибкость девичьей фигуры.

Сначала Ира показалась ему высокой. Но, присмотревшись, он убедился, что стройность словно бы прибавляла ей роста.

Ему захотелось ближе разглядеть ее. И, будто отвечая его желанию, девушка подошла к Овинскому и спросила, нужно ли поставить кого-нибудь у входа в помещение, на улице. Собираясь ответить, он посмотрел ей в глаза. Они были того же медного оттенка, что и ее волосы. Красноватые и желтые крапинки поблескивали в них.

Возможно, это длилось всего лишь одно мгновение. Он посмотрел ей в глаза и вдруг почувствовал в себе явственный, как боль, трепет. Овинский потупился в сильном смущении. Где-то на лице, кажется на щеке, у него нервно забилась какая-то жилка. Он подумал в замешательстве, что девушка хорошо видит это, как хорошо видит все его смущение. Стараясь овладеть собой, он поднял глаза и тогда отчетливо прочел в глазах девушки ответную взволнованность.

— Пожалуй, не сто-оит, — протянул он наконец. — Мороз…

Ира стремительно отошла от него.

Покатился сутолочный, пестрый день. Хотя, казалось бы, председателю избирательной комиссии ничего не оставалось, как только ждать конца голосования, Овинский утонул в мелких, неожиданно возникающих заботах. Но, как ни поглотило его все это, он нет-нет да возвращался мыслями к Ире. Все, что было около него, вокруг него, как бы поделилось на две совершенно неодинаковые части. Одна часть — это участок, комиссия, избиратели, голосование и разные вопросы и заботы, которыми он занимался. При всей своей огромности и сложности она, эта часть, составляла одно целое. И другая часть, маленькая, затаенная, — Ира.

Через несколько дней Овинский предложил на партбюро премировать школьниц, помогавших на участке. С ним согласились. Тогда Овинский заявил, что, пожалуй, удобнее всего будет, если премии вручит именно он. И опять с ним согласились, поскольку именно он был председателем избирательной комиссии.

Директор школы принесла в отделение список девушек. Передавая его, она сочла нужным подчеркнуть, что группу возглавляла Тавровая — Ира Тавровая, дочь Федора Гавриловича. Овинский не сразу сообразил, кто же такой Федор Гаврилович, и, только вернувшись к фамилии Иры, вспомнил: Тавровый — председатель горисполкома.

Награды вручались во время перемены. В школьный зал наскоро собрали всех учеников и учениц.

Первой назвали Иру. Она вспрыгнула на сцену и подбежала к Овинскому. Он вручил ей однотомник Гоголя. Руки их встретились для рукопожатия, и он увидел, что на лице у нее множество маленьких-маленьких веснушек и что белый кружевной воротничок, охватывающий тоненькую шею, в одном месте чуть-чуть припачкан фиолетовыми чернилами.

Остальным девушкам Овинский вручил грамоты.

Зазвенел звонок, громкий, пронзительный, удивительно непривычный и внезапный для Овинского. Школьники, подняв страшный гам, повалили из зала. Десятиклассницы, сгрудившись у сцены и дожидаясь, когда выйдут младшие, рассматривали грамоты и врученный Ире однотомник Гоголя. Они о чем-то возбужденно говорили, чему-то смеялись и поглядывали на сцену, где вместе с директором школы стоял Овинский. Как это обычно бывает с молодыми людьми, когда они знают, что за ними наблюдает кто-нибудь посторонний, десятиклассницы смеялись неестественно громко и вообще старались преувеличить свою веселость. Они по-девичьи кокетничали немножко, но, пожалуй, больше рисовались именно своей веселостью, своей шумной дружбой и беззаботной независимостью.

Ира тоже о чем-то говорила с подругами, тоже чему-то смеялась. Она ни разу не взглянула в сторону Овинского и словно растворилась среди подруг, словно потерялась в их стайке, во всем их прелестном, светлом и далеком для Овинского мире.

Когда он вышел на улицу, на душе у него была какая-то теплая, приятная грусть. Он чувствовал, как безвозвратно ушла его юность, какая пропасть лежит между ним и тем миром, в котором живет Ира, и какой он, в сущности, чудак и фантазер. И все-таки ему было хорошо. Разве кто-нибудь мог узнать, что он едва не влюбился в школьницу? И разве трудно ему будет расстаться со своей короткой мечтой о несбыточном? Но зато как красиво пережил он ее!

В марте начались метели. На станциях и перегонах железнодорожники день и ночь отбивались от снега. В городах им помогали воинские части, а на линии — колхозники. И все-таки график движения поездов трещал по швам. Овинскому, как и остальным командирам отделения, приходилось круто, и он забыл обо всем, кроме дела.

Виктор вместе с двумя другими холостыми инженерами жил в двухосном салон-вагоне, который стоял в тупичке на станции. Вагон находился в пользовании начальника отделения, но на время, до окончания строительства нового дома, он уступил его. Впрочем, как это обычно бывает, завершение дома все откладывалось и откладывалось.

Однажды, вернувшись в город после бессонной ночи на линии, Виктор забежал в вагон, чтобы немного отдохнуть. Хотя тупичок соседствовал с главными путями, по которым то и дело с грохотом и ревом следовали поезда, Овинский мигом уснул как убитый. Через три часа, разбуженный тетей Лизой, уборщицей вагона, которую все по-железнодорожному звали проводницей, он уже спускался из тамбура, бодрый, посвежевший, отлично настроенный. Недалеко от вагона группа молодых людей расчищала путь — Овинский еще из тамбура услышал галдеж и взрывы хохота. Спустившись, он глянул в их сторону, и ему сделалось жарко.

Иру было нетрудно узнать — то же синее пальто с воротником из серого каракуля, в котором она приходила на избирательный участок, и та же зеленая вязаная шапочка. Ира хохотала, и лопата плохо слушалась ее; снег сваливался, едва девушка поднимала лопату, и это ее еще больше смешило. Около Иры, нарочно и не нарочно мешая друг другу, столь же малоуспешно и столь же весело орудовали другие старшеклассники, юноши и девушки.

Стараясь умерить стук сердца, Виктор пошел глубокой тропкой вдоль тупика. Теперь он был поражен не столько самой встречей, сколько тем, как взволновала она его. До сих пор он считал, что уже избавился от своего увлечения, что в душе у него наступило полное равновесие. Теперь же он видел, что в нем все живо, что он ни от чего не избавился. И еще одна быстрая мысль поразила и насторожила его — школьников было совсем немного, человек двенадцать — пятнадцать, и все-таки Ира оказалась среди них.

Молодые люди, узнав Овинского, поздоровались шумно и нестройно и обступили его. Всех сразу же заинтересовал вагон, из которого он только что вышел.

— Вы приехали в нем? — спросила одна из десятиклассниц.

— Да, приехал, — ответил, улыбаясь, Овинский и, кивнув на проводку, которая тянулась от вагона к электрическому столбу, добавил: — Так вместе с проводами и приехал.

Раздался дружный хохот.

— Нет, правда, это что за вагон? — не унималась девушка.

— Это мой дом.

— До-ом?.. Ну уж и прямо, дом!..

— Да нет, совершенно серьезно, я живу здесь.

Посыпались восклицания:

— Правда, живете?

— Как интересно!

— Вот бы посмотреть!

Виктор не мог отказать:

— Что ж, если интересно, пойдемте посмотрим.

Молодежь ватагой — кто по тропе, а кто прямо по глубокому снегу — двинулась за ним.

— Поживей вы, угланье! Холоду напустите! — гудела из тамбура тетя Лиза. Голос у нее был мужской, басовитый.

В вагоне молодые люди притихли. Овинский показал свое купе, купе своих соседей, а затем провел гостей в салон и пригласил присесть на покрытые парусиновыми чехлами диваны. Школьникам очень хотелось присесть, но они сочли, что и без того отняли слишком много времени у Овинского. Обежав разгоревшимися глазами обстановку салона, заспешили прощаться.

Когда Овинский снова вышел из вагона, он увидел, что Ира, отстав от других, выковыривала своими маленькими пальцами снег из валенка. Заслышав его шаги, Ира выпрямилась.

— Оступились? — спросил он.

Вместо ответа она посмотрела на него с неожиданно смелой, даже какой-то вызывающей внимательностью. В глазах ее горели все те же крохотные костры; маленькие точечки-веснушки густо сбежались около глаз и носа. На рыжеватых бровях поблескивали снежинки.

Все повторилось. Только еще сильнее, чем в тот раз. Снова Овинский услышал, как где-то какая-то одна жилка запела в нем упоительно и громко. Снова, опьяненный, он смотрел в лицо, в глаза Иры, видел и не видел их, но чувствовал ее напряжение и трепет.

— Вот вы и узнали, как я живу, — произнес он, не понимая ясно, зачем нужны эти слова. Собственный голос звучал для него откуда-то со стороны.

— Да-а, узнала, — услышал Виктор ее голос, и он тоже звучал откуда-то издали.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Ира повернулась и побежала к своим, печатая следы по заново припорошенной тропе.

Овинскому шел тогда двадцать девятый год. Пора было устраивать жизнь, обзаводиться семьей. Увлечение Ирой уводило его в сторону от этих простых житейских планов. Он был убежден, что Ира навсегда останется для него лишь счастливым, светлым воспоминанием. Связывать с ней планы устройства своей жизни — значило предаваться беспочвенной фантазии…

Он довольно ясно представлял себе ее ближайшее будущее. В Крутоярске она еще проживет всего лишь несколько месяцев. Окончит десятилетку и уедет учиться куда-нибудь в Свердловск, в Ленинград или в Москву. Там она встретит необыкновенного, достойного ее (себя он, конечно, считал недостойным) человека, такого же необыкновенного, приметного, как ее отец — председатель горисполкома…

И все-таки самой острой и непреходящей потребностью его была потребность снова увидеть Иру. Он не хотел знать, к чему может привести их дальнейшее знакомство, зачем оно нужно вообще. Хотя именно после встречи с Ирой он стал особенно чувствительно тяготиться одиночеством, холостяцкой жизнью и здравый смысл настоятельно требовал от него совсем иных поисков и решений, он не хотел считаться со всем этим. Он хотел видеть ее, и больше ничего.

И они встретились. Этому суждено было случиться, потому что они оба искали друг друга.

Понеслись удивительные, бредовые дни. Ира без колебаний, легко, радостно подчинила себя ему. В ней все рвалось любить, все хотело принадлежать любви и любимому. Пожелай он — и она в своей восторженной, беспамятной покорности пошла бы на любую крайность.

Когда они были вместе, ему казалось, что они летят, летят в какую-то звенящую высь. Земля, город, улицы, дома, людская жизнь, людские заботы — все было внизу, далеко — карликовое, смешное, решительно ничего не значащее.

Даже оставшись один, он, вспоминая, заново переживал последние объятия, шепот, свет глаз и отдающуюся горячую свежесть губ — полет продолжался.

Как и все, для кого любовь становится выше их самих, Овинский каждый свой шаг оценивал и мерил одной меркой — а как это может понравиться Ире, а что может об этом подумать Ира? И еще: когда ее не было с ним, он чувствовал себя чем-то несовершенным, неполноценным — неспособным двигаться, думать, радоваться так, как мог двигаться, думать, радоваться при ней, вместе с ней. Ощущение внутренней полноты наступало лишь тогда, когда Ира была рядом.

Даже сравнительно много времени спустя, уже после их женитьбы, он все так же остро испытывал это. Если, придя с работы, Овинский не заставал жену, он оказывался не способен чувствовать себя дома как дома. Сам он и дом, в котором они жили, лишались смысла. Обнаружив, что Иры нет, он тотчас же спрашивал, где она. Если она была в магазине, шел в магазин и возвращался с нею человеком, нашедшим не только ее, но и себя. Если она была в техникуме, он шел в техникум и ждал ее там. И то, что он ждал ее не дома, а в техникуме, поблизости от нее, ослабляло в нем ощущение собственной никчемности и неустроенности. Когда же она выходила к нему, юная, сияющая, и говорила: «А я знала, что ты меня ждешь», — его равновесие окончательно восстанавливалось.

С самого начала их близости между ними возникло то поразительное взаимопроникновение, при котором каждый без труда улавливал, на что обратил внимание или что подумал другой. Возможно, это удавалось им, потому что чаще всего они чувствовали и мыслили одинаково. Звучала ли где-то музыка — они переглядывались и убеждались, что она тревожит их одинаково; попадался ли им навстречу человек с какой-нибудь своеобразной черточкой во внешности — они переглядывались и понимали, что оба обратили внимание именно на эту черточку.

Однажды, еще в первые месяцы их любви, они сидели в кино, на балконе. Свет еще не погас. Соединив руки, чтобы постоянно чувствовать друг друга, Ира и Виктор смотрели вниз, в партер. Люди втекали в проходы между рядами и постепенно занимали кресла. Недалеко от балкона уселся маленький худенький мужчина и взгромоздил на колени невероятно толстый, огромный портфель. «Ах ты муравей!» — подумал Овинский. И едва он подумал это, как почувствовал короткое пожатие Иры. «Видишь?» — спрашивала ее рука. «Вижу», — ответил он пожатием ее руки, и они обменялись улыбками, безошибочно зная, что поговорили о маленьком человеке и его портфеле.

Потом они снова принялись наблюдать за людьми, заполняющими зал. Но толстый портфель худенького человека почему-то заставил Овинского вспомнить о станции Крутоярск-второй. Последние три дня он пропадал там. Станция, что называется, зашилась. Особенно тесно было на путях сортировочного парка, заняться которым как раз и поручили Овинскому.

Он снова ощутил пожатие ее руки. На этот раз встревоженное, вкрадчиво-вопрошающее.

— Ее распирает, как этот портфель, да? — спросила Ира.

Он изумился: она проследила ход его мыслей и даже яснее, чем сам он, уловила связь между портфелем и станцией. Действительно, Крутоярск-второй распирало, как этот до отказа набитый книгами и бумагами портфель.

Погас свет, и она шепнула:

— Беспокоишься, да?.. Мы уйдем, если надо. Ты только скажи…

Ире едва исполнилось восемнадцать, ему шел двадцать девятый, но ее чуткость заменяла ей опыт и сокращала разницу в их годах.

И все-таки она оставалась для него ребенком, чудесным, чутким, умным ребенком. Он не переставал ощущать, что ему отдано что-то бесконечно хрупкое, беззащитное и беспомощное.

Даже когда она обнимала его и ее рука ложилась ему на шею — неловко, неумело, словно спрашивая при этом: «Так ли?» — ее горячая стыдливая нежность порой казалась ему доверчивой нежностью ребенка.

Иногда им овладевали сомнения: есть ли у него право на все это? Ведь она ребенок, маленькая, безрассудная девочка, которая поддалась вдруг отчаянному слепому порыву и не ведает, что творит. Случалось, он готов был считать себя едва ли не соблазнителем. Хотя совесть его была чиста, эти мысли часто посещали его, потому что он все еще не верил в ее любовь и с ужасом представлял себе тот момент, когда у нее пройдет угар и она увидит, что совсем не любит.

Однажды он сказал ей о своих сомнениях. Она улыбнулась и, покачав отрицательно головой, припала к нему.

— Ты счастлив?

Он ничего не ответил и только сжал ее плечи.

— Очень, очень счастлив? — снова спросила она.

Он сильно сжал ее плечи. Она подняла лицо:

— А я… я не знаю, я просто не знаю, что я готова сделать для тебя…

IV

В мае того же 1955 года Овинскому предложили перейти на работу в горком партии. Овинский наотрез отказался. Он был уверен, что для него не существует иного пути, кроме пути инженера, командира производства.

Но несколько дней спустя его пригласили принять участие в расширенном пленуме горкома партии. Приглашение означало, что горком не намерен сдаваться.

Пленум проходил во Дворце культуры металлургов.

На сцене за столом президиума сидели члены бюро горкома и среди них плотный, основательный Федор Гаврилович Тавровый. Навалившись грудью и широко расставленными локтями на стол, накрытый красным сукном, он задумчиво смотрел в зал через квадратные — без оправы — стекла очков. Коротко подстриженные волосы благородно светились на висках сединой; над высоким лбом, между двумя пролысинами, бодро торчал остренький хохолок.

Он думал о своем, и ему не было никакого дела до того, что перед ним зиял двухъярусный зал, что тысячи людей смотрели на сцену. Человек большой, почти государственной, недоступной пониманию Овинского жизни, Тавровый представлялся ему высотой, на которую нельзя глядеть без глубокого, почтительного удивления. И казалось невероятным, что между Ирой и этой высотой может быть что-то общее.

Незадолго до пленума Овинский побывал в доме Тавровых. И хотя он сидел за одним столом с Федором Гавриловичем, хотя они пили чай из одинаковых чашек, Овинский и тогда чувствовал себя как у подножия высокой горы.

Овинский пришел к ним после письма Иры. Он приехал из длительной командировки, и тетя Лиза вручила ему конверт.

— От твоей небось, — пробасила она.

Ира писала:

«Вчера папа спросил меня, почему я замолчала об институте. Я ответила, что раздумала уезжать. Останусь в Крутоярске, поступлю в энергетический техникум. Папа потребовал объяснить, что со мной происходит. Он добавил, что ему и маме уже кое-что известно. Что мне оставалось делать? Ведь рано или поздно пришлось бы… Теперь они знают все. Вы должны бывать у нас. Как приедете, приходите в 7—8 часов вечера. Непременно. Ира».

Письмо было написано на листке, вырванном из школьной тетради. Мелкий убористый почерк, слегка наклоненные вправо буквы. Слова заняли не много места, более половины листка осталась чистой. И подпись — короткое «Ира» — стояла не отдельно, а в ряд с последней строчкой.

Ничего похожего на письмо. Даже даты нет. Как будто человек начал что-то спокойно записывать и прервался. Заурядный листок из тетради.

Оказывается, даже самое великое может являться в таком вот чертовски обыденном виде. В сущности, ее записка открывала перед Овинским целую жизнь. До сих пор Ира молчала о своих планах. Он же не считал себя вправе оказывать на нее какое-либо давление. Теперь она решилась. Она не едет, она остается. Остается здесь, с ним.

В тот день Виктор узнал, какая она бывает — сумасшедшая радость. Он убежал на самый пустынный кусочек набережной. Снова и снова перечитывал письмо, хотя уже помнил его наизусть. Он что-то шептал, смеялся, жестикулировал. Мысли, бессвязные, обрывочные и жаркие, вспыхивали и терялись. А под конец он уже и вообще ни о чем не думал. Просто ходил и смеялся, ходил и смеялся, весь отдавшись беспамятному своему восторгу.

Он пошел к Ире в тот же день, вечером. Путь его лежал через сад, раскинувшийся над рекой, на высоком ее берегу. По одну сторону от Овинского, за свежевскопанными клумбами, за старыми ветвистыми липами, виднелся истоптанный, неогороженный край берега; по другую — тянулись кусты акации, обсыпанные кудряшками молодой майской зелени, металлическая решетка забора, а за нею — улица, на которой и жила Ира.

Начался  е е  квартал. Осталось только три дома… Осталось только два. Пора сворачивать.

Светло-серый дом Тавровых отличался строгой красотой и тщательно поддерживаемой опрятностью. Пять окон смотрели на улицу. Наглухо завешенные изнутри тяжелыми портьерами кремового цвета, они были молчаливы, замкнуты.

Он позвонил. В глубине дома послышались быстрые шаги. Кто — Ира, мать, домработница? Шаги ближе и ближе. Щелкнул замок. Открыла Ира.

Она была не такая, как всегда. Во всяком случае, Овинский впервые видел ее такую — домашнюю, простенькую, еще более безыскусственную и милую. Длинный ситцевый халатик делал ее выше и тоньше. Зато волосы, не затянутые в косу так туго, как обычно, сильнее отяжеляли голову. Они выбились на лоб, распушились на висках. Их светлая медь лилась и волновалась.

Ира на мгновение застыла в дверях. Лицо ее густо залила краска.

— Идемте! — произнесла она почти беззвучно.

Перед ним вытянулся пустой чистый коридор. Противоположная дверь его была открыта, и Овинский видел кусочек такого же пустого и чистого, как коридор, двора.

— Сюда! — снова тихо, с хрипотой сказала Ира.

Они свернули посредине коридора и оказались в прихожей. В нее выходило четыре двери. Дверь налево, на кухню, была распахнута настежь. Из нее в прихожую падал неяркий розоватый свет вечера. Дверь направо была слегка приотворена, а две двери, расположенные прямо, закрыты.

Из кухни доносился звук капающей воды — единственный звук, который слышался в доме.

— Пойдемте пока ко мне, — сказала Ира.

Она провела его в комнату направо.

В просторной, на два окна, комнате стояли небольшой письменный стол, набитый книгами шкаф, этажерка и кушетка. Над кушеткой висел огромный, во всю высоту стены, гобелен. На кушетке, свернувшись калачиком, лежала кошка, ничем не приметная, серая полосатая кошка, какие водятся в Крутоярске едва ли не в каждом доме.

Виктор почувствовал себя свободней.

— Как математика? — спросил он. Ира готовилась к экзаменам на аттестат зрелости. На столе и на кушетке были разложены тетради и книги.

— Вроде ничего.

Она улыбнулась и поласкала кошку за ушком. Кошка блаженно вывернула вверх сонную мордочку.

— У вас такая тишина, что невольно говоришь шепотом, — сказал он.

Ира опустила голову.

— Дома никого нет, — произнесла она после паузы.

Его снова охватило волнение.

На улице проехала автомашина, и по комнате с легким зудением пробежала мелкая дрожь. Редеющий свет вечера робко пробивался через портьеры; в углах комнаты скапливались сумерки.

Сердце Овинского гулко стучало; ему отвечала напряженным биением тоненькая жилка на шее девушки. Он взял Иру за плечи и остро ощутил родниковую свежесть ее кожи.

Стройная, гибкая, почти невесомая, Ира осторожно припала к нему, и они долго стояли молча, боясь себя, но видя тот день, тот час, когда им можно будет не бояться.

Мать Иры застала их за решением задачи по алгебре. Овинский поднялся и почтительно поклонился. Антонина Леонтьевна торопливо ощупала дочь тревожным, почти паническим взглядом, украдкой скользнула глазами по комнате…

— Познакомься, мама, — сказала Ира.

Вздохнув, мать подала руку. Овинский назвал себя. Она поинтересовалась, как он оказался на Урале. Виктор ответил. Антонина Леонтьевна спросила о родителях.

Слушая их, Ира бегала глазами от одного к другому и невольно поддакивала головой Овинскому, когда он отвечал на вопросы.

— По всему видно, кубанский казак, — заключила Антонина Леонтьевна. — Один чуб чего стоит.

Виктор смущенно прошелся рукой по густой кучерявой шапке своих волос.

— Занимай пока гостя, морошка, — примирительно сказала Антонина Леонтьевна дочери. — Пойду на стол готовить.

Едва за ней закрылась дверь, как Ира сорвалась с места.

— Ой, я сейчас, одну минуточку, — бросила она Овинскому и вылетела из комнаты.

Он слышал, как в прихожей поднялась возня, как Ира, шепча что-то, целовала мать, как Антонина Леонтьевна, не то смеясь, не то всхлипывая, сказала: «Ступай уж, ступай туда! Разве можно гостя оставлять!»

Когда Ира снова влетела в комнату, желто-красные огоньки в ее глазах горели в бесчисленном множестве. Веснушки проступили ярче обычного, хотя лицо ее и даже уши, даже шея сделались алыми. «Морошка», — вспомнил Овинский и громко, с удовольствием повторил:

— Морошка!.. Морошка!..

Приехал Федор Гаврилович. Все собрались за чаем, в столовой. Тавровый завел с Овинским подчеркнуто деловой разговор. Личность гостя его не интересовала. Вопросы, которые он задавал, касались развития грузового двора, проекта надстройки вокзала, дополнительного пригородного поезда и прочего — все в том же роде. Конечно, Тавровый и без того достаточно хорошо знал состояние дела. Задавал он вопросы для того, чтобы выразить свое недовольство. И недовольство он выказывал совсем не потому, что надеялся через Овинского исправить положение. Ни руководители отделения, ни тем более Овинский, фигура на отделении третьестепенная, не в силах были ускорить развитие грузового двора или составление проекта надстройки вокзала. Все зависящее от самого отделения было уже сделано. Но Федор Гаврилович нарочно выискивал вопросы, которые позволяли бы ему демонстрировать свое недовольство, потому что вызывалось оно не столько состоянием дел, сколько присутствием Овинского.

Когда Виктор отвечал, Тавровый, неподвижный, монументальный, недоверчиво смотрел на него поверх квадратных стекол очков. И Овинский чувствовал, что выглядит перед ним цыпленком, хотя вообще-то отличался хорошим ростом и крепким телосложением.

Иногда Тавровый высказывался сам. Масштабность и мудрая основательность его суждений, соединенная с небрежно-назидательным тоном, уничтожали Овинского.

Ира и даже Антонина Леонтьевна порывались настроить разговор на другой, менее официальный лад. Но Федор Гаврилович открыто пренебрегал их усилиями, давая понять, что видит в Овинском только работника отделения железной дороги и ни о чем ином, кроме служебных дел, не желает знать и слышать.

Сразу же после чая Овинский откланялся. Родители Иры не задерживали его.

Председательствующий на пленуме, медлительный, спокойно сдержанный секретарь горкома Хромов, объявил перерыв.

Зал, словно улей, загудел озабоченно и возбужденно. Как обычно, перерыв не был для собравшихся просто отдыхом. Он нес свою нагрузку и, пожалуй, входил в общее течение пленума как его составная, по-своему важная часть. Секретари партийных организаций и знаменитые на весь город новаторы производства, директора и заведующие, работники трех городских райкомов и райисполкомов, работники горкома и горисполкома встречали, отыскивали, ловили друг друга в шумной сутолоке перерыва, чтобы что-то решить, согласовать, утрясти, уточнить, выяснить. Нечасто случалось этим людям собираться вместе, и великое разнообразие дел, забот, вопросов, которыми жили они — рабочий, мозговой, направляющий аппарат города, вселилось вместе с ними в коридоры, фойе и залы Дворца культуры.

Овинский пустился на поиски секретаря парткома вагоностроительного завода, чтобы договориться с ним о совместном собрании коммунистов отделения и заводских подъездных путей. Он потолкался в главном фойе, заглянул в переполненный буфет, сошел вниз, к подъезду Дворца, где толпились курильщики, но все безуспешно.

Ему посоветовали поискать возле сцены. Овинский снова поднялся наверх и, пройдя коридором мимо боковых лож, не без тайной робости взялся за ручку двери, ведущей за кулисы. Открыв ее, он оказался в проходной комнате. Секретарь парткома и директор вагонного завода стояли здесь вместе с небольшой группой людей, окружавшей Таврового. Директор рассказывал Федору Гавриловичу что-то очень веселое, и вся группа оглушительно хохотала.

Овинский в нерешительности остановился. Отзывать секретаря парткома представлялось неудобным, и уж совсем неуместно было бы присоединиться к группе. Оставалось повернуть назад. Он уже потянул дверь, но в этот момент глаза председателя горисполкома встретились с его глазами. Тавровый посерьезнел. Окружавшие его невольно посмотрели на дверь. Испытывая ужасную неловкость, Виктор неуверенно осклабился и поклонился. Не спуская с Овинского удивленного холодного взгляда, Федор Гаврилович снял очки, потер их платком, снова надел и, не ответив на приветствие, отвернулся.

Не помня как, очутившись в зале для курения, Овинский лихорадочно затянулся папиросой. Позорная, отвратительная картина продолжала стоять перед глазами: осанистый, величественный Тавровый, поблескивающий стеклами очков и благородной сединой на высоких, коротко подстриженных висках, и его, Овинского, собственная фигура, растерянная, жалкая, согнутая в заискивающем, выжидательном поклоне. Мерзость!

На душе было слякотно и безнадежно.

V

Хотя Ира никогда не подчеркивала, какое положение занимает ее отец, хотя в ней не было и тени хвастовства, в каждом ее слове об отце слышалась глубокая удовлетворенность тем, что она дочь Федора Гавриловича Таврового.

Отец всегда был окружен ореолом почета. Пионеркой Ира проходила в колонне своих сверстников и сверстниц через огромный торжественный зал, чтобы приветствовать какое-нибудь высокое городское собрание — конференцию или слет; колыхалось впереди красное знамя, трещали барабаны, пели горны, дружно аплодировал залитый светом зал, а над всем этим, на сцене, среди самых уважаемых, первых людей города ей всегда улыбался отец.

Комсомолкой она в рядах демонстрантов вступала на центральную площадь города — маленькая частица могучей, волнующейся людской реки. И над бесконечным потоком знамен, цветов, музыки, песен и приветственных возгласов она снова видела отца, стоявшего на трибуне, перед большими портретами вождей, видела его улыбку и короткое помахивание согнутой руки.

Она гордилась им, и чувство ее было полным и цельным, без единой трещинки, без единого пятнышка сомнений.

Оно ни в какой мере не поколебалось, когда отец встал вдруг между нею и Виктором. Ира просто не допускала, что такое противоестественное положение продлится сколько-нибудь долго; отец всегда поступает правильно, в конце концов он поступит правильно и теперь. Он узнает Виктора и переменится к нему.

Ни огорчительный финал первого визита Виктора в ее семью, ни косые взгляды отца не повлияли на нее. Она с открытой, спокойной смелостью уходила на свидание с любимым, и свидания эти были все более продолжительны и часты.

VI

Ира и Виктор поженились в ноябре все того же 1955 года.

После первой встречи с Овинским Федор Гаврилович упрямился еще с месяц. Было слишком больно видеть, что его Ирка — веснушчатая попрыгушка, которой еще надо покупать куклы, которая еще ровным счетом ничего не знает и задает глупые вопросы, Ирка — самое привычное, самое домашнее, самое ласковое на свете существо — отодвинулась, отдалилась вдруг в какую-то свою жизнь и какой-то пришелец, какой-то самозванец — может быть, шалопай или прохвост — стал для нее ближе родителей.

Но в конце концов пришлось смириться с мыслью о неотвратимости раннего замужества дочери и более основательно, поначалу заочно, познакомиться с будущим зятем. Выбор Ирки оказался совсем неплох. Вскоре Овинского назначили заместителем заведующего отделом горкома партии. Скромная должность, но Хромов, секретарь горкома, подбирал кадры с дальним прицелом: Овинский — инженер, в отделении был на прекрасном счету; молод, а за плечами жизнь, даже повоевать успел. Словом, ничего плохого; как раз наоборот — самые лучшие рекомендации.

Антонина Леонтьевна весь последний год пыталась свыкнуться с неизбежностью отъезда дочери в институт. Пуще всего на свете страшась этого отъезда, она заранее переживала все печали-разлуки. Чтобы хоть немного облегчить душу, мать нет-нет да предавалась обманчивым надеждам на какие-нибудь случайности или перемены. А вдруг в Крутоярске тоже откроется институт? А вдруг Иришка захочет учиться заочно? А вдруг Федора Гавриловича переведут в областной центр?..

Сумасбродное решение дочери отказаться от института и остаться в Крутоярске сбило Антонину Леонтьевну с толку. Она возмущалась и протестовала, но все выражения ее возмущения и протеста — слезы, сердитое молчание, выговоры, упреки — были лишены силы, потому что возмущалась и протестовала она только разумом, а сердцем, сама себе в том не смея признаться, радовалась. Самое ужасное — разлука с дочерью — теперь не угрожало ей.

Постепенно оправившись от неожиданности и обретя способность рассуждать спокойно, Антонина Леонтьевна пришла к выводу, что, пожалуй, ей даже следует быть чуточку благодарной тому нежданному герою, из-за которого Иришка столь круто изменила свои прежние намерения. Насколько все у них серьезно, выйдет или не выйдет Иришка замуж — еще неизвестно, зато дома остается, это уж определенно. Поучится в техникуме, повзрослеет, наберется ума-разума, тогда и поедет в институт. Чего ж тут возмущаться, чего ж печалиться?

Каждая мать мечтает о счастье дочери или сына. Но какая мать точно знает, как именно будет выглядеть оно, это счастье? В воображении матери рисуются светлые, радостные, но очень туманные и неустойчивые картины. Даже самые безвольные дети в конечном счете становятся главными авторами своей жизни. А мать? Мать чаще всего лишь приспосабливает свои прежние туманные и зыбкие видения к тем реальным понятиям о счастье, к тем целям и упованиям, которым следуют дети.

Овинский с первой же встречи понравился Антонине Леонтьевне. Слава богу, не стиляга, не длинногривый какой-нибудь, не из тех, что брюки дудочкой и пиджак до колен. И образован, и жизнь повидал. Надежный, основательный человек.

Но, конечно, он понравился ей не только в силу этих своих качеств, а прежде всего потому, что он нравился дочери. И хотя Антонина Леонтьевна уверяла себя, что не позволит Иришке и помышлять о замужестве, хотя твердила Федору Гавриловичу, что у девочки быстро выветрится ее блажь, что дочка просто начиталась романов и насмотрелась фильмов, она, часто сама того не подозревая, очень пристально и серьезно приценивалась к Овинскому.

Ее смущал его возраст — на десять лет старше Иришки. Но бежали дни, увлечение Иры не только не ослабевало, а, напротив, все более властно овладевало дочерью, и возраст Овинского уже перестал смущать Антонину Леонтьевну. Наоборот, она вдруг нашла, что именно этим и хорош выбор дочери. Что проку от молоденького: сам ребенок да жена ребенок, натворят глупостей — потом не расхлебаешь.

Под осень, когда Иру уже оформили в техникум, но до занятий еще оставалось много свободного времени, Федор Гаврилович предложил дочери путевку в двухнедельный дом отдыха — первую путевку, первую самостоятельную поездку в ее жизни. Но девочка ответила, что не только на две недели, даже на два дня не оставит город. Она похудела, даже подурнела, была то бурно общительна, то дерзка и замкнута. Глядя на нее, мучаясь ее счастливыми муками, Антонина Леонтьевна все более и более сдавалась. Теперь уже и возможность раннего замужества дочери не казалась ей дикостью. Мало ли вокруг девчат, засидевшихся в невестах. И образованные, и собой пригожи, а счастья нет. Почему? Упустили время. Какой резон молодым людям за перестарками ухаживать? Да и сами стали чересчур рассудительны да осторожны. Нет уж, не зря, знать, говорится: куй железо, пока горячо.

В конце концов Антонина Леонтьевна сама начала поторапливать со свадьбой. Чему быть, того не миновать. А девочка совсем голову потеряла. Долго ли до греха.

Утром шестого ноября горкомовская «Победа» остановилась у светло-серого дома на набережной, и Овинский с помощью шофера вынес на тротуар два своих чемодана и рюкзак. Шофер крепко пожал ему руку шершавой, теплой рукой и пожелал счастья.

В окно, откинув портьеру, выглянула Ира. Увидев его, она застыла на мгновение, потом кивнула ему растерянно, почти испуганно, и скрылась. Поднявшись на крыльцо с чемоданами в руках и рюкзаком на плече, он услышал, как навстречу ему понеслись по коридору быстрые-быстрые шаги…

Когда она открыла дверь, они некоторое время молча смотрели друг на друга через порог, пораженные реальностью, ослепительной явственностью того, что до самой последней минуты казалось невероятным.

Днем они пошли в загс. Ира настояла, чтобы они пошли только вдвоем. Ей хотелось, чтобы вокруг было как можно меньше людей и шума. Даже собственный голос казался ей чем-то посторонним и неуместным.

Они шли, прижав локоть к локтю, и никогда еще она не чувствовала так отчетливо, полно и слитно их общее волнение. Под ногами у них стучала замерзшая гулкая земля, припорошенная первым, едва заметным пушком. На стенах домов, обдуваемые неслышным ветром, трепетали флаги.

В загсе они задержались недолго. Хотя им сказали, что их еще не зарегистрировали, что пока от них принято лишь заявление, что сама регистрация состоится только через неделю, они, мало вдумываясь и вслушиваясь во все эти формальности, считали, что последний шаг сделан.

На улице он надел на ее маленький палец кольцо и сказал:

— Ну, жена!..

Она ярко покраснела, но, отважно вскинув на него глаза, ответила в тон ему:

— Ну, муж!

Они рассмеялись и, словно распахнув какие-то прежде закрытые клапаны, стали жадно вбирать в себя все шумы, все краски, все оживление предпраздничного дня. Им захотелось, чтобы улицы переполнились людьми, чтобы гремели оркестры, чтобы ликование разлилось вокруг, потому что это отвечало состоянию их души, потому что все кругом должны быть только счастливы.

Не торопясь возвращаться, они сделали большой крюк через людные центральные кварталы города. Они по-прежнему мало говорили между собой, и только два слова повторялись ими часто, очень часто.

— Видишь, жена? — говорил он, кивая на какое-нибудь примечательное праздничное украшение города. Конечно, он знал, что Ира видит, но хотел еще и еще выговорить это огромное, емкое, трепетное и новое, совсем новое, только что рожденное слово — жена. Он мог без конца повторять его вслух и про себя и каждый раз с наслаждением открывал в нем новые звучания.

— Вижу, муж, — отвечала Ира и, с изумлением прислушиваясь к своему голосу, все не верила, что она, она, а не кто-то другой, сказала это слово.

Иногда он просто произносил вдруг вслух:

— Жена…

И, подождав, пока растает звук его голоса, как ребенок смеялся счастливейшим смехом. Тогда она, во всем повторяя его, тоже произносила:

— Муж…

Шестого же началось свадебное торжество. Поздравления, подарки, застольное веселье, музыка, танцы, снова застольный шум и звон, снова тосты — все это чередовалось, кипело, гремело вокруг Иры и Виктора, но очень мало значило для них. Счастье открыто, не боясь ничьих глаз, быть друг около друга из минуты в минуту, из часа в час и счастье затаенного, мучительного ожидания того, что еще должно с ними произойти, до краев наполняло их.

Седьмого и восьмого в доме продолжалась свадебная кутерьма.

VII

Федора Гавриловича сняли с поста председателя горисполкома весной 1956 года. Впрочем, ответственные работники города значительно раньше знали, что судьба Таврового предрешена, и только сам Федор Гаврилович пребывал в уверенности, что, несмотря на неприятности, которые ему довелось перенести в последнее время, он сумеет удержаться, вернее, горком и областные организации не допустят, чтобы он не удержался.

За многие годы службы на руководящих должностях Федор Гаврилович видывал виды.

— Кому пироги да пышки, а кому синяки да шишки, — любил шутить он, разумея при этом, что ему суждено получать лишь синяки да шишки.

Есть люди, которым каждое слово критики жжет душу, а есть и такие, что с годами научились смотреть на критику как на некую неприятную, но формальную процедуру, коей неизбежно время от времени подвергается каждый руководящий работник. Они усвоили, что без критики нельзя — так уж принято в партии, — а раз нельзя, значит, терпи. И они терпят, как терпели бы что-нибудь прописанное врачом — мучительное, но обязательное. Они говорят потом: «Мне крепко прочистили мозги» или «Ну и дали же мне прикурить», говорят не без гордости, не без рисовки. Но, пережив неприятную процедуру, остаются, в сущности, неизменны.

Федор Гаврилович предвидел, что ему достанется на бюро горкома, что его ждет головомойка в области. Но, готовый мужественно пройти через все эти тернии, он продолжал считать свои позиции незыблемыми.

Бюро, как обычно, собиралось по вечерам. Хромов приглашал на заседание весь аппарат горкома. Но одному работнику поручалось дежурить в приемной первого секретаря и, так сказать, представлять горком на случай разных звонков. Поскольку ему приходилось самостоятельно и срочно решать довольно важные вопросы, то дежурные назначались из числа заведующих отделами или хотя бы их заместителей.

На этот раз дежурство поручили Овинскому — Хромов и другие секретари горкома сочли, что ему удобнее не быть на заседании, решающем судьбу его тестя.

Перед заседанием ярко освещенная, обширная приемная первого секретаря приглушенно гудела. Боясь опоздать, люди неизменно собирались на бюро много раньше назначенного времени.

Ждали Хромова, который приезжал точно, минута в минуту, хоть часы проверяй.

Овинский, сидя за столом, уставленным целой батареей телефонов, наблюдал за тестем.

Давно минуло время, когда он с восхищением замирал перед каждым словом Федора Гавриловича. По мере того как Виктор, в силу своего нового положения партийного работника городского масштаба, непосредственно или через кого-нибудь сталкивался с Тавровым по разным делам, но мере того как, осваиваясь со своей ролью, начинал трезвее и решительнее судить о руководителях, наконец, по мере того как он присматривался к тестю дома, величие Федора Гавриловича таяло в его глазах. Вместо выдающейся личности вырисовывалось что-то очень посредственное и тусклое. С течением дней становилось все яснее, что впечатление значительности, необычности, которое прежде производил на него Тавровый, создавалось не внутренними достоинствами председателя горисполкома, а масштабностью дел, к которым он оказался приставлен. Подавлявшая прежде Овинского мудрость и широта суждений Таврового были не его собственной мудростью и не его собственной широтой взглядов, а лишь отблеском мудрости и широты суждений тех людей, с которыми Федор Гаврилович бок о бок работал.

Сейчас, украдкой наблюдая тестя, Овинский видел ту же привычно осанистую фигуру, тот же высокий лоб с хохолком, те же квадратные стекла очков, ту же легкую седину коротко подстриженных висков — словом, те же детали и черты, от одного вида которых, бывало, захватывало дух, — и поражался, как они обесцветились, как утратили свою примечательность теперь.

Расхаживая по приемной, Федор Гаврилович, как всегда, громко — может быть, даже чуточку громче обычного — разговаривал и смеялся. Он высоко — может быть, даже выше обычного — держал голову и плечи, и собеседники невольно выглядели перед ним ниже ростом. И все-таки любой наблюдавший его со стороны видел, как встревожен, как внутренне напряжен председатель горисполкома. Выдавал Федора Гавриловича взгляд — колючий, настороженный, пытающийся определить по выражениям лиц и поведению собеседников, что они знают и что думают о предстоящем бюро.

Через приемную, слегка покачиваясь в такт, неторопливым ровным шагом прошел Хромов. Он спокойными кивками здоровался со всеми, кто встречался ему на пути, никого не выделяя и никем не пренебрегая. За ним проследовали второй и третий секретари горкома и двое представителей из области. Остальные члены бюро горкома и приглашенные остались пока в приемной.

Вскоре на столе Овинского вспыхнула сигнальная лампочка, и он поспешил в кабинет Хромова. Здесь было свежо, даже чуточку морозно и слегка попахивало автомобильным дымком — здание горкома стояло на самой бойкой магистрали Крутоярска. Хромов, переходя от окна к окну, закрывал форточки.

— Виктор Николаевич, пригласите, пожалуйста, товарищей, — сказал он, как всегда, очень ровным, очень спокойным голосом.

Овинский вышел.

Приемная опустела, потому что на бюро заслушивался только один вопрос — доклад комиссии горкома и обкома партии, проверявшей работу четырех важнейших отделов Крутоярского горисполкома.

Из-за обитой дерматином двери кабинета первого секретаря в приемную не просачивалось ни одного слова. Собственно, кабинет отделялся не одной дверью: перед входом в него был сооружен тамбур, выпирающий в приемную, как массивный, плотно затворенный шкаф.

Внизу в вестибюле прохаживался милиционер. Его шаги и покашливание, отчетливо доносившиеся до Овинского, подчеркивали тишину всех трех этажей здания горкома.

Передвинувшись, щелкнули стрелки настенных электрических часов. Они показывали без четверти девять. Овинский предположил, что комиссия уже закончила доклад и сейчас идут выступления.

Виктор знал основное содержание доклада. За столь любезной сердцу Федора Гавриловича помпезностью обстановки горисполкома проверка вскрыла волокиту в его важнейших отделах, оторванность аппарата от актива, бездеятельность депутатских комиссий.

В довершение всего почти в одно время с проверкой обком партии объявил Тавровому выговор за форсирование лестничного спуска к реке — грандиозного сооружения с террасами, портиками и прочими красотами, съевшими почти все деньги, необходимые городу на куда более жгучие нужды. Влетело и Хромову.

Но и проверка работы горисполкома и лестничная эпопея лишь подхлестнули решение давно назревшей проблемы. В той нелегкой упряжке, которая досталась двум главным руководителям города — Хромову и Тавровому, Федор Гаврилович явно не тянул.

У человека только две руки. Но один умеет распорядиться ими так, что они доходят до каждой вещицы в хозяйстве — ничему не дадут запылиться или в ветхость прийти; другой же дотягивается лишь до того, что под боком лежит. Поглядишь — что у одного, что у другого руки как руки, на деле же получается, что у первого они в сажень, а у другого в два вершка.

То же и в руководстве. Один «рукаст», всю округу охватывает, каждым закоулком ворошит. Другой же крутится на узком пятачке; идет время, но ничего примечательного не свершается, ничего не остается в памяти людей — руководитель есть, а словно бы и нет его.

Именно таким бесплодием отмечена многолетняя деятельность Федора Гавриловича на высоких постах в городском Совете. Две причины мешали разглядеть это раньше. Первая заключалась в том, что до последнего времени горком партии считался единственным ответчиком за все, что творилось в городе. Вторая же причина крылась в том, что члены бюро горкома собирались лишь посовещаться, окончательное же решение вопроса фактически оставалось за первым секретарем. Удачно решит первый секретарь — и Тавровому почет (ведь он как-никак член бюро и председатель горисполкома); неудачно решит первый секретарь — можно огорчиться, можно поволноваться, можно даже на бюро обкома вместе с первым секретарем ответ держать, а все ж его ошибка, ему ее и исправлять.

Продвижение Федора Гавриловича по ответственным должностям берет свое начало в 1937 году. После трагических событий, прокатившихся не в одном Крутоярске, в городе недосчитались многих испытанных руководящих работников. Был безвинно арестован, объявлен врагом народа и председатель горисполкома, коренной крутоярец, один из первых комсомольцев и первых специалистов, получивших диплом в советском вузе, — человек широкого, смелого размаха, светлая голова, прирожденный общественный деятель. Не уцелел и его заместитель, старый коммунист и старый рабочий, прекрасно дополнявший председателя своей мудростью и выдержкой закаленного партийца.

На многие ответственные посты города пришли новые люди. Среди удачных выдвижений случились и неудачные. В сложной обстановке той поры немудрено было допустить промашку.

Вот тогда-то и всплыла фигура Таврового, доселе малоприметного железнодорожного командира средней руки. Поставили его ни много ни мало заместителем председателя горисполкома.

Поначалу горисполкомовцы звали его «тишайшим» — нового заместителя председателя не было, что называется, ни слышно, ни видно. Дивясь его взлету, пытались вспомнить, чем блеснул он, пока ходил в рядовых депутатах. И вспомнили. Однажды на сессии городского Совета в самый разгар доклада где-то в средних рядах зала раздался вдруг пронзительный звонок. Зал ахнул и разом обратился к месту, из которого исходил этот невесть отчего появившийся голосистый, истошный сигнал. Сравнительно молодой еще человек в железнодорожном кителе, покраснев как вареный рак, зажал что-то на груди и, согнувшись в три погибели, спрятался за спинками кресел. Звон прекратился. Зал, от души нахохотавшись, вернулся к докладу.

Оказалось, что среди покупок, которые железнодорожник приобрел в ларьке, специально открытом по случаю сессии, был будильник. Железнодорожник и доклад не слушал: все осматривал да ощупывал свои покупки. Добрался до будильника, принялся крутить заводные и переводные рычаги. Ну и докрутил.

Героем этой конфузной истории и был Федор Гаврилович. Кроме нее, горисполкомовцы не смогли обнаружить ничего выдающегося в его депутатской биографии.

В войну и некоторое время после нее Тавровый служил в армии. Демобилизовавшись, предъявил права на прежнюю свою почетную должность.

Так вот и попал холостой патрон в боевую обойму и двигался вместе с ней; из заместителей Тавровый шагнул в председатели. Верил, что и дальше пойдет.

Вообще как ни парадоксально, но случается, что человек посредственный, ограниченный преуспевает больше, чем человек глубокий и думающий. Думающий человек именно в силу своего ума очень критически, очень требовательно относится к своим мыслям и словам. И эта требовательность, это искание лучшего часто лишают его хладнокровия и уверенности в себе. Думающий человек часто бывает ненаходчив, потому что не позволяет себе хвататься за первое же пришедшее ему в голову, хотя возможно, что пришло что-нибудь очень удачное. И ненаходчивость и отсутствие уверенности производят невыгодное впечатление, и порой случается, что о человеке судят неверно.

Конечно, все до поры до времени. Ум, что огонь, в конце концов прожжет себе дорогу. Но ведь и посредственность, заняв какие-то позиции, обретает опыт самосохранения, укрепляется, окапывается, и ее не спугнешь, как кошку, крикнув: «Кыш!»

Меряя бесшумными шагами ковровые дорожки молчаливой приемной, Овинский испытывал странное чувство вины или по крайней мере неловкости перед тестем. Он не совсем ясно понимал, отчего рождалось это чувство. Рождалось же оно оттого, что, предвидя печальный для Федора Гавриловича исход сегодняшнего бюро, Овинский не находил в душе своей места ни сожалению, ни протесту. Ожидая окончания бюро, он волновался, как, очевидно, волновался бы, если бы Тавровому делали хирургическую операцию, но все происходящее в кабинете первого секретаря считал разумным и справедливым, как ни горько оно было для тестя, для Иры и Антонины Леонтьевны.

Закончившееся в полночь бюро решило поставить на очередном пленуме горкома вопрос о выводе Таврового из состава бюро, а на сессии горсовета — вопрос об освобождении его от должности председателя.

VIII

Беда объединяет или разъединяет людей.

Крушение Таврового взломало благополучное течение жизни в доме на набережной. Причиной этому была не та боль, которую доставило семье падение Федора Гавриловича, и не те изменения в условиях жизни семьи, которые затем случились. Падение Федора Гавриловича ускорило процесс обнажения и выпячивания на передний план всего, что отличало Овинского от Таврового и что рано или поздно все равно привело бы их к столкновению.

Лишившись поста председателя горисполкома, Федор Гаврилович каждое утро просыпался с надеждой, похожей на уверенность, что в квартире раздастся телефонный звонок и его пригласят в обком. Там ему скажут о новой должности. Он полагал, что его устроило бы, например, место директора вагоностроительного завода или хотя бы место начальника отделения железной дороги. Но он готов был согласиться и на любую другую достаточно видную и достаточно хорошо оплачиваемую должность в Крутоярске или ином городе. Его не влекла какая-нибудь определенная отрасль хозяйства, какой-нибудь определенный род деятельности. Он хотел лишь одного — унять боль потрясенного самолюбия, снова занять почетное, заметное место в жизни. Ждал компенсации за перенесенный позор, за гонение, которое — он был уверен в этом — Хромов учинил из каких-то тайных своекорыстных целей.

Он хорошо знал, что в обкоме партии есть сектор учета кадров и что в этом секторе есть личное дело Федора Гавриловича Таврового. И он представлял себе, как поплывет кверху задвижная гофрированная дверца одного из шкафов, как с полки возьмут личное дело Таврового и понесут его секретарю обкома. Секретарь вызовет работников отдела парторганов, и они начнут думать, какую новую должность, состоящую в номенклатуре обкома, нужно предложить человеку, фотография которого будет смотреть на них с заглавного листа личного дела. Они найдут такую должность и предложат Тавровому приехать на бюро обкома. Бюро обкома утвердит его, в личное дело старательно впишут новую строчку, и оно опять прочно займет свое место в шкафу сектора учета кадров.

Но, видимо, что-то нарушилось или изменилось в этой издавна известной Федору Гавриловичу механике. Обком вообще молчал, а горком предложил ему должность заместителя начальника строительного управления, только что созданного в городе.

— Большое дело надо поднимать, — сказал Федору Гавриловичу Хромов. — Мы тут статистикой занялись. Смотри, какая картина получается. С тридцать пятого года население в городе выросло втрое. Втрое! А жилой фонд вдвое. Это, если очень уж оптимистически судить. В действительности, я уверен, и того меньше. Ведь старые-то дома в ветхость приходят. Конечно, у металлургов прекрасный поселок. Да и у вагонников не хуже. Так они же для своих строили. И все равно жалуются, что не хватает, А в самом городе много мы жилых домов воздвигли? Больше на уплотнение нажимали, надеялись на то, что досталось нам от старого уездного Крутоярска.

— Ты это непосредственно в мой огород?

— Почему только в твой, все мы виноваты.

— Не в одном Крутоярске с жильем плохо.

— Вот Центральный Комитет и ставит задачу исправить ошибку, тяжелую ошибку, Федор Гаврилович… Так как, пойдешь в строители?

Тавровый отвел глаза в сторону. Горько усмехнувшись, произнес:

— Что ж ты, не мог мне самостоятельный участок подобрать? Заместителем посылаешь. На подхвате у сопляка инженера… Нет, не пойду.

Хромов вздохнул:

— Ну, как знаешь.

Позднее возник новый вариант — потребовался начальник транспортного цеха металлургического завода. Около трехсот километров железнодорожных путей, два с половиной десятка паровозов поступало в ведение Таврового. Но он отверг и это предложение. Затем, после длительных переговоров и специально ради Федора Гавриловича произведенных перемещений, появилась возможность назначить его директором трамвайного депо.

— По твоей профессии, Федор Гаврилович. Ты же инженер-транспортник, — весело сказал третий секретарь горкома, пригласивший Таврового на беседу. Он был искренне убежден, что на этот раз тяжелая проблема окажется решена.

Федор Гаврилович снял очки, неторопливо уложил их в футляр и, поднявшись со стула, величественный, строгий, бросил:

— А кондуктором ты меня не собираешься поставить?

…В воскресенье в доме на набережной семья собралась в столовой к обеду. Федор Гаврилович еще продолжал клокотать негодованием, вызванным последним унизительным предложением горкома.

Усаживаясь за стол, против зятя, он произнес угрюмо:

— Ну, отцы города, что новенького?

После своего крушения Федор Гаврилович помимо воли видел в зяте частичку того ненавистного, враждебного ему, что объединялось словами: «Хромов» и «горком». В последние же несколько дней он был особенно зол на зятя, потому что тот никак не выражал свое отношение к возмутительным предложениям горкома. Тавровый считал себя вправе требовать от зятя, чтобы он разделил его негодование, иначе какой же он зять, какой же муж дочери. Кроме того, Федор Гаврилович считал, что Виктор мог бы сделать для него что-то. Хотя он отлично знал, что роль и влияние Овинского в горкоме пока очень невелики, он убеждал себя, что зять мог что-то сделать.

Виктор неопределенно пожал плечами и подвинул к себе тарелку с супом. Тесть по-бычиному наклонил голову.

— Ты что ж, разговаривать со мной не хочешь? — просипел он, болтая массивной серебряной ложкой в тарелке.

Виктор еще ниже нагнулся к столу.

— Что, боишься глаза поднять? — продолжал Тавровый, подогреваемый молчанием Овинского. — Совесть заговорила? Еще бы! Надо же дойти до такой наглости — Таврового на трамвай посылать. Двадцать лет непосредственно ворочал черт знает какими делами, а теперь — на трамвай!.. Трень-трень… Граждане, платите за проезд.

— Не на трамвай, а директором депо, — вставил Овинский.

— Ага, — Федор Гаврилович зло обрадовался словам зятя. — Значит, осведомлен, непосредственно в курсе, так сказать, дела. Не твоя ли идея?

— Не моя.

— Но ты, конечно, считаешь, что идея правильная.

Овинский смолчал.

— Понятно! — Федор Гаврилович выпрямился, уперся руками в стол. — Может быть, ты полагаешь, что и сняли меня тоже правильно?

Виктор поднял глаза. Перед ним, откинувшись к спинке стула, сидел барственно надменный, озлобленный человек в просторной, распахнутой вверху пижаме, приоткрывавшей массивную, неприятно волосатую грудь. «Ведь он — отец Иры», — мелькнуло в голове Овинского, но смятенная мысль эта не остановила его; она лишь изумила его вдруг, потому что он ясно понял, что не питает никаких теплых чувств к этому человеку, хотя должен, обязан был питать их.

— Да, правильно, — произнес Виктор так зло и громко, как никогда не говорил в этом доме.

— Та-ак… Спасибо, зятек! — просипел Федор Гаврилович. — Что-нибудь еще скажешь?

— Скажу.

Виктор чувствовал, как, пораженная происходящим, оцепенела, застыла Ира; он видел испуганное лицо Антонины Леонтьевны, но уже ничего не мог с собой поделать. Он походил сейчас на человека, который сорвался с высоты и который летит куда-то, не будучи в силах остановиться.

— Даже своим теперешним поведением вы подтверждаете, что вас следовало снять.

— Витя! — услышал Овинский панический возглас Иры, но сейчас этот возглас лишь добавил в нем ожесточения.

— Три месяца вы болтаетесь без дела, — снова заговорил он зло и громко. — Три месяца торгуетесь. Вас посылают строить дома, но вам наплевать, что в городе жилищный голод. Вам предлагают возглавить ответственнейший участок на металлургическом заводе, но, поскольку начальник цеха не имеет персональной машины, вы отвергаете и это предложение. Хромов выхлопотал для вас место директора депо, а вы издевательски заявляете, что не хотите быть кондуктором, да еще возводите всякую напраслину на Хромова… И это человек, на которого мы, рядовые коммунисты, смотрели вот так — во все глаза…

Ярость, овладевшая Виктором, требовала, как огонь поленьев, еще более резких, жестоких слов. Они были готовы вот-вот сорваться с его языка, но Ира, с плачем уткнув лицо в согнутую руку, выбежала из столовой. Оборвав себя на полуслове. Виктор резко поднялся и поспешно вышел вслед за женой.

Ира встретила его в их комнате полными слез глазами. Он привлек ее к себе, горячую от волнения, дрожащую, всхлипывающую, и покрыл поцелуями горьковато-соленое лицо.

Несколько успокоившись наконец она произнесла:

— Как ты мог? Как ты мог так! И о ком!.. О папе!

— Ира, ты судишь слишком односторонне.

Она словно не слышала его.

— Как ты мог! Ведь все, что сделали с ним, это же… это же… я просто не знаю, я просто не знаю!.. Как ты мог!.. Я прошу… ты должен пойти сейчас туда, к нему…

Даже не дослушав ее, Виктор отрицательно покачал головой.

Ира растерялась. Она понимала, что должна, обязательно должна настоять на своем, что в противном случае она просто предаст отца. Но до сих пор Ира никогда ни в чем не возражала мужу, она не могла, не умела не соглашаться с ним, не верить ему; ее преданность Виктору была столь же восторженной и цельной, как и преданность отцу.

Раздираемая этим противоречием, она снова разрыдалась.

Самое большое, что должен был сейчас сделать Виктор, это сказать какие-то слова сочувствия или хотя бы смолчать. Случилось иначе. Впервые Овинский не понял жену. Уверенный, что ее слезы — это покушение на его самолюбие, что она добивается, чтобы он шел «туда» и немедленно сделал какие-то шаги к перемирию с Федором Гавриловичем, он снова с возрастающей запальчивостью заговорил о тесте. Он хотел тотчас же, вот тут же доказать свою правоту и неправоту тестя, заставить Иру посмотреть на конфликт его, Овинского, глазами.

Сначала Ира почти не вслушивалась в те резкие слова об ее отце, которые он говорил сейчас (и которые не успели сорваться у него в столовой). Но, убедившись, что муж совсем не думает о ней, не понимает ее, начала вслушиваться. Безжалостная резкость этих слов потрясла ее, и они произвели на нее действие совершенно обратное тому, чего добивался Виктор.

— Прости меня, — сказала она вдруг с поразившей его неожиданной холодностью, — я пойду. Как они там? Прости, не сердись…

Виктор вспыхнул. Ира еще не успела выйти из комнаты, как он схватил плащ и кепку и толкнул дверь.

Он решил, что вернется лишь поздно вечером и тем самым проучит жену. Но чем дольше бродил он по городу, тем острее чувствовал, что сам своим уходом казнит себя. Казалось, с каждой минутой, что он проводил сейчас один, Ира все более отрывалась от него. Под конец Виктор испытывал почти физическую муку, как если бы от него отрывали часть его тела.

Виктор не выдержал и помчался домой. Когда он взялся за дверь их комнаты, ему стало жутко от мысли, что он не найдет там Иру. Но Ира была там.

После всего, что он перенес, бродя один по улицам, возможность снова обнять жену представлялась счастьем, какого еще никогда не было. С немой мольбой он взял ее за плечи, и она, так же, как и он, полная ожидания, тотчас же припала к нему.

Но трещина осталась. Они по-разному чувствовали ее. Виктор видел лишь, что отношение каждого из них к Федору Гавриловичу осталось неизменно. Ира же не могла забыть: он не понял ее, когда она плакала в их комнате; ждала — поймет, объяснится. Время шло, она перестала ждать.

Теперь, пристальнее присматриваясь к мужу, Ира все яснее видела, как он изменился в последнее время и как непохожа их теперешняя жизнь на то, что было между ними до женитьбы и в первые дни после женитьбы. Она с тоской вспоминала те счастливые дни их удивительного единения, когда каждый не только рассказывал о себе абсолютно все, но и сам слышал, чувствовал все, что думал и переживал другой.

Виктор почти ничего не рассказывал Ире о своей работе. Сначала он молчал лишь о том, что представляло партийную тайну, а затем в нем выработалась привычка вообще молчать дома о своих делах. Виктор еще более замкнулся, когда открыл, насколько он мало подготовлен и беспомощен как горкомовский работник.

Партийные работники не выпускаются техникумами или институтами. Лучшие из них — это практики жизни; как общественные деятели они начинают в самой ее гуще, где-нибудь в заводской комсомолии. Они выпестовываются самой жизнью и, следовательно, сильны знанием жизни. Самое ценное и самое решающее достояние их — народная, житейская мудрость.

Именно таким был секретарь горкома Хромов. Овинский восхищался его умением проникнуть в самую суть жизненных явлений. Часто на заседаниях бюро, взяв слово после того, как все наговорятся до хрипоты, запутают обсуждаемый вопрос, запутаются сами, Хромов удивительно просто — в простых, обычных словах, держась так естественно и спокойно, что забывалась официальность обстановки, — открывал собравшимся существо дела, самое его зерно.

Как Овинский ни возражал поначалу против того, чтобы перейти из отделения в горком, новая работа вскоре полюбилась ему, захватила его. Восхищаясь Хромовым, Виктор мечтал стать таким, как он. Возможно, что в мечтаниях его присутствовала частичка честолюбия — а кто из живущих и творящих на земле полностью свободен от него? — но более всего им руководила романтическая жажда больших дел и желание так перевернуть, изменить, поставить все в городе, чтобы жизнь людей разом поднялась на несколько ступеней выше.

Теперь он хотел навсегда посвятить себя общественной деятельности. И чем больше Виктор хотел этого, тем все яснее, острее сознавал, как неправильно он начал — как мало знает жизнь людей, прежде всего жизнь производства и людей производства. Глубинные явления и конфликты, возникающие там, в цеховых низах, у машин, у слесарных тисков или формовочных столов, были для него закрытой книгой. Приезжая на заводы, Виктор чувствовал, какой он никудышный советчик для секретарей первичных парторганизаций, не говоря уже о партгрупоргах. Словом, Виктор убедился, что багаж, которым он располагал, слишком легковесен для того пути, в который он хотел пуститься.

В горкоме Овинскому лучше, чем другим, удавалась подготовка докладов, отчетов, резолюций. Его усиленно загружали этой работой, уважали и ценили за то, что он превосходно справляется с ней и все реже поручали ему практические дела. Виктор понял, что рискует остаться присяжным составителем разного рода горкомовских бумаг.

О своем открытии он ничего не сказал Ире. Не сказал не только потому, что привык молчать о своей работе. После успехов в прошлом — в отделении — было трудно признаться, как, в сущности, скверно складываются дела в настоящем. Но ни в чем не признавшись жене, он все-таки доставил ей новую боль. Он сделался раздражительнее, в нем прибавилось суровости, жестокости, которой, впрочем, у него и прежде всегда хватало. И главное — Ира заметила вдруг, как он особенно ощутимо отдалился от нее.

Ира была слишком молода и неопытна, чтобы предпринять в этой сложной обстановке какие-то самостоятельные и благоразумные шаги. Временами ей делалось очень одиноко, и тогда она с мучительной тоской ждала — вот придет муж и как-то само собой случится, что все выяснится, все вернется к прежнему, к лучшему. Виктор же не замечал ее ожидания, как не замечал своего невольного эгоизма, тех перемен, которые произошли в нем.

Он прозрел, понял все потом, много позже, когда уже разразилась катастрофа и уже ничего нельзя было восстановить.

Чуткость — пища любви. Почему мы столь часто забываем эту простую истину? Почему мы не жалеем усилий, чтобы анализировать явления огромных масштабов, происходящие вокруг нас, и вместе с тем нередко бываем рассеянны и нетерпеливы, когда требуется понять кого-то из самых близких нам людей? Или почему даже в самом обычном разговоре не все мы умеем слушать других, предпочитая слушать себя?

IX

Пять месяцев Тавровый сидел без дела и лишь осенью скрепя сердце согласился на должность заместителя начальника отделения железной дороги по локомотивному хозяйству. По своему положению это была четвертая фигура на отделении — выше, помимо начальника, стояли первый заместитель и главный инженер. Тавровый считал себя жестоко ущемленным и продолжал питать ненависть к Хромову, хотя уже не высказывал ее столь открыто, как прежде. Враждебность к Хромову, к горкому и памятная воскресная стычка с Овинским продолжали накладывать отпечаток на его отношение к зятю. Овинский платил тестю ответной холодностью, и между ними сохранилось состояние чисто внешнего мира.

Антонина Леонтьевна держалась с зятем несколько натянуто, но с прежней дотошностью и старательностью заботилась, чтобы он хорошо питался, чтобы костюм его всегда имел опрятный вид, чтобы в кармане у него всегда был свежий, отглаженный носовой платок.

Обедали теперь вечером, потому что в середине дня Федор Гаврилович не мог приходить домой.

В один из последних дней октября Виктор несколько преждевременно вышел к столу. Тавровый уже сидел на своем обычном месте.

Был понедельник — день, когда город оставался без газет. Только в середине дня из областного центра привозили «Правду».

Сейчас «Правда» лежала у Федора Гавриловича под локтем. Виктор видел часть четвертой страницы. Она открывалась событиями в Венгрии. Газеты пятый день печатали сообщения оттуда. Овинский не успел днем прочесть «Правду», и, хотя утром он слушал радио, ему не терпелось взять в руки газету.

— Разрешите, — попросил он.

Федор Гаврилович молча отодвинул локоть.

Вошла Ира. У нее вот-вот ожидались роды, и вошла она медленно, но скорее осторожно, чем тяжело. Едва усевшись, спросила:

— Ну, что там, в Венгрии?

Она обратилась к мужу, но Федор Гаврилович опередил Виктора:

— Заварилась каша. Опять непосредственно русскому Ивану отдуваться.

— Но как же не помочь, папа? — заметила Ира. — Там же действует международная реакция.

Отец словно не расслышал ее.

— М-мда-а, дела-а! — протянул он. — В Польше тоже не слава богу…

Овинский насторожился. Ему сразу же пришла на ум опубликованная недавно в «Правде» корреспонденция, он даже название ее запомнил: «Антисоциалистические выступления на страницах польской печати». Заметка эта, породившая в Овинском чувство, подобное тому, какое испытывает человек, узнавший о болезни близкого родственника, была заслонена событиями в Венгрии. Но сейчас Виктор с тревогой подумал, что, может быть, тестю известно еще что-то. Он быстро обшарил глазами газету, ища сообщения из Польши.

— А что в Польше, папа? — снова вмешалась Ира.

— Есть кое-что, — многозначительно бросил он.

Овинского обозлили его слова. Ничего дурного из Польши в газете не сообщалось. Повернувшись к жене, но на самом деле обращаясь к ее отцу, он произнес с нескрытой раздраженностью:

— Ерунда! Нашлись шавки, которые лают на социализм. Польский народ заткнет им глотки.

— Дай бог, дай бог! — заметил Тавровый. В голосе его слышались обычная снисходительность и насмешка. Но сейчас было непонятно, к чему относились эта снисходительность и эта насмешка — к самому Овинскому или к словам, которые Овинский произносил.

— А вы думаете иначе? — спросил Виктор запальчиво.

Федор Гаврилович взял со стола ломоть хлеба, переломил его, положил половину назад, в хлебницу. Откусив от другой половины, начал неторопливо жевать.

— …Где уж нам думать, — сказал он наконец. — Мы люди маленькие. Нешто за вами угонишься. Вы вон с самим Иосифом Виссарионовичем без церемоний… О господи, до чего дожить пришлось!..

Овинский покосился на тестя. Ему попался на глаза обшлаг его кремового цвета сорочки, выглядывающий из-под пижамы, огромная запонка из янтаря, массивные золотые часы и золотой браслет, охватывающий мясистую руку. Все эти детали вдруг напомнили Овинскому другую картину. Это было месяцев семь-восемь назад. Он и тесть сидели за этим же круглым обеденным столом. Овинский тоже смотрел на обшлаг сорочки, запонку и часы тестя. Только тогда рука Федора Гавриловича делала сильные, энергичные движения. И говорил тогда Федор Гаврилович, захлебываясь от удовольствия и азарта. Потребность поскорее сообщить содержание документа, с которым ему удалось ознакомиться раньше Овинского, желание поразить, ошарашить слушателей буквально распирали его. Он напоминал человека, принесшего в дом сенсационные новости, и, упиваясь рассказом, смаковал их, как смаковал горячий борщ после предобеденной рюмки водки.

Федор Гаврилович был в те дни еще, что называется, на коне. Он не сомневался, что если и оставит свое кресло в Крутоярском горисполкоме, так лишь с повышением. Тогда-то он и не думал хоть в какой-либо мере не соглашаться с тем, что было сказано на Двадцатом съезде партии, пересыпал свою речь восклицаниями: «По-нашему!», «Молодцом!», «Люблю!»…

…Сейчас Виктор видел ту же мясистую, опоясанную золотым браслетом руку, а в ушах его стояло только что сказанное Тавровым: «Вы вон с самим Иосифом Виссарионовичем без церемоний… О господи, до чего дожить пришлось!»

— Какой же вы… — выдавил из себя Овинский.

Побледнев, он оттолкнул стул и заходил по комнате.

Тавровый удивленно уставился на дочь:

— Он что у тебя, психованный?

Виктор не слышал тестя.

— Как можно? Как можно? — говорил он, ни к кому не обращаясь и продолжая ходить по комнате. — Вчера одно, а сегодня… сегодня все наоборот. Как можно?

Он остановился перед Тавровым:

— Да вы кто? Вы кто?..

Федор Гаврилович выкатил на зятя глаза поверх низко осевших очков.

В столовую, неся суповник, вошла Антонина Леонтьевна. Взволнованная Ира поднялась ей навстречу. Возможно, она намеревалась помочь матери, а возможно, совершенно подсознательно хотела привлечь к себе внимание мужа. И как только она поднялась, далеко отодвинув стул, как только Виктор увидел ее грузно выпяченный живот, он подумал, что должен во что бы то ни стало воздержаться от дальнейшей схватки с тестем.

Обед прошел в угрюмом, тяжелом молчании. Овинский первым встал из-за стола и поспешил уйти из дому.

Как-то Виктор встретил в приемной горкома рослого, костистого человека, медленно вышедшего из кабинета первого секретаря. Торжественно-строгий, углубленный в себя, он высоко нес кучерявую, пепельно-седую голову и вытирал платком мигающие красные глаза. Виктор знал, что фамилия человека Ларин, что ему только что вручили, точнее, только что вернули партийный билет. Девятнадцать лет минуло с той ночи, когда его, тогдашнего председателя Крутоярского горисполкома, подняли с постели и увезли в крытой, с решетками на слепых оконцах машине. Но ни на один миг за все эти девятнадцать лет — Ларин так и сказал Хромову: «Ни на один миг» — он не переставал считать себя членом партии. Он говорил себе: по какому-то чудовищному недоразумению моя участь сложилась невыносимо тяжело и несправедливо; но разве от этого дело партии перестает быть праведно и свято?.. Провожая глазами его угловатую, нескладную из-за высокого роста и худобы фигуру, Овинский думал: из какого благородного материала скроен этот человек! Наверное, таких вот и зовут людьми чеканного золота…

Сейчас по дороге к горкому, захваченный своими жаркими и беспорядочными раздумьями о тесте, Овинский вспомнил о встрече с Лариным. Какие горы мог бы свернуть этот человек! И вместо него — Тавровый! Можно ли придумать что-нибудь более невероятное? Чем измерить потери, понесенные от такой замены?.. Кто виноват?..

«С вами невозможно разговаривать о политике — вы все воспринимаете как личное», — сказала однажды Виктору Антонина Леонтьевна. Бесхитростная женщина, она и не подозревала, до какой степени права. Да, все как личное. Когда Овинский узнал от Таврового о том, что говорилось о культе на Двадцатом съезде партии, он не обратил внимания, как рассказывал ему обо всем этом тесть. Только теперь Виктор вспомнил, что Тавровый, в сущности, не был потрясен этой правдой о Сталине, прежде всего правдой о бесчисленных жертвах периода культа, что он просто смаковал свой рассказ, как всякий обыватель смакует всякую сенсацию. Тогда Виктору было не до наблюдений, не до анализов. Кажется, узнай Виктор, что он сам совершил какие-то страшные ошибки, он не был бы так поражен. Даже потом, когда он оправился от потрясенности первого дня, долго еще ныла в нем, глодала сердце жестокая, невыносимая правда о Сталине.

Да, все как личное. И трагедия Ларина, столь тесно связанная с правдой о Сталине, — разве это не его личное? И Тавровый — ничтожество, для которого партия хороша лишь тогда, когда ему хорошо, Тавровый, заменивший Ларина в горисполкоме, — разве это тоже не его личное?

…Виктор остановился у подъезда здания горкома. На гранитную ступень крыльца тихо упала одинокая, может быть первая в эту осень, снежинка. Едва коснувшись каменного тела лестницы, она растаяла, исчезла, не оставив никакого следа.

А виденное, пережитое человеком — разве оно может проходить так же бесследно?..

Теперь Овинский ничего не прощал тестю. Каждое лыко шло в строку. Его неприязнь к Тавровому достигла той степени, при которой в человеке возмущает все — и то, как он говорит, и то, как он держит голову, и то, как он ходит, и то, как он ест. Особенно раздражало лицо. Бодрый хохолок между двумя пролысинами, коротко подстриженные виски, квадратные стекла очков, странная форма лица, расширяющегося книзу, — все это теперь стало пошло и ненавистно.

Виктор уже не сдерживал себя при столкновениях с тестем. Не щадя Иру и Антонину Леонтьевну, он бросал ему в лицо слова, тяжелые и острые как копья.

Он с безжалостной, бездумной прямотой выкладывал Ире свои суждения об ее отце, когда она, если не словами, то хотя бы молчанием, пыталась протестовать против поведения мужа. Как ни странно, он по-прежнему не чувствовал грани, отделяющей искренность и правдивость от невольной жестокости.

Ему казалось, что правда его слов всесильна, что он не только уничтожит идола, которого годы и годы Ира видела в своем необыкновенном, знаменитом отце и которому продолжала поклоняться и сейчас, но и заставит Иру подняться выше дочерних чувств. Он верил, что укрепляет единство в своей маленькой семье, единство его и жены. На самом деле он не укреплял, а разрушал.

Однажды, в момент особенно яростной схватки Виктора с тестем, Федор Гаврилович схватился за сердце. Приехала неотложка. Тавровому сделали укол, велели лежать неподвижно и даже поменьше разговаривать. Врач боялся, нет ли инфаркта.

Позднее подозрение на инфаркт отпало. Врачи поставили другой диагноз — стенокардия. Это было уже не столь опасно. Федору Гавриловичу разрешили выйти на работу, посоветовав поменьше волноваться и вообще беречь сердце. Но за время, пока отец, недвижимый и немой, лежал в постели, в душе Иры кончился столь затянувшийся период сумятицы, мучительной раздвоенности и метаний.

X

Виктор возвращался в трамвае с металлургического завода. По улице неслись вешние потоки. Под трамваем, прижимаясь к рельсам, катились бойкие ручьи, и вагон сыпал брызгами на мостовую, еще не полностью освобожденную от снега и наледи.

Виктор сидел у самого окна. Временами, когда громыхание трамвая становилось тише, в вагон поверх чуть приспущенной оконной рамы врывались звуки и шумы улицы, всегда столь отчетливые и громкие в весеннюю пору. Овинский не заметил, как в трамвай вошла Ира. Лишь на предпоследней до горкома остановке он, случайно глянув на заднюю площадку вагона, увидел жену. Она стояла боком к нему и, опустив голову, рассеянно водила пальцем по блестящему металлическому стерженьку, ограждавшему окно трамвая.

Овинский незаметно подошел к ней и тронул ее за плечи. Ира обернулась. Какое-то мгновение она смотрела на мужа, словно не узнавая его и все еще продолжая думать о своем. Затем выражение горестной сосредоточенности сошло с ее лица. Но Ира не обрадовалась, не повела, как бывало, дурашливо плечами, не воскликнула удивленно и весело что-нибудь вроде «вот тебе раз!». Вместо всего этого Виктор прочел на ее лице испуг, сменившийся затем выражением досады и глухой озлобленности. «Ну что тебе от меня надо?» — с невольной откровенностью спрашивал ее тяжелый взгляд.

Давая волю своему негодованию, Виктор в упор посмотрел на жену и отвернулся.

Вечером Виктор сказал жене, что они должны уйти от ее родителей и что он начнет хлопотать о комнате. Ира согласилась с ним с такой поспешностью и легкостью, как будто речь шла о чем-то очень незначительном и несерьезном.

Он действительно принялся хлопотать о комнате. Ему пришлось пойти на откровенный разговор с Хромовым и просить о помощи. Тот задумался. В горисполкоме и райисполкомах лежали тысячи заявлений от нуждающихся в жилой площади; и хотя в горкоме знали, насколько честен и щепетилен Овинский во всем, что касалось устройства личных дел, хотя было ясно, что только крайность могла заставить его просить о комнате, Хромов не мог не помнить об этих тысячах заявлений.

Хромов сказал, что ответит позже. Но шло время, а секретарь горкома молчал. Собственно, молчание и было его ответом. Он давал понять, что Овинский и Тавровый должны сами определить, как им лучше расположиться в их особняке.

Виктор решил снять комнату в частном доме.

Когда он сообщил о своем намерении Ире, она, избегая встречаться с его глазами, ответила, что посоветуется с родителями.

На другой день Ира заявила, что не уйдет никуда — ни на частную, ни на жактовскую квартиру.

Теперь Виктор нарочно приходил домой лишь поздно вечером, ни о чем не спрашивал жену, ничего не говорил ей, а когда она обращалась к нему, отвечал коротко и жестко. Он ждал от нее лишь одних слов, одного решения — я согласна, уйдем отсюда. Ему казалось само собой разумеющимся, что Ира наконец скажет эти слова.

Неожиданно нашлась комната, и не в частном, а в прекрасном жактовском доме в самом центре города. Ее с удовольствием уступил Овинскому во временное пользование одинокий инженер, отправляющийся в двухлетнюю командировку.

Забыв о выдержке, Виктор помчался к жене с новостью. Ира укладывала сына спать после обеда. Алеше не хотелось ложиться. Увидев отца, он ухватился за спинку кроватки и запрыгал на подушке:

— Папа, на я, на я!..

На языке Алеши это означало: «Папа, возьми меня».

Овинский поднял сына и, с радостью прижимая к себе его теплое, мягкое тельце, сообщил жене о комнате.

Ира поправляла Алешину подушку. Выслушав мужа, замерла над кроваткой.

Виктор ждал. Ира стояла согнувшись. Ее обострившееся лицо было бледно, под глазами проступила синева. Медленно шевеля беловатыми губами, она почти беззвучно, так, что Виктор мог лишь догадаться о ее словах, произнесла:

— Уходи один. Я и Алеша останемся здесь.

Но Виктор продолжал верить, что победит.

Вечером он услышал от нее тот же ответ.

Ночь они пролежали с открытыми глазами. Виктор не видел ее лица, но чувствовал, что она не спит, что она смотрит в темноту комнаты. Он ждал. Ждал если не слов, то хотя бы какого-то ее движения. Пусть появится хоть какая-нибудь ниточка, которая позволит возобновить разговор.

Ира дышала тихо и ровно. Ему казалось, что он слышит, как шелестят ее ресницы.

Прошел час, второй, третий… Он знал, что она не спит. Она смотрит в темноту и думает. Смотрит и думает…

Он не выдержал:

— Ира, да что же это!

Он схватил ее за плечи и начал трясти. Голова Иры металась в углублении подушки, но сухие, неподвижные глаза смотрели вверх, мимо Виктора.

Ему стало жутко. Он прижался к ней и принялся целовать ее волосы, глаза, губы. Ира не вырывалась. Но он не чувствовал в ней ничего ответного. Ни взволнованности, ни напряжения, ни внутренней борьбы — ничего. Она безучастно, холодно ждала, когда он поймет, что должен прекратить это.

Он отпрянул, и у него появилось ощущение глухой стены между ними.

На рассвете Ира оделась и ушла.

Виктор лежал, прислушиваясь к дому. Через час-полтора до него донесся отдаленный говор. Он еле различал невнятные голоса Иры и Антонины Леонтьевны. Коротко пробасил что-то Федор Гаврилович.

Снова наступила тишина. Она длилась долго, удивительно долго. И даже потом, когда в передней и на кухне зазвучали шаги Антонины Леонтьевны, когда дом наполнился обычным утренним движением, не было слышно ничьих голосов. Казалось, все онемели. Ходили, шаркая туфлями, умывались, звякали посудой и молчали.

Растерянный и сломленный Виктор механически оделся.

Алеша спал.

В комнату вошла Антонина Леонтьевна. Когда Овинский увидел ее лицо, у него мелькнула мысль, что Ира что-нибудь сделала с собой. По спине пробежал холодок.

— Давайте сядем, — сказала Антонина Леонтьевна, очевидно, потому, что сама была не в силах стоять.

Виктор не тронулся с места.

— Я прямо… зачем тянуть, — снова начала она. — Ира велела передать, что не хочет видеть вас. Не может. Понимаете, не может… Она сказала, что вот уж давно чувствует себя легче тогда лишь, когда вас нет дома. Понимаете?.. Она говорит, что, когда вы приходите, словно какая-то тяжесть нависает над ней… над всеми нами. Ведь так невозможно жить. Каждый раз она с ужасом ждет вашего прихода… Она просила сказать… она не любит вас. Понимаете, не любит… И не любила. Она думала, что любит, что любила, понимаете, думала, что любила…

Она сидела, потирая растопыренными ладонями колени и покачиваясь вслед за движением рук. Голова ее была не причесана, и Виктор впервые увидел, как много у нее седых волос. Странно, ему стало жалко не себя, не Иру, а ее.

Она, казалось, забыла о Викторе. Продолжала потирать колени и покачиваться, рассуждала сама с собой:

— …Совсем девочка. Что она понимала? Ничего. Совсем девочка… И вот вся жизнь, боже мой, вся жизнь!.. Ничего не поправишь. Вся жизнь! Боже мой, боже мой!..

Открылась дверь. Федор Гаврилович, угрюмый, озабоченный, подошел к жене.

— Идем, тебе надо лечь, — сказал он и помог ей подняться.

Товарищ по горкому настоял, чтобы Овинский поселился у него. Когда Виктор поднялся по крутой лестнице на какой-то высокий, третий или четвертый, этаж, когда хозяин, пропустив его вперед, в дверь, выкрашенную какой-то очень светлой, кажется совсем белой, краской, окликнул жену и сказал бодро: «А вот и мы!», когда Овинский увидел чужие стены, чужие вещи, чужой свет лампочки, освещавшей прихожую, — он во всей полноте понял, что с ним случилось. Ему захотелось бежать. Бросить все и бежать. Куда угодно. Бежать и кричать от боли.

XI

Федор Гаврилович сообщил жене:

— Овинский-то перевелся на другую работу. За город уехал, на станцию Крутоярск-второй, секретарем партбюро в депо. Непосредственно в массы, так сказать, двинул. Балда! С какого места добровольно ушел! Горком — это же перспектива!.. Да хоть бы на приличную должность перевелся. Из горкома-то директорами, управляющими садятся, а он — секретарем первичной организации. Балда!..

Антонина Леонтьевна согласно кивала, хотя совсем не вслушивалась в пространные рассуждения Федора Гавриловича. Из всего сказанного мужем для нее важно было лишь одно — Овинского нет в городе, Овинский уехал.

— Мне, конечно, наплевать, — продолжил Федор Гаврилович. — Пусть хоть грузчиком. Одно неприятно — депо-то в моей епархии, придется нам иногда непосредственно по работе сталкиваться…

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Виктор Николаевич Овинский стоял на мосту.

Еще один поворот в жизни: из горкома — сюда, в Крутоярск-второй, в локомотивное депо.

В горкоме он был на отличном счету, и неожиданное решение его вызвало немало разговоров в кругу партийных работников города. Лучше всех понял Овинского Хромов. Понял, одобрил и отпустил не задерживая, с горечью признавшись, однако, что вряд ли теперь скоро найдет равноценную замену.

Крутоярск-второй находился в десяти километрах от города. Городская железнодорожная станция, именовавшаяся Крутоярском-первым, в последние годы выполняла лишь пассажирские операции. Основная масса транспортной работы легла на молодые плечи Крутоярска-второго, недаром в городе звали его железнодорожной кухней. «Кухня» принимала на свои пути поток дальних грузовых поездов, пересортировывала вагоны, составляла новые поезда и посылала их в город, на подъездные пути — к заводам и стройкам, к электростанции и речному порту, к складам и базам. С подъездных путей Крутоярск-второй принимал обратный поток вагонов, груженых и порожних; по-хозяйски рассортировав их, выпускал в дальнюю дорогу.

Поселок, что окружал станцию, делился на три совершенно неодинаковые части. По ту сторону, где находилось депо, короткими улицами выстроились двухэтажные дома, каменные и деревянные. Каменные были окрашены в голубой цвет, но их легкомысленная окраска изрядно помрачнела — ветер сносил сюда паровозную копоть. Между домами почти не было заборов, молодые деревья, что росли вдоль улиц, еще не давали тени, и вся эта часть поселка, называемая Придеповской, выглядела оголенной и неуютной.

По другую сторону станции, там, где стоял вокзал, на склоне горы широко зеленела березовая роща. Ближе к станции она сильно поредела, и все же казалось удивительным, как могли разместиться меж крепконогих вековечных деревьев и дома, и огороды, и улицы. Дома здесь были все больше маленькие, бревенчатые, с крутыми высокими крышами и скворечниками на тонких шестах — новые, и не то чтобы новые, но одинаково добротные. Только в одном месте стояло несколько строений стандартного вида — каждое восемью окнами на улицу. Когда-то принадлежали они леспромхозу, а нынче отошли железной дороге. Подурнеть они тоже не успели, высотой не выделялись и хорошо вписывались в радушный, почти дачный облик этой части поселка, именуемой Новыми Лошкарями.

За входной стрелкой станции, отделившись от двух первых частей поселка перелеском и пустырем, начиналась его третья часть — Старые Лошкари. Она протянулась своей единственной кривой улицей у основания железнодорожной насыпи. Кособокие, потемневшие от времени избы перемежались новыми.

Именно отсюда и взял начало весь поселок. В незапамятные времена обосновались здесь искусные деревообделочники, переселенцы из какой-то центральной губернии. Поначалу мастерили ложки и всякую посуду, потому и селение было прозвано Лошкарями. Промышляли и другим делом — столярным, плотницким и даже кровельным и слесарным. Ходили по найму и были желанными работниками и в городе, и во всей округе. Гордые своим мастерством, любили повторять дедовскую шутку:

— А мы все могем: струганить, фуганить, железом обивать. Только часы чинить не могем. А почему не могем? Штука тонка, топор не подлазит.

Когда спрос на деревянную посуду начал катастрофически сокращаться, жители поселка окончательно отрешились от дедовского кустарного промысла. Лошкари все более становились пригородным селением, в котором жили люди промышленные, тесно связанные с городом, с его предприятиями и стройками. Оттого и было где черпать кадры железнодорожному узлу, когда он стремительно пошел в рост.

Ныне едва ли не три четверти семей поселка жили трудом на железной дороге. Улицы в поселке носили названия: Вокзальная, Пристанционная, Стрелочная, Деповская, Локомотивная. Была улица Машинистов и, конечно, улица Ухтомского. Поезжайте на любой крупный железнодорожный узел страны нашей, и вы обязательно найдете где-нибудь неподалеку от станции улицу Ухтомского.

Поселок свой железнодорожники чаще звали, как и станцию, Крутоярском-вторым, но в административных справочниках он именовался Лошкарями.

…Сняв руки с теплых от солнца и шершавых от паровозной копоти перил, Овинский пошел по мосту. Виктор Николаевич выглядел старше своих тридцати двух лет. Черты его исхудалого и жесткого лица были несколько мелки, зато выделялся широкий лоб и шапка беспорядочно вьющихся волос.

Ростом он был высок, в плечах широк, костист. Костюм висел на нем свободно и нескладно — как с чужого плеча.

Спустившись с моста и оказавшись в Новых Лошкарях, он легко разыскал квартиру помощника машиниста Хисуна. Тот жил в Новых Лошкарях, на улице Ухтомского, в одном из бывших леспромхозовских домов. Женщины, набиравшие воду из колонки, нахмурились, услышав вопрос Овинского. Показали на угол дома:

— Вон его окно.

— Мальчонка на подоконнике — Хисунов сынишка.

Невольно окинув Овинского тем же хмурым, неприязненным взглядом, каким они посмотрели на окно Хисуна, женщины сильнее загремели ведрами возле колонки.

Виктор Николаевич подошел к окну.

— Папа дома? — спросил он мальчика.

— Дома, спит.

Мальчику было лет пять. Он сидел, свесив на улицу грязные, в струпьях ножонки и опершись руками о подоконник.

— Почему же спит? — продолжил разговор Овинский. — День ведь.

— Устал, дэк и спит.

Как и все в Крутоярске-втором, мальчик произносил типичное уральское «дэк» вместо «так».

— Что-то ты путаешь, приятель. Папа твой давным-давно из поездки.

— Дэк водку пил и устал.

— Ясно. А мама дома?

— Нету.

Виктор Николаевич заглянул в окно. На железной кровати, скомкав под грудью тощую подушку, ничком лежал Хисун. Жидкие для тридцатилетнего мужчины светло-русые волосы спутались и вздыбились. На красной напряженной руке, просунутой между прутьев кровати, синело вытатуированное «Аня».

— Дядя, ты из депо? — спросил мальчик.

— Из депо.

— Тоже на паровозах ездишь?

— Как тебе сказать… Не часто.

Мальчик оценивающе прищурился на Овинского:

— Ты начальник? — И, видимо решив, что не ошибся, добавил: — Ты, дядя, моему папке деньги не плати.

— Как же вы жить будете?

— А так… — мальчик пожал худыми плечиками. — Так… Зато папка водку нить перестанет.

Движимый жалостью, Виктор Николаевич протянул руку, чтобы приласкать этого маленького серьезного человека. Но мальчик не пошел на ласку, отдернул ершистую нестриженую голову.

Овинский снова заглянул в комнату. Кроме железной кровати, на которой спал хозяин, в помещении были лишь детская деревянная кроватка, ветхий обеденный стол да несколько табуреток. Посуда грудилась на печной плите. На гвоздях, вбитых в закопченные, табачного цвета стены, висела убогая одежонка.

Эта картина удручающей бедности, сидящий на подоконнике худенький мальчик и распростертая на кровати фигура здоровенного мужчины с татуировкой на руке вставали перед глазами Овинского, когда он возвращался в депо, возбуждая в нем то гнев, то жалость, то острое ощущение собственной беспомощности.

Он сделал уже вторую попытку побеседовать с Хисуном. В первый раз Виктор Николаевич вызвал его к себе, в партбюро. Горячо и, как ему поначалу казалось, весьма убедительно Овинский принялся говорить о дисциплине, о долге, о рабочей чести — словом, о всем том, что полагается говорить в подобных случаях. Но чем дольше говорил он, тем отчетливее различал на отчужденном лице Хисуна злую, презрительную усмешку.

В последнее время Овинский постоянно находился в состоянии болезненного, нервного напряжения. Он успел привыкнуть, вернее, научился как-то применяться к своему состоянию, но усмешка Хисуна, его молчаливое упрямство взорвали эту шаткую искусственную уравновешенность.

— Перестаньте скалить зубы! — крикнул Овинский.

Помощник машиниста бросил на секретаря партбюро колючий насмешливый взгляд и отвернулся.

— Старший машинист требует, чтобы вас списали с паровоза. Вам известно это?

Хисун кивнул.

— Что ж, ступайте, веселый человек!

Но позднее, когда вспышка раздражения улеглась, Овинский убедил себя, что погорячился, что ему следует еще раз попытаться вызвать помощника машиниста на откровенность и вообще разбиться в щепку, но достичь какого-то результата. В сущности, Хисун был для Овинского пробой сил; осечка на первых же шагах в депо не сулила ничего хорошего. Виктор Николаевич решил наведаться к Хисуну домой. Сегодня он выбрал время для этого, и вот — опять неудача.

Ему снова представилась распростертая на кровати фигура помощника машиниста. Видать, разговор в партбюро подействовал на него не более, чем заклинание на погоду. Овинский подумал, что рискует, чего доброго, сделаться посмешищем в депо. Новый-то секретарь, скажут, демонстрирует, как надо с людьми работать. Тольку Хисуна на путь истинный наставляет. Действительно, донкихотство. К черту! С такими не нянчатся. Выгнать, выгнать!

И все-таки это не было окончательным решением. Что-то мешало Овинскому почувствовать себя правым и поставить на Хисуне точку. Раздосадованный, обозленный, он свернул около вокзала к переходному мосту. Человек в Крутоярске-втором новый, Виктор Николаевич пока еще часто пользовался мостом, хотя успел заметить, что большинство деповских предпочитают пересекать станцию внизу, перелезая через тормозные площадки вагонов.

Он уже был на мосту, когда сзади послышалось:

— Притормози маленько, товарищ Овинский!

Виктор Николаевич оглянулся. Его догонял машинист Иван Кондратьевич Городилов, по прозвищу Иван Гроза. На паровозе Городилова и работал в последнее время Хисун.

— Еле настиг тебя. С места четвертую скорость берешь.

— Окликнули бы.

— Окликал, да ты и ухом не повел. Потом вижу, на мосту малость забуксовал. Ну, думаю, поднимусь уж, все одно потолковать требуется… От Хисуна?

— Да.

— Каков был прием?

— Опять пьян, подлец. Спит.

— Обыкновенная история.

У Городилова седые с чернотой виски, но лицом он свеж, фигурой строен. На мост поднялся по-юношески легко.

— Что же далее собираешься с Хисуном предпринимать?

— Не знаю еще… — Овинский прошелся рукой по волосам. — А вы настаиваете на своем?

— Категорически.

— Уволить из депо?

— Зачем из депо? Пусть на длинной трубе уголек побросает.

«Длинной трубой» звали деповскую котельную — над ней, видная отовсюду в Крутоярске-втором, высилась большая вытяжная труба.

— Может быть, может быть… — ответил Виктор Николаевич.

— Да, уже не «может быть», а так и придется сделать. Дисциплина на транспорте, товарищ Овинский, превыше всего.

Покровительственно-фамильярный тон Городилова раздражал Виктора Николаевича. Подмывало обрезать, осадить машиниста. Подавляя в себе это желание, Овинский сказал:

— Странное у Хисуна прозвище — Зараза.

— А это словечко у него такое — зараза. Хисун его завсегда употребляет — к месту и не к месту… Хотя ежели разобраться, так прозвище со значением. Такие, как Хисун, товарищ Овинский, и есть самая настоящая зараза.

Снова нравоучение. Виктор Николаевич понимал, откуда у Городилова этот тон. Он, Овинский, был в депо не просто новым секретарем, а пришельцем, «варягом», которого «навязали» партийной организации сверху. Деповские коммунисты едва не забаллотировали его. Да, пожалуй, и забаллотировали бы, если бы не поддержка бывшего секретаря партбюро Ткачука, ставшего секретарем райкома партии. Особенно рьяно выступал против кандидатуры Овинского Городилов. Недаром звали его Иваном Грозой. Не было в депо человека, который бы так часто брал слово на собраниях и громил все и вся.

— Правда, что вы опять отказались ехать на курсы тепловозников? — спросил Овинский, желая переменить тему разговора.

— На мой век и паровоза хватит. Нас государство в пятьдесят пять на пенсию отпускает.

— А выглядите вы совсем молодцом.

— Рабочий класс, крепкая косточка, товарищ Овинский.

— Вот и подучились бы.

— Опять двадцать пять! Где они, ваши тепловозы-то? И не пахнет ими. Нет, товарищ Овинский, подымят, подымят еще здесь «феликсы», — Городилов кивнул на ФД, который, учащенно и шумно дыша, приближался к мосту. — Тепловозам место где? В степи, в безводных районах. А у нас воды залейся. Зачем же народной копеечкой разбрасываться, хорошие машины со счету скидывать?

— А вы поглядите, что на станции творится. Опять зашили Крутоярск-второй. Даже подгорочные пути по завязку забиты.

— Вижу, не слепой. Вторые пути надобно строить. Вот это будет по-государственному, по-хозяйски.

Они дошли до конца моста. Прежде чем спуститься, Овинский еще раз окинул взглядом станцию.

Вагоны, рефрижераторы, цистерны. Полувагоны, платформы, хоперы, гондолы. Металл, уголь, автомашины, лес, камень. Огромное, неоглядное скопище материальных ценностей. Зрелище красивое, величественное, но только внешне. Скопление вагонов связывало станцию, темпы формирования поездов падали. Но это еще полбеды. Страдал не один Крутоярск-второй, страдала вся линия. Крутоярск-второй ограничивал прием поездов, их останавливали на подходах к нему, сковывая работу множества других станций и разъездов.

Казалось бы, чего проще — поскорее вывезти поезда с узла, расчистить затор, и Крутоярск-второй вздохнет свободно. Но линия была однопутной, много не пропустишь, как ни напирай.

Ожидалось, что в Крутоярск-второй вместо паровозов придут тепловозы. Почти вдвое более мощные, чем паровозы, они позволили бы увеличить вес поездов, поднять скорости движения и таким образом как бы повысить пропускную способность линии.

О новом виде тяги в депо поговаривали давно — и о тепловозной, и об электровозной. Сначала полагали, однако, что скорее всего придется осваивать электровозы. Но так как ясности долгое время не было, то в конце концов разговоры эти для большинства паровозников стали носить характер отвлеченной, досужей дискуссии. Летом прошлого, 1957 года все определилось — в депо пришло сообщение, что Крутоярску-второму предстоит переключаться на тепловозы. Большую группу машинистов и помощников сразу же отправили на курсы переквалификации на другую дорогу, где уже было тепловозное депо. Еще одна группа начала заниматься в Крутоярске, при техникуме.

Но минул год, сейчас уже август, а тепловозов нет как нет. Поползли слухи, что тепловозы и вовсе не придут, что линию будут электрифицировать. Значит, новые курсы. А в последние дни распространилась еще одна версия: есть-де решение о строительстве второго пути, и выходит, что локомотивы-то вообще пока останутся прежние.

…Спустившись с моста, Овинский и Городилов пошли по открытому солнцу шлаковой дорожке. Пахло гарью, под ногами хрустело и шуршало.

— Слов нет, второй путь тоже нужен, — заметил Виктор Николаевич. — Но прежде всего реконструкция тяги. Общеизвестно.

Городилов усмехнулся:

— Мы, товарищ Овинский, решений партии не забываем. Только партия-то нас учит ко всякому решению творчески подходить. — И, полагая, что вопрос исчерпан, заключил: — Дойду-ка я с тобой до партбюро, взносы уплачу.

Партбюро помещалось в легком на вид, одноэтажном здании конторы депо, оштукатуренном снаружи и покрашенном в тот же противоречащий суровому деповскому пейзажу голубой цвет, каким щеголяли многие строения этой части поселка.

Не успел Овинский достать из сейфа ведомость уплаты партвзносов, как вошел исполняющий обязанности заместителя начальника депо по ремонту инженер Соболь. Кивнул секретарю и начал взволнованно мерить кабинет от окна к двери, дожидаясь, когда уйдет Городилов. Уплатив взносы, машинист засунул партийный билет во внутренний карман кителя.

— Значит, так и запишем, товарищ Овинский: Хисун на локомотивах больше не ездок.

Едва за машинистом закрылась дверь, инженер спросил:

— Вы санкционировали?

— Что?

— Карикатуру.

— Какую? На кого?

— Так. — Соболь швырнул на стол скомканную кепку. — Выходит, с вами даже не согласовали. Партизанщина во всей красе.

— Позвольте, Игорь Александрович, на кого карикатура?

— На кого? На меня. Уже висит.

«Действительно партизанщина», — подумал Виктор Николаевич. Он не смог сразу вспомнить фамилию редактора стенной газеты, но облик этого подвижного, большеносого, рыжеватого человека с фотографической отчетливостью мелькнул у него в голове.

Пожалуй, в практике Овинского еще не случалось подобного: в стенной газете карикатура на одного из руководителей предприятия.

— Подождите меня здесь, Игорь Александрович, я схожу посмотрю.

Мало кто из рабочих депо не заглядывал в течение дня в инструментальную кладовую. Вот почему именно около нее и висела деповская стенная газета «Локомотив» и сатирическое приложение к ней. В верхней части щита ехидно улыбался традиционный крокодил, только держал он не вилы, а шланг; сбоку от него значилось: «Горячая промывка». Художник нарисовал Соболя крупным планом, во весь лист бумаги. Вид у инженера был напыщенный, преисполненный петушиной заносчивости. Перед ним дыбом стоял паровоз, изображенный нарочито маленьким и жалким. Протянув подрисованные тоненькие руки, паровоз показывал искривленные, измятые поршневые кольца. Изо рта инженера извергались слова: «Плевать я хотел на твои кольца. Марш на линию!»

В тексте, помещенном под карикатурой, говорилось, что бригада паровоза ФД-20-2647 сделала во время промывочного ремонта заявку на смену двух поршневых колец, однако и. о. заместителя начальника депо по ремонту Соболь не посчитался с требованием бригады и настоял, чтобы локомотив вышел в рейс со старыми кольцами.

Текст выглядел весьма убедительно. И все-таки Виктор Николаевич остался недоволен карикатурой. Случай с поршневыми кольцами был не столь уж чрезвычаен, а ведь речь как-никак шла о заместителе начальника депо. В поспешном появлении карикатуры Овинский усматривал какую-то показную смелость, некрасивую ставку на сенсационность. «Такие вещи с бухты-барахты не делаются», — думал Виктор Николаевич, чувствуя, как в нем усиливается неприязнь к редактору газеты Добрынину (по дороге он вспомнил-таки фамилию). Карикатура тем более беспокоила Виктора Николаевича, что он с первых же дней настроился всячески поддерживать и выдвигать Соболя, — молодой, перспективный специалист, на кого же еще опираться.

Разыскивая начальника депо Лихошерстнова, чтобы посоветоваться с ним, Овинский направился к цеху подъемочного ремонта паровозов.

Замысловатое на первый взгляд расположение помещений депо на самом деле было довольно простым. Более половины первой огромной коробки здания занимал один из двух основных цехов депо — цех промывочного ремонта, или, коротко, промывка. Сюда локомотивы ставились для очистки котла от накипи, а попутно в сложном организме их кое-что подновлялось, укреплялось, иногда даже заменялось. С промывкой соседствовал самый большой подсобный цех — механический — просторное помещение, обильно наполненное шумом станков, воздухом и светом, свободно вливающимся через двухъярусные окна. Остальные подсобные цехи и помещения — а их было множество — размещались в следующей коробке. Дверями они выходили в общий коридор — главную магистраль депо, делающую три поворота на долгом протяжении своем. Магистраль эта приводила в третью коробку — в цех подъемочного ремонта, или подъемку. Это был второй основной цех. Здесь локомотивы, особенно их паровую машину, подвергали серьезному ремонту, что называется, перетряхивали по косточкам. На подъемку паровозы ставились примерно раз в полгода, а на промывку раз в месяц.

Подъемка уже не производила такого впечатления обширности и высоты, как производил, скажем, механический цех, хотя и занимала чуть не вдвое большую площадь. Здесь над глубокими, в рост человека, зацементированными канавами стояли паровозы. То тут, то там загромождали проходы отдельные части локомотивов. В конце цеха работали два огромных станка для обточки колесных пар. Над всем этим, скрадывая высоту цеха, двигался мостовой кран.

В подъемке, как и в механическом цехе, было шумно, но шумы здесь были иные. Разноголосо стучали по металлу молотки, потрескивала электросварка, урчал мостовой кран, жужжали вентиляторы.

Лихошерстнова Овинский увидел на кране. Высоченного роста, в спецовке, рукава которой были ему явно коротки, он не умещался в кабине и, высунувшись едва ли не наполовину из окна ее, нависал над цехом. Размахивая длинными ручищами, начальник депо кричал что-то рабочим, стоявшим на тендере паровоза. Рядом с Лихошерстновым, примерно на уровне его пояса, виднелось ухмыляющееся лицо крановщицы.

Виктор Николаевич показал ему знаками, чтобы он спустился.

— А где Добрынин? — спросил Соболь, едва Лихошерстнов и Овинский вошли в партбюро.

— Послали за ним, — буркнул начальник депо. Он тотчас же сгреб со стола секретаря партбюро большую пластмассовую пепельницу и принялся так сосредоточенно рассматривать и ощупывать отломленный край ее, как будто собирался немедленно приступить к починке. Начальник депо уже успел побывать в своем кабинете и вместо спецовки надеть серый китель. Впрочем, китель выглядел на нем столь же куце, как и спецовка. Петр Яковлевич носил сапоги сорок пятого размера, однако ноги у него были такие длинные и худые, что голенища болтались где-то много ниже колен.

Начальник депо Крутоярск-второй был из машинистов. В свое время водил поезда на рекордных скоростях и рекордного веса. В ту пору появилась у Петра Яковлевича Лихошерстнова кличка — Лихой. Кличка так пристала к нему, что на отделении и в депо чаще обходились ею, а не фамилией.

Утверждали, что громовой голос Лихого может поспорить с паровозным гудком. Случалось, однако, что Петр Яковлевич слишком нажимал на силу своих легких, за что был неоднократно бит по партийной линии. Впрочем, паровозники все прощали своему Лихому.

Начальник депо смугл, длиннолиц, волосы у него черные, наскоро причесанные. Глаза цыганские, влажные, блестящие как маслины.

— Кто на той машине старшим машинистом? — спросил Овинский, испытывая неловкость оттого, что не запомнил номер паровоза.

— На сорок седьмой-то? — откликнулся Лихошерстнов. — Кряжев. Кузьма Кузьмич Кряжев.

Фамилия была знакома Овинскому.

— Это про него недавно в «молнии» сообщалось?

— Про него.

— Значит, хороший машинист?

— Превосходный.

Овинский повернулся к инженеру:

— Как же так. Игорь Александрович? Если кольца вышли из предела, надо все-таки принимать меры…

Виктор Николаевич снова почувствовал себя неуверенно, понимая, что слишком плохо знает обстановку в депо.

— Что я могу сделать — на складе ни одного готового комплекта.

— Но у вас, наверно, станок есть?

— Да, есть у нас ДИП, только занят был.

— Чем?

Инженер без малейшей заминки ответил.

«Молодец! — подумал Овинский. — Все в голове держит. А шутка ли — такое хозяйство».

Дверь открылась от короткого толчка, и в партбюро стремительно вошел Добрынин, несколько сутулый, рыжеволосый человек среднего роста. Он держал голову вниз — свойство людей, привыкших усиленно размышлять во время ходьбы, — и потирал ветошью ладони увесистых, хватких рук. Черная от машинного масла, заправленная в брюки гимнастерка ловко и плотно облегала его чрезвычайно подвижную фигуру.

Не давая затянуться молчанию, которое установилось с его приходом, Добрынин первым ринулся в атаку:

— Прежде всего давайте решим в принципе — правильная карикатура или нет? Надо помогать Кряжеву или нет? Болтаем о развитии движения тяжеловесников, а сами палки в колеса суем.

Этот неожиданный стремительный натиск застал Овинского врасплох. Ища выручки, он посмотрел на Лихошерстнова.

— Послушай, Максим, — начальник депо тряхнул перед собой вытянутой ручищей, — газета все-таки орган парторганизации и администрации.

— Допустим. Но в принципе карикатура правильная или нет?

— В принципе, в принципе, — пробурчал Лихошерстнов. — Из-за ерунды на все депо хай поднял.

— Ерунды? Поршневые кольца ерунда? Кряжев, — ерунда?

— При чем тут Кряжев! — не выдержал, вмешался Соболь. — О вас речь. Ни с кем не советуетесь, никого не признаете.

— Я никого не признаю? Чепуха! Я признаю интересы дела, интересы депо. Как будет Кряжев по две с половиной тысячи тонн брать, если у него поршня забарахлят?

— Поршня, поршня! С такой ездой у Кряжева вся машина караул закричит.

— Значит, долой тяжеловесные поезда?

— Да поймите вы наконец, — вспыхнул инженер, — нам вот-вот на новую тягу переходить. Доведете паровозы до ручки, а их сдавать.

— Не спешите сдавать. Тепловозов еще нет.

— Знакомая песенка, слыхали — тепловозов нет, тепловозов не будет.

Зазвонил телефон. Виктор Николаевич взял трубку.

— Овинский слушает.

В трубке раздалось покашливание, и после некоторой паузы знакомый Виктору Николаевичу голос произнес:

— Здравствуйте… Тавровый говорит…

Голос этот мгновенно заставил Овинского забыть обо всем, что творилось вокруг. В голове пронеслось: Ира попросила отца позвонить, Ира ищет его, Ира хочет, чтобы он приехал…

— Лихошерстнов у вас? — спросил Тавровый.

— Да…

— Дайте его.

Виктор Николаевич механически протянул трубку.

Тавровый искал Лихошерстнова, он звонил по служебным делам. Ира тут была абсолютно ни при чем.

Овинский устало прислушивался к телефонному разговору. Трубка ревела около уха начальника депо. Считалось, что Лихой глуховат. Причем глухота его усиливалась, если речь заходила о вещах, неприятных для Петра Яковлевича.

Из трубки донеслось что-то насчет карикатуры. «Уже знает», — равнодушно отметил Овинский. С тем же равнодушием Виктор Николаевич предположил, что о карикатуре Тавровому сообщил Соболь и что звонил он ему, видимо, только что, отсюда, из партбюро.

Теперь Петр Яковлевич более активно демонстрировал свою глухоту. Хотя голос Таврового достиг высшего регистра, Петр Яковлевич то и дело переспрашивал: «Что, что?», «Как, как?»…

В трубке прозвучала фамилия Кряжева. До Овинского донеслось: «Непосредственно с вас спросят… Не увлекайтесь… Главная задача — непосредственно готовить кадры к тепловозам…»

Но Лихошерстнов добился-таки своего: Тавровый исчерпал мощь своих голосовых связок, а вместе с нею и терпение. Просипев, что на днях сам приедет в депо, заместитель начальника отделения окончил разговор.

Положив трубку, Петр Яковлевич сгреб со стола пресс-папье и долго молча крутил его.

— Как начальник депо и член партбюро, — сказал он наконец, — я считаю, что карикатуру надо снять.

— А вы тоже так считаете? — с вызовом спросил Добрынин секретаря партбюро.

В этот момент мысли Виктора Николаевича вращались вокруг своего, личного. До сих пор он надеялся, что в Крутоярске-втором ему будет легче, чем в городе. Теперь же он подумал, что, пожалуй, здесь ему придется еще труднее. Все равно он будет столь же часто вспоминать о жене и сыне; но мало того, окончательно оторвавшись от Иры, он утратил какие-то возможности воздействовать на нее и будет утрачивать их и впредь. Так, по крайней мере, казалось ему. Виктор Николаевич не хотел считаться с тем, что, и живя в городе, он оказался бессилен что-либо поправить.

На лице его проступило то особенно отчетливое выражение угрюмости, которого сам он не замечал, хотя чувствовал иногда, что люди почему-то держатся с ним очень настороженно и стараются поскорее окончить разговор.

Глянув исподлобья на Добрынина, он ответил резко:

— Да, тоже. Повисела, и хватит.

Добрынин едко усмехнулся:

— Хорошо начинаете, товарищ Овинский.

Он вышел так же стремительно, как и вошел.

— Как же его понимать — снимет или не снимет? — спросил Соболь.

— Сни-имет, — протянул начальник депо. Подумав, повторил уверенно: — Снимет.

Лихошерстнов и Овинский остались одни. Петр Яковлевич молча покрутил пресс-папье и нерешительно поднялся. Овинский понимал, что им следовало бы обстоятельно поговорить о Соболе, о Добрынине, о Кряжеве, что, в конце концов, кто, как не Лихошерстнов, должен помочь ему лучше разобраться в людях и в обстановке. Но то состояние удрученности и усталости, которое возникло у Овинского, продолжало сказываться, и Виктор Николаевич ничего не предпринимал, чтобы задержать начальника депо.

Петр Яковлевич тоже сознавал, что он обязан с глазу на глаз обсудить случившееся с секретарем партбюро. Но Лихошерстнов ожидал, что речь непременно зайдет о Соболе, а именно о нем-то он менее всего хотел говорить. Слишком сложными были его отношения с инженером, слишком много пряталось в них такого, о чем Лихошерстнов не осмелился бы поведать и близкому человеку.

Убедившись, что секретарь партбюро не намерен задерживать его, Петр Яковлевич сделал от стола два огромных шага. Он уже взялся за дверную ручку, и тогда Овинский вспомнил, что ему надо спросить начальника депо не о Соболе, не о Добрынине или Кряжеве, а о чем-то другом, тоже очень важном, кажется, даже более важном. Он никак не мог сразу сообразить, что именно ему необходимо спросить, но все острее чувствовал надобность вопроса. Ему даже показалось, что вопрос носит едва ли не личный характер. Ощутив вдруг знакомую боль, он вспомнил Алешу. Но едва образ сына мелькнул в голове, как перед глазами встал другой мальчик, и даже не весь мальчик, а лишь его свесившиеся с подоконника грязные, в струпьях ножонки.

«Хисун!» — вспомнил Овинский и громко окликнул Лихошерстнова, уже закрывшего за собой дверь.

Едва тот вернулся, Виктор Николаевич спросил:

— Как вы решили с Хисуном?

Начальник депо посмотрел на секретаря партбюро каким-то особенным, недоверчивым, щупающим взглядом.

— Черт его знает, — растягивая слова, произнес он. — Можно, конечно, и выгнать… Так ведь жалко.

— Кого жалко? Хисуна?

— Да не-ет… Вы были у него?

— Был. Видел.

Они поняли друг друга. Петр Яковлевич даже вздохнул с облегчением.

— Давай еще повозимся с этим паршивцем, — предложил он. — Пусть поездит.

— У Городилова?

— Нет, Городилова не уломаешь. Да и ни к чему. Пошлем-ка мы Хисуна на сорок седьмую.

— К Кряжеву?

— К нему. Это, брат, машинист с большой буквы.

— Возьмет ли?

— Кряжев-то? Попрошу, так возьмет.

— Кем же поставим Хисуна? — радуясь повороту дела, спросил Виктор Николаевич.

— Пока кочегаром придется. Надо же наказать. А ты как считаешь?

Лихошерстнов впервые так прямо и подчеркнуто назвал Овинского на «ты».

— Нельзя не наказать, — согласился Виктор Николаевич.

Испытывая теплое и неловкое чувство взаимной симпатии, стыдясь этого чувства и боясь за его прочность, они поспешили расстаться. Хотя их разговор был, в сущности, очень коротким, им обоим почему-то казалось, что они успели очень многое сказать друг другу.

II

В давние времена, еще в начале тридцатых годов, Добрынин и Лихошерстнов слесарили в одной бригаде в цехе подъемки. Депо тогда находилось в городе. Бригада была выдающаяся — ударная, комсомольская. В любом деле первая — в цехе ли, на субботнике ли, на массовке ли. И в песне первая. Песни пели горячие, боевые, такие, что мертвого поднимут, — комсомольские песни. Максим Харитонович Добрынин до сих пор помнил их назубок. И сейчас еще, если очень уж спорилось дело, любил напевать про себя:

В сраженье нет пощады —

Ударный труд.

Весь класс одна бригада —

Ударный труд.

И припев:

Бей сплеча,

Бей сплеча,

Даешь программу Ильича…

Были ворошиловскими стрелками, устраивали военные игры — с ночными походами, в настоящем боевом снаряжении — и превыше всего дорожили честью носить юнгштурмовский костюм с комсомольским значком на груди.

У Максима Харитоновича сохранилась фотография, выцветшая, обтрепанная в уголках. Стоят три парня в гимнастерках, как три солдата. Только воротники — отложные, открывающие грудь. У каждого из-под воротника выбегает портупея, а слева, у сердца, — маленький значок. Правда, с точки зрения искусства фотографии портрет явно подкачал: лица застывшие, оторопелые, изображение нечеткое, в пятнах. Можно подумать, что снимались в дождь иди в снег, хотя стоял тогда погожий летний день.

Снялись Петр Лихошерстнов, Максим Добрынин и Семен Сырых, нынешний заведующий техническим кабинетом депо. В тот день их всех троих приняли в партию.

Пути Добрынина и Лихошерстнова разошлись, когда Петр поехал учиться на курсы помощников машиниста, а Максима поставили слесарем по ремонту деповского оборудования.

Выбор друга Добрынин не одобрял.

— Дадут тебе идола в сто тридцать тонн, — говорил он Петру, — и молись на него. Каждый винтик на тебя зенки лупит и задается: вот я какой — другими придуманный, другими сделанный, другими поставленный, а тебе только и разрешается, что тряпочкой меня протирать.

Сам он находил первейшее удовольствие в том, чтобы разобрать машину — сегодня одну, завтра другую, с инструментом полазить, руками пощупать да поразмыслить: в чем неполадка, как лучше болячку устранить и нельзя ли какое усовершенствование внести. Добрыниным вообще владел непроходящий зуд сотворения. Его непрестанно тянуло к такой работе, от которой могло бы появиться что-то новое, до сих пор не существовавшее, или хотя бы было улучшено старое.

Сделавшись начальником депо, Лихой не однажды пытался вытащить Добрынина в мастера. Но Максим Харитонович знай отнекивался:

— Успеется, Петр. Накомандуюсь, когда руки откажут.

Так и перехитрил, остался слесарем по ремонту оборудования.

Тот день, в который Добрынин вывесил карикатуру и который принес столько огорчительных неожиданностей и открытий, начался для него необыкновенно хорошо. В последнее время он вообще испытывал состояние удивительного помолодения и, едва проснувшись утром, слышал в себе звонкую беспокойную радость.

Поднялся он, как обычно, рано, в пять часов. В соседней комнате, за дощатой, оклеенной обоями перегородкой спала дочь Рита. Она работала во вторую смену.

Они жили в Старых Лошкарях, в небольшом доме, доставшемся Максиму Харитоновичу от отца. В Старых Лошкарях половина семей носила фамилию Добрыниных. Родство одних семей было прямым и явным, родство других уходило корнями в далекую старину, потерялось с годами, и последние поколения уже не считались с ним.

Дом выходил окнами на единственную здесь длинную улицу. Обширный двор позади дома простирался в сторону железной дороги и едва не достигал железнодорожной насыпи. В ближней к дому половине двора Добрынин развел яблоневый сад, а дальняя часть осталась под огородом.

Максим Харитонович прошелся между молодыми ветвистыми деревьями. Любовный взгляд его невольно отыскивал среди густой глянцевой листвы зеленые крепкие плоды. По молодости своей яблоньки принесли не бог весть какой обильный урожай, но ветви уже чувствовали весомость своей желанной ноши и чуть заметно, осторожно клонились к земле.

В это утро Добрынину все казалось особенным. Особенно близко, с особенной охотой и удовольствием пели птицы. И небо, чистое как голос этих птиц, было особенное: свежее, улыбающееся, довольное тем чудесным миром, который просыпался под ним. Даже петухи кричали особенно задиристо. И Добрынину было радостно оттого, что он слышал, как они орут, и оттого, что эти горластые отчаянные петухи вообще существуют на свете.

Максим Харитонович вынес из сеней почти полные ведра и выплеснул воду на землю, под яблони. Ему не столь уж необходимо было выливать воду из ведер, но он испытывал приятную потребность что-то делать, двигаться, прилагать усилия и, опорожнив ведра, зашагал к колодцу, чтобы набрать свежей воды. Качая влажную от росы ручку насоса, Добрынин наслаждался своими движениями, своим сбитым, легким телом.

До завтрака Максим Харитонович полил огород, укрепил расшатавшийся в заборе упор и вставил две поперечины в садовую лестницу, которую он мастерил в эти дни. Все это время в нем пела его сила и его радость — радость этого счастливого утра и еще другая, будущая радость, которую он ждал от сегодняшнего дня и от всего, что вообще должно случиться впереди. Он знал, что вечером снова увидит Любовь Андреевну, Любу, что сегодня ее очередь готовить номер стенной газеты, что они подготовят его вместе и, значит, долго, возможно допоздна, до темноты, будут друг около друга.

Открытые окна дома дышали тишиной. Добрынин давно желал ее, давно с тоской, с завистью к другим домам, другим семьям мечтал о покое в своей семье, в своем доме. И вот наконец тишина пришла. Она пришла с отъездом Ольги.

Добрынин женился, когда еще жил в городе. Ольга работала в парикмахерской на вокзале. Уже далеко не юная, успевшая побывать замужем, она при первой же встрече поразила Максима своей статной, законченной, вызывающе яркой красотой. Он влюбился до беспамятства.

Со стороны казалось, что шансы его на успех ничтожны: он менее всего походил на тех удачливых завзятых кавалеров, тех премьеров танцевальных вечеров и гулянок, которые направо и налево кружат девчатам головы. И все-таки женитьба Добрынина на красавице парикмахерше состоялась.

Ольга любила его, и чувство ее было глубоким и сильным. Но порок, который Максим не разглядел в ней до свадьбы, острее и острее сказывался с годами: Ольга пила. Как ни бился Максим, он ничего не мог с этим поделать.

Потом она начала ревновать его. Ольга была просто не в состоянии поверить, что муж пропадает в депо из-за какого-то рационализаторства, не дающего ему ни копейки, из-за каких-то стенных газет и других казенных, чужих ей интересов. Вино разрушало ее, она видела, что стремительно стареет и дурнеет, и ревновала еще сильнее. Сцены, которые разыгрывались дома то рано утром, то поздно вечером, делались все истеричнее, все безобразнее, все нестерпимее для Добрынина. Он стал чураться своего дома и не вылезал из депо. Тогда, окончательно уверовав, что Максим постоянно изменяет ей, жена начала травиться. Ольга расчетливо принимала чувствительную, но далеко не смертельную порцию яда. Она травилась ради одной цели — вызвать к себе жалость. Но ей ничего не удалось спасти. В последний раз она просчиталась и едва не погибла. Врачи вернули ей жизнь, но все, что до сих пор хоть как-то привязывало Добрынина к Ольге, все то последнее, жалкое, надсадное, что оставалось еще от его любви, оборвалось в нем.

Когда она вернулась из больницы, он уже завершал переговоры о продаже половины дома и готовился вместе с дочерью покинуть Крутоярск-второй. Максим сказал жене о своем решении. Ольга несколько часов пролежала с открытыми глазами, а затем объявила, что уедет она, а не они, уедет к брату, в сибирское село, на Обь.

Она уехала с верой, что рано или поздно Максим сам позовет ее назад.

…В то счастливое утро Максим Харитонович не предавался никаким тягостным воспоминаниям. Прошлое отвалилось как короста, все более прочной пленкой затягивалась рана, и зачем было здоровому, изголодавшемуся по радости жизни организму бередить ее.

Позавтракав, Добрынин проверил, на месте ли ключ, которым дочь сможет открыть квартиру изнутри. Ключ был на месте. Максим Харитонович вышел. Он обычно запирал только внутреннюю дверь, а сенцы оставлял открытыми. Ключ бесшумно, мягко повернулся в замке. Даже он не хотел нарушать покойную, прохладную тишину дома. Только в окошке, которое освещало сенцы, билась о стекло бабочка. «Занесло ж тебя», — подумал Максим Харитонович. Ему удалось схватить бабочку за крылья и замкнуть в своем кулаке. Выйдя из сеней, он разжал руку. «Живи», — произнес он мысленно и, проводив бабочку взглядом, еще более довольный и воодушевленный зашагал со двора.

Огорчения начались перед обеденным перерывом. Добрынину и прежде казалось, что начальник депо идет на поводу у Соболя. Сегодня это проявилось особенно явственно. Когда старший машинист Кряжев не захотел расписываться в книге ремонта и заявил, что, пока не будут сменены кольца, машина не выйдет из депо, Соболь пошел к Лихошерстнову. Он вернулся от него с письменным распоряжением машинисту отправиться в рейс. Оно выглядело как прямая поблажка инженеру. Эта поблажка главным образом и взорвала Максима Харитоновича, когда он, уже после того как паровоз ФД-20-2647 оставил депо, узнал о конфликте. И хотя со стороны казалось, что карикатура била только по Соболю, хотя, срочно готовя ее в обеденный перерыв вместе с художником редколлегии инженером Булатником, Максим Харитонович на чем свет стоит костил Соболя, гнев его в действительности был прежде всего направлен против Лихого.

Недовольство Лихим заговорило в нем с новой силой, когда ему предложили снять карикатуру. «Трусит Петр, определенно трусит за свое место, — думал Максим Харитонович. — Дрожит перед соболевским дипломом». Диплом у Соболя был такой, что перед ним в отделе кадров шапки снимали, — диплом инженера-тепловозника, самый перспективный, если учесть возможные перемены в депо. «Что сталось с тобой, Петр? — сокрушался Добрынин. — Что сталось с тобой, удалая наша головушка? Куда делась твоя рабочая гордость?»

А тут еще этот новый секретарь партбюро. Он и до сегодняшнего случая не очень-то нравился Добрынину: больно уж хмур, да и чужой какой-то. А сегодня и вовсе разочаровал. Добрынин заметил, как изменился в лице Овинский, когда Тавровый позвонил в партбюро и принялся отчитывать начальника депо. «Трус, подпевала», — вынес категорическое определение Добрынин. Вспоминал Ткачука и удивлялся, какой лукавый попутал его навязать партийной организации этакое ничтожество.

Всю вторую половину дня Добрынин провозился на установке крана-укосины в механическом цехе. Карикатуру снял только перед самым концом смены. Да и снял совсем не потому, что усомнился в ее правильности или побоялся неприятностей. Просто наказывал себя за ошибку — ему действительно следовало, перед тем как подготовить карикатуру на заместителя начальника депо, посоветоваться с членами партбюро, и прежде всего с Лихошерстновым и Овинским.

Хотя карикатура фактически сослужила свою службу — за день ее посмотрело большинство рабочих, — Добрынину хотелось снять ее незаметно. Да где там! Только взялся откладывать кнопки, как сзади собралось несколько человек. Будто из-под земли выросли, чтоб им! И посыпалось.

— Пусть еще повисит. Чего торопишься?

— Уж не заслабило ли, Максим Харитонович?

— Верно, Максим, тяни ее. Начальство критиковать — против ветра плевать.

Чертыхаясь про себя и ни на кого не глядя, Максим Харитонович свернул карикатуру трубкой и поспешил в комнату редколлегии. Благо что находилась она поблизости, рядом с инструментальной.

В узкой, словно сплюснутой комнатке, отделенной от инструменталки фанерной перегородкой, бухгалтер Любовь Андреевна Оленева уже печатала на машинке заметки в завтрашний номер газеты. Она повернула навстречу Добрынину смуглое от загара, слегка обветренное лицо, улыбнулась и снова принялась печатать.

Все неприятности дня словно смыло с Добрынина. Та звонкая радость, с которой он проснулся сегодня, которая пела в нем все утро и даже днем, в самые огорчительные минуты затаенно и сладко ныла, сейчас опять заговорила во весь голос.

Он взял лежавшие около машинки оригиналы заметок и спросил:

— Можно подшивать?

Любови Андреевне достаточно было молча кивнуть, но она чувствовала, что он хочет слышать ее голос, что ему важен не ответ, а ее голос.

— Да, можно, я их уже обработала, — сказала она.

Они обменялись еще несколькими фразами, лишними по смыслу, но нужными им все для того же, чтобы слышать друг друга.

Сбившись в печатании, она посмотрела на него умоляюще, и они на время замолчали.

Добрынин достал из шкафа пухлую папку, в которую подшивались рабкоровские заметки. На каких только листках, на какой только бумаге не писались эти испачканные мазутом и копотью, захватанные рабочими руками заметки — серый бланк наряда, выгоревшая обложка старого журнала и даже просто клочок газеты.

Накалывая их на скоросшиватель, Добрынин поглядывал на Любовь Андреевну. Печатала она медленно, не очень умело. Время от времени перечитывала напечатанное. Губы ее чуть заметно шевелились, и в эти моменты углубленности и старания она делалась особенно милой.

Загар и легкая обветренность, видимо, никогда не сходили с ее лица. Обветренность скрадывала морщинки. Пожалуй, только лоб, пересеченный несколькими глубокими бороздками, выдавал ее уже немалые годы. Но Добрынину больше всего нравился именно этот опаленный тяжелыми вдовьими годами лоб — отчетливый, выпуклый, в черном обрамлении гладко зачесанных волос.

В комнату вошел инженер Геннадий Сергеевич Булатник, или попросту Гена, молодой человек атлетического сложения. Он неловко поздоровался с Оленевой и стал готовить свои кисточки и краски. Гена принес новости. По просьбе Добрынина он связался с участковым диспетчером и узнал, какие поезда провели сегодня машинисты Крутоярска-второго. Однако новости свои Гена не спешил выкладывать; такая уж у него была манера: сначала пережить и обдумать все в одиночку, а потом уж рассказать другим.

— Так сколько взял Кряжев? — не вытерпев, спросил Максим Харитонович.

— Здорово взял, две шестьсот тридцать, — ответил Булатник тихо и восхищенно.

Добрынин даже подскочил:

— Ах ты маш-кураш! — Была у него такая поговорка — от отца перенял, — Это что же, на шестьсот тридцать тонн выше нормы! На шестьсот тридцать! По нашим-то горкам! Ай да Кряжев, ай да Кузьма Кузьмич!

— Трое взяли по две четыреста.

— Кто?

Инженер назвал фамилии.

Загибая пальцы, Добрынин подсчитывал:

— Трое по четыреста — тысяча двести, плюс кряжевские шестьсот тридцать — всего тысяча восемьсот тридцать. Почти целый полновесный состав. Это только в четырех поездах. Ну, а как все машинисты возьмутся — глядишь, за недельку-другую расчистим узел. Ах ты маш-кураш!..

Заражаясь радостью Максима Харитоновича, Булатник улыбался обычной своей широкой и застенчивой улыбкой. Но на душе у него было неспокойно. Он заходил в помещение нарядчика локомотивных бригад — дежурку, или по-старинному, по-шутейному «брехаловку». Машинисты уже знали о рейсе Кряжева. Дежурка клокотала. Булатнику запомнился старший машинист Городилов. Перекрывая голоса других, Иван Гроза бросал хлесткие, уверенные слова:

— На «ура» хотим взять, нахрапом — авось вывезет. Сегодня — авось, завтра — авось, а там — машина вкось. От таких новаторов нашей социалистической собственности один вред.

Городилова поддерживал младший брат его, Захар, тоже машинист.

— Человек-то, он предел имеет, — говорил младший Городилов, вытягивая и без того длинную шею. — Ну-кась встань заместо помощника, помахай лопатой при эдакой-то форсировке. Без рук останешься.

За последние десять лет на участке несколько раз повышались весовые нормы поездов, и то, что делал сейчас Кряжев, Булатнику самому иногда казалось рискованным. Сегодняшние дебаты в дежурке добавили сомнений. Гена не на шутку боялся за Кряжева. И как ни стыдился он перед Добрыниным своих сомнений, все же боязнь за Кряжева брала верх.

Улучив момент, Гена рассказал обо всем, что слышал в дежурке. Максим Харитонович посерьезнел. Подумав, решительно взял телефонную трубку.

— Пожалуйста, кабинет начальника депо.

Кабинет не ответил.

— Квартиру начальника депо.

С квартиры сообщили, что Петр Яковлевич уже пообедал и снова ушел на работу. Тогда Добрынин принялся вызывать один за другим цехи депо.

Оленева давно окончила печатать и наблюдала за Максимом Харитоновичем. Сейчас он был особенно хорош собой — настойчивый, увлеченный, знающий, чего хочет. Его худощавое лицо, твердые, хваткие руки, пропитанная маслом и копотью гимнастерка рождали ощущение какой-то необыкновенно надежной, деятельной и умной силы. Любовь Андреевна смотрела на его огромный нос и не замечала, что он огромен; она смотрела на его излишне беспокойные, может быть, несколько суматошливые движения и не замечала этой суматошливости.

Немудрено выглядеть красивым при красивой внешности. Но когда человек может быть красивым при некрасивой внешности, он особенно красив.

Пропуская мимо ушей ворчливые замечания телефонистки, Добрынин продолжал вызывать помещения депо и спрашивать о Лихошерстнове. Мысленно подсчитывая возможных противников Кряжева, он вспомнил о Тавровом. Верный своему всегдашнему курсу на замораживание веса поездов, заместитель начальника отделения фактически потребовал сегодня, чтобы начальник депо осадил Кряжева. Группировка противника выросла в грозную силу. Но чем больше насчитывал Максим Харитонович противников, тем круче закипала в нем злость. «Ну, а как ты, Петр?» — думал он, сжимая вспотевшей рукой телефонную трубку.

Начальник депо оказался в дежурке. Едва заслышав голос Максима, загудел:

— Ты мне как раз нужен. Слушай, ты напечатай там, пожалуйста, так, знаешь, покрепче, погромче, — Кузьма-то две шестьсот взял!

Максим просиял, но не упустил случая, спросил ехидно:

— А что Тавровый скажет?

— Не твоя печаль чужих детей качать.

— Не заставишь меня газету снимать?

— Иди ты к черту!

— А я уж думал, грешным делом, придется мне теперь с каждой заметкой к Лихому да к Овинскому за визой бегать.

— Ты прибежишь, как же.

— Так ведь обяжете.

— Брось, Максим. Что ты, не знаешь меня, что ли?

— Знаю, потому и диву даюсь.

— Ну ладно, ладно! Будешь мне теперь до скончания века на душу капать. — После паузы спросил: — Что ж не снимаешь карикатуру-то?

— Снял уже.

— Ой ли?

— Ступай проверь.

— Значит, до самого конца смены дотянул.

— А я в рабочее время общественными делами не занимаюсь.

Лихошерстнов расхохотался:

— Ох и хитер!.. С карикатурой-то… дуплетом бьешь?

— Нет, больше в одну цель.

— В меня?

— В тебя.

— Понятно… Так ты пропиши там, пожалуйста, про Кузьму позабористей да покрасивей.

— Нашел кого уговаривать.

— Ну, валяй!

III

Добрынин и Любовь Андреевна медленно, очень медленно поднимались на мост. Крутые ступени позволяли не торопиться. Все же лестница казалась слишком короткой, и на середине ее они остановились, словно бы делая передышку.

Уже давно, как стемнело. Луны не было видно.

Он сжал ее руку. Любовь Андреевна ответила таким же горячим пожатием, но затем быстро высвободила руку. Она глубоко дышала, рот ее был полуоткрыт, глаза почти с болью смотрели на Максима. Глаза эти и каждая черточка ее напряженного счастливого лица говорили: «Ты видишь, я не таюсь, но дай мне еще подумать, еще раз все взвесить…»

Они тронулись дальше, потому что на мосту показались люди. Надо было снова принимать будничный вид, о чем-то громко говорить, над чем-то непринужденно смеяться.

Внизу прошел паровоз. Мост окутало дымом, и некоторое время Добрынин различал лишь смутные силуэты встречных прохожих. Когда дым откатился, впереди на мосту уже никого не было. Оленева, морщась, протирала глаза, и Максим Харитонович улыбался ее по-детски милым движениям.

Они держались поодаль друг от друга. Добрынин видел ее всю, от босоножек до черного пучка волос на затылке. Ее волосы, голубенькая в мелкую клетку кофточка с короткими рукавами, ситцевая юбка и эти маленькие бежевые босоножки — все было необыкновенно красиво и опрятно. В каком бы платье ни видел ее Добрынин, на ней всегда было удивительно свежо и опрятно. Для него эта чистота, безупречность ее костюма, всего ее облика органически сливались со всем тем, что он знал о ней, о ее жизни, ее прошлом. За вдовьи годы свои не растратила себя. Считала: или что-то большое, настоящее, или ничего. Но большого и настоящего не могло быть, потому что она гнала всякий помысел о нем, — росла дочь.

Добрынин знал все это не столько потому, что она много рассказывала ему о себе. Он просто видел, что она не могла быть иной. Ее чистоту, ее нерастраченность он чувствовал, как чувствуют освежающее дыхание близкого дождя.

Своему счастью он изумлялся. Если бы месяца четыре тому назад ему вообразилось вдруг все, что он переживает сейчас, Максим Харитонович просто обозвал бы себя дураком и фантазером. Изумленный и потрясенный своим счастьем, долгое время был страшно робок и не подозревал, что этой робостью еще более нравится Любе.

Все же сегодня он решил сказать ей то, о чем они лишь молчали. Она чувствовала это. Когда они, спустившись с моста, пересекли скверик маленькой привокзальной площади, стала с необычной поспешностью прощаться. Но Добрынин продолжал идти рядом, хотя дальше ему было совершенно не по пути и хотя прежде он никогда не позволял себе этого. Со страхом и затаенным радостным волнением оглядываясь по сторонам, Любовь Андреевна твердила себе: «Только не сейчас, только не сейчас». Словно слыша ее испуганные, лихорадочные мысли, он сказал:

— Все равно.

— Что все равно? — спросила она, хотя понимала, что он имеет в виду.

— Все равно, Люба… когда-нибудь надо же…

Максим впервые назвал ее «Люба», и ей показалось, что это «Люба» прозвучало на всю улицу.

— Когда-нибудь надо же, — повторил он. — Пусть видят, пусть знают… Пусть! Если я… если ты… зачем же таиться, зачем прятаться?

В домах были открыты окна. Кое-где у калиток стояли люди. Кажется, два или даже три раза Любови Андреевне пришлось ответить на приветствия. Но и окна, и калитки, и люди, с которыми ей пришлось повстречаться или даже поздороваться, — все было как в тумане, какое-то далекое, нездешнее. Она механически продолжала твердить: «Только не сейчас, только не сейчас!» — но страх уже отступал и слабел, потому что рядом с ним поднималась, нарастала, захватывала сердце восторженная, дерзкая решимость.

— Если мне только кажется, — слышала она рядом с собой, — тогда, конечно… Тогда ни к чему. Тогда ты иди своей дорогой, а я пойду своей. Но ведь не кажется, вижу, что не кажется. Правда, Люба, ведь не кажется?

— Тише, бога ради тише! — упрашивала она.

— Хорошо, я совсем тихо. Но ты ответь — ведь не кажется?

Она плотно сжала губы и рассмеялась беззвучным счастливым смехом.

— Нет, ты ответь, ты ответь, — повторял он уже бессмысленно, потому что сейчас, как никогда прежде, видел, что ему ничего не кажется. Но он просто не мог молчать, как не мог отыскать других слов, кроме тех, которые уже нашел.

Они вышли на улицу Ухтомского. Здесь начинались бывшие леспромхозовские дома. Длинные, приземистые, они стояли близко один к другому и освещали улицу приглушенным, пестрым светом своих широких и частых окон. Дом, в котором жила Оленева, был третьим справа.

Она остановилась на мгновение. Что делать? Свернуть направо, к дому, — значит пройти вместе с Максимом всего полквартала. Но можно не сворачивать, можно продолжать идти прямо — туда, где улица, которой они шли прежде, забирает в гору, где дома реже, где вдоль невидимых заборов смутно белеют стволы берез и густая листва накрывает тротуары глухой тенью.

Как поступит Максим? Стыдясь и цепенея, Любовь Андреевна подняла на него спрашивающий взгляд.

Он двинулся прямо, и в этот момент Любовь Андреевна увидела дочь — Лиля медленно шла по другой стороне улицы. Опустив голову, Лиля слушала, что говорил ей тот, кто шел с ней рядом.

Любовь Андреевна схватила Добрынина за руку и, тотчас же отпустив ее, прошептала:

— До свидания!

Боясь, что он последует за ней, она почти побежала к дому.

Возле калитки стояла соседка Любови Андреевны по дому, жена Городилова-старшего — Ивана Грозы. Тучная, коротконогая, похожая на утку, она держала таз с водой и смотрела на Оленеву пристальным, насмешливым взглядом. Когда Любовь Андреевна поравнялась с ней, женщина, ничего не сказав, всполоснула таз и размашистым движением выплеснула воду на дорогу.

Чтобы быть ближе к окнам, Любовь Андреевна опустилась в кресло у письменного стола. Света не зажигала.

Окна смотрели во двор, улицы не было видно, и каждый раз, когда подавала вкрадчивый скрип калитка, у Любови Андреевны гулко, до отзвука в голове, начинало колотиться сердце.

Письменный стол не умещался в простенке, и углы его выходили в оконные проемы. Вплотную к столу, напирая на него, стояла столь же несоразмерно обширная кровать. Вообще в квартире было тесно от мебели. Когда жили в Крутоярске, занимали тоже две комнаты, но значительно просторнее этих. И хотя не бог весть какую удалось завести обстановку, а все же вещи, которые свободно размещались в той, городской квартире, не соответствовали здешним масштабам.

Переезд из города был поспешным, он скорее походил на бегство.

Началось, казалось бы, с пустяков. Лиля даже не считала нужным говорить матери о своем недомогании, хотя температурила на протяжении двух или трех недель. Температура держалась невысокая, не очень мучила ее, и девочка продолжала бегать в школу. Тогда готовились к ноябрьским праздникам, Лиля никак не хотела сидеть дома. Слегла, когда подскочило до 38,5° и появился сильный кашель.

В городе свирепствовал грипп. Любовь Андреевна уже переболела им и, укладывая дочь в постель, грустно шутила:

— Не обошла и тебя эта чаша, ласточка ты моя.

В обед прибежала с работы проведать дочь. Врач еще не приходил. Лиля дремала. Любовь Андреевна внимательно пригляделась к ней, и в недобром предчувствии екнуло сердце. Дочь вспотела, вспотела так, что намокшая рубашка прилипла к груди. Но странно — девочка не раскраснелась от жара, лицо оставалось бескровным, студенисто-вялым.

Любовь Андреевна кипятила на кухне молоко, когда услышала тот внезапный приступ кашля, какие-то булькающие звуки и сдавленный, полный мольбы и ужаса крик дочери:

— Мама!.. Мамочка!..

Не помня себя, Любовь Андреевна влетела в комнату. Лиля, захлебываясь, беспрерывно выбрасывала изо рта алые куски крови.

…Ее выписали из больницы только в канун Первого мая. Они шли по-весеннему, празднично украшенному городу, и Любовь Андреевна восторженно рассказывала дочери о Крутоярске-втором.

— Ты не можешь вообразить, как там прелестно. Мы будем жить в березовой роще. Представляешь, над самым домом — грачиные гнезда. А за рощей — хвойный лес. И вообще кругом лес. Ты отлично поправишься там.

Врачи хотя и одобряли решение Любови Андреевны покинуть город, но не считали переезд крайней необходимостью. Лечение протекало успешно. За шесть месяцев очаг в легком настолько уплотнился, что даже послойный рентгеновский снимок не нащупывал признаков каверны. Но подозрительное, испуганное сердце Любови Андреевны долго не хотело считаться с суждениями врачей. Если они начинали горячо убеждать ее, что лечение продвигается на редкость успешно, она принимала их горячность за стремление лучшим образом скрыть от нее действительное положение вещей. Если они, удрученные ее подозрительностью, переключались на более спокойный тон, она принимала их спокойствие как свидетельство безнадежности. Слишком велик был страх перед угрозой потерять дочь от того же недуга, который унес мужа.

Муж погиб в августе 1949 года. Казалось бы, в то лето решительно ничего не предвещало катастрофы. Муж — он был архитектором — получил крупную сумму денег за удачный проект, и они всей семьей укатили на юг, Сняли комнату под Сочи и дни напролет проводили на море. Муж сделался коричневым, как древесная кора, был заражающе весел и только иногда мимоходом жаловался на головокружение и слабость да, дивясь своей худобе, шутил:

— Не в коня корм.

Люба тогда не работала и по окончании отпуска мужа осталась с дочкой на море еще на месяц-полтора.

Из Крутоярска стали приходить несвойственные мужу короткие письма. Но он ссылался на занятость, и сначала Любовь Андреевна верила ему. Немногословность и уклончивость писем в конце концов насторожили, она заторопилась с отъездом.

На вокзале ее встречали сослуживцы мужа, и тогда Любовь Андреевна услышала осторожно произнесенное слово — туберкулез. Она испуганно переспросила: «Что, что?» И только после того, как услышала во второй раз, почувствовала весь неумолимый парализующий холод этого слова.

События развернулись столь стремительно, что Любовь Андреевна не успела ничего предпринять. Еще до ее приезда пробовали наложить пневмоторакс, но газ не пошел — сказался плеврит, который когда-то перенес муж.

Процесс был устрашающе серьезен, и больной сам потребовал операции. Едва Любовь Андреевна приехала, как хирурги назначили день. Сбитая с толку, совсем потерявшаяся, она не сумела оценить, на какой риск идет муж. Он же мобилизовал все свое самообладание, все свои быстро убывающие силы, чтобы убедить ее в неизбежности и безопасности операции.

Он ошибся в своем сердце. С операционного стола его сняли мертвым.

Любовь Андреевна сидела в кабинете главного врача. Ей долго ничего не говорили, и она уже начала догадываться сама. Догадывалась, но не верила. И все ждала, ждала, что ей скажут. И только после того, как медицинская сестра, войдя в кабинет, осторожно положила на стол перед Любовью Андреевной часы мужа, сложенные квадратиком деньги и ключ от входной двери их квартиры, она поняла, что все кончено. Дальнейшее плохо сохранилось в памяти. Себя, свои поступки, свои движения Любовь Андреевна видела словно со стороны. Она видела, что ее или даже не ее, а точно такую же, как она, женщину ведут по длинному-длинному коридору. Рядом с ней два человека в белом. Они почему-то поддерживают ее под руки. В коридоре ни звука. Ни возгласа, ни шороха, ни скрипа — ничего. Пустая тишина. И только в руке тикают большие часы мужа…

Какую бы утрату ни понес человек, он оправится от удара и заживет нормальной жизнью, потому что сердце не терпит пустоты. На место потерянного, как бы оно дорого ни было, сердце найдет что-то другое.

Лиля заняла в сердце Любови Андреевны два места: свое, прежнее, и место отца.

Несколько раз, скрипнув, хлопала калитка, слышались шаги. Но это были не ее, не Лилины шаги.

Любовь Андреевна ждала.

Более года минуло с той поры, как они переехали из Крутоярска. Он был счастливым, этот год. Любовь Андреевна видела, что дочь спасена. Лиля даже сумела экстерном окончить десятилетку. Пусть кое-как, на троечки, но окончить.

И все-таки сейчас, когда Любовь Андреевна, едва не натолкнувшись вместе с Добрыниным на Лилю, прибежала домой и принялась думать о случившемся, чувство виновности перед дочерью взвинчивалось в ней все сильнее и сильнее. Оно вопило, оно карало, оно требовало, чтобы Любовь Андреевна немедленно предприняла что-то в оправдание перед Лилей.

Только достаточно помучив Любовь Андреевну, это чувство несколько утихомирилось.

Теперь она усиленно занимала себя мыслями о дочери. Любовь Андреевна даже вспоминала, с кем только что видела ее. Лилю провожал Соболь. Как выросла девочка. Лиля готовится в институт, мечтает о Свердловске и даже о Москве. Через год Лиля поедет держать экзамен. Придется взять отпуск, поехать вместе с Лилей…

Лиля и только Лиля. Мысли о ней, казалось, не оставили места ничему другому. Любови Андреевне казалось, что теперь ей уже все ясно, что она уже все решила. И если сейчас обнаружится, что девочка заметила Добрынина, надо сразу же дать ей понять, что это совсем ничего не значит. И это действительно ничего не значит, потому что, кроме Лили, нет ничего на свете. Нет и не должно быть, нет и не должно быть.

…В вышине, над домом шелестели листвой березы. С улицы, от водоразборной колонки, доносились отчетливые возгласы женщин и упругий шум падающей воды. Где-то размеренно, раздражающе назойливо лаяла собака.

IV

К концу смены Соболь почувствовал себя, как никогда, одиноко и мерзко. Дневной разговор в партбюро не мог удовлетворить его — карикатура пока продолжала висеть. Припоминая в подробностях сцену в партбюро, Соболь решил, что Лихошерстнов и Овинский слишком мягко, по-приятельски обошлись с Добрыниным.

Гешка Булатник, институтский однокашник, тоже оказался с Добрыниным. «Карикатуру на товарища! — негодовал Соболь. — Вот низость!» Он с особенным ожесточением нажимал на слово «товарища», хотя никогда — ни в институте, ни здесь, в Крутоярске-втором, — не был в приятельских отношениях с Булатником. «Неужели подсиживает меня?»

Распалив себя всевозможными подозрениями и домыслами, Соболь хмуро ходил по цехам. Повсюду он встречал холодную настороженность и не догадывался, что она является естественной реакцией не столько на карикатуру, сколько на его собственный угрюмый взгляд. Не догадываясь об этом, принимая холодность людей за выражение единодушного недоверия и неуважения, он чувствовал себя все более нервно и одиноко.

У него был свой кабинет — подслеповатая комната, единственное окно которой выходило в механический цех. Из цеха сюда вела железная лестница, примыкавшая боком к стене. С лестницы хорошо обозревались все участки огромного, шумного помещения, да и из окна кабинета весь цех был словно на ладони. Но сам кабинет с его голыми, серыми стенами, освещенными одиноко свисающей с потолка электрической лампочкой, производил мрачное впечатление. Поднявшись сюда, Соболь почувствовал себя еще хуже.

Вот тогда-то он вспомнил о Лиле.

Однажды, перебирая справочную литературу в деповской библиотеке, Соболь поймал на себе быстрые любопытствующие взгляды новенькой библиотекарши. Он не отказал себе в удовольствии перехватить один из этих взглядов, но девушка тотчас же уткнулась в лежавшую перед ней книгу и больше не поднимала головы.

Получив комнату в доме на улице Ухтомского, Соболь стал соседом библиотекарши. Встречаясь с ним, она еле слышно здоровалась и быстро потупляла глаза. Потупленный взгляд этот делал ее особенно милой и юной.

Соболю нравилось мысленно произносить ее имя — Лиля; было в нем что-то бесконечно нежное, трогательно слабенькое, и оно удивительно отвечало всему облику девушки.

Постепенно Лиля осмелела, и, когда они по-соседски перебрасывались несколькими словами, он читал в ее коротких взглядах интерес, выжидание и ту преувеличенно смелую лукавость, которую напускают на себя совсем юные девушки, желая казаться старше и искушеннее.

Сейчас его потянуло к ней, именно к ней — доверчивой, бесхитростной, милой, так открыто симпатизирующей ему. Только к ней, и ни к кому другому.

Соболь раньше времени созвал на вечернюю планерку мастеров и бригадиров ремонтных цехов и провел ее в своей обычной манере беглого, жесткого опроса. После планерки хотел было сбегать домой, переодеться, но передумал, лишь спустился в деповский душ. Впрочем, он и в рабочем костюме выглядел вполне опрятно, даже щеголевато. На нем ладно сидел толстотканый в мелкую серую клетку пиджак. Красивая — с коком — прическа прибавляла росту. Лицо, еще не утратившее юношеской гладкости, отличалось безукоризненной ровностью цвета.

Библиотека находилась в красном уголке — так скромно именовали в депо свой клуб. Его и задумывали как красный уголок, и строили своими, деповскими силами. Но молодежь, поощряемая всяческой поддержкой Лихошерстнова, возвела сооружение, которому изумились и в отделении и в управлении железной дороги: зал на триста мест, фойе, комнаты для кружков. Библиотеке отвели второй этаж — небольшую надстройку, что-то вроде мезонина. Рабочий день только-только кончился, и в красном уголке было пока пустынно и тихо. Крутая деревянная лестничка, по которой Соболь поднимался в библиотеку, отчаянно скрипела, и скрип этот слышался и в гардеробной, и в фойе.

В этот день Лиля писала своей подруге в Москву:

«Света, милая, здравствуй!

Вот и разлетелись мои подруженьки. Шурка где-то на Камчатке. А ты! О, я даже вообразить не могу, в какой ты попадаешь мир. Жить в Москве, учиться в Московском университете — это же сказка! Я и завидовать тебе не смею, я просто тихо преклоняюсь перед тобой. В школе я восхищалась твоими способностями, а теперь преклоняюсь и счастлива от мысли, что тебе суждено стать великим химиком.

Страхи твои напрасны: экзамены ты выдержишь и в университет тебя примут. Помнишь нашу поговорку: «Красная звезда — чур, мое слово навсегда». Ну так вот, мое слово навсегда.

Я получила твое письмо вчера, и мне захотелось уединиться. Ты ни за что не угадаешь, куда я ушла с ним. Помнишь, когда нынешней весной ты и Шурка приезжали ко мне в Лошкари, мы набрели на маленькую березовую рощицу? Вокруг еловый лес, хмурый такой, неуютный, а тут на солнышке возле ручья тоненькие березки. Стволы чистенькие, словно умытые, а на ветках зеленые кудряшки. У нас в Лошкарях берез хватает, но эти почему-то сразу показались нам особенно милыми. Между прочим, мы ошиблись, их не сорок шесть, а сорок восемь.

Теперь здесь мое самое любимое место. Ручей я назвала речкой Лисвешуркой (Лиля + Света + Шурка), а все это чудесное местечко — уголком сорока восьми красавиц. Мне хорошо мечтается среди них. Не смейся надо мной, ученый химик, но мечтаю я, кажется, совсем так же, как мечтала еще в ту пору, когда мы с тобой прыгали через веревочку и играли в классы на тротуарах. То я воображаю себя знаменитым хирургом, приезжаю в Крутоярск и спасаю обреченных на смерть, то становлюсь великим физиком и изобретаю лучи, которые обезвреживают все атомные бомбы в мире, а то представляю себя писательницей.

Может быть, это и хорошо, что я такая фантазерка. Иначе мне было бы сейчас еще тяжелее. Ведь я здесь одна, совсем одна. И вообще кто у меня остался на свете, кроме тебя?

Мои подозрения относительно матери все более подтверждаются. Она допоздна задерживается где-то после работы. А Добрынин провожает ее.

Боже, какая нелепая, какая жалкая фигура этот Добрынин. Огромный нос, лицо огурцом. Весь дергается, размахивает руками и вечно куда-то бежит, словно за ним гонятся. Обворожителен, ничего не скажешь.

Что ж, если у них дойдет до женитьбы, я достаточно взрослая, я работаю и в состоянии жить самостоятельно.

В эти дни я все время ношу с собой папино стихотворение. Ты знаешь, мой папа был архитектором, но, я уверена, он мог бы стать поэтом. Три года тому назад мать показала мне его стихи. Одно я переписала тайком от нее. Оно было написано в августе 1949 года, ко дню рождения моей матери. Папа был уже в больнице. Он собрал в больничном саду букет из осенних листьев и преподнес вместе со стихом. Вот последняя строфа из него:

Знаю, видится осень в подарке моем,

Знаю, близится, близится тяжесть ненастья,

Но мы все перетерпим и вместе дойдем

До широких разливов весеннего счастья.

«До широких разливов весеннего счастья…» А через несколько дней папы не стало.

Я не расстаюсь с этим стихотворением, я знаю его наизусть, а та, кому оно посвящено…

Сейчас я опять разревусь…

Ты спрашиваешь о моей работе. Библиотека небольшая, литература в основном техническая. Но есть и художественная, я буквально дорвалась до нее, читаю целые дни напролет. Посетителей мало, и почти все интересуются, не получила ли я что-нибудь по тепловозам. В депо вместо паровозов будут тепловозы.

Вообще до меня никому дела нет. Мой начальник, заведующий техническим кабинетом Сырых, с ног сбился, организует разные занятия и лекции, все по тепловозам. Вид у него прямо какой-то испуганный, словно эти самые тепловозы могут съесть его. За все время моей работы он заглядывал ко мне в библиотеку раза три-четыре. Что ж, это меня прекрасно устраивает.

Сейчас я начала повторять программу десятого класса. В какой буду готовиться институт, еще не выбрала. Тебе хорошо, ты давно влюбилась по уши в свои 2NaOH + H_2SO_4. А у меня каждый день новая мечта.

Целую множество раз и об одном прошу: пиши больше и чаще. Твоя Лиля».

V

Когда Соболь поднялся в библиотеку, Лиля без ломания, но краснея и теряясь, согласилась пойти погулять с ним.

Они вышли из красного уголка и медленно побрели по молодому скверу, высаженному комсомольцами.

Соболь спросил:

— Вы, конечно, знаете?

Лиля знала. Еще в середине дня она услышала о карикатуре от женщины, делавшей уборку в красном уголке. После долгих колебаний Лиля сбегала в депо, и то, чего она боялась, из-за чего не сразу решилась посмотреть на карикатуру, произошло — карикатура наложила какую-то грубую принижающую печать на тот красивый образ, который в последнее время все чаще занимал ее мысли. В Лиле возникло ощущение утраты, и, хотя, казалось бы, с ней самой ничего не случилось, она вернулась в библиотеку расстроенная.

Едва Соболь вошел и Лиля увидела, как он заставляет себя улыбаться, как прячет свою боль, в ней вспыхнула острая жалость к нему. Она сразу уверовала, что карикатура — это чей-то несправедливый и злонамеренный акт.

— И как вы находите? — снова спросил он, хотя достаточно явственно видел, как она сочувствует ему. Но ему хотелось выговориться, избыть в словах свою горечь. Не дожидаясь ответа, продолжил: — Впервые в жизни удостоен чести лицезреть себя крупным планом. Увековечен в высокохудожественном произведении маэстро Булатника… А сколько я сделал для этого Булатника или для того же Добрынина!

Сейчас он действительно верил, что сделал что-то особенное и для Булатника, и для Добрынина.

Девушка шла, оперев подбородок на руки, сложенные замочком — ладонь одной руки обнимала кулачок другой. При упоминании фамилии Добрынина замочек рук сжался.

— Разве Добрынин имеет отношение к ней… к карикатуре? — тихо спросила она.

— Как же, главный шеф деповской печати.

— И что он представляет из себя, этот шеф?

— А-а, не стоит… Зачем вам? — отмахнулся Соболь. Лицо его снова потемнело, густые ровные брови сдвинулись у переносицы. Испытывая новый прилив сострадания к нему, Лиля вместе с тем очень хотела, чтобы он высказал все, что было у него в душе, и чтобы его слова о Добрынине были как можно злее. Вместе с жалостью к Соболю, вместе с обидою за него в Лиле остро заговорила та, другая, большая и давнишняя обида… Чувствуя в себе доселе неведомую жестокость, Лиля хотела, чтобы слова Соболя хоть в какой-то мере выместили эту большую обиду, как будто мать могла слышать их, испытывать боль от них.

— Кстати, Лиля, — заметил Соболь, — вы знаете, что у нас в депо двадцать шесть Добрыниных. Две чертовы дюжины.

— И все — родня этому… карикатурщику?

— Ну, родня не родня, а друзья-приятели. Друг к другу на шаньги ходят, друг друга бражкой потчуют.

— Мне кажется, люди здесь совершенно иные, чем в городе. Какие-то чужие, не любят нас.

— Да, конечно, народ здесь не тот. Особенно в Старых и Новых Лошкарях. У каждого свой дом и пес на цепи. Собственники.

Они минули придеповскую часть поселка с ее незагороженными дворами и похожими на дворы улицами и вышли на просторный, окаймленный лесом луг. По лугу, огибая поселок, бежала тропка. Местами она терялась в мелких овражках, местами петляла около сбившихся в тесные кучки приземистых пышнобоких елочек.

Соболь свернул на тропку. И оттого, что уж очень хорошо все было вокруг — и эта веселая, беззаботная, как ручеек, тропка, и этот привольный луг, по самые края политый золотом отцветающей ромашки, и это маленькое, окруженное слепящей белизной солнце, повисшее над четкой, словно вырезанной каймой отдаленного леса, — а главное, оттого, что Лиля шла так близко и они были одни, ожесточенность в Игоре начала отступать на задний план. Полусерьезно, полушутливо он заключил:

— Бегите, Лилечка, отсюда. Взмахните крылышками — и в полет.

Она подавила вздох, отделываясь от своих раздумий, и произнесла:

— Куда?

— В большой город, в настоящую жизнь… А здесь… — Соболь запнулся, подыскивая, что бы такое сказать поостроумнее. — А здесь один идиотизм деревенской жизни.

Пройдя луг, они пересекли заезженную, взбитую, как перина, дорогу и поднялись на железнодорожную насыпь. Справа была станция и Новые Лошкари, слева по одну сторону насыпи — Старые Лошкари, по другую — лес. Сверху, с насыпи, было видно, как темная зубчатая зелень елей, поднимаясь в гору и забирая все правее, охватывала березовую рощу, а вместе с рощей — рассыпанные в ней дома Новых Лошкарей.

Тропинка, оборванная железнодорожной колеей, продолжалась на другом склоне насыпи. Сбежав по ней, Игорь и Лиля углубились в ту часть леса, где суровый строй елей вторгся в беспечную толпу белостволых берез. Тропинка повела молодых людей вокруг Новых Лошкарей.

— А вы долго собираетесь прожить в Крутоярске-втором? — спросила Лиля.

— Не знаю… Жду, когда прибудут тепловозы… Между прочим, вы присмотрелись к Лихошерстнову, Лиля?

Она неопределенно пожала плечами.

— Шагающий экскаватор марки «ПЛ» — «Петр Лихой», — улыбнулся Соболь.

Лиля вспомнила долговязого, рукастого начальника депо и тихо рассмеялась.

— Мужик он в общем-то ничего, — продолжал Соболь, — но время его кончается. Уходящий в прошлое тип командира-выдвиженца.

Некоторое время они шли молча.

— Я слыхала, вы жили в Москве? — спросила Лиля.

— Я вырос там. Отец работал в Министерстве путей сообщения. На транспорте он человек довольно известный.

— Как же вы уехали? Отчего?

— После института.

— Сами?

— Да, Лилечка, сам. По своей доброй воле. После института прошел боевое крещение в производственных низах, и не где-нибудь, а в Казахской степи. Воды хорошей и той не напьешься. Полгода там проработал, в тепловозном депо. Потом уж сюда.

— А почему сюда? Уж лучше бы назад переехали, к родителям. Ведь Москва!

Соболь рассмеялся:

— Как у вас все просто — взял и переехал… Кстати, родителей моих в Москве уже нет. Отец перевелся в Сибирь, откликнулся на призыв: специалисты — ближе к производству… Старик уехал из столицы, а я, грешный, наоборот, не теряю веры возвратиться в Москву.

Лиля слушала, слегка наклонившись. Она никогда не сжимала плотно губ, и это расслабленное положение их делало ее лицо особенно юным. Ее каштановые волосы, спадая назад, не закрывали шеи. В сравнении с их густой, разворошенной массой тоненькая шея Лили казалась еще более тонкой.

На ней было легкое, цветастое, без рукавов платье с большим вырезом вокруг шеи. Оно плотно облегало ее хрупкую фигуру до пояса, а дальше разбегалось в свободную юбку.

Бог знает сколько раз прошли они взад и вперед по тропе, огибающей Новые Лошкари.

Когда начало смеркаться, Лиля повернула к поселку. Но прощаться она не торопилась, и они еще долго бродили по коротким уличкам, то приближаясь к дому, то удаляясь от него.

Добрынина и свою мать Лиля не заметила. Не заметил их и Соболь. Но, проходя мимо дома, Лиля посматривала во двор, на свои окна и отмечала, что в квартире все еще нет света, что, следовательно, матери все еще нет дома. Завороженная своим собеседником и гордая тем, что этот красивый, так много повидавший и так много знающий человек, настоящий, зрелый мужчина, а не какой-нибудь безусый десятиклассник, весь вечер гуляет с ней, старается ей понравиться, Лиля была счастлива и хотела как можно дольше продлить свое счастье. Но каждый раз, видя темные окна своей квартиры, она предполагала, что мать могла быть где-то только с Добрыниным. И тогда она невольно припоминала не только свою обиду, но и обиду, нанесенную Добрыниным Соболю.

Когда они наконец остановились у калитки, было около двенадцати часов. Поселок совсем утих. Только станция продолжала жить своей беспокойной жизнью, и ночь широко принимала возникающие на путях резкие, гулкие звуки.

Взгляд Лили скользнул по окнам квартиры. Они были все так же темны. Лиля опять вспомнила, что означают эти темные окна, и, вспомнив, снова ощутила в себе неприятный нервный толчок.

— Мне пора… поздно, — прошептала она и заспешила к своему крыльцу.

Тусклый свет ночи падал в комнату через окна. Любовь Андреевна сидела все в том же кресле у письменного стола и смотрела на дочь. Лиля разбирала постель. Оголенные руки ее выразительно двигались в полутьме.

С того момента, как Лиля вернулась, Любовь Андреевна еще не проронила ни слова.

— Ты гуляла с Соболем, Лиля? — решилась она наконец.

— Да. А что?

— Ничего… Я ничего… Но поздно все-таки.

Лиля смолчала.

Любовь Андреевна поднялась, сама не зная зачем, прошлась по комнате, потрогала косяк окна, коснулась оконной ручки и затем, вернувшись на прежнее место, остановилась над креслом.

«Ну, что же ты!» — подтолкнула она себя. Пальцы ее забегали по спинке кресла.

— Лиля, нам надо поговорить.

— Обо мне?

— Нет, нет, не о тебе.

— А о ком?

Любовь Андреевна чувствовала, что она начала разговор не так, как намеревалась начать, но, охваченная волнением, была уже не в силах повернуть его в иное русло.

— Нам надо поговорить обо мне… и еще…

Лиля в оцепенении прижала к себе покрывало.

— …Видишь ли, — продолжала Любовь Андреевна, — дело в том, что…

— Не надо! — громко сказала Лиля.

Любовь Андреевна испуганно умолкла, но затем заговорила снова:

— Это важно, очень важно… для тебя, для меня… очень важно.

— Не надо! — повторила Лиля. Она порывисто вздохнула, собираясь добавить еще что-то, но, словно захлебнувшись воздухом и ничего не сказав, опустилась на край кровати.

«Знает, все знает», — мелькнуло в голове Любови Андреевны. Со страхом вглядываясь в глаза дочери, ища подтверждения своей догадке, она спросила:

— Что с тобой, Лиля?

Лицо дочери было так бледно, что казалось, оно светится в полутьме.

— Что со мной? — повторила она за матерью дрожащим, но удивительно чистым, звучным голосом. — Со мной ничего… А вот что с тобой?

И по тому, с каким ударением, с какой холодной язвительностью было произнесено это «А вот что с тобой?», Любовь Андреевна поняла, что Лиля не только все знает, но и ничего не простит. И еще Любовь Андреевна поняла, что где-то глубоко в душе, тайно от себя самой, верила, надеялась, что исход разговора будет совсем иным. Одолеваемая разом нахлынувшей на нее усталостью, она опустилась в кресло.

— Зачем ты хочешь сказать мне об этом? — звенел в комнате дрожащий голос дочери. — Что я тебе? Кто я тебе, чтобы ты говорила мне об этом?

«Пусть, пусть скажет все», — думала Любовь Андреевна, закрыв глаза рукой.

— Кто я тебе? Какая я тебе дочь, если ты, если вы с ним?.. Какая я тебе дочь?.. Как ты могла? Как ты только могла!..

Голос Лили сорвался. Любовь Андреевна подняла голову, усталый взгляд ее встретился с глазами дочери. Лицо Лили судорожно перекосилось, и она разрыдалась.

Любовь Андреевна встала, подошла к дочери, положила руку на ее вздрагивающее плечо. Лиля метнулась, чтобы скинуть руку, но Любовь Андреевна, не обращая внимания на это движение, начала гладить плечо и спину дочери.

— Глупенькая! — сказала она, сама удивляясь спокойствию своего голоса. — Глупенькая!..

Рыдания Лили переходили в тихий, облегчающий плач. Но Любовь Андреевна все повторяла: «Глупенькая, глупенькая!» — и, испытывая невыразимое наслаждение, продолжала гладить спину и плечи дочери.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Город стоял высоко — над крутым скатом берега. Оттого и название ему дали Крутоярск. Железная дорога проходила пониже, ближе к воде. Терраса железнодорожного полотна, устремляясь вдоль реки, опоясывала берег примерно посредине его откоса.

В нынешние времена река поумерила силу, но в старину случалось, что вешние воды подкатывались к самой колее и вылизывали балласт из-под шпал.

Городская станция Крутоярск-первый находилась, разумеется, тут же, внизу, и, зажатая между рекой и горой, не могла расширяться. А город — как и все города Урала, заводской, рабочий, дающий металл и машины, — все шел да шел в рост. Когда-то только и было в нем славы что пристань да толстостенные купеческие лабазы. Теперь на добрых два десятка километров вымахнул он вдоль реки свои концы. Только станция оставалась прежней и не годилась Крутоярску, как детская туфелька юноше-здоровяку. Оттого-то и возник за рекой Крутоярск-второй.

Поезд, которым Овинский ехал в Затонье — пункт оборота деповских паровозов, шел через Крутоярск. После остановки на городской станции сосед Овинского по купе снова улегся спать, и, чтобы не мешать ему, Виктор Николаевич вышел в коридор.

Паровоз ходко тащил вагоны берегом, оглашая реку свистками и бросая дым на расположенные ниже железнодорожного полотна склады, погрузо-разгрузочные площадки, на дебаркадеры, пароходы, баржи и плоты. Было около семи утра, река еще выглядела сонной, но берег уже оживился в преддверии трудового дня.

Город был по другую сторону вагона, на горе; Виктор Николаевич не мог видеть его, но по причалам и береговым постройкам точно определял, против какой улицы или какого моста городской набережной сейчас проезжал вагон.

Показалась спортивная водная станция. В рамке деревянных крашеных мостков поблескивала неподвижная белесая вырезка воды, и пустынная трехъярусная вышка, как в зеркало, смотрелась в нее. Водная станция означала, что там, вверху, на берегу начался сад. А за садом, стоит лишь улицу перейти, в одноэтажном особнячке старинной постройки — Ира и Алеша. Овинскому представилось, что он поднимается по каменным, сточенным посредине ступеням крыльца, останавливается перед массивной дверью с прорезью под железным козырьком — для писем и газет, поднимает руку и надавливает пальцем гладкую податливую кнопку звонка…

Он даже сделал движение рукой и, поймав себя на этом движении, стремительно пошел по узкому коридору вагона, осаживая свое воображение и свою взволнованность.

Виктор Николаевич мог сколько угодно ходить взад и вперед по коридору, никому не мешая и не обращая на себя ничье внимание. Пассажиры спали в своих купе, да и было их мало. Мягкие вагоны в местных поездах обычно курсируют на две трети пустыми. Ездят в них, по существу, лишь сами железнодорожники. Обыкновенному пассажиру нет смысла платить за мягкость и купейность, чтобы проделать сравнительно недолгий путь между какими-нибудь двумя соседними городами.

Чтобы поспеть на этот поезд, Овинскому пришлось рано подняться. Впрочем, в последнее время он вообще мало спал. Случалось, что его будил рассвет, и дальше уж сна не было. Но сущее мучение доставляло начало ночи. Бессонница и то постоянное нервное напряжение, к которому Виктор Николаевич применился и которое днем даже становилось для него какой-то двигательной силой, истощали его к вечеру, и он добирался до постели весь разбитый. Воспаленные глаза слезились, словно их ело дымом или засыпало песком, голова делалась оловянной. Овинский поминутно зевал, и ему думалось, что он заснет как убитый, едва коснувшись постели. Он ложился и действительно скоро забывался. Трудно сказать, сколько длилось это состояние то ли дремы, то ли сна. Затем его вдруг словно подбрасывало от какого-то короткого внутреннего сотрясения, и он разом просыпался. Туманные видения забытья развеивались, Овинского обступала реальность ночи.

Общежитие, в котором он занимал комнатку, стояло около путей, и все шумы станции — говорок бегущих колес, лязг автосцепки, гудки маневровых паровозов, голос диспетчерского радио — врывались в окно. Поворачиваясь с боку на бок, Виктор Николаевич клял эти звуки, клял свои нервы. Клял до тех пор, пока через толщу всяких наслоений, вызванных усталостью, коротким сном, обозленностью, не пробивались, как всегда сильные своей свежей остротой, мысли о жене, о сыне, о своем несчастье. Тогда он начинал метаться в постели уже не от злости на себя, на бессонницу, а от этих мучительных мыслей.

Сегодняшняя ночь прошла не лучше обычного. Виктор Николаевич заснул, когда через Крутоярск-второй прогремел скорый, — это около двух часов ночи, а в половине шестого его уже подняли к местному поезду.

Город остался позади. Овинский присел на откидное сиденье против своего купе и раскрыл книгу. Но ему не читалось, и он принялся смотреть в окно, заставляя себя уйти из области трех раздумий, в которые его более всего влекло.

Поезд все еще бежал берегом. В чистом, по-осеннему высоком небе светило приветливое теплое солнце. Поезд пробегал в его лучах; никелированные детали, которых было так много в вагоне, сверкали, и быстрые солнечные зайчики не прекращали вокруг Овинского свою веселую возню.

Виктор Николаевич ехал в Затонье, чтобы решить некоторые назревшие в пункте оборота паровозов проблемы. Путь от Крутоярска-второго до Затонья паровозные бригады проделывали примерно за пять часов. В Затонье бригады отдыхали в специально устроенной для них гостинице, называемой бригадным домом, а затем вели поезда в обратную сторону, к Крутоярску-второму. Бригадным домом паровозники были довольны, но жаловались на столовую: «Перманентное меню — щи из кислой капусты да перловый суп — рататуй».

Столовую звали «козьей ножкой». Появилось это название еще во время войны. Была там заведующей женщина — особа на редкость крупного сложения. Курила. Стрельнет у машинистов табачку и сделает самокрутку. И непременно козью ножку. Машинисты так и говорили: «Пообедал у «козьей ножки». После той женщины сменилось уже несколько заведующих, а «козья ножка» — это осталось.

Теперь паровозники чаще обходились буфетом в бригадном доме. Изредка заглядывали в ресторан на вокзале. Но цены… К тому же в рабочей одежде не очень-то прилично было ввалиться в ресторан, где столы сверкали белизной скатертей и даже на стулья надевались чистые чехлы. Впрочем, существовало еще одно обстоятельство, которое заставляло паровозников побаиваться белоснежных столиков и одетых в чистые чехлы стульев. Уж очень много искушений подкарауливало там проголодавшегося, усталого человека.

Были в пункте оборота и другие проблемы, но Овинский намеревался прежде всего заняться столовой. Сейчас, глядя в окно вагона, щуря глаза от солнца и сверкающей на солнце реки, Виктор Николаевич прикидывал, сумеет ли он сегодня же поспеть в Крутоярск, чтобы в орсе отделения похлопотать все о той же столовой.

Ему вспомнился Хисун, и он представил себе его обедающим в ресторане на вокзале. «Уж Хисун-то не утерпит в этакой обстановке, непременно выпьет».

Потом вспомнился случай, который произошел вчера утром. Овинский только вошел в партбюро, как после решительного стука в дверь к нему ворвалась женщина средних лет, в широком мужском пиджаке. Потрясая руками, запричитала еще с порога:

— Да чо же это тако, товарищ секретарь! Мой-от опять натрескался. С утра зенки налил, окаянный. Вовсе ошалел. Вот глядите-ка, чо натворил. Я вам на фактах покажу…

Повернувшись боком к Овинскому, женщина ухватилась вдруг за подол платья и подняла его.

— Я на фактах, на фактах!.. — На глазах у опешившего Овинского она засучила рейтузы, принялась тыкать рукой в оголенную ногу. — Вот глядите-ка, чо натворил. Всю измолотил, окаянный, живого места не оставил. Вот глядите-ка!..

Справившись наконец с растерянностью, Овинский замахал руками:

— Что вы, что вы! Сейчас же уберите… опустите это!..

Но женщина все показывала синяки и твердила свое:

— Я на фактах, на фактах…

Даже сейчас, припоминая подробности этого случая, Овинский смущенно улыбнулся и покрутил головой.

«До какой степени отчаяния довел ее муженек, — думал Виктор Николаевич под равномерный перестук колес и покачивание вагона. — А ведь хороший работник. Первая скрипка в медницком цехе. Коли трезв, блоху подкует. Почему пьет? С какой беды изводит себя и семью?»

Овинский вспомнил разговор с медником, когда тот, выспавшийся, отрезвевший, явился на работу в свою вечернюю смену. Медник был обескуражен и словно удивлен тем, что натворил утром. О жене сразу же отозвался с откровенной теплотой — на ней только дом и держится, кабы не она, все прахом пошло.

— Зачем же пьешь? — спросил Овинский.

— Разве я один?.. Многие пьют, — заученно, равнодушно ответил медник и, хихикнув, добавил: — Курица и та пьет.

«Курица и та пьет» — до чего, в сущности, паршивая, подлая поговорка, — продолжал размышлять Виктор Николаевич. — А сколько их, таких вот дрянных, глупых, черт знает когда родившихся, продолжает ходить по нашей земле? «Пей, да дело разумей», «Пей — ума не пропивай»… Сколько всяких частушек да припевок… «Пить будем, гулять будем, смерть придет — помирать будем»… Какая дикая бессмыслица!..

Хисун в иной месяц зарабатывает по две тысячи[1], а в доме добра на двести рублей не наберешь. Один вечер в день получки — и зарплаты как не было. Полмесяца труда ради нескольких часов безрассудного гульбища, отвратительного, пьяного беспамятства. Мерзость! Мерзость!..»

Овинский быстро поднялся. Откидное сиденье, упруго выскочив из-под него, звучно хлопнуло матерчатой обивкой о стенку вагона и замерло в вертикальном положении. Овинский заходил по ковровой дорожке.

Погода испортилась, и, когда поезд прибыл в Затонье, сыпал бесшумный, неторопливый дождь. Пассажиров сошло немного, перрон был почти пуст. Виктор Николаевич направился было к вокзалу, чтобы выяснить, где находится бригадный дом, как увидел в конце перрона группу взволнованных, о чем-то спорящих людей. Овинский узнал Городилова-старшего, Кряжева и помощника Кряжева, живого стройного паренька по фамилии Шик. С ними были дежурный по станции — его отличала фуражка с малиновым верхом — и еще какой-то командир, очевидно из местных.

Овинский поспешил к ним.

II

Кряжева в депо все звали по имени-отчеству. Даже в третьем лице о нем говорили «Кузьма Кузьмич» — «Кузьма Кузьмич поведет», «Кузьмы Кузьмича машина», — хотя был он, в сущности, еще молодым человеком или, во всяком случае, находился в том возрасте, который никак не предполагал столь почтительного обращения. Обычно кадровые паровозники Крутоярска-второго при разговоре друг о друге придерживались семейной простоты.

«Петьку Амплеева старшим машинистом поставили, — говорили они, к примеру, хотя «Петьке» уже перевалило за четыре десятка. Кряжеву исполнилось всего лишь тридцать два года. Но так уж повелось величать его по имени-отчеству и никак иначе.

В Крутоярске-втором он появился мальчишкой, в сентябре 1941 года. Появился один. Мать потерял на дорогах эвакуации, отца вообще не знал. На ногах у него красовались новые лапти и красноармейские обмотки, а на плечах — изъеденный молью дореволюционного покроя френч, такой большой, что пришлось завернуть рукава.

Он смело вошел в отдел кадров и, проявляя неожиданную осведомленность, сказал:

— У вас курсы кочегаров открыты. Примите!

— А ты кто же будешь-то? — спросили его.

— Кузьма Кузьмич Кряжев, эвакуированный.

Кадровики грустно улыбнулись его ответу и снова спросили:

— Сколько хоть годов-то тебе?

Парнишка, не желая врать, молчал. Был он черноволосый, смуглый и рябой. Насупившись, сузил черные, как и его волосы, глаза, и они сердито поблескивали в тонких щелках.

Узкоплечий, тощий — настоящий заморыш, он, конечно, не годился в кочегары, даже если бы кадровики по нужде в людях и закрыли глаза на его совсем юный возраст.

— Хочешь, Кузьма Кузьмич, оформим тебя учеником слесаря? — предложили кадровики.

— На паровоз бы, — произнес он с мольбой, но, прочтя на лицах непреклонность, согласился.

Через несколько месяцев, когда Кузьма Кузьмич получил квалификацию слесаря по ремонту паровозов, он снова явился в отдел кадров и попросил:

— Пошлите кочегаром, я уже окреп.

Конечно, его не послали, но он стал каждый день ловить начальника отдела кадров и донимать все той же просьбой: «Пошлите кочегаром». Слух об этом необыкновенном упорстве дошел до Лихошерстнова, который был тогда машинистом-инструктором. Он взял юношу в свою колонну паровозов. На первых порах Петр Яковлевич поставил Кузьму Кузьмича работать на пару с девушкой — вдвоем они вполне заменяли одного сносного кочегара. Так война и несчастья войны помогли Кряжеву. В иное время он, конечно, не попал бы столь рано на локомотив.

Нигде, пожалуй, не соблюдается так непреложно и четко продвижение кадров, как в локомотивных бригадах. Кочегар, подучившись на курсах, непременно становится помощником машиниста, а помощник, пройдя специальную переподготовку, — машинистом. Это закон жизни любого депо. Хотя кочегар получает вполне приличные деньги, а труд его физически даже несколько легче, чем труд помощника, работник, засидевшийся в кочегарах, редкостное явление. Такому случаю удивляются, на него смотрят как на нелепое отступление от закономерности.

Кряжев поднимался по этим ступеням быстрее обычного. Оттого ли, что рано пришлось ему хлебнуть горя и забот, рано понять, как высоко нужно ценить человеческое внимание, совет и опыт, оттого ли, что по характеру своему он был жаден до познаний и бесхитростно прост в этой своей хорошей жадности, но Кузьма без колебаний и без робости, открыто, прямо шел навстречу каждому знающему, умелому человеку и перенимал, вбирал в себя все, что можно перенять, вобрать лучшего.

Место машиниста — на правой стороне кабины паровоза, у правого ее окна, или, как говорят железнодорожники, правого крыла. Здесь находятся все главнейшие рычаги управления паровозом. Место помощника машиниста — на левой стороне кабины, у левого окна, у левого крыла. Правда, помощнику постоянно приходится оставлять свое окно, чтобы подбрасывать уголь. Помощник — хозяин топки локомотива.

От левого крыла до правого в кабине паровоза всего два шага. Но для паровозника сделать эти шаги, преодолеть это ничтожное расстояние — значит взять очень важный, если не самый важный рубеж в жизни.

Кряжеву удалось перешагнуть этот рубеж еще задолго до того, как он получил право управления локомотивом и стал машинистом по всей форме. Однажды Лихошерстнов сопровождал в рейсе бригаду, в которой Кузьма ездил помощником. Наблюдая за машинистом, подбрасывая ему то советы, то вопросы, Петр Яковлевич нет-нет да поглядывал на своего «крестника». Юноша занимался своим делом, но чуткое, напряженное лицо и вся настороженная, собранная фигура выдавали, что творилось в его душе: каждый обращенный к машинисту вопрос Петра Яковлевича он принимает как обращенный к нему и тотчас же мысленно дает на него ответ. Растроганный Лихошерстнов не выдержал.

— Давай посадим Кузьму Кузьмича за регулятор, — предложил он машинисту. — На парочку перегонов.

Машинист удивился и обиделся:

— Нашел где баловством заниматься.

— Какое же баловство? — настаивал Петр Яковлевич. — Ты глянь, как у парня глаза разгорелись.

Машинист покосился на помощника, но продолжал все тем же обиженным тоном:

— Ему, значит, регулятор, а мне отопление?

— Боишься, что не сумеешь? — съязвил Лихошерстнов. — Ладно, я сам топить стану. Только пусти парня.

Он протянул длинную свою ручищу к противоположной стороне кабины и, взяв Кряжева за худенькое острое плечо, легонько поддал ладонью:

— Ступай, ступай!

Кузьма, чувствуя себя взлетающим в небо, занял место за правым крылом.

После первых же километров Лихошерстнов восторженно подтолкнул машиниста:

— Ты глянь, как рубит! Будто старый механик, а?

Машинист ничего не ответил.

Кряжев провел состав до самого Затонья. Когда он, не чуя под собой ног от счастья, спустился на станционные пути, машинист, задержав Лихошерстнова в кабине, сказал:

— Ну, Петр, в этом углане черт сидит.

Лихошерстнову же пришлось и «обкатывать» Кряжева, когда тот вернулся в депо после окончания школы машинистов. «Обкатать» — значит сделать несколько поездок с молодым машинистом. Кузьма не отнял у Лихого много времени. Оказалось достаточно всего двух с половиной поездок — срок невиданно короткий.

Труд машиниста тяжел. Он особенно тяжел на севере, где бывают лютые зимы.

Труд машиниста связан с постоянным нервным напряжением, постоянной тревогой, потому что машинист отвечает за грузы, которые перевозит, за жизнь людей, вверившихся ему.

Труд машиниста накладывает печать беспорядочности на его жизнь, потому что, как правило, график поездок машиниста существует лишь на бумаге: бригаду могут вызвать в рейс в любое, самое неожиданное время дня и ночи.

И все-таки настоящий машинист счастлив своей профессией и всей своей жизнью. Пожалуй, нигде не найдете вы столь ярко выраженную привязанность к своему делу, столь гордый и твердый патриотизм. В одних эта привязанность и этот патриотизм питаются сознанием приметности и значительности своего дела; в других они поддерживаются хорошим заработком и тем почетом, которым по традиции окружены машинисты; в третьих эта привязанность, этот гордый патриотизм порождаются любовью к самому процессу труда на локомотиве и любовью к самой машине.

Кузьма Кузьмич Кряжев относился к третьей категории машинистов.

Если вам хоть раз доведется проехать на паровозе, электровозе или тепловозе, вы во всей полноте почувствуете, какое это чудо — локомотив. Он живет, он дышит, он подает голос, он рвется вперед. Ухватив состав, в котором сотни колес и тысячи тонн груза, он мчит его за собой. Стремительно бегут мимо пространства, а длинный, тяжелый и послушный поезд все грохочет за вашей спиной. Нет, нигде не ощутить столь полно живую, деятельную, могучую силу машины, как на локомотиве. И тем более понятны станут вам чувства человека, который управляет ею.

Когда Кряжев заводил речь о своей машине, в словах его и в интонациях голоса улавливалась та же душевность и та же глубокая, серьезная почтительность, какую можно услышать, скажем, при разговоре землепашца о земле-матушке. «Моя», — говорил собеседнику Кузьма Кузьмич, имея в виду свою машину, и это короткое «моя» звучало так, словно к ним приближалось что-то очень значительное, необыкновенное, достойное глубокого преклонения.

III

Рейс близился к концу. Помощник машиниста Георгий Шик, или, как его все звали, просто Юрка, посвистывал у своего окна, довольный тем, что ему довелось участвовать в сегодняшней примечательной поездке, что поездка эта протекает удачно, что вообще все вокруг превосходно. Хотя на небе скапливались синие, веющие влажным холодком облака, они ничуть не портили настроения Шика. Нахлобучив поглубже кепку и подставив лицо бегущему навстречу холодку, Юрка посматривал на облака и словно поддразнивал, подзадоривал их своим свистом.

Хмурый, замкнутый Хисун, опустившись на корточки у задней стенки кабины, вытирал ветошью большую масленку, которую только что наполнил.

Кряжев сидел, ухватившись за вырез окна. Находясь в кабине, он все время держался за что-нибудь. Ему нужно было это совсем не для устойчивости, а для того, чтобы лучше чувствовать паровоз.

Начался подъем, и Кряжев рукой своей ощутил, как паровоз, вернее нижнюю часть его, словно повело назад, хотя он продолжал двигаться на прежней скорости. Почувствовав, что поезд вступил на подъем, Кузьма отметил, что до последней перед Затоньем станции осталось три километра. И так же легко, совершенно механически, ничуть не напрягая памяти, он отметил, что перед станцией будет поворот, что, следовательно, сигнал первым должен увидеть помощник и что Юрке необходимо стоять у своего окна. И хотя Кряжев не сомневался, что Юрка уже там, он автоматически, в силу привычки, покосился налево.

Кузьма был уверен, что станция встретит его зеленым огнем. Диспетчер обещал пропустить на проход. И все-таки он настороженно ожидал восклицания Юрки. Это ожидание еще больше усиливало волнение, которое не оставляло машиниста на протяжении всей поездки. Волнение нарастало с каждым новым километром, потому что чем меньше оставалось пути до Затонья, тем реальнее становился замысел поездки и тем сильнее страшился Кряжев всяких внезапностей, могущих испортить дело.

Необычность и важность сегодняшней поездки заключались вот в чем. Еще до того, как в депо заговорили о тепловозах, Кряжев прикидывал возможность оборота паровоза «по кольцу» на плече Крутоярск-второй — Затонье. «По кольцу» — значит без экипировки паровоза и, разумеется, без отдыха бригады в пункте оборота. Но езда по кольцу не была для Кряжева конечной целью. По замыслу Кряжева она должна была сочетаться с тяжелым весом поездов. Человек, любивший определенность во всем, он нашел яркое и четкое выражение своей задачи — наезженные паровозом километры и перевезенные им грузы должны составлять за сутки миллион тонно-километров брутто.

Прошлогоднее известие о переходе на тепловозную тягу заставило Кряжева забыть о «миллионе». Иное выступило на первый план. Кого пошлют с первой партией на курсы переподготовки, где добыть учебник Тертычко по тепловозам, как подписаться на журнал «Электровозная и тепловозная тяга», каким образом достать комплект газеты «Гудок», чтобы прочесть все, что там сказано о тепловозах, какие лекции намечены в техническом кабинете и удастся ли все их посетить — эти и множество других забот, нужд, вопросов заполнили тогда его жизнь. Осенью Кузьма уехал на курсы переквалификации и лишь к весне вернулся в депо. Тепловозов пока не было, и он снова сел на свой ФД-20-2647. Шли дни. Прежние привычные условия жизни постепенно увлекли его. «Когда еще там придут тепловозы, а пока надо и паровозы как следует использовать» — этот простой житейский вывод заставил Кряжева снова вспомнить о «миллионе».

После нескольких успешных рейсов с поездами рекордного веса, которые помогли расшить Крутоярск-второй в августе, Кряжев примерно на полметра нарастил досками тендер. Сегодня он впервые рискнул использовать этот резерв — набрать в Крутоярске-втором угля на весь новый, увеличенный объем тендера, чтобы, не пополняя запаса в пункте оборота, сразу же отправиться обратно.

Рейс в сторону Затонья заканчивался на редкость удачно. Кряжев надеялся уложиться менее чем за четыре часа. Диспетчер пообещал подготовить в Затонье подходящий по весу состав и с ветерком пропустить Кряжева обратно, в Крутоярск-второй. За два этих рейса, совмещенных в одну поездку, Кряжев должен дать полмиллиона тонно-километров. Если напарник, посвященный в планы Кряжева, сумеет повторить то же самое во второй половине суток, то и выйдет он — желанный, заветный миллион.

Кряжев снова почувствовал рукой скрытые движения в корпусе паровоза и отметил, что подъем кончился.

— Зеленый! — крикнул Шик и так весело глянул на машиниста, что казалось, именно он, Юрка Шик, и зажег этот зеленый огонек на входном светофоре станции.

Теперь оставался самый тяжелый подъем перед Затоньем. Когда-то здесь водили поезда двумя паровозами, но потом машинисты с легкой руки Лихошерстнова отказались от толкачей. Зимой все же случалось, что здесь останавливались поезда — то машина не вытянет, то машинист по неумению порвет состав. Кряжеву удалось избежать этих неприятностей. Тем более он бы мог быть спокоен сейчас, летом.

И все-таки Кряжев волновался больше, чем когда-либо. Им овладело какое-то нервное воодушевление, необыкновенный прилив решимости и упрямства. Он верил в себя и в свою машину, причем его вера в себя и в свою машину сливалась во что-то совершенно единое; ему казалось нормальным, что сзади громыхает состав, в котором только одного груза более чем на пятьсот тонн больше нормы (в последние дни он уже не раз водил такие составы); разумом своим он знал, что впереди не должно быть ничего опасного. И все же боязнь того, что какая-нибудь неожиданность может свести на нет этот давно задуманный, давно подготовляемый рейс, жила в нем, нарастала и сейчас достигла высшей точки.

Поворачивая ручку регулятора, чтобы набрать скорость перед подъемом, он прислушивался к выхлопу пара. Собственно, прислушиваясь к тому, как машина выбрасывает отработанный пар, Кряжев не думал об этом как о чем-то отдельном. И цилиндры, и котел, и топка, и приборы, и корпус паровоза сливались для него в единое целое, которое он мысленно называл «она» — машина. Думая про себя или говоря с другими о «ней», Кузьма невольно подчинялся желанию представлять машину как что-то живое, одушевленное. Когда, приняв машину после заводского ремонта, Кряжев обнаружил, что котел у нее установлен с легким наклоном вперед и что, следовательно, лучше не заливать его водой на полный объем, он, редко вспоминая о самом этом недостатке монтажа, постоянно и твердо знал, что «она не любит, когда много воды». И это «она не любит» представлялось ему как привычка какого-нибудь дорогого ему существа, которую невозможно не учитывать, не уважать. Когда он задумал нарастить тендер, чтобы брать в поездку столько угля, сколько потребуется для оборота «по кольцу», у него возникли сомнения. «А болеть она не будет?» — колебался Кузьма. И это «болеть» он произносил про себя так же, как если бы речь шла о каком-нибудь близком человеке.

Сейчас Кряжев прислушивался к выхлопу пара — дыханию машины — тому самому выразительному и важному, что она сообщала о себе. Давно взяв необходимый разгон, машина вошла на подъем. Пуф-пуф, пуф-пуф, — часто-часто, с энергичным напором выговаривала она, выбрасывая пар. И по тому, как равномерно по частоте, как одинаково по громкости и тону звучало каждое «пуф-пуф», Кряжев слышал, чувствовал, что «она» в порядке, что «ей» хорошо.

По кабине прыгали багровые блики — Шик без всяких напоминаний и подсказываний машиниста еще до подъема открыл дверцу топки и взялся за лопату. Было слышно, как гудит пламя; жар его, вырываясь через дверцу, доставал до Кряжева. Юрка делал ловкие и резкие движения лопатой, забрасывал уголь в те места топки, которые плохо доставал стокер — механический кочегар паровоза.

— Ра-а-аз!.. Ра-а-аз!.. — рявкал с ожесточением Юрка, и кучки угля, срываясь с лопаты, всунутой в дверцы, летели над огненным полем топки точно туда, куда им следовало лететь.

Сказав себе «хватит!» и захлопнув дверцу топки, Юрка покосился на машиниста. Кряжев, зная, что в этот момент помощник должен посмотреть на него, не оборачиваясь, выразил чуть заметным кивком свое удовлетворение.

Шик прислонился к своему окну и вслушался в работу двигателей. Поезд еще шел на подъеме. Машина повторяла свое частое равномерное, но теперь более натужное и злое «пуф-пуф»… Во всей массе ее чувствовалось напряжение, и Юрке казалось, что он ощущает те тысячи тонн, которые совсем недавно, до подъема, легко, словно сами собой, катились сзади, а теперь грозно заявили о своем весе.

Но все это было нормальным, множество раз испытанным, и Шик даже усомнился в правильности действий машиниста на последней промывке: стоило ли так яро настаивать на замене колец, коли машина сейчас работает превосходно. Но сомнение это длилось лишь короткое мгновение. «Ну и дурак ты, — тотчас же обругал себя Юрка. — Кряжев тем и силен, что машину бережет. Он-то не будет ждать, когда она забарахлит, а все для нее заранее сделает».

Словно боясь, что машинист может догадаться о сомнении, на мгновение зародившемся в помощнике, Юрка опасливо покосился на Кряжева. Кузьма Кузьмич сидел, как всегда, неподвижно, твердо и был, как показалось Шику, по-обычному спокоен. Правда, Юрка уловил в фигуре машиниста немножко более сильную, чем всегда, оцепенелость. И черные, поблескивающие, как угольки, глаза его были, пожалуй, сужены больше, чем обычно, а на рябом лице выступила легкая бледность. «Устал, наверное, — подумал Шик. — В последнее время что ни поездка — так две пятьсот, две шестьсот… Зато других увлек и узел расшили». Юрка просто не допускал мысли, что машинист волнуется. Это было бы совершенно противоестественно. Кряжев не мог волноваться, потому что в депо не помнят случая, чтобы ему что-нибудь не удавалось, потому что он всегда знает, что возможно и что невозможно, потому что машина у него самая лучшая и сам он самый лучший и, наконец, просто потому, что он не кто-нибудь, а Кузьма Кузьмич Кряжев.

Юрка приосанился, неторопливо повернулся к окну и, невольно стараясь во всем повторить машиниста, застыл в строгой, невозмутимой позе. Стоило, однако, кончиться подъему, стоило показаться строениям Затонья, как Юрка, возликовав, сразу выскочил из рамок сдержанности и степенности. Он с живостью глянул на часы и, представив себе удивленное лицо дежурного по станции, когда тому сообщили, что их поезд уже запросился в Затонье, пропел:

Эх, на крыльце

Ступени стерлися.

Мы не ждали вас,

А вы приперлися.

Вскоре поезд застучал колесами по стрелкам станции.

…Юрка ошибался — дежурный по станции Затонье не был удивлен. Участковый диспетчер сообщил о намерении машиниста. Когда поезд остановился в Затонье, дежурный поспешил к паровозу.

Кряжев, неторопливо спускаясь из кабины, вытирал ветошью блестящие металлические поручни, запылившиеся во время рейса. Он делал это не только по привычке и не только потому, что любил чистоту на паровозе, Сейчас, усиленно натирая поручни ветошью, он мог спрятать свое, как ему казалось, слишком довольное лицо.

— Поздравляю, поздравляю! — говорил, подходя к машинисту, дежурный.

— Рано еще поздравлять-то, — буркнул Кузьма Кузьмич. — Как состав?

— Вон он, на пятом. Две шестьсот.

— Ровно?

— Ни одного колеса больше.

Из окна кабины высунулся Шик и, сдернув кепку, помахал ею дежурному. У Юрки светлые как лен волосы. Бровей почти не видно, зато длинные ресницы четко проступали над голубизной глаз.

— Значит, без экипировки? — спросил дежурный Кряжева.

— Без, — ответил машинист.

— Ясно! — многозначительно воскликнул дежурный, давая понять, что он хорошо сознает значение рейса. — Побегу готовить вам маршрут.

Он снова протянул руку, но, видимо еще не до конца уверенный, снова спросил:

— Значит, прямо под поезд, на пятый?

Рябое лицо машиниста дрогнуло в добродушной усмешке. Глаза сощурились и заблестели чернотой в тонких щелках. Он ничего не ответил и только сильно тряхнул руку дежурному.

Съездив на треугольник, чтобы повернуться в сторону Крутоярска-второго, ФД-20-2647 обежал угольный склад и остановился неподалеку от стрелки, ведущей на станционные пути. Ожидая сигнала стрелочника, Кряжев огляделся. На пути, ведущем с угольного склада, стояли два паровоза. «Ивана Грозы машина», — отметил Кузьма, скользнув глазами по кабине ближнего паровоза. Бригада была на отдыхе: паровоз слегка дымил и тоненько пищал сухопарником. Выглядел он заброшенным, скучным, словно обиженным своей бригадой. Кряжев с удовольствием прислушался, как шумно, сердито дышала его машина, нетерпеливо требуя себе пути. Кряжев посмотрел назад, на топливный склад, — там среди штабелей угля тоже стояли паровозы: один экипировался, другие ожидали экипировки.

«Однако что же это он меня держит?» — подумал Кузьма Кузьмич про дежурного.

Юрка достал из саквояжа булку, кусок сала и огурец.

— Будешь? — спросил он, обращаясь к Хисуну, сидящему в своей любимой позе — на корточках.

Тот отрицательно мотнул головой и отвернулся. Юрка демонстративно, так, чтобы слышал Хисун, откусил побольше булки, затем отправил в рот ломтик сала и принялся с аппетитом перемалывать пищу. Он неотрывно смотрел на кочегара, и в глазах его бегали бесовские огоньки.

— Тебе бы сейчас квасу, ага? — произнес он и со смаком хрустнул огурцом.

Хисун не отвечал. Шик снова отрезал и отправил в рот сало, откусил от булки, от огурца и пуще прежнего заработал челюстями.

— А еще, говорят, — опять принялся он за кочегара, — рассол здорово помогает. После него, говорят, в голове полное просветление.

— Да отвались ты!.. — не выдержал Хисун и, вполголоса выругавшись, зло, метко сплюнул в дверь кабины.

Шик, перестав жевать, серьезно посмотрел на кочегара и сказал настоятельно и чуть смущенно:

— Ты вот что… ты больше не матюкайся! Ладно?.. Мы не любим этого.

Хисун отвернулся и громко шмыгнул носом.

— Юрка! — окликнул помощника Кряжев. — Сбегай позвони от стрелочника дежурному — чего стоим?

— Ага, — мотнул головой Шик. Сунув продукты в саквояж, он прошелся тыльной стороной ладони по губам и скатился с паровоза.

Состав, приготовленный на пятом пути, сейчас оказался крайним и был хорошо виден Кряжеву. Он протянулся через всю станцию, и головные вагоны его издалека даже казались меньше размерами. И все-таки состав выглядел каким-то обрубленным. В нем не хватало одной, самой существенной детали, и этой деталью должен быть локомотив. Когда локомотив встает в голове длинной цепочки вагонов, состав сразу приобретает законченность. Тогда он становится поездом, и вагоны, еще не тронувшись с места, утрачивают свою инертность. Они словно наполняются внутренней двигательной силой, готовой вот-вот проявиться.

Через одну из тормозных площадок поезда перелезли два человека. Кузьма сразу узнал их: это были помощник и кочегар из бригады Городилова-старшего. Перейдя оставшиеся свободные пути, они направились к своему паровозу. У Кряжева екнуло сердце, и, хотя он поспешил уверить себя, что участковый диспетчер и дежурный по станции все предусмотрели, что Городилов, очевидно, будет дожидаться другого состава — проходящего или формируемого здесь, хотя возможность задержки в Затонье представлялась ему совершенной нелепостью, — обеспокоенность его усилилась.

Из-за будки стрелочника вышел Юрка, и зоркий, как все машинисты, Кряжев еще издалека прочел выражение его лица.

— Ну? — спросил он, хотя уже догадывался, что скажет помощник.

— Припухать, — ответил Юрка, неохотно поднимаясь в кабину.

— Городилов?

— Ага. Не уступает. Его очередь.

— А что дежурный?

— Ждет пассажирского. Сейчас сюда начальник станции с Городиловым придут.

Кряжев быстро прикинул: время, сэкономленное за первую половину поездки, на исходе, бригада может выехать только сейчас или хотя бы через десять — пятнадцать минут; поздней ее уже просто не выпустят на линию. Диспетчеров не уломаешь — пошлют отдыхать, и точка. Да и что это за тонно-километры за счет превышения рабочего дня, кому нужны такие «миллионы».

Вероятность того, что бригада сможет выехать через десять — пятнадцать минут со следующим поездом, была ничтожна. Она почти равнялась нулю. К тому же на станции, как видно, не было другого готового состава. Значит, оставалось одно — упросить Городилова, чтобы он уступил.

Кузьма понимал, что надо именно упрашивать. Формально Городилов прав, и если начать требовать, что называется, наступать на горло, то он лишь вломится в амбицию. Но даже независимо от этого Кряжев знал, что будет именно просить, а не требовать. Он привык смотреть на Ивана Кондратьевича Городилова глазами младшего. В те времена, когда Кузьма только учился на кочегара, Иван Кондратьевич уже ездил старшим машинистом. Глубокое уважение, которое тогда внушил ему, мальчишке-ученику, машинист, не могло развеяться до сих пор.

Он вдруг подумал, что, может быть, дежурный не рассказал толком Городилову, какой он, Кряжев, задумал рейс. И как только это пришло Кузьме Кузьмичу на ум, он, испытывая облегчение, сразу же заставил себя поверить, что дело именно так и обстоит. Конечно, Городилов не разобрался что к чему.

На тормозной площадке крайнего поезда показался начальник станции. Он был молодой еще человек и, стремительно миновав тормозную площадку, легко, ловко спрыгнул с нее. За ним, не отставая, спешил поджарый Городилов.

— Ты что же, товарищ Кряжев, совсем совесть потерял, — еще издали начал Иван Кондратьевич, перегоняя начальника станции и не давая ему даже поздороваться с Кряжевым. Он кипел возмущением, и худощавое лицо его сделалось сейчас особенно вытянутым и острым.

— Тут вот какое дело-то, Иван Кондратьевич… — начал было Кряжев, но Городилов перебил его:

— Знаю, знаю. Слышал вон от этого, — он пренебрежительно кивнул на начальника станции. — А ты мне разъясни, почему из-за твоих скоростных рейсов другие страдать должны? Выходит, наплевать, что другим кисло, лишь бы тебе сладко было. На чужих горбах славу нашить хочешь.

— Нет, вы только послушайте, какую ересь человек несет! — воскликнул начальник станции и всплеснул руками.

Городилов словно ждал этого вмешательства:

— А вы полегче, молодой человек! Здесь вам не студенческое общежитие…

Они вступили в перепалку, начатую еще у дежурного.

Теперь Кряжев почти не вслушивался в то, что выкрикивал Городилов. Перед ним горячился, размахивал руками человек с белыми от седины висками, остреньким носом, остреньким подбородком, остренькой, сухонькой, затянутой в узкий китель фигурой. Все было знакомо в нем. И вместе с тем это был другой, новый, совершенно чужой человек. И слова его были чужие, и злость, и взгляды, и остренькая фигура — все чужое. И, пожалуй, это поразило Кряжева не меньше, чем сам отказ Городилова уступить очередь, чем сознание неизбежности провала поездки.

— …Этот факт, что вы Кряжеву исключительные условия создаете, — донеслись до Кузьмы слова Городилова. — Это же факт, что вы интересы других ущемляете. Я не единожды примечал. Если разобраться, вы не то что новаторство насаждаете, а компрометируете новаторство-то. Суть новаторства компрометируете…

«Складно говорит», — подумал Кряжев и вспомнил прозвище Городилова — Иван Гроза. И едва ему вспомнилось это прозвище, как он окончательно отбросил зародившуюся было у него мысль позвонить диспетчерам. Разве они сумеют урезонить Ивана Грозу? Он против них же все и обернет. Немедленно примется звонить в отделение, в управление дороги — куда угодно. Вмешается большое начальство, придется с ним объясняться. И хотя Кряжев не боялся объяснений с большим начальством, ему было крайне неприятно, что из-за него может подняться шум на все отделение или даже на всю дорогу.

«Черт с тобой, поезжай!» — отрубил он про себя и уже хотел было вернуться на паровоз, как вдруг услышал сзади грубый, сипловатый голос своего нового кочегара:

— А какой вес у поезда-то?

Сначала этот голос и этот вопрос укололи Кряжева своей несвоевременностью и ненужностью. Но затем ему почудилось, что вопрос таит в себе что-то чрезвычайно важное, может быть спасительное.

— Две шестьсот, — ответил Кряжев, еще не успев понять, чем же все-таки важен этот вопрос.

Хисун, давно спустившийся с паровоза, стоял рядом с Юркой в обычной своей развязной позе: наклонившись, вернее, свесившись вперед, засунув руки в карманы брюк и выставив ногу.

Он мелко подергивал корпусом, видимо уже не замечая за собой этой привычки.

— Дэк чо же ты хай поднял, товарищ Городилов? — сказал он с усмешкой. — Две шестьсот тебе ж не по зубам.

Иван Кондратьевич уставил вопросительный взгляд на начальника станции. Тот, мгновенно оценив сказанное Хисуном, поспешил подтвердить:

— Точно, две шестьсот.

Городилов перевел взгляд на кочегара, Хисун встретил его, и стало видно, как давно и как жестоко ненавидят друг друга эти два человека.

Дождь, который до сих пор то срывался редкими крупными каплями, то утихал, сейчас, словно собравшись наконец с духом, громко и дружно застучал по корпусу паровоза, по путям, по отдаленным вагонам. Где-то на подходе к станции, все усиливаясь и приближаясь, весело звучал гудок пассажирского поезда.

— Четыреста отцепляйте, — категорическим тоном сказал Иван Кондратьевич начальнику станции.

— И не подумаю, — ответил тот.

— Вы что, хотите поезд сорвать?

— Нет, это вы срываете.

Сдерживая готовую сойти с языка площадную брань, Городилов повторил:

— Четыреста долой!.. А не то я позвоню в отделение Тавровому.

— Ну и звоните! — с отчаянной решимостью ответил начальник станции.

Городилов повернулся и быстро пошел в сторону вокзала. Начальник станции кивком пригласил Кряжева идти туда же, и они торопливо зашлепали по мокрой, поблескивающей масляной чернотой станционной земле.

Юрка в нерешительности глянул на мутное, без просветов небо, сильнее надернул кепку на лоб и пустился догонять ушедших.

По пути к вокзалу Городилов снова схватился с начальником станции. На перроне их встретил дежурный и, подливая масла в огонь, безапелляционно заявил, что нечего больше терять время и что пусть Кряжев сейчас же становится под поезд. Иван Гроза взвинтился пуще прежнего и напустился на дежурного. В это время к ним подошел Овинский.

IV

В помещении дежурного по станции горело электричество, потому что за окнами лил дождь и потому что высокие вагоны пассажирского поезда стояли недалеко от окон.

Помощник дежурного — оператор, востроглазая девушка в синем берете, принимала за столом по телефону какие-то сведения, записывала их в журнал, повторяя вслух каждую цифру, и в то же время успевала с интересом посматривать на вошедших. С их приходом в помещении стало свежо и тесно, запахло сыростью.

Городилов кричал в настенный телефон, вызывая отделение. Начальник станции продолжал рассказывать Овинскому о случившемся. Кряжев и Шик молча стояли у дверей и косились на лужицы, натекшие с их сапог. Дежурный убежал к пассажирскому поезду.

Виктор Николаевич уже разобрался, что именно произошло. Подробности, которые сейчас с жаром выкладывал начальник станции, не имели для него значения, и он плохо их слушал. Когда ему стала ясна суть дела, он прежде всего почувствовал досаду на Кряжева за то, что тот не поделился с ним своими замыслами. Если бы он поделился, то, конечно, никакой осечки не случилось бы. Овинский с упреком посмотрел на молчаливого машиниста, и вдруг его поразила мысль, что он очень мало знает его. Он вспомнил, что ему уже говорили как-то о наращенном тендере на ФД-20-2647, но этот факт затерялся в его памяти среди множества других фактов и сведений. Почему он не задумался над ним? Почему лишь отметил мимоходом, что интересно, и только?

Виктор Николаевич снова вгляделся в Кряжева, в его крепкую, статную фигуру, в его смуглое рябое лицо, опущенные вниз черные, напряженно прищуренные глаза, и с горечью вспомнил, что машинист встретил его на перроне как постороннего человека.

Городилов дозвонился наконец до отделения.

— Девушка, мне кабинет Таврового, — прокричал он.

При упоминании фамилии тестя Виктор Николаевич слегка вздрогнул и невольно подался в сторону Городилова.

— Федор Гаврилович?.. Мне Федора Гавриловича!.. — надрывал голос Иван Гроза. — Это Федор Гаврилович?.. Здравствуйте! Докладывает старший машинист Городилов. Я сейчас в Затонье…

Он излишне громко, но связно, напористо изложил свою обиду.

— …Я от дежурного говорю, — кричал он, видимо отвечая на вопрос Таврового. — Дежурный вышел к поезду. Начальник станции здесь.

Городилов протянул трубку, и начальник станции, сильно волнуясь, взял ее.

— Слушаю, Федор Гаврилович, — прокричал он неестественно высоким голосом. Кричать совсем не требовалось, но он, видимо, невольно повторял Городилова.

По тому, с каким угрожающим и победным видом отдал Городилов трубку, и по тому, как начальник станции, слушая Таврового, нервничал и все порывался объясниться, Виктор Николаевич понял, что дело плохо.

Хотя Овинскому не терпелось взять трубку и вступить в спор с Тавровым, он подавил в себе это желание. Сознавал: едва заслышав голос зятя, Тавровый ощетинится против всего, что будет исходить от него. Говорить с Тавровым — значит окончательно погубить дело. Овинский решил, что вызовет начальника отделения.

Начальнику станции удалось наконец заставить Таврового выслушать его. Но, слишком волнуясь, он объяснялся путано, торопливо, и со стороны было трудно понять, почему же все-таки необходимо отдать предпочтение Кряжеву, а не Городилову. Начальник локомотивного отдела оборвал его и снова начал говорить что-то сам. Молодой человек, совершенно растерянный и расстроенный, умоляюще посмотрел на Виктора Николаевича, приглашая его вмешаться. Это поняли все, кто был в помещении. Выжидательные взгляды скрестились на Овинском, и он, подчиняясь им, помимо своей воли и своих прежних намерений, шагнул к телефону.

— …С какой стати начали диктовать требования паровозникам!.. — услышал Виктор Николаевич. Басовитый голос Таврового звучал по телефону особенно густо и гулко.

— Здравствуйте!.. — перебил его Овинский, стараясь подавить дрожание руки, сжимающей трубку. — Это… Овинский говорит.

— Кто, кто? — переспросил Тавровый.

— Овинский.

— А-а!.. — Некоторое время в трубке слышалось лишь покрякивание и мычание. — Здравствуйте!.. Вы что… вы непосредственно в Затонье?.. Так что же там за кавардак такой?

— Почему кавардак? Не вижу ничего подобного, — начал Виктор Николаевич.

Главная мысль, которую он хотел высказать, заключалась в том, что рейс Кряжева имеет огромное значение для депо, что за ним должна последовать перестройка эксплуатации локомотивов на новой, более эффективной и экономической основе. Как это часто и прежде бывало с ним, во время речи он, находя нужные слова для выражения своей главной мысли, сам все лучше и лучше уяснял себе ее значимость и ценность. И, уясняя, все более увлекался и воодушевлялся сам. Под конец голос его звенел от возбуждения, а каждое удачно сказанное слово рождало рой новых слов и новых мыслей.

Кряжев, который до сих пор стоял понурившись, поднял голову: лицо его, прежде усталое, безразличное, преобразилось. Он весь обратился в слух, и казалось, что уши машиниста даже чуть оттопырились и подвинулись вперед. Юрка перестал стрелять глазами по комнате и переглядываться с девушкой-оператором. Слушая Овинского, он то широко и завороженно улыбался, то, становясь серьезнее, задумчивее, приглушал улыбку, и она лишь чуть дрожала на его губах, то вдруг снова давал ей волю. Юрка часто обращал глаза к своему машинисту и, убеждаясь, что Кряжев доволен, еще более светлел лицом.

Начальник станции, поддакивая Овинскому, кивал головой и то и дело повторял: «Точно!.. Точно!..»

Когда Овинский кончил, начальник локомотивного отдела некоторое время молчал и покашливал.

— Вы… вы вот что, — начал он. — Вы посмотрите там на часы! Вашему Кряжеву определенно отдыхать пора. Пока вы там торговались, у него все сроки кончились. Понимаете, кончились! Министр непосредственно требует, чтобы режим труда и отдыха локомотивных бригад соблюдался железно. Понимаете, же-лез-но!.. А вы там дискуссионный клуб открыли… И вообще вам следует знать, что за последние два года мы дважды повышали весовую норму на участке Крутоярск — Затонье. Понимаете, два-жды! А что сие значит?..

Между требованием соблюдать режим труда и отдыха локомотивных бригад и повышением весовых норм на участке не было никакой логической связи. Но сейчас Федор Гаврилович, видимо, не был способен следить за логикой. Он заботился лишь об одном — опрокинуть на голову Овинского побольше нравоучений.

— …Лихачество! Понимаете, ли-ха-чест-во!.. — слышал Овинский в трубке. — А вы хоть догадываетесь, что может быть в итоге? Обрыв поезда, остановка движения. Я уже не говорю о том, что Кряжев непосредственно гробит технику. Понимаете, гро-бит! И после этого у него хватает… хватает смелости требовать замены колец, дерзить администрации. И вообще у вас там в депо в последнее время («С моим приходом», — понял Овинский) творится черт знает что! Вывешиваются карикатуры на администрацию. Соболю, уважаемому человеку, способному специалисту, ходу не дают. Мы еще не спросили с вас за карикатуру на Соболя. Соболь — знающий, думающий инженер!..

Он почему-то особенно забеспокоился вдруг о Соболе. Тавровый так усилил голос, что трубка ревела около уха Овинского и он многое не мог разобрать. Зато было очевидно, что каждое слово о Соболе разносилось там, в отделении, далеко за пределы кабинета. Начальник локомотивного отдела явно пользовался случаем, чтобы продемонстрировать свое расположение к молодому инженеру из депо Крутоярск-второй.

Разговор закончился тем, что Тавровый снова потребовал к телефону начальника станции и приказал: немедленно отцепить от поезда четыреста тонн, немедленно отправить в рейс Городилова, а о задержке поезда выслать письменное объяснение. Федор Гаврилович мог приказывать начальнику станции — он был не только начальником локомотивного отдела, но и заместителем начальника отделения. Овинский сделал последнюю попытку помочь Кряжеву — позвонил начальнику отделения, но того не оказалось на месте.

Убедившись в своей полной победе, Городилов вынул за цепочку часы (хотя прямо перед ним висели большие стенные часы), подчеркнуто деловито глянул на них и поспешил выйти.

Собравшись с духом, Овинский поднял на Кряжева пристыженное, виноватое лицо. Взгляды их на мгновение встретились. В черных, твердо, как кусочки антрацита, поблескивающих глазах машиниста Виктор Николаевич прочел сдержанное выражение благодарности. Странно, взгляд Кряжева словно ободрял, утешал Овинского, как будто не самого Кряжева, а его, Овинского, постигла сейчас жестокая неудача.

— Так я подожду вас здесь, — сказал Виктор Николаевич, когда машинист, легонько подтолкнув своего помощника, повернулся к двери. — Вместе и пойдем в бригадный дом. Хочу посмотреть на него.

Машинист согласно кивнул.

V

Бригадный дом, небольшое двухэтажное каменное здание, стоял недалеко от станции.

Пока Кряжев вместе с помощником и кочегаром принимали душ, Виктор Николаевич осматривал помещение.

На первом этаже находились душевая, буфет, красный уголок и несколько комнат для отдыха. На втором располагались только комнаты для отдыха. Всюду было чисто и тихо, но в густом, влажном воздухе отдавало запахом не то прачечной, не то бани. Впрочем, Овинский скоро привык к этим запахам и к этому густому, влажному воздуху. Коридоры с ковровыми дорожками, комнаты на три-четыре места, обставленные всем необходимым, производили приятное впечатление.

Когда Виктор Николаевич завершил осмотр второго этажа, в коридоре, сопровождаемые дежурной по бригадному дому, появились Кряжев, Шик и Хисун. Раскрасневшиеся после мытья и словно похудевшие, они шли, запахнув одинаковые серые халаты, надетые прямо на трусы и майки. Халаты были короткие — по колена, и длинные голые мужские ноги, светлеющие ниже халатов, выглядели удивительно нескладно и смешно.

Мокрые волосы, брови и глаза Кряжева казались еще чернее, чем обычно. Но особенно прелестен был Юрка. Он раскраснелся более всех, и оттого разительнее стала голубизна глаз и яркая необычность льняных волос.

Дежурная толкнула одну из дверей. Сделав широкий жест, сказала:

— Располагайтесь, молодые люди.

Кряжев первым звучно зашлепал туфлями по пустой комнате.

Овинский остановился в дверях.

— Что ж, отдыхайте, — промолвил он в нерешительности.

— Нет, мы еще в буфет пойдем, — ответил Кряжев, садясь на кровать.

Шик и Хисун тоже уселись каждый на своей кровати, и Овинский вошел в комнату.

— Неужто Городилову этот номер так пройдет? — сразу же начал Шик.

— Ладно, Юрка, хватит, — откликнулся машинист. — Не вышло сегодня, выйдет в следующий раз.

— А что, Городилов вообще тяжеловесные не берет? — спросил Виктор Николаевич, противясь желанию Кряжева замять разговор.

— Почему не берет? — недовольно ответил машинист. — Он и сейчас на двести тонн выше нормы повез.

— На двести, но не на шестьсот, — продолжал наступать Овинский.

— Это уж его дело, — все так же недовольно и неохотно произнес машинист.

Кряжеву было не по себе. Хотя то глубокое и бессознательное уважение, которое Кузьма до сих пор питал к Ивану Кондратьевичу, было потрясено в нем и рушилось, как рушатся подорванные здания, он не хотел при Овинском говорить плохо о Городилове. Инстинктивно он продолжал относиться к Овинскому как к человеку пришлому, пусть хорошему, доброжелательному, но все же пока еще пришлому. Городилов же был машинистом, то есть человеком той профессии, того труда, того круга людей, тех условий жизни, которые в душе Кряжева давно объединились в одно ревниво оберегаемое понятие «мое»; ему было так же трудно напуститься на Городилова при Овинском, как было бы трудно сказать что-нибудь плохое про все это «мое».

На некоторое время в комнате установилось молчание. Затем кровать, на которой сидел Хисун, заскрипела, и сдавленный голос кочегара произнес:

— Сволочь он, этот Городилов, насквозь сволочь.

VI

Хисун всю сегодняшнюю поездку чувствовал себя очень скверно. Вчера выдавали зарплату. Когда знакомая сухонькая рука в черном сатиновом нарукавнике, высунувшись из маленького окошка кассы, указала, где надо расписываться, Хисун решил, что кассир ошибся. Он провел глазами по всей длинной строчке ведомости. Нет, сумма предназначалась ему, Хисуну А. П., хотя она превышала его самые оптимистические подсчеты. В бригаде Городилова он помощником получал столько же, да и то только в лучшие дни.

Неожиданно большая сумма получки и оказалась тем обстоятельством, за которое Хисун поспешил ухватиться, чтобы оправдать очередное посещение пельменной — заведения, расположенного как раз по пути из депо к дому. Хисун каждый раз легко находил какое-нибудь обстоятельство — печальное или веселое, злящее или умиляющее, неприятное или приятное — и, найдя, уже не в силах был выкинуть из головы мысль о нем. Оно не давало ему покоя до тех пор, пока он не оказывался в пельменной. Как всегда, ему достаточно было выпить сто граммов, чтобы отказаться от своего первоначального намерения ограничиться только этими ста граммами. Чем больше он выпивал водки, тем меньше ценил деньги, тем меньше думал о завтрашнем дне. Пельменная была лишь началом. У Хисуна сразу объявлялись друзья, подчас случайные, невесть откуда взявшиеся люди. Он пил с ними и поил их, шел с ними куда угодно, снова поил их и тех, кто оказывался с этими новоявленными друзьями. Но сколько бы он ни пил, где бы ни пил, в конце концов непременно сам добирался домой. Встав на пороге, кричал:

— Жена, тебе чо надо — молодца или золотца?

— Молодца, молодца, — испуганно отвечала молоденькая, щупленькая, похожая на болезненную девочку-подростка жена его.

— А коли молодца, дэк вот он я, — куражился Хисун. — А золотца нету, золотце фьють…

Хотя на этот раз жена сумела поднять своего Анатолия сразу после прихода курьера из депо, хотя он вовремя явился на паровоз, Кряжеву ничего не стоило определить, как провел кочегар день получки.

Хисун тяжело переносил похмелье. Кроме мук физических он испытывал муки нравственные. Ему было жаль семью, жаль свою загубленную репутацию, жаль неизвестно где и с кем изведенных денег. На этот раз ему было особенно тяжело. Он вспомнил, какую хорошую получил вчера зарплату, вспомнил, как Лихошерстнов, прежде чем послать его в бригаду Кряжева, сказал: «Ну докажи, докажи ж, Анатолий, что ты человек!», вспомнил, как, проходя мимо доски приказов и объявлений, он услышал реплики паровозников: «Тольку Заразу — и на такой паровоз!», «Чудеса!»… Воспоминания эти, как нарочно, сами по себе лезли в голову.

За всю поездку Кряжев не сказал Хисуну ни слова. Анатолий, перебарывая мерзкое состояние, усердно выполнял свои обязанности. Под конец поездки, спустившись из тендера в кабину паровоза, он не отводил глаз от машиниста. Едва Кряжев поворачивался от своего окна, как Анатолий, замирая, ожидал услышать хоть что-нибудь — нагоняй, выговор или короткий упрек. Но Кряжев молчал или перекидывался замечаниями с Шиком, и это убивало Хисуна. Хотя он не совершил прогула, хотя вообще формально не допустил никакого нарушения производственной дисциплины, Анатолий был уверен, что он мерзок Кряжеву настолько же, насколько мерзок сейчас сам себе, и что, конечно, такой машинист, как Кряжев, не захочет терпеть его в своей бригаде. «Откантуется он от меня при первом же удобном случае, — думал Хисун. — Загорать мне на длинной трубе».

А Кряжев меньше всего думал о кочегаре. Были заботы поважнее. Правда, еще в депо он обратил внимание на желтое лицо и налитые кровью глаза кочегара и был зол на него той простой, открытой злостью, которой был зол на всех распущенных людей. Будь его воля, он бы действовал по старой русской поговорке: «По окаянной-то шее да святым кулаком».

Неожиданный выпад Хисуна против Ивана Грозы здесь, в Затонье, на станции, не убавил злости. Но теперь Кузьма и злился на Хисуна, и сожалел, что приходится злиться.

VII

— Непонятно, но здорово! — раньше других откликнулся на реплику кочегара Шик.

— Я знаю, — продолжал кочегар, не удостаивая Юрку взглядом, — он, зараза, к людям везде такой.

— Какой? — спросил Овинский.

— А такой… глот. Все только для себя… Я знаю.

Широкое и костистое, с приметным раздвоенным подбородком, лицо Хисуна каждой чертой своей выражало ожесточение и колкость.

— Начал, так досказывай, — сухо сказал Кряжев, видя, что кочегар замолчал.

— А чо досказывать-то? Вы подите к нему на паровоз, поглядите, какой там порядочек. Всю бригаду, зараза, зажал. Все на него батрачат.

— Как так? — спросил Овинский.

— Да так… Только машина из поездки придет, Городилов сразу саквояжик в руки — и подался, а помощнику с кочегаром машину сменщикам готовить. Еще пригрозит, зараза: «Чтоб у меня полный марафет был, а не то я вам устрою!..» Или на промывке — бригада вкалывает почем зря, а он, зараза, как на парад является. А чуть что случись на паровозе, бригада же и виновата, на нее же и капает ходит — подвели, говорит, зараза. Да еще перед нами речь толкает, о сознательности, о дисциплине, зараза, поет…

— Почему же вы молчали? Почему не заявляли администрации или партийному бюро?

— Да-а, как же, стану я ходить капать! — проворчал кочегар.

Овинский возмутился:

— При чем тут капать? Не капать, а правду сказать.

— Правду! — протянул кочегар. — Сказал я как-то правду, на промывке при всей бригаде выдал Городилову. Ну и что? Кому легче стало?..

— Так тебе ж и говорят, что надо было в партбюро, — вставил Юрка.

— А-а!.. — Кочегар махнул рукой и отвернулся с таким видом, как будто не считал нужным продолжать разговор. На самом же деле ему очень хотелось продолжить, потому что он не успел рассказать главного — как Иван Гроза преследовал, притеснял его на каждом шагу после их столкновения на промывке. Ему хотелось рассказать, что старший машинист требовал списать его с локомотива не потому совсем, что Хисун пил — на это Городилову было наплевать, а именно потому, что Хисун поднял против него голос. Но Анатолий понимал, что он действительно пил и совершил прогул и что только поэтому машинист мог легко свести с ним счеты. Как ни подл Городилов, но он, Хисун, не имел права обвинять его.

Сейчас Хисун не клял себя за то, что пил и прогуливал, не собирался давать оценки своим поступкам. Этих мыслей не было у него. Но он с болью чувствовал, что попал в противоречивое, страшно обидное положение: был прав и все-таки не мог отстаивать свою правоту. «Как безгласная тварь», — думал он, ища в этом самоунижении выход своим чувствам.

Впрочем, слова кочегара о том, что он «выдал» старшему машинисту на промывке, открыли достаточно много, и Овинский приблизительно догадывался, в каком положении мог оказаться Хисун. Догадывались и Кряжев с Юркой. Но все трое молчали: Овинский потому, что думал — расспрашивать или не расспрашивать кочегара дальше; Кряжев потому, что все-таки больше осуждал Хисуна, нежели оправдывал его, а Юрка молчал потому, что молчали старшие.

Разрядку внес Кряжев.

— Айдате в буфет, — сказал он, доставая из-под кровати свой саквояж. Раскрыв саквояж, в раздумье порылся в нем, но вместо продуктов вынул учебник по тепловозу и тетрадь. — После буфета зайдем в красный уголок, позанимаемся, — сказал он, обращаясь к Юрке.

Тот кивнул и, тоже вынув из саквояжа учебник и тетрадь, бросил Хисуну:

— Айда, чего стоишь?

Но кочегар отрицательно замотал головой:

— Есть у меня что пожрать, жена положила.

Когда все вышли, Анатолий открыл свой облезлый, полуразбитый чемоданчик. Вместе с краюхой черного хлеба и несколькими вареными картофелинами в нем лежало еще что-то, завернутое в клочок газеты. Хисун развернул. В бумаге оказались два яичка, маленьких, жалких, слегка помятых, с разбитой, вдавленной в мякоть белка скорлупой. Они живо напомнили Анатолию о жене. «И чего сует!» — недовольно подумал он, но недовольство его относилось не к жене, а к той размягченности, растроганности, которая вдруг нахлынула на него.

Вздохнув, он принялся за еду. Он уже давно оправился от похмелья, и, несмотря на горестные мысли, аппетит у него был зверский. Разделавшись с завтраком, Анатолий чувствовал, что съел бы еще по крайней мере столько же. В другое время можно было бы занять денег у Юрки, но сейчас он рисковал начисто разоблачить себя перед Овинским — получку-то выдавали только вчера.

Анатолий завалился в постель, но уснуть не смог. Ворочаясь с боку на бок, он думал о том, что Городилов ходит победителем и кругом правым, а он, Хисун, снят в кочегары; что и сегодня Городилов опять добился своего и опять оказался правым, а он, Хисун, несмотря на свою попытку помочь Кряжеву, опять ничего не добился и даже не завоевал расположения Кряжева. Вспомнив о холодности, с которой и посейчас продолжает относиться к нему Кряжев, Хисун еще сильнее заворочался в постели. Он люто завидовал Юрке. Ему представилось, как Юрка вместе с машинистом пойдет из буфета в красный уголок, как они сядут рядом заниматься и как машинист опять примется испытывать помощника по дизелю тепловоза, а Шик будет задавать машинисту вопросы по электрической части. Пятую поездку совершает с ними Хисун, и каждый раз они занимаются здесь, в пункте оборота. Даже приехав как-то среди ночи, они долго не ложились, а, сидя на кроватях, пытали друг друга вопросами. В ту ночь Хисун долго вслушивался в их разговор, но ничего не мог понять. Речь их была пересыпана чужими, замкнутыми для него словами, и он уснул тогда с острым чувством страха за свое будущее.

Их усердие удивляло его. Оба они окончили курсы тепловозников (курсы, на которые его, Хисуна, никто не посылал, и, наверное, даже никому и в голову не приходило поговорить с ним на эту тему). Но они занимались так, как будто курсы абсолютно ничего не значили. И то, что Хисуну было удивительно и непонятно это, расстраивало его еще больше, потому что он лишний раз убеждался, как они далеки от него и как он отличался от них.

— А-а, зараза, чего там! — произнес Анатолий с досадой, стремясь отмахнуться от своих переживаний. Но он все не спал, все поворачивался с боку на бок и, продолжая думать, все досадовал и на свои думы, и на свою неожиданно открывшуюся неприятную способность столь усиленно вспоминать и раздумывать.

VIII

Из бригадного дома Виктор Николаевич направился прежде всего к вокзалу, чтобы взглянуть на расписание пассажирских поездов и рассчитать свое время.

Дождь перестал. Половина неба сияла чистой голубизной. Маленькая заасфальтированная площадь перед вокзалом сверкала лужицами, сам вокзал выглядел свежевыбеленным, и все кругом, как это бывает после дождя, приобрело обновленный, пестрый, цветистый вид.

И оттого ли, что так ярко сиял, звенел после дождя день и, проникая в душу, напоминал о каких-то радостях жизни, оттого ли, что Виктору Николаевичу выпало встретиться с Кряжевым и Шиком, и люди эти очень понравились ему, оттого ли, что даже Хисун вселял какую-то веру в лучшее, — настроение у Овинского необыкновенно посветлело.

Он подумал вдруг, что и там, в Крутоярске, в доме на набережной, все должно измениться к лучшему. В Ире наступит перелом. Обязательно наступит.

«Да что же это в самом деле! — рассуждал он с обычной своей горячностью. — Ведь дикость какая-то! Бред. Ну не может быть, что она не одумается. Одумается и поймет. Одумается и поймет… Надо поговорить с ней, — решил он. — Сегодня же. Приехать из Затонья и поговорить. Сегодня же!..»

Кажется, никогда еще со дня его ухода из дома на набережной надежда так громко не стучала в нем.

Ближайший поезд в сторону Крутоярска отходил через два часа. «Маловато времени. Жарко придется», — подумал Овинский. Конечно, можно было бы уехать с каким-нибудь другим, более поздним поездом, но Виктор Николаевич убедил себя, что должен сегодня же успеть в отделение, в орс, до конца рабочего дня, чтобы поговорить о «козьей ножке».

План действия в Затонье он наметил еще по дороге сюда. План был довольно обширен. Овинский решил не только побывать в «козьей ножке», но и поговорить с директором пригородного совхоза, с заведующим горторгом и с директором ресторана на вокзале.

Сейчас ему очень хотелось есть, но он пожалел времени и сразу же принялся за дела.

За два часа он успел всюду. Только не смог поехать в совхоз — для этого потребовалось бы полдня, — но он дозвонился туда по телефону. Директора совхоза на месте не оказалось, зато был главный агроном. Выслушав Овинского, он пообещал, что обсудит с директором, какие продукты совхоз мог бы продать железнодорожной столовой.

Заведующий горторгом тоже не отказал в помощи, хотя железнодорожная столовая была в ведении орса, он пообещал, что посоветуется со своими работниками и они выделят ей кое-что из фондов горторга. Однако он добавил, что, по его мнению, зав железнодорожной столовой порядочная шляпа, не нажимает как следует на орс.

«Шляпой»-заведующим оказалась молодая женщина с подведенными бровями и лицом, воспаленным, видимо, от раннего и чрезмерного увлечения косметикой. Пока она показывала хозяйство «козьей ножки», Овинский, не считаясь с тем, что в сущности-то заведующая ни в какой мере не подчинена ему, вел с ней требовательный разговор. Женщина оборонялась как могла. Она пыталась доказать, что все зависящее от столовой делается, но что ей не помогает орс, что местные заготовки не спасают положение, что и в совхоз, и в горторг она тоже обращалась… Но у Виктора Николаевича уже сложилось совершенно твердое мнение — заведующая столовой работает скверно и он, ничуть не смущаясь, все время делал упор именно на это обстоятельство.

Из столовой Виктор Николаевич поспешил в ресторан вокзала. Еще по дороге в Затонье он подумал, что коли в столовой готовят плохо, то почему бы не доставлять в бригадный дом обеды из ресторана.

Он изложил свою мысль директору ресторана. Директор, словоохотливый, темпераментный армянин, заявил, что это превосходная, замечательная идея. На самом же деле директору не хотелось связываться с хлопотной и невыгодной операцией. Он тотчас же назвал с десяток проблем, которые такой умный, хороший человек, как Овинский, должен помочь ему разрешить. Будь Овинский поопытней, а главное — задержись он подольше в Затонье, он убедился бы, что это дутые проблемы, что директор просто плутует. Но к перрону вокзала уже прибыл поезд…

Садясь в вагон, Виктор Николаевич думал лишь о том, как ужасающе долго будет тянуться путь до Крутоярска.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Поезд прибыл в Крутоярск, как об этом и сказали Овинскому на вокзале в Затонье, в десять минут шестого. Здесь тоже прошел дождь. В отдалении, за рекой, задевая крутые лесистые вершины гор, еще висели дождевые облака. Но они занимали лишь небольшой край горизонта. Там, где кончалась их густая синь, сразу же открывалась глубокая, чистая голубизна неба.

Как и в Затонье, все вокруг после дождя выглядело обновленным. Солнце, клонившееся к закату, щедро лило на город теплый розоватый свет. Воздух был разреженный, невесомый; хотелось дышать полной грудью…

Виктор Николаевич шагал по умытой, еще не просохшей мостовой так легко и быстро, как будто шел все время под гору. Надежда на то, что сегодня, именно сегодня произойдут какие-то перемены к лучшему, надежда, так громко застучавшая в нем вдруг в Затонье, все сильнее волновала его.

Отделение находилось недалеко от станции. Главный корпус смотрел на улицу, но орс помещался во дворе, в бревенчатом одноэтажном доме.

Начальник орса больше говорил сам, чем слушал Овинского. Он сразу же согласился, что заведующая столовой в Затонье с неба звезд не хватает. Но назначили ее недавно — надо же выдвигать молодые кадры, и она еще проявит себя. Конечно, нужно помогать, обязательно нужно помогать. Он сам в ближайшее же время поедет в Затонье, разберется, подскажет, изыщет резервы.

На том и порешили.

К дому на набережной Овинский шел берегом: мимо стен бывшего монастыря — там теперь размещалось ремесленное училище, мимо церкви, переоборудованной под кинотеатр, мимо швейной фабрики — двухэтажного здания, вытянувшегося на целый квартал. Потом начались жилые дома, деревянные и каменные, неприметные, безликие, похожие друг на друга, как все жилые дома старой провинции. Кварталы сменялись удивительно быстро, словно дома и заборы стали короче. Вот и парадный лестничный спуск, за который так влетело Федору Гавриловичу. Спуск открывали шесть толстых, громоздких колонн, соединенных не менее громоздкими арками. Сооружение это одиноко торчало впереди скромных строений здешней части набережной и раздражало своей неуместной, ненужной, тяжелой роскошью.

Дальше начинался сад.

Виктор повторял слова, которые он продумал в поезде, по пути из Затонья в Крутоярск, и которые собирался сказать Ире.

Ему открыла Антонина Леонтьевна. Сделав шаг назад, она нервно вытирала фартуком и без того сухие руки.

— Я… к Алеше, — сказал Виктор Николаевич.

— Да, да, конечно… — ответила она, не догадываясь, что ей надо посторониться, чтобы пропустить Овинского. Он неловко, боком обошел ее и спросил:

— Где Алеша?

Антонина Леонтьевна засуетилась:

— Я сейчас, одну минуточку… сейчас…

Она заспешила во двор.

Виктор Николаевич стоял в коридоре и вслушивался. Он боялся пошевельнуться, потому что любое движение, любой шорох могли помешать ему уловить голос или шаги жены.

Показались Антонина Леонтьевна и Алеша. Не переставая ждать и вслушиваться, Овинский заулыбался сыну и пошел ему навстречу. Он поднял мальчика на руки, прижал к себе, что-то говорил ему, о чем-то спрашивал, смеялся, а сам все ждал и все вслушивался.

— Вы пойдете с ним гулять? — спросила Антонина Леонтьевна.

Вопрос застал его врасплох. Очевидно, следовало сказать «да», но сейчас Овинский менее всего на свете хотел уйти отсюда, и это «да» застряло у него в горле. Вместо того чтобы произнести его, он с открытым выражением надежды и вопроса посмотрел в глаза Антонине Леонтьевне. Она поняла его — поняла, на что он надеялся. Лицо ее посуровело.

— Так я переодену Алешу.

Она произнесла это твердо, уже не спрашивая Овинского, а настойчиво советуя ему не задерживаться здесь. Но Овинский не поверил ей.

— Я переодену его сам, — сказал он.

Она пожала плечами:

— Пожалуйста.

Алеша побежал впереди них.

— Там на спинке кровати висит матросский костюмчик, — сообщила Антонина Леонтьевна, и по тому, как она сказала это, Виктор Николаевич понял, что в комнате — в той комнате, которая когда-то была его, — Иры нет.

Но он продолжал не верить Антонине Леонтьевне. Сейчас самым счастливым открытием для него было бы открытие ее обмана, открытие каких-то ее действий, препятствующих его встрече с Ирой. Войдя в комнату, он нарочно оставил дверь распахнутой. Он нарочно во весь голос разговаривал с Алешей, шумно возился с ним и громко смеялся. Он делал все это, а сам, внутренне натянутый как струна, ждал, что Ира услышит его и придет.

Алеше исполнилось год и десять месяцев, но ему давали не меньше чем два с половиной года. Рослый, чудесно сложенный, он был на редкость деятельным существом: вечно куда-то стремился, что-то вытаскивал, разбрасывал, укладывал, опрокидывал и только во сне успокаивался. Алеша уже знал много слов и любил петь.

Мешая отцу, который начал переодевать его, мальчик энергично взмахивал рукой и напевал, растягивая одни и те же слова: «Солдаты, в поход!» Он еще плохо выговаривал их, хотя очень старался, но мелодию выводил довольно точно, и отец, догадавшись, что за песню пытается петь сын, принялся разучивать с ним ее.

Солдаты,

в путь,

в путь,

в путь.

А для тебя, родная,

есть почта полевая… —

пел Виктор Николаевич, а сам, как прежде, прислушивался к дому и с трудом справлялся с дрожанием голоса. Алеша, схватывая частички слов, пел вместе с ним. Он серьезно смотрел на отца и старался подражать не только отцовскому пению, но и отцовской мимике.

— А ну, еще! — сказал Виктор Николаевич. Взмахнув рукой, он начал снова: — «Солдаты, в путь, в путь…»

И в этот момент обостренный слух его уловил шаги в передней. Алеша, песня, комната и сам он перестали существовать. Были только эти быстрые шаги. Возможно, он продолжал петь, а возможно, замолчал; возможно, не тронулся с места, а возможно, сделал несколько шагов к двери… Ира стремительно прошла мимо комнаты.

Какое-то время спустя в дверях появилась Антонина Леонтьевна.

— Ира просила меня передать, — начала она торопясь, потому что боялась, что у Овинского снова возникнут какие-нибудь надежды, — чтобы в следующий раз вы заранее предупреждали о своем посещении.

— Зачем? — спросил он.

— Ира будет уходить на это время… Алешу она, разумеется, обещает оставлять.

Овинский кивнул и, усталый, опустошенный, взял сына за руку.

Он гулял с ним над крутым скатом высокого берега и рассказывал ему что-то, он играл с ним в прятки в саду между старыми липами, но делал все это через силу. Он даже обрадовался, когда помрачневший, замкнувшийся Алеша попросился домой.

II

К Лихошерстнову нагрянули секретарь райкома партии Ткачук и начальник отделения железной дороги Инкин.

Вместе с Инкиным приехал его заместитель по локомотивному хозяйству Федор Гаврилович Тавровый.

В последнее время Федор Гаврилович, что называется, насел на депо Крутоярск-второй. Таврового усиленно занимали проекты реконструкции цехов, выбор места для строительства хранилищ жидкого топлива, учеба локомотивных бригад на курсах переподготовки — словом, лишь те вопросы и проблемы, которые были связаны с ожиданием тепловозов.

О сроках поступления новых локомотивов все еще ничего не было слышно, и активность заместителя начальника отделения, обычно скупого на выезды в депо, вызвала у Петра Яковлевича Лихошерстнова некоторое недоумение. Впрочем, Лихошерстнов не утруждал себя анализами. Верный своей привычке избегать разговоров со всякого рода начальством, он старался лишь пореже встречаться с Тавровым, тем более что отношения их, и без того неважные, сейчас окончательно испортились.

Виной всему был Кряжев. После инцидента в Затонье Федор Гаврилович при случае заявил начальнику депо, что категорически возражает против «миллионных рейсов», что Кряжева надо осадить, поскольку его затея может обернуться аварией, и что вообще всякие затеи и новшества сейчас лишь отвлекают внимание локомотивных бригад от подготовки к тепловозам. Высказав все это в коротких, энергичных выражениях, Тавровый снова углубился в интересующую его область, полагая, что вопрос исчерпан и что Лихошерстнов не посмеет ослушаться.

Но в депо появилась карикатура: машинист Иван Городилов бежит возле вагонного колеса, на котором написано «миллион», и сует в него палки; над Городиловым, благословляя его, летит некое крылатое создание, которое, пожалуй, вполне сошло бы за ангела, если бы художник не придал ему излишнюю тяжеловесность. Крылатый покровитель Городилова не показывал свое лицо, но по массивной фигуре и деталям прически нетрудно было догадаться, кого имели в виду авторы карикатуры.

В довершение Кряжев и его напарник при открытом содействии Лихошерстнова добились своего: паровоз ФД-20-2647 дал миллион тонно-километров в сутки.

Федор Гаврилович рвал и метал. Он написал докладную начальнику отделения. Инкин позвонил в депо, но ничего не добился — на Лихошерстнова напал приступ глухоты. Тогда начальник отделения созвонился с Ткачуком, и они вместе нагрянули в Крутоярск-второй. Чтобы получше выяснить обстановку, по пути в контору депо завернули в «брехаловку» — помещение нарядчика локомотивных бригад. У нарядчика сосредоточивался учет всей работы локомотивов, здесь выдавались документы на поездку, и здесь всегда толклись машинисты.

От нарядчика прошли к начальнику депо.

Нагнувшись к столу своим непомерно длинным телом и опершись на выдвинутые далеко вперед локти, Петр Яковлевич исподлобья поглядывал на гостей. Стол выглядел рядом с ним удивительно низеньким и маленьким — будто взрослого человека посадили за парту для первоклассников.

Начальник отделения, бритоголовый толстяк в роговых очках, положил на подоконник сверток, который он привез с собой, и окинул взглядом большой неуютный кабинет. Кроме стола, одиноко торчавшего в конце кабинета, расставленных вдоль стен старых, грязных стульев, вешалки, на которой болталась спецовка Лихошерстнова, да сложенных в углу каких-то сработанных деталей, здесь ничего не было.

— Сарай сараем, — сказал Инкин, разводя руками. — Ты бы хоть диванчик, что ли, поставил.

— На кой он нужен-то, — пробурчал начальник депо. — Работяги его своими задами так отполируют — черней кочегарной канавы станет.

— А ты объявление повесь, — вставил, посмеиваясь, Ткачук, — садиться только в чистых штанах.

Лихошерстнов хохотнул густым рокочущим баском.

— Как это ты на такой роскошный чернильный прибор разорился? — продолжал подзуживать Инкин.

Прибор был новый, но не из дорогих, во всяком случае никак не роскошный. Ткачук прыснул:

— Да он же у него в столе года три нераспакованный пролежал.

— Но-о! — изумился Инкин. — А может быть, его еще прежний начальник депо купил?

Помалкивая и добродушно ухмыляясь, Лихошерстнов снял с чернильного прибора крышечку и принялся крутить ее в своих огромных ручищах. Куцые рукавчики его кителя вздернулись почти до локтей, отчего руки Петра Яковлевича выглядели еще более длинными.

Хмурый, надутый Федор Гаврилович сидел несколько поодаль от всех. Ерзая на стуле и сердито покрякивая, он демонстративно давал понять, что недоволен началом разговора и что ему не терпится скрестить шпаги с Лихошерстновым.

В кабинет вошел Овинский. Инкин словно ждал его появления.

— Делу — время, потехе — час. Я ведь к тебе, Петр Яковлевич, не шутки шутить приехал.

— Догадываюсь, — отозвался Лихошерстнов. Покосившись на секретаря райкома, добавил: — Массированный налет.

— Иначе тебя не проймешь. Почему не поставил в известность, что ты тут затеваешь?

— Товарищ Тавровый знал, — проворчал Лихошерстнов.

— Как знал? — рявкнул Федор Гаврилович. — Да я же непосредственно вам высказывал свои возражения. Непосредственно вам! Забыли?!

Когда Федор Гаврилович волновался, он особенно часто употреблял свое «непосредственно». Обычно Тавровый был с начальником депо на «ты» — так вообще было принято между командирами на отделении, но сейчас он обращался к нему с официальным, открыто неприязненным «вы», показывая тем самым, до какой степени он осуждает Лихошерстнова и отмежевывается от него.

— Вы игнорируете отделение!.. Вы поставили нас непосредственно перед фактом!..

— Перед хорошим фактом, — вставил Лихошерстнов.

Федор Гаврилович всплеснул руками и посмотрел на Инкина и Ткачука, приглашая их вместе с ним подивиться словам начальника депо. Но лица Инкина и Ткачука не выражали той степени возмущения, какой ожидал Тавровый, и, раздосадованный этим, он принялся втолковывать, почему вредна в теперешней обстановке затея с миллионными рейсами.

Начальник депо крутил крышечку от чернильного прибора и покуривал папиросу, перебрасывая ее во рту из угла в угол. Он не прерывал Таврового, но всем своим видом яснее ясного говорил, что будет гнуть свое, как бы тот ни кипятился.

Внезапно Федор Гаврилович осекся, словно поймал себя на том, что выболтал лишнее, и, сердито отвернувшись от всех к окну, замолчал.

Наступила неприятная пауза.

Лихошерстнов продолжал крутить в своих огромных ручищах крышечку от чернильного прибора.

— Да оставь ты ее в покое! — выпалил вдруг Инкин. — Еще исковеркаешь. Смотреть жутко. Наградил же господь рычагами.

Низенький, подвижной Ткачук вскочил со стула и, взяв в углу увесистую — килограмма на четыре — металлическую деталь, положил ее перед Лихошерстновым:

— На, играй!

Петр Яковлевич смущенно закрутил головой, Инкин, Овинский и Ткачук расхохотались, и даже Федор Гаврилович слегка улыбнулся.

В довершение разрядки в кабинет гуськом вошли Кузьма Кузьмич Кряжев, Юрка Шик и Анатолий Хисун, которых начальник отделения попросил разыскать, едва только он приехал в депо.

— А-а! — произнес, вставая, Инкин. — Экипаж машины боевой.

Ткачук тоже поднялся и вместе с начальником отделения направился навстречу вошедшим.

— Кузьме Кузьмичу почтение!.. Здравствуй, Юрка!.. — говорил секретарь райкома, пожимая руки паровозникам.

Дошла очередь и до Хисуна. Ткачук протянул ему руку и, только тут сообразив, что перед ним именно Хисун, Толька Зараза, замер в изумлении:

— Ты?!

Не выпуская руки кочегара, Ткачук перевел глаза на машиниста:

— Он что, у тебя?

Кузьма Кузьмич кивнул.

Секретарь райкома обернулся к Лихошерстнову. Тот показал глазами на Овинского. Ткачук задумался, потер свободной рукой шею.

— …А что, пожалуй, правильно… Да нет, очень даже правильно! Ну, здорово, Зараза!

Паровозники уселись кучкой, поближе к двери.

— Рассказывай, миллионер, как дошел до жизни такой, — произнес Инкин.

— Жизнь неплохая, товарищ начальник, — ответил Кряжев, вставая.

— Еще бы! Только сомнения вот есть — всем ли под силу ваши «миллионы»?

— У нас машинисты надежные, товарищ начальник.

В своем ладно сшитом и ладно сидящем кителе, своей манерой прямо держать голову и всей своей фигурой Кряжев очень смахивал на военного.

— Надежные-то они надежные, — Инкин повел своей бритой, отполированной, как бильярдный шар, головой, — а все-таки судят о «миллионах» не все одинаково. Были мы сейчас с секретарем райкома у нарядчика, толковали с народом. Вот этот, например… худой такой, длинный-длинный, на журавля похож…

— Городилов-младший, — подсказал Ткачук. — Захар Кондратьевич.

— Вот, вот, Захар Кондратьевич… так он считает, что машины не выдержат такой нагрузки. И люди не выдержат.

— С чужого голоса поет, — бросил Лихошерстнов. — Куда брат его, Иван Гроза, туда и он.

Ткачук произнес задумчиво:

— Захар Кондратьевич машинист, конечно, средненький…

— И что же? — снова заговорил Инкин. — Ты видел, какие у нарядчика лозунги вывешены? «Дадим миллион тонно-километров в сутки каждым паровозом!», «Ездить только по-кряжевски!»……Что же теперь делать такому вот Захару Кондратьевичу? Не пойти на миллионный рейс — консерватором назовут, пойти — чего доброго растянешься на перегоне или еще какую-нибудь беду наживешь.

— Пусть не каждому по зубам «миллион», — пробурчал Лихошерстнов, — но чтобы против сквозных рейсов возражать, таких дураков у нас в депо, по-моему, нет.

«Сквозными» в депо стали называть последние поездки Кряжева без отдыха в пункте оборота.

— Смеетесь?! — воскликнул Тавровый. — Придется непосредственно весь график пересматривать.

— И стоит, — заметил Овинский.

Федор Гаврилович с досадой хлопнул по бокам:

— Можно подумать, что у вас глаза на затылке. Вот-вот придут тепловозы, а мы будем ломать голову над новым графиком для паровозов…

И Тавровый снова принялся доказывать, что сейчас не до экспериментов, что депо не готово к приему тепловозов, что проекты реконструкции цехов до сих пор не утрясены, что строительный участок выделяет на работы в депо по десять — пятнадцать человек в день — курам на смех! — что материалы для сооружения емкостей под жидкое горючее прибыли, но монтажному тресту не спущено задание приступать к делу. Тавровый не просто знал положение вещей; чувствовалось, что он искренне обеспокоен, что и реконструкция ремонтных цехов, и строительство хранилищ для горючего, и вообще все, что связано с будущим депо, с тепловозами, глубоко небезразлично ему.

В разгар речи Таврового в кабинет заглянул Соболь. Начальник отделения поманил его пальцем и пригласил сесть.

— Не обижайте паровозы, Федор Гаврилович, — заметил Кряжев, когда Тавровый кончил и на какое-то время воцарилось молчание. — «Феликс» — машина старательная.

Соболь поднял голову и бросил энергичное:

— Паровозная эпоха на транспорте кончилась, товарищ Кряжев.

Тавровый одобрительно затряс головой:

— Вот именно! Вперед, вперед надо смотреть.

«Дружный дуэт!» — отметил Овинский. Он посмотрел на Петра Яковлевича, надеясь услышать что-нибудь такое, по-лихошерстновски острое, насмешливое в адрес инженера. Но Лихошерстнов смолчал. В который уж раз наблюдал Овинский эту непонятную терпимость начальника депо ко всему, что говорил и делал его заместитель по ремонту.

— А разве мы назад смотрим, Федор Гаврилович? — заговорил Кряжев. — Одним махом весь парк нам никто не заменит. Придется поначалу на смешанной тяге поработать. — Он покосился в сторону Соболя. Черные глаза-щелки остро блеснули. — Так что извините, товарищ Соболь, но как говорят: не плюй в колодец — пригодится воды напиться.

Инженер чуть побледнел, но возразить не успел — опередил Тавровый:

— Никто не плюет. Это вы своими «миллионами» угробите машины… Авантюра!..

Овинский не выдержал:

— Да вы отдаете отчет в том, что говорите?

Инкин сделал движение рукой:

— Ну зачем так? Федор Гаврилович, конечно, ударяется в крайность. Но… но кой-какой резон в его рассуждениях есть. Как ты считаешь? — обратился он к Ткачуку.

Секретарь райкома задумчиво щурил глаза.

— …Пожалуй, да, — произнес он после долгой паузы. — Осторожность не повредит. Случится у кого-нибудь срыв — вот тебе и пища для кривотолков. Опорочим замечательное начинание. Поддерживать его будет уже труднее. Я считаю так: «миллионные» рейсы пока разрешать только крепким машинистам. Остальные пусть учатся. Организовать широкую пропаганду опыта Кряжева. Школу у него на локомотиве открыть. Словом, действовать без горячки, но зато наверняка.

— Ну как? — спросил Инкин, поглядывая то на Овинского, то на Лихого.

Начальник депо пожал плечами.

— Опять упрямишься! — рассердился начальник отделения.

— Да нет… отчего же… — пробурчал Лихошерстнов. — Осторожность так осторожность. Мне же спокойнее…

— Ох и характер!

Инкин встал. Вслед за ним поднялись и все остальные. Тавровый и Соболь первыми вышли из кабинета. Обмениваясь мнениями о совещании, двинулись по коридору рядом: один рослый, массивный, неуклюжий, другой стройный, ладный, щеголеватый, как всегда. На крыльце Федор Гаврилович отечески положил руку на плечо инженера:

— Почему бы вам, Игорь Александрович, не заглянуть ко мне в гости? Стосковались небось по домашней-то обстановке, а? Говорят, одному и топиться скучно.

Он рассмеялся, довольный шуткой, и, перейдя вдруг на «ты», предложил:

— Заходи в следующее воскресенье. Жена рыбный пирог испечет, по-нашему, по-уральски. Договорились?

Соболь с удовольствием согласился.

Секретарь райкома и начальник отделения простились с Кряжевым, Шиком и Хисуном. В напутствие сказали много приятных слов.

— Что ж, пройдем по цехам? — пробурчал Лихошерстнов, когда паровозники вышли.

— Подожди минутку, — возразил Инкин. — Сначала разреши нам осуществить один торжественный акт.

Лихошерстнов поднял удивленное лицо. Инкин взял с подоконника сверток, который он привез с собой.

— Получай! — Инкин положил сверток перед Петром Яковлевичем и, отступив на шаг от стола, замер.

— Что тут? — спросил сбитый с толку Лихошерстнов.

— Подарок.

— Мне?

— Тебе, Петр Яковлевич. Лично тебе. От работников отделения и вот… от райкома партии.

Прищуренные глаза секретаря райкома, казалось, готовы были взорваться от смеха.

— Спасибо!.. — пробормотал начальник депо. — С чего это вы?..

— Разверни, узнаешь.

Лихошерстнов развязал шпагат, отогнул плотную упаковочную бумагу и вдруг, словно уколовшись, отдернул руки. На столе стояло громоздкое сооружение из дерева и металла — древнейшей конструкции слуховой аппарат.

— Музейная редкость, — прокомментировал Инкин. — Я весь город перевернул, пока отыскал этот комбайн. — И, разведя руками, добавил сокрушенно: — Хочешь не хочешь, товарищ начальник, но теперь уж тебе придется слышать по телефону каждое наше слово.

Обескураженный, покрасневший как школьник, Лихошерстнов крутанул головой:

— Вот черти!

В кабинете грянул дружный хохот.

…Когда все собрались идти в цехи, Инкин и Ткачук передали Овинскому два письма. По странному совпадению оба они касались Максима Добрынина. Первое, переданное секретарем райкома партии, было написано Городиловым. Виктор Николаевич пробежал начало и поразился: Иван Гроза доводил до сведения райкома, что член партбюро депо Крутоярск-второй М. Х. Добрынин не по-партийному ведет себя в быту. Далее следовали подробности.

Со вторым письмом, которое отдал начальник отделения, Виктор Николаевич не успел ознакомиться — он вместе со всеми пошел в цехи. Овинский заметил лишь, что резолюция, написанная красным карандашом наискось листка, начиналась словами: «Тов. Добрынин…»

На дощатом крылечке здания конторы Юрка Шик и Хисун расстались со своим машинистом. Кузьма Кузьмич направился к домику нарядчика локомотивных бригад, стоявшему рядом со зданием конторы депо. Сегодня Кряжев еще не успел побывать там, и, хотя поездка предстояла только завтра, хотя у него не было решительно никаких вопросов к нарядчику, он чувствовал себя как человек, не сделавший чего-то самого насущного. Воздух дежурки — «ожидаловки», «брехаловки», — неистребимо пропитанный табачным дымом (ненавистным Кряжеву в любой другой обстановке), ее прокопченные стены с вывешенными на них плакатами по давным-давно заученным Правилам технической эксплуатации железных дорог, лысая голова нарядчика, торчащая за квадратным окошком, в жиденькой, фанерной перегородке, деревянные хромоногие скамьи вдоль стен, вконец замусоленные, едва ли не черные, но не пачкающие, и вечная толкотня, вечный говор, вечное обсуждение новостей, вечное зубоскальство и подзуживание своей братии машинистов — все это было не просто частичкой жизни Кряжева, а частичкой его самого…

Юрка Шик и Хисун пересекли пути, выбегающие из четырех ворот цеха подъемочного ремонта, и вышли к станции. Остановились, поджидая, когда пройдет поезд в сторону Крутоярска.

Шик и Хисун жили в разных концах поселка — Юрка в придеповской части, в общежитии, а Хисун в Новых Лошкарях. Но после тех поздравлений и похвал, которые им только что довелось выслушать, Юрка был просто не в силах оставаться один.

Молчавший до сих пор Хисун хмыкнул и растянул рот в широкой улыбке.

— Ты чего? — с живостью спросил Юрка: на лице его тоже дрожала улыбка.

— Да вызывальщица, зараза, прибежала ко мне, как гаркнет в окно: «Хисун, к начальнику депо!» — у меня аж з… вспотела. Ну, думаю, хана. Лихой, зараза, зазря не вызовет. Опять на другую машину или вовсе — на длинную трубу. А оказалось вон чо — на совещание, зараза, пригласили, руку пожали…

— Чудак, за что ж тебя на длинную трубу?

— Мало ли чо… На вашу машину небось охотников сколь хотишь.

— Это на какую такую «вашу машину»?

— Ну, к Кузьме Кузьмичу.

— Чудак, вот чудак, ей-богу! Она же теперь твоя. И твоя и моя. Скажет тоже!

Мимо них простучал последний вагон поезда. На тормозной площадке стоял кондуктор и держал развернутый желтый флажок. Вагон слегка мотало, флажок трепетал по ветру и, удаляясь, уменьшался на глазах. Стук колес делался тише и тише — словно таял.

Шик и Хисун пересекли станционные пути и пошли по краю березовой рощи. На бурой траве лежали янтарные листья. Но их было мало — вблизи станционных путей листья убирали.

Юрка посмотрел вверх, туда, где средь оголившихся ветвей чернели грачиные гнезда.

— Улетели, — сказал Шик. — Тихо стало…

Над березами, в бездонном, прозрачном небе, медленно плыл одинокий лоскуток дыма.

— Ты когда-нибудь спутник видел? — спросил Юрка.

— Нет.

— А я видел, ночью, в поездке. Как искорка среди звезд… Не спеша так летит…

Шик с сожалением посмотрел на кочегара:

— Что ж ты не уследил? Ведь объявляли, когда он над нами пролетит.

Он подумал немного, снова покосился на Хисуна и сказал:

— Вообще, знаешь, я давно хотел тебе посоветовать… Ты только не обижайся, ладно? Тебе надо меняться как-то, раз ты теперь у нас. Ты старайся во всем с Кузьмы Кузьмича брать пример. Нет, ты не улыбайся, я серьезно. У нас сам видишь как. Кузьма Кузьмич любит, чтобы все было хорошо, красиво.

Юрка еще раз скользнул взглядом по распущенной, вихляющейся фигуре кочегара. Брюки Хисуна были вздуты на коленях, пиджак, накинутый прямо на майку, измят и выпачкан чем-то белым. На голове Хисуна, закрывая лишь макушку, красовалась куцая черная кепочка.

— Ну что это у тебя: кепка не кепка, берет не берет, — продолжал Юрка. — Блинчик какой-то, ей-богу. Нет, ты не обижайся, я давно собирался сказать.

Навстречу им, торопливый и озабоченный, шел начальник станции. Шик одернул полы шерстяного синего кителя, приосанился и, поравнявшись с начальником станции, лихо, с видимым удовольствием приложил руку к блестящему козырьку новенькой форменной фуражки.

Они свернули по тропе в сторону поселка.

— Ты сердишься, да? — спросил Шик.

Хисун рассмеялся и тряхнул юношу за плечи:

— Эх, Юрка, друг, ничего ты не понимаешь.

— Нет, я понимаю. Конечно, все сразу нельзя, но ты старайся!.. А я рад, что ты не обиделся.

Тропка выбежала к первому палисаднику.

— Слушай, — сказал Хисун, — айда в лес, погуляем. Я жену возьму, пацана.

— Айда, — согласился Юрка. И тотчас же добавил хитренько: — Только вот этого, — он неловко, неумело щелкнул по воротнику кителя, — чтобы ни-ни. Идет?

— Идет, зараза, — ухмыльнулся Хисун.

На улице Ухтомского кочегар поспешил вперед, чтобы забрать своих. Когда Шик приблизился к той калитке, в которую свернул Хисун, из нее быстро вышла библиотекарша депо Лиля Оленева. Углубленная в свои мысли, девушка дожевывала что-то. В одной руке у нее был почтовый конверт, кончиками пальцев другой руки она торопливо вытирала губы. «Пообедать прибегала», — подумал Юрка. Почтительно приложив руку к козырьку, он громко поздоровался. Лиля хотела ответить ему, но сделала слишком большой глоток и поперхнулась. Так и не успев ничего сказать, она пронеслась мимо, показав Юрке смеющиеся глаза.

Делая вид, что его привлекло что-то на противоположной стороне улицы, Юрка украдкой посматривал вслед Лиле. На первом же углу девушка свернула.

III

«Светочка, здравствуй!

Ну что, права я оказалась или нет? Помнишь: «Красная звезда — чур, мое слово навсегда». Вот тебя и приняли. Да разве бы они посмели не принять такую умницу.

Когда я здесь, в Лошкарях, пытаюсь представить себе твои Ленинские горы, твой университет, они кажутся мне чем-то страшно высоким, выше любых вершин мира, выше облаков. И все вы там парите как орлы над землей.

Но я тоже взлечу. Непременно. Один человек так и сказал мне: «Взмахните крылышками — и в полет».

Признаюсь тебе, это Соболь сказал, помнишь, тот инженер, наш сосед по дому.

Вижу, как ты хмуришь свой умный лоб: «С чего это она так часто о нем пишет?» Ох, не знаю, Светка, сама еще ничегошеньки не знаю.

Если не вижу тебя — я не плачу,

Разума, встретив тебя, не утрачу;

Все ж, если долго тебя не встречаю,

Жажду чего-то, о чем-то скучаю

И вопрошаю себя без ответа:

Дружба ли это? Любовь ли это?

Вот тебе точное выражение моего состояния. А может быть, оно и не такое. Вообще я глупая дурочка, и в голове у меня февраль. В феврале всегда ветры дуют, метет и творится всякая неразбериха.

Впрочем, никакая это, конечно, не любовь. Просто пришло на ум замечательное стихотворение.

Давай лучше поболтаем о чем-нибудь постороннем — о книгах, о погоде или о нашей Лисвешурке. Кстати, знаешь, чье стихотворение я процитировала? Мицкевича. Я случайно натолкнулась в своей библиотеке на томик Мицкевича, и теперь без ума от него.

Лисвешурка наша, оказывается, впадает в настоящую речку. Ее зовут Сарабаиха. Правда, смешное название? Так и представляется какая-нибудь сварливая толстая тетка. А на самом деле луговая речка. Прехорошенькая. Но Лисвешурка еще лучше. Журчит себе чуть слышно. Знаешь, она такая прозрачная, что на дне каждая крупиночка видна. Даже когда я смотрю просто на землю, я не различаю всего так хорошо, как на дне нашей Лисвешурки.

Каждое воскресенье утром я бегу к моим сорока восьми красавицам. Не подумай, что они подурнели, осыпались. Нет, только наряд сменили. И все равно они лучше, чем другие деревья. Летом их зелень была самой яркой, а теперь их золото тоже самое яркое. Мои березки не любят тусклых расцветок. Я еще в августе заметила: липы и разные там осины с приближением осени мрачнеют, блекнут, но все цепляются за свой зеленый цвет. Пытаются молодиться, а выходит печальное зрелище. То ли дело березки. Они словно говорят всем своим видом: «Осень так осень. Мы и осенью будем радовать глаз человеческий». Никаких тусклых оттенков. По зеленому сразу выступает ярко-желтое. Зелень и золото.

Сейчас зелени почти нет, одно золото.

Представляю, как ты сердишься, читая эти строки. Друг мой, дорогой, заботливый друг мой, не могу же я только то и делать, что сидеть с утра до ночи над учебниками. Ты же знаешь, какая я фантазерка.

И настроение такое, что учебники из рук валятся…

Но ты не думай, я занимаюсь. Только вот одна беда — еще не решила, в какой институт готовиться. А ведь это важно определить уже сейчас. Правда? Хочется чего-то необыкновенного, героического. Знаешь, кругом о спутниках говорят, о будущих ракетах на Луну, и я уже представляю, что лечу в космический рейс. Еще никто не летал, мой рейс самый первый в мире, потому что я какой-то выдающийся конструктор или ученый, в общем специалист по космосу. И вот я надеваю фантастический костюм, проверяю всякие рычаги, даю команду…

Ты смеешься, да? Смейся, смейся, а я все равно счастливая.

Знал бы Соболь, какая я фантазерка. Когда мы разговариваем с ним, я кажусь себе такой глупой и все молчу.

А он тоже мечтает: как вырвется из Лошкарей, как покажет себя на больших делах, когда станет начальником по дороге, как потом его переведут в Москву. Он все наперед знает, не то что я. И вообще мои мечты в сравнении с его мечтами, наверное, глупость и детство.

Как быстро-быстро вдруг побежали дни. Я, наверное, и оглянуться не успею, как пролетят и осень и зима. А весной уже начнутся сборы в путь. Жалко будет расставаться с моими березками и моей Лисвешуркой. Но больше всего мамочку жалко. У нас с ней опять все хорошо. Я, оказывается, нафантазировала бог знает что про нее и про того Добрынина, написала тебе всякую ересь.

Между прочим, у нас в депо 26 Добрыниных. Соболь шутит — две чертовы дюжины.

А Городиловых в депо, оказывается, двое. Братья. Наш сосед по дому — старший из них, важный такой дядька, хотя ростом чуть повыше меня. Страшно любит красоваться своими наградами. Я тебе, кажется, писала. У него даже орден есть. Мама сказала, что орден ему дали за выслугу лет. Оказывается, на транспорте всех, кто долго служит, орденами награждают. Странное правило. Человек, может, ничем не отличился, просто служил себе и служил, а ему орден. Будто зарплаты мало. По-моему, уж если награждать, так героев.

Я показала мамочке мой уголок сорока восьми красавиц. Однажды мы целое воскресенье пробыли там. Так чудесно провели время. Вспоминали нашу жизнь в Крутоярске, много говорили о папе, пытались заглянуть в будущее. У меня замечательная мамочка — все понимает.

Наверное, я все-таки покажу Соболю мой уголок, пока стоит хорошая погода.

Закругляюсь, Светочка. Перечитала сейчас свое письмо — до чего же пустое и глупое. Ни одной мысли, просто совестно перед тобой. Ты у меня совершенно необыкновенное существо, а я глупая… но счастливая.

Ну, до свидания, мой дорогой ученый. Привет тебе от мамочки. Привет от березок и Лисвешурки.

Мама вспомнила, что когда-то, совсем давно, еще до школы, мне удалось сочинить такой экспромт:

Я поймала трех волков

И четырех собаков.

Не правда ли, выдающееся произведение?

Пиши, не скупись на бумагу!

Сто один раз целую,

твоя Лиля».

IV

Хотя в депо Добрынина звали «богом малой механизации», хотя не было цеха, в котором не нашлось бы какое-нибудь поворотное, подъемное или иное транспортировочное приспособление, сделанное, а часто и придуманное Максимом Харитоновичем, хотя ему, как слесарю по ремонту оборудования, доводилось в течение одного дня поработать в нескольких местах, хотя он принадлежал всему депо и каждый участок мог при нужде рассчитывать на его помощь, его руки, — у Добрынина был в депо свой берег, к которому его тянуло и где его прежде всего и искали, если он срочно зачем-нибудь требовался. Таким берегом был цех теплой промывки паровозов, вернее, промывки паровозных котлов, или, как его коротко именовали в депо, промывка. Особенно любил Добрынин помещение, в котором сосредоточивалась главная техника промывки — теплообменники, насосы, моторы. Помещение это, одинаковое по высоте и по ширине — точный куб, почти наполовину перекрывалось металлической террасой. На террасе стояли шкафы для инструмента, запасных приборов, технической документации и два столика — один принадлежал мастеру цеха промывки инженеру Булатнику, а другой был закреплен за Добрыниным.

Техника размещалась внизу: четыре теплообменника — вместительные цилиндрической формы устройства, в которых взятая от ремонтируемых паровозов горячая вода, циркулируя, подогревала холодную воду; около каждого теплообменника — насос и мотор. По стенам тянулось множество труб разного калибра.

Когда-то каждый из агрегатов — мотор, насос и теплообменник — представлял собою изолированную систему, которая обслуживала один паровоз. Четыре системы — четыре паровоза. Но если выходил из строя какой-нибудь из насосов, на промывку могли стать уже не четыре, а только три паровоза.

Добрынин и Булатник объединили все четыре системы. Теперь уж в случае порчи одного насоса остальные три брали на себя его нагрузку и продолжали обслуживать четыре паровоза.

Во время этого переустройства Максим Харитонович схватил воспаление легких. Торопились — арматуру и разные материалы вносили в окно. По цеху гуляли злые сквозняки: работы велись поздней осенью, а времянка, сделанная Добрыниным и Булатником взамен основных систем, отчаянно парила. Шар и холод. Даже богатырь Геша Булатник ходил простуженный, с красным носом и слезившимися глазами.

В депо Крутоярск-второй Булатника перевели из отделения. В отделении у него не ладилось. Впрочем, и в депо он начал было не лучше. Лихошерстнов ворчал:

— Витает в облаках. Бродит по цехам, обо все спотыкается. Блаженненький какой-то. Недотепа.

Лихошерстнов сплавил бы Гену в какое-нибудь другое депо, если бы его заново не открыл вдруг Добрынин, решив привлечь молодого инженера к осуществлению своей давнишней идеи — перестройке насосной системы на промывке. Мысли Максима Харитоновича нашли блестящее оформление в оригинальных инженерных и конструкторских расчетах Булатника. После этой удачи от Гены посыпались предложения одно интереснее другого. Он прослыл деповским Эдисоном, и теперь Лихошерстнов не только не помышлял избавиться от «недотепы», а побаивался, как бы его не «уворовала» какая-нибудь научная или проектная организация.

В цехе было покойно и чисто. Ровно гудели моторы, пощелкивали стрелки измерительных приборов.

Булатник стоял, взявшись за перила террасы. Ему всегда нравилось стоять здесь на возвышении — обхватывать ладонями шершавое круглое железо перил, чувствовать руками и всем телом, как чуть-чуть дрожит под тобой легкое металлическое сооружение, нависшее над цехом, и смотреть на спокойно гудящие внизу агрегаты. В обстановке цеха Булатнику чудилось что-то романтическое, может быть схожее с обстановкой на корабле.

Внизу у одного из насосов крутился Добрынин. Он выключил насос из общей системы и собирался покопаться в нем. «Стучит», — сказал Максим Харитонович Булатнику еще утром, когда забежал в цех, чтобы оставить пиджак. Гена не замечал за машиной никаких ненормальностей, но возражать не стал — Добрынину он верил больше, чем себе.

В последнее время Добрынин работал с каким-то неистовым усердием. Едва закончив одно дело, искал другое. Перерыв был ему в тягость.

Разбирая насос, слесарь то приседал на корточки, то опускался на колени. Сверху, с мостика, инженер видел то лишь одну его согнутую спину, обтянутую побуревшей гимнастеркой, то четкий прямой пробор рыжеватых волос, то повернувшееся вдруг в профиль узкое большеносое лицо.

И все-таки он был не такой, как всегда. Ни с того ни с сего оторвется вдруг от дела и уставит куда-нибудь в сторону задумчивый, невидящий взгляд.

За спиной Булатника зазвонил телефон. Гена отошел от перил и взял трубку.

— Добрынин там? — спросил голос Овинского.

— Да, — ответил инженер.

— Попросите его, пожалуйста, зайти в партбюро.

Гена спустился по винтовой лестнице и, пересиливая шум агрегатов, сказал Добрынину о звонке.

Слесарь рассеянно кивнул, но продолжал, ловко выворачивая руку, освобождать крепления насоса. Казалось, он недопонял то, что ему сообщили. Наконец, покосившись на Булатника, положил гаечный ключ. Взяв клок ветоши, принялся вытирать коричневые от загара и машинного масла руки. Рукава его гимнастерки были закатаны до локтей, и Булатник, любивший все сильное и крепкое, с удовольствием смотрел на его развитые, жилистые, широкие в ладонях руки.

— Что ему так загорелось? — недовольно спросил Добрынин.

Инженер пожал плечами. Слесарь с сожалением глянул на вскрытый корпус насоса и, как всегда, быстро пошел из цеха.

Неприязнь Добрынина к Овинскому, зародившаяся еще в тот день, когда секретарь партбюро велел снять карикатуру на Соболя, усилилась после случая в Затонье. Максим Харитонович считал, что Овинский обязан был тогда позвонить либо в управление дороги, либо в транспортный отдел обкома партии и отстоять «миллионный» рейс. «Кишка тонка в драку идти», — определил он.

Добрынин знал, что Овинский ездил в Затонье по поводу столовой, но после его «кавалерийского наскока» — так Добрынин назвал поездку секретаря партбюро в Затонье — там почти ничего не изменилось. Правда, Затоньевский горторг выделил кое-что из своих фондов, но это мало почувствовалось. Паровозники посмеивались — поперхнулся наш секретарь «козьей ножкой».

И то, что новый секретарь за многое брался, но ничего не доводил до конца, и то, что он по-прежнему был какой-то замкнутый, ни с кем не сходился близко, и даже то, что в Крутоярске-втором он жил в общежитии, не претендуя на квартиру в новом, только что отстроенном доме, наводило Добрынина на мысль, что Овинский устроился в депо временно, до получения какого-то места в городе, и что ему здесь все глубоко безразлично.

При Ткачуке Максим Харитонович забегал в партбюро по нескольку раз в день, теперь же старался больше обходиться телефоном.

…Два письма, дополненные препроводиловками, одно — райкомовской, другое — отделенческой, лежали перед Овинский.

Хотя от письма Ивана Грозы за версту разило злопыхательством, хотя было ясно, что он сводил счеты с редактором стенной газеты, письмо не оказалось простой кляузой. Выяснилось, что Добрынин действительно куда-то отправил жену и что его действительно часто видели с бухгалтером Оленевой. О жене Добрынина в депо отзывались по-разному — кто с участием, а кто с каким-то брезгливым состраданием. Только Лихошерстнов брякнул без обиняков:

— Дрянь баба.

Это не помешало, однако, Овинскому возмутиться Добрыниным. Виктору Николаевичу было тем легче возмущаться, тем легче идти по пути строгих, прямолинейных суждений, что он хорошо чувствовал нерасположение к себе Добрынина и платил ему тем же.

Кроме того, Овинский всегда считал, что тех, кто изменяет долгу перед семьей, надо карать беспощадно. При этом по молодости лет он осуждал без разбора.

Второе письмо — то, что Овинский получил от Инкина, — было написано самим Добрыниным и обращено к начальнику отделения. В нем говорилось следующее:

«В стенную ежедневную газету «Локомотив» паровозного депо Крутоярск-второй поступил ряд жалоб на отсутствие гибкометаллических рукавов, которые лимитируют выполнение взятых социалистических обязательств цехом промывочного ремонта. К тому же в агрегатной теплой промывке нет термометров для наблюдения технологического процесса при циркуляции и промывке котлов, то есть надо иметь 9 термометров, а имеется только 2.

Редколлегия «Локомотива», проверив данные факты, вынуждена сообщить о них руководству отделения и просит о принятии срочных мер.

Редактор ежедневной стенной газеты «Локомотив» паровозного депо Крутоярск-второй М. Добрынин».

Ответ, написанный Инкиным наискось листа, гласил:

«Тов. Добрынин, гибкометаллические рукава и термометры отправлены в депо».

Слова были выведены четко, старательно — с уважением к человеку, которому они адресовались.

Добрынин поздоровался кивком и сел, сосредоточенно вытирая руки ветошью. Виктор Николаевич протянул письмо, которое редактор посылал начальнику отделения. Добрынин пробежал написанную Инкиным фразу и произнес с живостью:

— Проверим.

Он позвонил в кладовую. Выслушав ответ, тотчас же вызвал по телефону мастера цеха промывки:

— Гена, можешь получить в кладовой рукава и термометры. Оперативность, маш-кураш! Знай силу печати.

Виктор Николаевич взял второе письмо.

— А теперь… теперь вот это…

Максим Харитонович прочел сначала препроводиловку, в которой сжато излагалась суть заявления. Отогнув препроводиловку, положил письмо на стол и принялся читать его.

За стеной, в бухгалтерии, стучали счетами и арифмометрами. Где-то неподалеку стоял, отдуваясь, паровоз, и каждый медлительный, усталый выдох его прокатывался через весь коридор конторы.

Добрынин сидел перед Овинским, боком к нему. Он ссутулился, сильно наклонил узкое носатое лицо. В Овинском поднялся гнев. Казалось невероятным, диким, что этот пожилой, семейный человек волочится за женщинами, одерживает какие-то победы…

— Что ж вы молчите? Объясните, пожалуйста! — холодно произнес Виктор Николаевич.

Добрынин провел ветошью по расправленной ладони. Со стороны казалось, что он напряженно обдумывает что-то. На самом деле он ничего не обдумывал. В голове Максима Харитоновича беспорядочно и произвольно вспыхивали и проплывали какие-то обрывки мыслей, а перед глазами вставали то Городилов, то Люба, то жена, то дочь Рита. Потом он увидел вдруг свою разжатую руку — глубокие замысловатые борозды в черствой маслянистой коже ладони, множество мелких трещинок, покрывших край ее, желтые, словно косточки, мозоли, дружно выпирающие перед пальцами и на пальцах. Потом — когда секретарь партбюро сказал: «Объясните, пожалуйста!» — Добрынину представилось лицо Овинского, холодное, каменно-жесткое и молодое… «Что он поймет?» — будто со стороны пришла в голову мысль. Пришла и укрепилась: «Что он поймет?»

Добрынин поднялся.

— Не хотите разговаривать? — оторопело произнес Овинский.

— Лишнее это.

— То есть как лишнее?

Добрынин смолчал.

— Учтите, у коммуниста нет ничего такого, что не должна знать партийная организация. Вам все равно придется держать ответ.

Добрынин смолчал.

— Не рассчитывайте на вашу дружбу с Лихошерстновым.

— Я ни на что не рассчитываю.

Вечером Добрынин ждал Любовь Андреевну. Бухгалтерия заканчивала работу на час позднее цехов.

Оленева была членом редколлегии стенной газеты, одним из шести дежурных редакторов, ответственных за выпуск номеров. Шесть рабочих дней недели — шесть редакторов. У каждого свой день. Но прежде Любовь Андреевна много чаще, чем раз в неделю, бывала в комнате редколлегии. Теперь же она приходила только в «свой» день. Избегая встретиться взглядом с Максимом, садилась за машинку. При этом она всегда делала одно и то же плавное, удивительно опрятное, мягкое движение обеими руками вдоль ног — оправляла юбку, чтоб не мялась. Столик, на котором стояла машинка, и стул, на который садилась Люба, перегораживали узенькую комнату. Максим мог стоять лишь сбоку, мог видеть лишь профиль Любы. Но и кончив печатать, она старалась держаться только боком к Добрынину. Справившись с номером газеты, поспешно прощалась.

Сегодня была ее очередь выпускать газету, но она почему-то задержалась в бухгалтерии.

Вечерело. В комнате заметно посвежело. Эта часть здания смотрела на север, и щедрое на свет, но скупое на тепло солнце не прогревало ее за короткий осенний день. От высокой капитальной стены, нависшей над узким пространством комнаты, веяло влажным запахом извести. Стену с неделю назад побелили, но она еще не просохла.

Добрынину было зябко. Впервые комната редколлегии утратила для него свою домашность. Ее нелепая высота давила. Предметы неприятно холодили руки, пальцы ощущали жесткие крупинки копоти.

Достав из старого, покосившегося шкафа папку с надписью «Действенность», Добрынин наколол на острые концы скоросшивателя свое письмо о рукавах и термометрах. Замкнув скоросшиватель, начал бездумно перелистывать наколотые прежде листки: копии приказов начальника депо, выписки из решений партбюро и месткома, ответы из отделения…

Задребезжал телефон. Звонила Оленева.

— Максим Харитонович, завтра получка, я задерживаюсь. Познакомьтесь, пожалуйста, с материалами номера. Они там, у вас… Я освобожусь попозже и одна все доделаю.

Ему почудилось, что она подчеркнула — «одна». И все же он сказал:

— Я подожду вас.

Она поспешно возразила:

— Нет, нет… Я могу надолго задержаться. Не надо, не ждите!

Он ответил тихо:

— Как хотите.

Положив трубку, произнес с горечью: «Так, понятно!»

Накрытые металлической линейкой заметки лежали стопочкой возле машинки. «Так, понятно!» — еще раз прошептал Добрынин и принялся читать.

Передовую написал главный бухгалтер депо Савич. Она называлась «Экономический эффект сквозных рейсов». Написана статья была по-бухгалтерски суховато, но очень старательно — как и все, что делал главный бухгалтер депо, человек необыкновенно работящий и усидчивый. Максим Харитонович вычеркнул лишние цифры и вернулся к заголовку. «Звонче, звонче надо сказать, — подумал он. — Звонче и проще!» Зачеркнул заголовок и быстро, размашисто написал новый: «Новаторский почин Кряжева даст 60 тыс. р. экономии в месяц». Положил листок рядом с машинкой, углубился в следующую заметку…

Закончив, он запер комнату на висячий замочек. Миновал безлюдный, притихший после первой смены механический цех и вышел из главного здания депо.

На деповских путях жизнь текла своим обычным, не меняющимся ни вечером, ни ночью порядком. То тут, то там неторопливо передвигались или стояли, посапывая, паровозы. Люди возле них были мало заметны, и казалось, что огромные, неповоротливые машины хозяйничают сами. Одни пришли сюда, чтобы экипироваться и почиститься после рейса, другие — чтобы исправить или проверить что-нибудь у себя, третьи — чтобы встать на промывку, а то и на подъемочный ремонт, четвертые просто ожидали, когда выяснится, в какую сторону и когда предстоит отправиться в путь. Перемещались осторожно, словно оглядываясь по сторонам, чтобы не заступить случайно друг другу дорогу. Сдержанно двигали могучими рычагами, обдавали пути горячим дыханием.

Где-то за депо садилось солнце, и паровозный дымок, клочьями плывущий к станции, окрашивался закатным светом.

Сбоку молчаливо смотрело на депо низенькое здание конторы. За свинцово-серыми стеклами ничего нельзя было различить. Но Добрынин знал: возле второго от угла окна — стол Оленевой.

Он подумал вдруг: «Что, если вызвать ее?» Ему стало жарко, но неожиданная мысль оформилась в решение. «Да, вызвать и заставить объяснить, что с ней происходит».

У здания конторы было два входа: со стороны клуба и со стороны дежурки. На крыльце дежурки кучкой стояли машинисты; размахивая руками, азартно толковал о чем-то низенький и худощавый Иван Гроза; рядом кивал маленькой, как у птицы, головой младший брат его, долговязый Захар. «Пусть видят», — с ожесточением подумал Максим и заставил себя идти к тому входу, что был со стороны дежурки.

К Любови Андреевне только что забегала дочь. У Лили не было никакого особого дела к матери, забегала просто так — глянуть на мать, приласкаться и поболтать немножко. Они пошептались о разных пустяках, тихонько посмеялись чему-то такому, что, в сущности, и не было смешным, но смешило их. Прошептав свое «пока!», Лиля незаметно для сидящих в комнате прижалась на мгновение щекой к щеке Любови Андреевны.

У двери она задержалась чуть-чуть, чтобы еще раз улыбнуться матери. Любовь Андреевна охватила взглядом ее худенькую, подвижную фигурку. Ей показалось, что лицо у Лили слишком бледненькое, что и шея слишком тонка, и плечи остренькие, и вся она не то чтобы болезненная, а какая-то по-детски хрупкая, беспомощная, беззащитная. Как это часто случалось с Любовью Андреевной, в ней словно перевернулось вдруг что-то, словно открылись какие-то шлюзы, и горячая волна нежности и жалости к дочери до краев затопила ее.

Вытерев платком повлажневшие глаза, Оленева вернулась к ведомости зарплаты и защелкала счетами. Но мысли о дочери не покидали ее. Она вспомнила о планах Лили поехать учиться в чужой, далекий город. У нее защемило сердце, стало до тошноты тревожно. «Поеду с ней, — решила она, отщелкивая костяшками цифру за цифрой. — Лишнее продам. Комнату снимем за городом — обойдется дешевле. В крайнем случае возьму совместительство…»

Любовь Андреевна не в первый раз приходила к этому решению и уже считала его окончательным. И все-таки, возвращаясь к нему мыслями, она снова и снова убеждала себя, как будто боялась, что в последний момент у нее не хватит сил и твердости осуществить его.

Когда Добрынин тронул Любовь Андреевну за плечо, она усиленно работала счетами, наверстывая упущенное за время свидания с дочерью.

— Можно вас на минуточку? — попросил он.

Оленева поднялась в замешательстве.

На крылечке, что было со стороны клуба, она остановилась, но Максим глянул на нее с мольбой и двинулся дальше.

Шлаковая дорожка вывела их в сквер, разбитый вокруг клуба. Держась поодаль друг от друга, они пошли по аллейке. Сухая трава, окаймлявшая тропу, цеплялась за их ноги и шуршала.

— Вы знаете, что сделал Городилов? — начал Добрынин.

Она не знала.

— Опять что-нибудь против Кряжева?

Он замялся.

— Не совсем… Впрочем, ерунда.

Она не стала расспрашивать дальше и вообще не придала никакого значения вопросу о Городилове. Сильнее стянув впереди накинутую на плечи шерстяную кофточку, ждала другого вопроса, другого разговора. Ее знобило.

Вот и пришел он, решающий момент, которого она и страшилась и желала, который оттягивала, цепляясь за любой повод, хотя и понимала всю бессмысленность этой оттяжки. Сейчас, мучаясь тем, что Максим вызвал ее и что им придется объясняться у всех на виду (возможно, даже на виду у Лили), она все-таки была благодарна ему за его нетерпение и решимость. В конце концов, чем раньше, тем лучше. Надо только проявить твердость. Сейчас важнее всего твердость. Прямо объяснить что и как. Быть твердой, сказать все и проститься. Хорошо, что есть основание спешить, хорошо, что ждет работа.

— Как же так… — произнес Добрынин, глядя себе под ноги, — …как же так, Люба?

Она ответила сразу, не хитря, не делая вида, что не понимает его:

— У меня дочь.

— У нее своя жизнь.

— О-о, до своей жизни ей еще далеко.

— Но вы сами говорили, что на будущий год Лиля уедет в институт. Значит, не так уж далеко. Ведь не так уж далеко, Люба?

Она долго не отвечала. Сухость перехватила горло. «Сказать или не сказать? А почему не сказать, раз это уже решено? Решено же!»

— Я уеду тоже… — произнесла она.

Он вскинул непонимающее, испуганное лицо:

— То есть как?.. Зачем?

— Уеду вместе с Лилией, Максим Харитонович.

Она выдержала его взгляд. У нее было такое ощущение, как будто она взлетела куда-то и все самое страшное, трудное осталось внизу, далеко-далеко. На душе было легко, пусто.

— Я не могу пустить ее одну, — объяснила она, прислушиваясь к своему удивительно спокойному голосу. — Лиля еще ребенок. Наконец, вы знаете, какое у нее здоровье… Но даже если бы мы и не собирались никуда ехать, ничего бы не изменилось… Будем жить для детей, Максим Харитонович. — Остановившись и заставив себя улыбнуться, она закончила: — Мне пора. Чего доброго, задержу зарплату — придется на себя заметку писать.

Он проводил ее до конторы.

Через Старые Лошкари проходила заезженная немощеная дорога. Была она старая, старше самого селения. В давности тарахтели по ней подводы, бегущие к городу. Теперь ее уминали разухабистые грузовики. Когда же наступала распутица, вязкую колею рубили гусеницами тракторы-тягачи. Подводы, грузовики, тракторы все глубже вгоняли дорогу в податливую землю. Буграстым, с рваными краями желобом легла она по единственной, кривой и длинной улице Старых Лошкарей, рассекла селение вдоль на две схожие половинки.

Добрынин задержался у первого дома селения. Со стороны Новых Лошкарей приближалась автомашина. Она неярко посвечивала одной зажженной фарой в ранних сумерках, сзади отваливался на обочину хвост пыли. Поравнявшись с Максимом Харитоновичем, машина с лету попала в выбоину. Вскинулся и присел кузов. Из-за борта выпрыгнул кирпич. Шлепнулся на дорогу — не раскололся, упал в пыль, что в пушок.

Пересекая дорогу, Добрынин подобрал кирпич. Сделал это механически, не думая. Пройдя несколько домов и оказавшись около своих ворот, ощутил вдруг в руке тяжесть кирпича. Усмехнулся горько и повернул щеколду тесовой калитки.

Во дворе, возле сарая, накрытые кусками толя были сложены обрезки бревен, доски и штабель кирпичей, большей частью битых, почерневших, — остались после перекладки печи. Максим Харитонович сунул туда свою находку.

За домом невидимая отцу Рита заводила мотоцикл. Мотор оглушительно затрещал и замер, опять затрещал и опять замер… Наконец Рита справилась с зажиганием. Мотор свирепо взревел, но затем, урезонившись, застрекотал ровно, миролюбиво.

Рита показалась из-за угла. Она сидела на мотоцикле по-мужски ухватисто, ладно. Статная фигура словно приросла к машине. Рита сияла, предвкушая удовольствие езды.

Проезжая мимо отца, она помахала ему. Но у ворот, заглушив мотор, соскочила с мотоцикла. Что-то не понравилось ей в отце, и она вернулась.

— Ты нездоров, папа?

Высокая, видная собой, она догнала отца ростом, но лицо у нее было пухленькое, розовое — Рите едва исполнилось восемнадцать.

Максим Харитонович выпрямился и ответил, бодрясь:

— С чего ты взяла? Устал просто… Ты куда?

— В общежитие. К Геннадию Сергеевичу, поконсультироваться.

— Ну, ну, — поощрительно произнес Добрынин, а сам никак не мог вспомнить, кто же это такой Геннадий Сергеевич. Наконец сообразил: «Ах да, это же Гена».

Рита заочно училась в железнодорожном техникуме. Сначала поступила на факультет, выпускающий техников-лаборантов локомотивного хозяйства. Поступила туда по совету начальницы деповской лаборатории, той самой лаборатории, в которой и работала Рита. Начальница, женщина уже пожилая, готовила себе замену. Но нынешней осенью Рита заставила начальницу, да и не только ее, ахнуть от изумления, объявив, что перевелась на тепловозный факультет. Отцу сказала не моргнув глазом:

— Ты сам всегда утверждал, что я по ошибке девчонкой родилась. Вот и буду помощником машиниста на тепловозе. А с пробирками пускай старушки возятся.

Максим Харитонович развел руками, но перечить не стал.

…Легко поверив отцу, успокоенная Рита подбежала к мотоциклу и завела его. Пересиливая треск и рев машины, крикнула:

— Придержи калитку, папа!

Некрасивый, громоздкий мотоцикл впритирку пролез через калитку. Был он редкой, допотопной марки. От заводского сохранилась рама да ободья колес, остальное — плод технической изворотливости Максима Харитоновича. Внешне машина сильно проигрывала, но за неказистыми формами ее крылась потрясающая мощность — мотоцикл развивал до 150 километров в час. Рита окрестила его «Жуть-150».

Девушка выехала на дорогу, не задерживаясь развернула машину и, показав отцу улыбающееся лицо, дала полный газ. По улице еще катился собачий лай, а мотоцикл уже трещал где-то возле станции.

Обойдя дом, Добрынин заметил оставленную Ритой канистру. Отнес ее под крыльцо. Не поднимаясь в дом, присел на ступеньках.

«Будем жить для детей, Максим Харитонович», — вспомнились слова Любы. Живое, ребяческое лицо дочери озорно улыбнулось Добрынину. Почему-то показалось, что Рита еще здесь, за воротами, разворачивается на мотоцикле. Даже стрекот мотора, казалось, явственно зазвучал в ушах… Потом почему-то вспомнился Овинский. Худое нервное лицо его выглядело то скорбным, то злым. Жесткий, будто в камне высеченный рот задвигался и произнес: «Учтите, у коммуниста нет ничего такого, что не должна знать партийная организация». Представилась щупленькая фигура Ивана Грозы, прыгающая среди машинистов на крыльце дежурки. «А этот что? — спросил себя Максим Харитонович, удивившись на какое-то мгновение, что вспомнил о Городилове. — Ах да, он же письмо написал». И без злобы — устало, равнодушно — подумал: «Дурак».

«Что же делать?..» Максим Харитонович уже не раз задавал себе этот вопрос. Вопрос сам собой вырывался из потока бессвязных мыслей и острых, свежих воспоминаний. Всплывал, исчезал и снова всплывал.

«Что же делать?» — опять спросил он себя и опять не смог собраться ни с мыслями, ни с желанием, чтобы ответить на этот вопрос.

«Люба, наверное, уже там», — подумал он. «Там» — значит в комнате редколлегии. Он представил себе, как она сидит за машинкой — не такая, какой она была в последнее время, а другая, прежняя. Взволнованно-сдержанная, она наклонила голову и чуть сжалась. Кофточка на груди то замирает, то беспокойно, тревожно поднимается и опускается.

«Неужели все кончено?» Он вскочил и начал лихорадочно шарить вокруг глазами, ища какое-нибудь занятие. На глаза попалась садовая лестница. Максим Харитонович схватил ее и потащил к яблоням.

У крайнего к забору дерева нижняя ветвь слишком опустилась. Рогатинку, которая подпирала ветвь, уронило ветром. Максим Харитонович поставил рогатинку и, нагнувшись, пощупал комель ветви — не надорвался ли?

Соседняя яблоня подпиралась несколькими рогатинками. Дерево разветвилось надвое, каждая ветвь кренилась в свою сторону, и в прошлом году они надорвали ствол. Добрынин, приложив к стволу свои оставшиеся от войны погоны, стянул его проволокой, а сверху еще забинтовал солдатской обмоткой. Не очень, правда, надеялся, что заживет. Но нынче яблонька дала урожай даже богаче прошлогоднего.

Все же Максим Харитонович тревожился за нее — каждый день проверял, как она себя чувствует. Вот и сейчас зажег спичку, осветил ствол в самой его развилке. Сросся. Яблонька надежно справилась с бедой.

Он забыл, что намеревался снимать яблоки. Оставив садовую лестницу, зашагал между деревьев.

Восемь лет назад заложил он этот сад. Тогда еще во всех Лошкарях — и в Старых и в Новых — не было ни одной яблони.

В такую же вот, как сейчас, осеннюю пору привез он из соседней области бережно завернутые в мешковину саженцы. Когда тащил их на плече от вокзала, повстречался ему древний дед, отец бессменного в Лошкарях председателя артели деревообделочников.

— Никак яблони, сынок? — остановил Добрынина старик.

— Яблони, дедушка.

— Зряшное дело. Пробовали уже в наших местах. Климат больно суров, да и почва бедна.

— Попробуем еще раз, дедушка.

— Повоюй, повоюй!.. Только с природой все одно не совладаешь.

Максим Харитонович вырыл обширные, глубокие ямы, засыпал привозной землей и навозом. В этот искусственный грунт и посадил яблони.

Особенно дрожал над ними зимой. За ночь по нескольку раз выбегал во двор — проверял, каков мороз. Если мороз крепчал, Добрынин зажигал кучи хвороста и хвои. Хвою добавлял, чтобы дыма было побольше. В сильную стужу совсем не ложился спать. С вечера запаливал костры, потом сам весь день сажей плевал. Весной всю посуду, что пообъемистее, — кадки, корыта, тазы, кастрюли — стаскивал под деревья и наполнял водой. В случае заморозков вода забирала часть холода — все деревьям было полегче.

Летом поливка. Под каждое дерево за один раз выливал ведер по десять, не меньше. В первое время у яблони корневая система немощная, много влаги из почвы взять не может…

Трава, проклятая, тоже задавала работы. Деревья молоденькие, тени почти не давали. Вся зелень солнцу открыта. Поэтому и трава лезла. Максим Харитонович выпалывал ее и согнувшись, и на корточках, и на коленях. Потом червь завелся. Пришлось травить его дустом, осыпать из спринцовки ветку за веткой. Дуст забивался в уши, в нос, в глаза, в глотку… Так день за днем — хлопоты и хлопоты, труды и труды. И само собой — ошибки, просчеты, потери…

Года через четыре снова повстречался Добрынину тот древний дед.

— Люди бают, сынок, прижились у тебя яблони-то.

— Прижились, дедушка.

— Поглядеть бы на твое диво…

— Приходи, дедушка, погляди.

Дед приплелся. Яблоньки как раз были в самом буйном весеннем цветении. Прошаркав от калитки к саду, дед остановился. Долго молчал, поводя по сторонам трясущейся головой. И вдруг на седую, как дым, бороду закапали слезы.

— Ты что, дедушка? — забеспокоился Добрынин.

— Дэк как же, сынок!.. Это ж чо у тебя? Это ж рай на земле!..

Теперь садоводы есть и в Старых и в Новых Лошкарях. Только им уж по проторенной дорожке куда легче.

…Максим Харитонович ходил от дерева к дереву. Руки сами по себе делали свое дело — поднимали опавшие плоды, поправляли рогатинки; глаза тоже делали свое дело — ощупывали деревья, проверяли, не повредилось ли что, не заболело ли.

Время от времени он осторожно прихватывал ладонью холодные, упругие стволы. Так лучше чувствовалось, как выросли, как набрались крепости деревья. В руку лилось ощущение чего-то надежного, упрямого, стойкого.

А мысли упорно возвращались к той комнате, в которой — Максим Харитонович был уверен в этом — сидит сейчас Люба. Желание побежать туда ныло в нем. Иногда оно делалось нестерпимо, но он скручивал себя и все шагал и шагал между яблонь.

Рядом за усадьбой загрохотал поезд. От паровозной топки полетели на обочину насыпи крупные искры.

Поезд промчался. Замаячил, удаляясь, красный фонарь хвостового вагона. Вслед ему скользнул по кромке рельса багровый отсвет.

…После ужина Виктор Николаевич пошел в депо. Ужинал он обычно в столовой. Блюда подавали невкусные, потому что к вечеру ничего не готовили, а подогревали остатки от обеда. Овинский без всякого удовольствия проглатывал биточки и переболтанный горьковатый компот.

В депо он хотел повидать Лихошерстнова. Дневной разговор в партбюро сильнее ожесточил Овинского против Добрынина. Однако, прежде чем вынести вопрос на бюро, он собирался прощупать позицию Петра Яковлевича.

Ему не повезло. Хотя Петр Яковлевич, наподобие моряков, жил по суровому правилу — на корабле как дома, а дома как на корабле, хотя обычно он отлучался из депо лишь поесть и поспать, его не оказалось ни в цехах, ни в кабинете. В этот вечер Лихошерстнов сидел дома у приемника — слушал репортаж из Москвы о баскетбольном матче. Он был страстным болельщиком. В молодости играл: рост баскетбольный.

Обойдя цехи в поисках Лихошерстнова, Овинский возвращался тем длинным коленчатым коридором, который тянулся через все три секции главного здания депо и соединял все его многочисленные большие и маленькие помещения. В конце коридора, задержавшись около общедеповской стенной газеты, он услышал стук пишущей машинки. Стук доносился из комнаты редколлегии. Виктор Николаевич приоткрыл дверь. В комнате, за машинкой, сидела бухгалтер Оленева. «На ловца и зверь бежит, — подумал Овинский, невольно перенося на Оленеву свое неприязненное отношение к Добрынину. — Поглядим, что ты за птица».

Оленева привстала, отвечая на его приветствие.

— Завтрашний номер? — хмуро спросил Виктор Николаевич.

Оленева кивнула.

— Есть уже что-нибудь готовое?

— Да, да, конечно… Вот, пожалуйста…

Овинский взял протянутые ему продолговатые плотные листы и принялся читать.

Любовь Андреевна отпечатала еще несколько слов и остановилась, не зная, удобно или нет ей сейчас продолжать заниматься своим делом. Она немножко робела в присутствии Овинского. Он был партийным работником, а партийных работников она считала людьми необыкновенной, таинственной жизни, у которой какие-то свои, очень строгие правила и которая под силу лишь немногим, исключительным личностям.

— Кто писал? — спросил Виктор Николаевич, прочтя передовую.

— Главный бухгалтер.

— Ничего, толково.

Он изучающе пригляделся к ней. Перед ним сидела опрятная, по-молодому сложенная женщина лет сорока, со смуглым от загара, слегка обветренным лицом. Ее гладкие черные волосы были скромно и красиво зачесаны назад и затянуты на затылке в увесистый пучок. Оторвавшись от своего занятия, она внимательно и несколько смущенно ждала, о чем ее спросят.

Как это было ни странно Овинскому, он не обнаружил в ней решительно ничего такого, что бы не понравилось ему.

«Да есть ли что-нибудь между ней и Добрыниным? — усомнился Виктор Николаевич. — Выложу-ка ей все начистоту».

— Простите, как ваше имя-отчество? — спросил он. Оленева ответила.

Овинский сел.

— Видите ли, Любовь Андреевна…

Он рассказал ей о письме, не назвав лишь его автора.

По мере того как он говорил, она все ниже наклоняла голову. Через смуглую кожу ее лица густо проступил румянец.

«Нет, Городилов не соврал», — подумал Виктор Николаевич.

— Вы понимаете, — произнес он, стараясь придать побольше суровости своему голосу, — Добрынин коммунист. И не рядовой коммунист. С него особый спрос. Я надеюсь… мы надеемся, что ни он… ни вы не дадите больше повода для такого рода писем.

Она метнула в его сторону смятенный взгляд и не то кивнула, не то еще сильнее сжалась.

Некоторое время они молчали. Затем, склонившись к самой машинке, Любовь Андреевна спросила тихо:

— Скажите, Максиму Харитоновичу известно об этом письме?

— Да.

— Когда вы сказали ему о нем?

— Сегодня.

— Давно?

— Днем… часа в три, в четыре.

Она снова умолкла.

Овинский чувствовал себя очень неловко. Женщина эта все более располагала к себе.

— Странно, почему вас интересуют такие подробности? — произнес он просто для того, чтобы сказать что-нибудь и скрыть свое смущение.

Оленева не ответила. Суетливо поправив лежавшие перед ней листы, она передвинула металлическую линейку на одну строчку и принялась печатать.

У Овинского защемило вдруг сердце — почему-то вспомнилось свое, незаживающее, глубокое, и тогда вместе с этим мгновенным воспоминанием и знакомой болью вспыхнула неожиданная и простая мысль: «Боже мой, да ведь они любят друг друга, по-настоящему любят!» Он вдруг как бы со стороны увидел себя, стоящего перед Любовью Андреевной, пытающегося что-то выговаривать ей, и ему сделалось ясно, как нелепо и ничтожно выглядит он со своими сентенциями перед тем огромным и святым, что есть между Добрыниным и этой милой, искренней женщиной.

— Скажите, Добрынина будут обсуждать? — прозвучал в комнате тихий вопрос Любови Андреевны.

— Иначе нельзя…

— Его накажут?

— Не знаю… Решит бюро или партийное собрание.

Оленева быстрее прежнего застучала машинкой.

— Простите, — произнес Виктор Николаевич, берясь за дверную ручку, — но я должен был, обязан рассказать вам.

Он поторопился выйти.

Любовь Андреевна посмотрела слепым отсутствующим взглядом на закрывшуюся за Овинским дверь. В голове ее снова всплыла та фраза, которую она еще при Овинском мысленно повторила множество раз и которая возникла у нее, когда он сообщил ей, что Максим знал о письме. «Знал и не сказал!.. Знал и не сказал», — повторяла она тогда, автоматически отстукивая на машинке какие-то слова, цифры, знаки. Ей больше всего на свете хотелось, чтобы Овинский оставил ее одну. Но он продолжал торчать около нее. Тогда она спросила, будут или нет обсуждать Максима. Овинский ответил, что иначе нельзя. «Он и это знал, — подумала она. — Знал и не сказал… Знал и не сказал».

Теперь Любовь Андреевна снова твердила: «Знал и не сказал. Знал и не сказал». Она уже не вдумывалась в смысл этой фразы, а просто повторяла ее с тоской и болью.

Потом, когда Овинский наконец вышел, в ней вспыхнула новая, свежая боль. Она появилась, опережая мысли. Лишь почувствовав ее, Любовь Андреевна поняла, откуда эта новая боль, — вспомнилось, какие слова она сказала сегодня Максиму. Теперь она во всей полноте представила, что это был за день для него.

Вдруг радостная решимость охватила ее. Все те слова, что она сказала сегодня Максиму, планы и чувства дочери, горькое удовлетворение собственной самоотреченностью — все потеряло вдруг значение и смысл. Она еще не сознавала до конца, что она решила, еще не сознавала ясно, что с ней творится, но она уже поднималась со стула, уже лихорадочно шарила глазами по столу, отыскивая замок от комнаты.

Добрынин все ходил и ходил между яблонь. Уже давно стемнело. В небе проступали редкие звезды.

За усадьбой послышался шорох. Кто-то спускался с насыпи. «Люба!» — обожгла Добрынина невероятная мысль.

Они одновременно подбежали к островерхим досочкам изгороди.

— Мне надо сказать вам… Я должна… — заговорила она.

Добрынин одним прыжком перемахнул через изгородь и схватил свою Любу за плечи. Дрожа и задыхаясь, она в отчаянии метнула глазами по сторонам. Тогда он сильнее стиснул ее плечи и посмотрел в сторону железнодорожного полотна. Она поняла и первая побежала наверх. Там, за насыпью, ждал их близкий молчаливый лес.

Добрынин получил письмо от жены.

«Здравствуй, дорогой муженек мой, Максим Харитонович. Хорошие вести прислали мне добрые люди. Сказывают, живешь ты весело, жених женихом. Что ж сам мне не напишешь, не похвастаешься своей красулей…»

Он без пропусков, слово за словом читал письмо, но кривые, крупно написанные строчки — площадная брань, причитания, слезы, угроза наложить на себя руки — протекали перед ним, ничего не оставляя в его душе. Лишь одно место письма задело его. Будто одернутый, он прочитал это место во второй раз:

«…Теперь жди меня скоро домой. А еще напишу я твоему партийному начальству…»

Добрынин порвал письмо пополам, сложил половинки, опять порвал. Вспомнилось нервное, иссушенное лицо Овинского. Максим Харитонович разорвал оставшиеся в руках клочки и прошептал:

— Хоть четвертуйте!

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Было воскресенье. Соболь проснулся поздно и долго не мог собраться с духом, чтобы заставить себя подняться. От каждого движения его мутило, усиливалась боль в затылке.

Вчера он кутнул в городе со своей крутоярской подружкой. Она была примой танцевального ансамбля Дворца культуры металлургов. Для формы числилась во Дворце не то кассиром, не то билетершей — она и сама точно не знала кем, — а фактически только выступала в концертах.

Сейчас все вчерашнее казалось скверным, глупым, моментами даже мерзким. Хотелось поскорее забыть все это, сбросить как шелуху и войти в наступающий день очищенным, обновленным.

И, словно отвечая его желанию, на глаза ему попалась лежавшая на столе книга из деповской библиотеки. Книга напомнила о Лиле Оленевой. На днях девушка сказала, что очень хотела бы показать ему свое самое излюбленное место в лесу. Они условились увидеться в воскресенье утром.

Ему представилось, как он идет рядом с ней, слушает журчанье ее голоса. На него повеяло ее чистотой, и казалось, что и сам он делался чище, лучше, как чище, лучше делается вода, когда в нее кладут серебро.

Потом ему вспомнилась еще одна намеченная на сегодня встреча: Тавровый при недавнем разговоре с Соболем по телефону повторил, что ждет его у себя в воскресенье вечером.

Наконец решившись, Соболь сбросил с себя теплое одеяло и, охваченный холодком нетопленой комнаты, соскочил с постели на мягкий ворсистый ковер. Стеганое, ослепительно яркое атласное одеяло, ковер, что приятно щекотал ступни ног, другой ковер, что висел над кроватью, подарила мать. Недавно она приезжала навестить сына. Это был уже второй ее приезд сюда. В первый раз она приезжала посмотреть на Крутоярск-второй, когда Игорь находился еще в Казахстане, но перевод его оттуда был уже устроен — отец Игоря, Александр Игнатьевич Соболь, в конце концов отступил перед слезами жены, письмами сына и собственной отцовской слабостью.

Пока Соболь приводил в порядок свой костюм, пока кипятил воду на электрической плитке, пока мыл голову, пока тщательно брился, его состояние выправлялось. Из дома он вышел прямой, подтянутый, щеголеватый, как всегда.

Оленевы жили в другом конце дома. Их крыльцо было четвертым от крыльца Соболя.

Из сарая с ведром угля вышла соседка, жена Городилова-старшего. Увидев Соболя, закланялась издалека и, переваливаясь, засеменила короткими ножками наперерез ему.

— Уже подтапливаете, хозяюшка, поджимает! — бросил Соболь.

— Как же, Игорь Александрович, октябрь на носу.

— Зато погода на редкость. Не спугните.

— Во дворе хорошо, а у теплой печи еще лучше. Может, и вам заодно подтопить?

— Пожалуй, если вас не затруднит.

— Господь с вами, Игорь Александрович. Я заодно. Ключик извольте оставить.

Соболь отдал ключ. Городилова поставила ведро и, подвинувшись поближе, зашептала доверительно:

— Сказывают, к Добрынину-то жена приезжает. Как же он теперь с этой-то распутается?

— С кем? — не понял Соболь.

Женщина стрельнула остренькими глазками в сторону крыльца Оленевых.

Соболь нахмурился. Городилова, хозяйственными услугами которой он охотно пользовался и с которой болтал иногда накоротке о разных разностях, уже намекала однажды на какой-то роман между Добрыниным и Оленевой. «Дичь», — решил тогда Соболь. И сейчас, придерживаясь того же мнения, он сказал:

— Сплетни! Оленева интеллигентная женщина. Что у них общего?

— Много общего, — ответила Городилова, нехорошо ухмыляясь.

— Да бросьте вы!

— Сомневаетесь? А вы моего Ивана Кондратьевича спросите. Из райкома письмо прислали. Отзовется Максиму чужое горе. Под вас, под Ивана Кондратьевича яму копал, да сам в яму и попал.

— Что ж, пусть разберутся, — сухо сказал Соболь и двинулся дальше.

Городилова, подхватив ведро, засеменила к своему крыльцу.

Свернув за угол дома, Соболь постучал в окно. Через двойные рамы, как издалека, доносилась музыка. Исполнялось что-то классическое — по радио. А может быть, завели проигрыватель. «Прелюдии и фуги», — с легкой иронией произнес мысленно Соболь. Ему снова вспомнилось то, о чем сообщила только что Городилова и чему он уже верил. «Ничего себе фуга!»

Он сильнее постучал в окно, не по стеклу, а по раме, но штора, закрывавшая окно, оставалась недвижимой. «Неужели не ждет?»

Но Лиля ждала. Она просто не слышала стука.

В это утро она проснулась еще до рассвета и тотчас же вспомнила о своем обещании показать Соболю уголок сорока восьми красавиц. И тотчас же, как и вчера вечером, когда она думала об этом, ей сделалось сладостно и жутко.

Она смотрела в сумрак комнаты и отчетливо видела солнечный день, затерянную среди лесистых гор березовую рощицу и себя, входящую вместе с Соболем в эту рощицу. Сорок восемь красавиц окружают их. Тонкие розовато-белые стволы, последнее золото листьев на ветвях и усыпанная таким же золотом листьев земля. Тихо-тихо. Только трепещет вода в ручье. И далеко-далеко вокруг ни души. А рядом он, Соболь. Он восхищен, он потрясен. Он молчит, он волнуется, он хочет что-то сказать и не находит слов. Или, может быть, он скажет только два слова: «Спасибо, Лиля!»

Бегут минуты. Трепещет в ручье вода. Беззвучно падает к ногам Соболя желтый лист. Замерли березы, замерли ели вокруг, замерли горы.

А потом? Что будет потом? А потом что-то должно случиться, обязательно что-то должно случиться.

Может быть, это произойдет так… Он берет Лилю за руку. Они смотрят друг другу в глаза, и она слышит: «Лиля, вы необыкновенная… Вы как сон…» Потом он опускает голову. Она совсем близко видит его чудесные шелковистые волосы. Ей нестерпимо хочется подвинуться еще ближе и утопить в них свою руку. Но вот он опять поднимает голову. «Лиля, я люблю вас», — слышит она…

Тук, тук, тук… Какие громкие, какие оглушительные удары. Что это? Откуда они? Тук, тук — отзывается в голове, в руках, в ногах. Сердце, это стучит сердце.

Лиля ощутила под головой твердость подушки. Сумерки комнаты снова обступили ее. Но ненадолго. «А дальше? — нетерпеливо спросила она, едва уняв биение сердца. — Как будет дальше?»

И снова она вместе с Соболем. «Почему вы молчите, Лиля?» — спрашивает он. Она дотягивается до его чудесных волос, она то ворошит их, то гладит. И он, Соболь, кажется ей таким беспомощным, таким маленьким. Но она тверда и скажет ему правду. «Я тоже люблю вас, — слышит она свой голос. — Но мы должны надолго расстаться. Своими планами я не пожертвую даже из-за любви». Она говорит еще что-то — о Москве (или о Ленинграде), о необыкновенных, замечательных делах, которые ей суждено свершить уже в институте. «Вы дождетесь меня?» — спрашивает она.

Тук, тук, тук… Кажется, сердце увеличилось во много раз. Каждый удар его сотрясает тело и отдается даже в подушке.

…В это утро Лиля и Любовь Андреевна завтракали в странном обоюдном молчании. Обе были рассеянны, и обе не замечали своей рассеянности. И каждая была благодарна другой за то, что ее ни о чем не спрашивают.

После завтрака Любовь Андреевна сказала, что ей надо в депо. Она даже объяснила — почему-то очень старательно, очень подробно, — зачем ей нужно в депо. Но Лиля пропустила ее объяснения. Она приняла к сведению лишь одно — мать уходит. Провожая мать, Лиля горячо, порывисто обняла и поцеловала ее, но, когда та замешкалась немного в комнате, Лиля подумала как в лихорадке: «Ну уходи, уходи же скорей!»

До встречи с Соболем ее отделяло всего каких-нибудь сорок — пятьдесят минут. Чтобы еще сократить время, она завела проигрыватель, поставила Шестую симфонию Чайковского. Но даже Шестая симфония, обычно трогавшая Лилю до слез, заставлявшая забывать обо всем на свете, сейчас не задевала ее, проходила где-то по краю ее слуха.

Лиля выключила проигрыватель.

Пятьдесят минут минули — Соболь не явился.

Минули час десять минут, час тридцать, час пятьдесят…

«Ну и пусть!» — сказала Лиля, едва не плача.

Она завела Второй концерт Рахманинова, завела просто потому, что он попался ей на глаза.

Минуло уже два часа.

Лиля ходила по комнате и повторяла: «Ну и ладно! Ну и пусть!»

Она повернула до предела рычажок громкости проигрывателя.

На кухне открылась дверь.

— Заглушите чуть эту музыкальную бурю, Лиля, — сказал, смеясь, Соболь. — Я едва не сломал окно.

Лиля кинулась к проигрывателю.

— Вы стучали? — спросила она, чувствуя, что стала пунцовой.

— Отбил кулаки. Вы одни?

— Да, мама в депо.

— В воскресенье! Зачем?

— Не знаю. Дела, наверное.

— Какой энтузиазм!..

На Соболе был черный костюм и габардиновое пальто песочного цвета. Лиля почувствовала неловкость за свой скромненький жакетик. Ей следовало бы тоже надеть пальто, но оно выглядело еще невзрачнее, чем жакет. Лиля пошла без пальто.

— Вы, конечно, сердитесь на меня за опоздание, — сказал Соболь, когда они были уже у калитки.

— Нет, нет. Что вы! — поспешно возразила Лиля. Обратив внимание на бледность его лица и утомленные, подведенные синевой глаза, добавила: — Вы, наверное, работали ночь?

— Да… так получилось…

— Тогда… тогда придется отложить наш поход.

— Ну зачем же?

— Но это далеко… Минут сорок ходьбы.

— Сорок верст до небес и все лесом, — пошутил он.

— Да, все лесом, — подтвердила Лиля и покраснела вдруг. В конце квартала они свернули на улицу, уводящую из поселка.

— Вы любите Рахманинова?.. — спросила Лиля для того, чтобы сказать что-то.

— Не очень. Техника мне понятнее, чем музыка. Это плохо?

Она не нашла что ответить.

Улица, поднимавшаяся в гору, кончилась. Теперь одни лишь березы продолжали взбираться по склону — туда, где на гребне горы преграждали им путь развесистые синеватые ели. На вершине склона Лиля и Соболь обернулись. Далеко внизу, прижимаясь к подножиям берез, лежали, как цветные лоскуты, яркие крыши домов, торчали на длинных шестах скворечники.

— Какое все… будто нарисованное, правда? — тихо произнесла Лиля.

Вскинув на Соболя быстрый смущенный взгляд, повторила еще тише:

— Правда?

Соболь кивнул.

Все было необычно и красиво в эту минуту: и картина, что открылась им, и молчание высоких елей, и слова Лили, ее близость и затаенный трепет, и ощущение той черты, которую нельзя перешагивать, чтобы не нарушать эту необычность и эту красоту. «Пусть все останется так».

И все же так не осталось.

По другую сторону горы их повела вниз едва наметившаяся тропка; она виляла между елей, низкорослого кустарника и замшелых, утопленных в землю валунов. Лиля споткнулась о что-то, Соболь подхватил ее за руку. Она задержалась около него, совсем рядом, совсем близко, и тогда он переступил черту.

Она лишь на ничтожно малое мгновение, уступая, отдала ему свои губы. Вырвавшись, быстро пошла дальше. Соболь догнал ее, хотел снова обнять, но Лиля увернулась. Тогда он, подталкиваемый какой-то бездумной мстительностью и озорством, спросил неожиданно для самого себя:

— Скажите, Лиля, а у Максима Добрынина нет сегодня срочной работы в депо?

Сначала ему показалось, что Лиля не поняла его слов или даже вообще не обратила на них внимания. Но, пройдя несколько шагов, она повернула к нему настороженное, вопрошающее лицо. «А ведь все знает», — мелькнуло в его разгоряченной голове. Это «А ведь все знает» почему-то еще более подхлестнуло его. Он остановился. Лиля, замерев, продолжала вопрошающе смотреть ему в глаза. Но он уже забыл о том, что сказал, и шагнул к ней.

Снова вырвавшись и оттолкнув его, она отбежала. И вдруг бледное лицо ее задрожало, сморщилось, широко раскрытые глаза затопили слезы.

Разом отрезвленный, Соболь пробормотал:

— Ну что вы, Лиля? Ну зачем это?..

Он пошел к ней.

— Ну простите! Честное слово, больше никогда. Простите!..

Но Лиля побежала в гору и вскоре скрылась за ее гребнем.

Пристыженный Соболь опустился на холодный валун.

II

До самого последнего времени Федор Гаврилович продолжал верить в свою звезду. Снятие с поста председателя горисполкома представлялось случайным эпизодом, ошибкой, которую в конце концов поймут и исправят. О Тавровом непременно вспомнят, Таврового непременно позовут, и он опять займет почетное, заметное место в жизни.

Он не совсем ясно представлял себе, на чем основана эта его уверенность. Просто казалось невозможным, чтобы он, Федор Гаврилович Тавровый, канул в безвестность. Пожалуй, в нем жило убеждение, что на свете есть особая порода людей — избранников судьбы, которым положено занимать руководящее место в жизни, и он, Федор Тавровый, принадлежит к этой породе.

Как и прежде, в своих ожиданиях и надеждах он не отдавал предпочтения какой-нибудь определенной хозяйственной или общественной сфере деятельности. Важно, чтобы ему предложили достаточно видную и достаточно хорошо оплачиваемую должность. Но после того, как он временно — Федор Гаврилович не сомневался, что временно, — оформился заместителем начальника отделения, наиболее вероятным представлялось продвижение по железнодорожной части. В приятной, хотя и несколько туманной перспективе ему уже виделась большая Золотая Звезда в петлицах его кителя. Ожидая назначения в управление дороги или даже в министерство, он с надеждой встречал и нетерпеливо пробегал глазами каждый поступивший сверху документ.

В 1958 году, под осень, до него дошли слухи о возможной ликвидации Крутоярского отделения. Зондируя почву в управлении железной дороги, в которую и входило Крутоярское отделение, Тавровый зачастил в областной центр. Каждый мало-мальски удачный повод использовался для командировок.

Вот тогда-то и выяснилось, что его никто не вспоминает и никто не собирается позвать.

В случае ликвидации Крутоярского отделения он мог рассчитывать лишь на такую же, как сейчас, должность заместителя по локомотивному хозяйству на каком-нибудь другом отделении. Но и такая скромная должность расценивалась в управлении как «потолок» всех возможных вариантов нового назначения. Не исключались и предложения похуже. Хотя были счастливчики, которые продолжали взбираться вверх по служебной лестнице, аппарат управления дороги сокращался, аппарат министерства сокращался, и с Федором Гавриловичем конкурировали освобождающиеся работники.

Перед женой и дочерью он не хотел признаваться в своем окончательном поражении. По вечерам, удалившись от семьи в свой домашний кабинет, один размышлял о событиях и несчастьях, взломавших его жизнь.

Он установил, что полоса его неудач началась со строительства злополучного лестничного спуска. Вернее, началась она с постановления ЦК и Совета Министров об излишествах в строительстве вообще. Не случись этого постановления, в Москве и в области лишь расхвалили бы Крутоярский горисполком за роскошный подарок городу.

Вспоминая это постановление, Федор Гаврилович сердито спорил с ним. «Вычурность? Смотря как ее понимать. Что ж, прикажете лепить коробки эпохи конструктивизма? Расточительство? Дорого, да мило…»

Хотя его озлобленность против Хромова не ослабла, теперь он винил во всех своих бедах не только и не столько секретаря горкома, сколько те идущие сверху решения, постановления и вообще всякие перемены и новые веяния, которые в последнее время валили без передыху и которые слишком часто оборачивались против Федора Гавриловича. История с лестничным спуском была связана с постановлением ЦК и Совета Министров об излишествах в строительстве. Проверка отделов горисполкома и разгром на бюро горкома опять-таки были затеяны по причине каких-то (черт их разберет каких) новых требований к работе исполкомов. Полугодовое безделье, унизительные предложения горкома, молчание отдела кадров обкома — за всем этим крылись не одни только козни Хромова. Видать, пошатнулась сама прежняя стройная система учета и перестановки кадров.

Сильнее всего бесили слухи о ликвидации Крутоярского отделения, сокращение штатов в управлении дороги, сокращение штатов в министерстве. Кляня все эти перемены, Федор Гаврилович твердил, что они не принесут ничего, кроме вреда (транспорт не какой-нибудь «Союзплодоовощ», с ним шутки плохи), что они еще вскочат государству в копеечку, что уж если реорганизовывать что-то — так без горячки, без перегибов. И чего только они там творят! Негодуя, он то и дело употреблял эти неопределенные выражения — «они», «у них», «там».

Перспектива переезда на другое отделение в скромной роли зама по локомотивному хозяйству ни в какой мере не устраивала Таврового. Слишком хорошо знал он цену своей прекрасной квартиры в Крутоярске и не собирался без нужды терять ее. Тавровый принялся заранее готовить себе позиции в Крутоярске на случай ликвидации отделения.

Ищущий взгляд его остановился на Крутоярске-втором. Пост начальника депо — не нынешнего, замурзюканного, заурядного паровозного депо, а завтрашнего — тепловозного, чистенького и мощного — был не столь уж плохим выходом из положения. Место приметное. В отделении можно всю жизнь просидеть, и никто внимания не обратит. А тут — единоначальник, руководитель предприятия. Да еще какого! Локомотивы, они решают все.

Взвешивая свои шансы, Федор Гаврилович насчитал три благоприятствующих обстоятельства и лишь одно неблагоприятствующее.

Благоприятствующие:

нынешний начальник депо Лихошерстнов — кондовый паровозник, и к тому же у него нет пока законченного высшего образования;

он, Федор Гаврилович Тавровый, носит в кармане диплом инженера по дизелям, и уж кому-кому, а ему-то можно доверить тепловозную технику;

в управлении дороги ожидается назначение нового заместителя начальника дороги. По весьма достоверным сведениям, Москва прочит на эту должность Александра Игнатьевича Соболя, институтского однокашника Федора Гавриловича.

Неблагоприятствующее:

секретарем партбюро в Крутоярске-втором сидит Овинский; работать бок о бок с ним — перспектива не из веселых.

Тавровый тщательно изучил обстановку в депо. Он установил, что деповчане, народ разборчивый, своенравный, и его зять не поладили между собой. Судя по всему, на отчетно-выборном собрании Овинского «прокатят на вороных».

После этого отрадного открытия вес единственного неблагоприятствующего обстоятельства значительно уменьшился. Он сошел почти на нет, когда Федор Гаврилович заручился обещанием дочери без промедления возбудить дело о разводе с Овинским.

Теперь подведомственное ему хозяйство оказалось для него поделено на две части, совершенно разные по величине и еще более разные по тому, как относился к ним Тавровый. Первая часть — депо Крутоярск-второй, вторая — остальные депо и прочие предприятия локомотивного хозяйства отделения. Первая безраздельно господствовала в сердце и в мыслях Федора Гавриловича, вторая пребывала на задворках его внимания и довольствовалась лишь кое-какими отходами его умственной и душевной деятельности.

Он примеривался к Крутоярску-второму, как примеривался бы к квартире, ордер на которую ему должны вот-вот вручить. Бывая в кабинете Лихошерстнова, он прикидывал, в какой окрасит его колер, какой обставит мебелью и с какой стороны проделает дверь в приемную. Каждое мало-мальски значительное событие в депо будоражило его, заставляло радоваться или тревожиться и порождало нудящее желание вмешаться, повернуть ход дела в ту сторону, в какую он счел бы нужным повернуть. И он вмешивался, все назойливее и все решительнее. Стоило Кряжеву затеять свои «миллионные рейсы», как Федор Гаврилович встал на дыбы. Он взбунтовался не только потому, что искренне боялся возможных аварий (как-никак он пока еще возглавляет локомотивное хозяйство на отделении — случись что, потянут к ответу), но и потому, что затея Кряжева представлялась ему чем-то совершенно излишним, посторонним, нарушающим согласованный и разумный ход жизни депо, устремленного в свое тепловозное завтра. Он видел «свое» депо только тепловозным, и ему не было никакого дела до тех чумазых, плюющих паром, дымом и шлаком машин, которые именовались паровозами и которые доживали свой век в старых, черных как ночь цехах, подлежащих безжалостной перекройке и перелицовке.

Словом, внутренне Федор Гаврилович был уже готов вступить в новую роль. Он ждал лишь, когда Соболя-старшего назначат заместителем начальника дороги.

Пока же он нашел нужным приласкать и приблизить к себе Соболя-младшего, который, как видно, еще не знал о ведущихся в Москве переговорах насчет его отца.

III

Антонина Леонтьевна внесла дымящийся, пахнущий свежим тестом и печеной рыбой, пышный, подрумянившийся пирог. Федор Гаврилович, смачно покрякивая и потирая руки, налил гостю старки.

— Рыбка, она плавать любит, — пошутил он.

— Что же вы себе-то? — спросил Соболь.

— Нельзя, Игорь Александрович. Мотор поизносился. Порой так прижмет — того и гляди, непосредственно концы отдашь.

Он отвалил в свою тарелку увесистый кусок пирога. Придвинув к себе тарелку и снова смачно крякнув, пошутил:

— Эх, пирог — с лица широк!

Федор Гаврилович умел есть воодушевленно, с наслаждением и аппетитом, заражающим других. Несмотря на то что рыба была костиста, он ловко и аккуратно управлялся с нею. При этом он ухитрялся больше всех говорить и громче всех хохотать над своими остротами. Остроты его отличались грубоватостью, бесцеремонностью, но Федор Гаврилович рисовался этим и вообще держался рубахой-парнем.

Соболь, взбодренный старкой, тоже постепенно оживлялся. Неприятные воспоминания о случившемся сегодня утром в лесу реже и реже беспокоили его. Ему нравились хозяева, радушные и простые люди, нравились уют, удобства и покойность обстановки их дома.

Ира сначала не принимала участия в общем разговоре. Она занималась сыном, помогая ему справиться с таким сложным блюдом, как рыбный пирог. Наконец Алеша сполз с коленей матери.

— Вы давно в наших краях? — спросила она гостя, понимая, что теперь ее молчание становится просто неприличным.

Соболь ответил.

— И как вам понравился наш Крутоярск?

Соболь восторженно отозвался о парке на набережной, о реке, об окрестностях города.

— Да-а, сад у нас хорош! — вмешался Федор Гаврилович, кивая на окна, которые как раз выходили в сторону набережной. — Между прочим, Игорь Александрович, слыхали, как его в старину называли?

— Нет.

— Ко-ро-вий загон!

Соболь изумился:

— Почему?!

— Купцы окрестили. Они туда по вечерам своих жен гулять загоняли.

Нахохотавшись вволю, спросил:

— А какова лестница?

— Великолепна! — ответил Соболь, знавший, что лестница построена в бытность Таврового председателем горисполкома.

— Еще бы! Я в нее непосредственно душу вложил… Когда-нибудь оценят…

— Все же крута она, Федя, больно уж крута, — заметила Антонина Леонтьевна.

— Что вы! — заступился за хозяина гость. — Ступени нормальной высоты.

— С годами, Игорь Александрович, лестницы да плохую погоду сильнее чувствуешь, — ответила хозяйка мягко.

— Не догадался я, мать, фуникулер построить, — вставил Тавровый. — Непосредственно для тебя.

Антонина Леонтьевна грустно усмехнулась:

— Пятьдесят лет пролетело. А где они? Словно кто-то другой жил, а мне знай годы отсчитывали.

— Мамочка, ну что за мысли! — заметила укоризненно Ира.

— Действительно! — Федор Гаврилович потянулся к графинчику. — Ты гостю пирога подкладывай. Еще стопочку, Игорь Александрович!

Соболь не отказался.

Федору Гавриловичу принесли вареную рыбью голову — он страшно любил высасывать мозг. Алеша, крутившийся возле стола, то и дело взбиравшийся на колени к матери или к бабушке, увидел на тарелке деда разверзнутую рыбью пасть. Мальчик сделал очень серьезное лицо и, указав на тарелку пальцем, произнес:

— Иба-кит.

Все рассмеялись.

Хозяин снова взял графинчик.

— За моего внука, Игорь Александрович, за такого пострела грешно не выпить.

Разговор покатился дальше, то совершая головокружительные повороты, то расщепляясь на рукава, то снова сливаясь в единое русло. Теперь Соболь часто обращался к Ире. Он посадил к себе на колени Алешу, забавлял его, и это обстоятельство постоянно давало молодым людям повод обмениваться шутками. Ира развеселилась. Антонина Леонтьевна радовалась хорошему настроению дочери и всему этому удачному вечеру.

После чая Федор Гаврилович ушел к себе в кабинет, прилечь. Вскоре и Антонина Леонтьевна на некоторое время оставила молодых людей, отправившись по своим делам на кухню.

В начале вечера Ира не привлекла внимания Соболя. Он заключил лишь мимоходом, что, судя по ее поведению (она занималась только сыном и не участвовала в разговоре между хозяевами и гостем), дочка Тавровых существо замкнутое и скучное. Но по мере того как настроение Соболя поднималось, по мере того как он забывал о случившемся в лесу, по мере того как Ира, втягиваясь в общую беседу, загоралась оживлением и веселостью, по мере того как он и она обменивались замечаниями, шутками, взглядами, то откровенно изучающими, то смело подзадоривающими, — Ира начинала сильнее и сильнее нравиться ему.

Так порой случается, когда человек слышит какую-нибудь новую песню. Сначала она совсем не трогает его, кажется ему некрасивой, чужой, холодной. Но вот он прослушал ее во второй, в третий раз, запомнил, пропел сам — и песня открывается ему. Теперь, наслаждаясь и окрыляясь ею, человек без конца повторяет ее.

Соболь не собирался влюбляться — перед ним была замужняя женщина, мать. Но он любовался Ирой: гибкостью ее движений, густым потоком русых с медным отливом волос, живым, тонким, приятно веснушчатым лицом, заразительным, дразнящим поблескиванием быстрых смеющихся глаз.

Ему хотелось понравиться. Желание нравиться всегда самопроизвольно возникало в нем в присутствии молодых женщин.

Он не ставил перед собой никакой цели, не думал, зачем ему это нужно. Он просто хотел нравиться, и только.

Ира рассказывала о разных происшествиях в техникуме. На Соболя повеяло атмосферой студенческой жизни. Он сам почувствовал себя студентом и тоже увлеченно болтал о своем институте, своих чопорных или чудаковатых, рассеянных или придирчивых, добродушных или мелочных преподавателях и профессорах. Ему то и дело вспоминались старые студенческие шутки и всякие милые глупости, в которых студент непременно выставляется безнадежным лентяем и вертопрахом. Пропел сложенную в его институте шуточную песенку о студенте-неудачнике. Она пелась на мотив песни «Раскинулось море широко», пародировала ее: бедняга студент срезался на экзаменах и, не выдержав ударов судьбы, окончил на этом расчеты с жизнью.

К ногам привязали ему сопромат,

Динамикой труп обернули.

Пришли все студенты, пришел деканат,

И слезы у многих блеснули.

Ира смеялась так, что у нее на глазах тоже слезы блеснули.

А потом веселье их разом оборвалось.

Они заговорили о книгах. Ира сказала, что недавно прочла «Брат мой, враг мой» Митчела Уилсона. Соболь ответил, что не мог достать эту книгу, и попросил ее у Иры на недельку. Они прошли в ее комнату.

Доска с наколотым на нее чертежом продолжала лежать на письменном столе. Пока Ира копалась в книжном шкафу, Соболь пробежал по чертежу рассеянным взглядом. Вдруг какое-то слово, написанное тушью в нижнем углу листа, задело его внимание. Он вернулся к нему и прочел: «Овинская И. Ф.»

— Это ваш чертеж? — спросил он.

— Вы сомневаетесь? Это что же, комплимент или наоборот?

— Чертеж прекрасный.

— А по-моему, бездарная мазня.

Ира уже шла к нему с книгой. Он кивнул на спецификацию чертежа и сказал:

— У нас в депо секретарем партбюро тоже Овинский. Интересная личность.

— Чем? — спросила она, странно изменившись.

— Абсолютно юморонепроницаем, прямо-таки печальный демон, дух изгнанья. Вы не имеете к нему отношения?

Он задал свой вопрос без всякой задней мысли. Просто спросил — и все. И он не сомневался, что совпадение фамилий случайно.

Ира сделала порывистое движение к доске, словно собиралась тотчас же снять чертеж. Но она не сняла его. Остановив себя, отдала гостю книгу и сказала холодно:

— Да, имею.

Молодые люди вернулись в столовую. Вскоре Ира объявила, что надо укладывать Алешу. Они обменялись еще несколькими фразами, которые были столь же остроумны, как и те, что они произносили до сцены у чертежной доски, но которые сейчас уже не смешили. Ира попрощалась. Лицо ее имело то сосредоточенное и тоскливое выражение, какое бывает у человека, почувствовавшего, что у него снова заныл больной зуб.

Дорогой Соболь утвердился в мысли, что Ира порвала с мужем и что мужем ее является именно Овинский, секретарь партбюро депо. Во-первых, за весь вечер у Тавровых не проронили ни слова о муже Иры, во-вторых, даже в воскресенье его не было с семьей.

Соболь был слишком молод и слишком эгоистичен, чтобы проникнуться пониманием трагедии, которая могла таиться за его открытием. Собственно, он не видел и не пытался увидеть этой трагедии. Разошлись — ну и только.

К Овинскому Соболь не питал каких-либо недобрых чувств. Но Ира запомнилась ему такой, какой она была в лучшие минуты вечера, и, конечно, угрюмый, желчный Овинский, выглядевший много старше своих лет, по убеждению Соболя, не стоил ее. Да и обстановка дома Тавровых никак не вязалась с подвижническим обликом Овинского. В Соболе даже шевельнулось какое-то ревнивое чувство — как посмел Овинский вторгнуться в этот дом: здесь все предназначалось для людей совсем не его типа и не его круга.

Соболю вспомнилась вдруг его мать, ее гордая, полная подчеркнутого достоинства и снисходительности к другим, осанка, ее слитность с тем особенным комфортом и шиком жизни, который она ценила и который умела создавать у себя.

Потом мысли его вернулись к семье Тавровых. «Вот недурная пристань для тебя». Но, едва подумав об этом, он рассмеялся: «Увязнуть в Крутоярске! Спаси меня боже!»

Ему представилось, что будет через несколько лет. Вот он расхаживает по своей свердловской, нет, московской квартире. К подъезду подкатила черная широконосая машина. Это за ним… Потом обширный кабинет в здании министерства. А может, и в здании… Соболь проводит совещание…

Он мечтал до самого Крутоярска-второго и с сожалением покинул вагон.

Вместе с немногими пассажирами Соболь прошел через пустой вокзал. На маленькой привокзальной площади люди растеклись в разные стороны. Соболь ускорил шаги и в полуосвещенном сквере случайно догнал возвращавшегося из рейса Ивана Кондратьевича Городилова.

— Больно шибко бежишь, — сказал машинист, применяясь, однако, к темпу, взятому Соболем. — В театр ездил или к товарищам?..

Хотя они были добрыми соседями, Иван Гроза раздражал Соболя. Раздражал своим каким-то нарочито свойским обращением. Городилов как бы подчеркивал, что он понимает, что они связаны одной веревочкой.

Желая напомнить машинисту, с кем он разговаривает (а заодно и похвастаться своей близостью с Тавровым), Соболь ответил:

— Ездил к Федору Гавриловичу.

— В воскресенье-то! — удивился Иван Гроза.

— Когда же еще в гости ездят?

Городилов присвистнул:

— Скажи на милость! В гости!

Походило, что он не очень верил. Соболя разобрало еще сильнее.

— Между прочим, узнал одну любопытную вещь, — продолжал он, стремясь любой ценой сразить машиниста. — Оказывается, Овинский женат, только с семьей не живет.

Городилов приостановился:

— Что ты говоришь!.. Скажи на милость!

На этот раз его «Скажи на милость!» звучало совсем иначе.

Они повернули к калитке. Машинист открыл ее и пропустил вперед себя Соболя. Около своего крыльца произнес необыкновенно тепло и уважительно:

— Спокойной ночи, Игорь Александрович.

Соболю стало почему-то не по себе.

Состояние неловкости и неуверенности усилилось, когда, открывая ключом дверь, Игорь обратил внимание на книгу, которую держал в руке. «А-а, чепуха, — попытался он успокоить себя. — В конце концов, я же не проговорился, что Ира — жена Овинского».

Он включил свет. Бросилось в глаза, как тщательно и церемонно прибрана его постель. На столе стоял вымытый бритвенный прибор. Соболь постели не убирал и прибора не мыл. «Городилова постаралась», — понял он.

Вспомнилось утро…

IV

Из года в год, каждую осень на обсуждение партийного собрания депо выносился один и тот же вопрос. Это было столь же неизменно и обязательно, как неизменно и обязательно на смену осени приходит зима. И формулировался вопрос тоже из года в год одинаково — о задачах парторганизации в подготовке к зиме.

Зима для железнодорожников что страда для хлеборобов: пока не ударил час, все подготовь, все предусмотри, все рассчитай. И будь начеку.

Нет хозяйства более подверженного яростным атакам зимы, чем железнодорожное хозяйство. Путь, как и локомотив, что несется по нему, обнажен, открыт небу, открыт ветру, снегу и стуже.

Нет людей (разве что кроме часовых на границе), столь постоянно обязанных пренебрегать суровостью природы, как люди железнодорожного транспорта. Что бы ни случилось — вьюга ли такая поднялась, что впереди на каких-нибудь полкорпуса паровоза уже ничего не видно, мороз ли ударил такой, что высунься на ходу из кабины локомотива — и словно пламенем обожжет лицо, — что бы ни случилось, надо двигаться вперед, надо высовываться на ходу из кабины, надо вести поезда.

Нет конвейера более огромного и чуткого, чем железнодорожный конвейер. Где-то на Урале на одной станции застопорится, а в Поволжье и в Сибири откликнется. А что такое одна станция, такая, например, как Крутоярск-второй? Крохотная точечка на карте.

Собрание проходило в деповском клубе. На сцене в центре стола для президиума сидел председательствующий на собрании Кряжев и держал наготове карандаш, чтобы постучать им по графину, если зал слишком расшумится. Доклад делал начальник депо.

Виктор Николаевич сидел внизу, около сцены, в первом, всегда почему-то пустующем ряду. За спиной скрипел стульями, покашливал, шуршал беглым шепотом гулкий, щедро освещенный зал. Люди разместились по всем рядам, вплоть до последнего, — где погуще, а где пореже.

Не в первый раз случалось это — Овинский открывал собрание, а затем уходил со сцены, чтобы уступить место за столом президиума тем, кого называл зал. Его не называли.

Стараясь заглушить в себе чувство горечи и делать вид, что он спокоен, Виктор Николаевич то дополнял наброски своего выступления, то просматривал проект резолюции, то вслушивался в доклад (хотя превосходно знал его, потому что до собрания доклад утверждался на партийном бюро).

Лихошерстнов рассказал о состоянии ремонтной техники. Когда обсуждали на бюро этот раздел доклада, в него было внесено столько дополнений, что он увеличился едва ли не вдвое. На Лихошерстнова, читавшего уже отпечатанный на машинке доклад, навалился тогда Добрынин. Овинский, которому поначалу казалось, что раздел исчерпывающе полон, изумлялся, до чего же дотошно знает Добрынин положение дел в ремонтных цехах. Кончилось тем, что Петр Яковлевич, едва успевавший записывать замечания Добрынина между строк и на полях, взмолился: «Побойся бога, Максим! Ты же сам мне на собрании регламент урежешь…»

…Виктор Николаевич обернулся в зал, выискивая взглядом Добрынина. Тот сидел неподалеку. На собраниях он всегда садился где-нибудь в первых рядах. Его непременно выбирали либо в комиссию по составлению резолюции, либо в президиум, где он по утвердившейся традиции добровольно брался исполнять самую обременительную обязанность — писать протокол. Вряд ли ему нравилось на каждом собрании нести какую-нибудь нагрузку. Но он не мог изменить своей привычке садиться в первых рядах, среди наиболее активных участников собраний. А оказавшись там, он опять попадался на глаза, и его опять избирали…

Сегодня его уже успели ввести в комиссию по составлению резолюции. Овинский сложил вчетверо набросанный им проект резолюции, написал «Добрынину М. Х.» и отдал его сидящим сзади. Листок пошел из рук в руки. Добрынин торопливо писал что-то, ерзая на стуле и время от времени вскидывая на докладчика, как всегда, озабоченное, может быть сильнее, чем всегда, озабоченное, узкое, большеносое лицо. Получив листок, он кивнул Овинскому. На какое-то ничтожно малое мгновение их настороженные взгляды встретились… Виктору Николаевичу вспомнилось письмо Городилова. Оно продолжало лежать в папке нерешенных дел. Между членами бюро состоялся лишь неофициальный обмен мнениями. Добрынина при этом не было. Начальник депо, расстроенный, хмурый, бурчал: «Конечно, Иван Гроза не соврал, письмо правильное. Но и Максим тоже не собирался ничего скрывать. Он же не какой-нибудь… Тут серьезно, тут вся жизнь… Ну, вызовем его, а чего добьемся? Толковал я с ним: не отступлюсь, говорит, и все, делайте что хотите…»

Делайте что хотите… А что именно? Что хотели Овинский, Лихошерстнов и другие члены бюро? Пожалуй, более всего они хотели бы одного — чтобы не было никакого правильного письма Городилова, чтобы знать они ничего не знали об этой проклятой истории.

…Собрание шло своим чередом. Лихошерстнов заканчивал:

— В начале доклада я уже говорил о замечательном движении машинистов-«миллионеров». На дороге мы вроде бы в именинниках ходим. Полагаю, что и наша ядреная уральская зима не охладит пыл «миллионеров». Но сейчас не о них речь. Сейчас речь о машинистах, которые от «миллионов» открещиваются. Чего им не хватает? Что, Кряжев и другие, кто его примеру последовал, опыт свой в карман спрятали? Лекции хотите — пожалуйста! На паровозе вместе с нашими новаторами для науки поехать хотите — пожалуйста! Наглядные пособия, плакаты разные, стенды — пожалуйста! Осваивайте! Так нет, дальше собственного пупа ничего видеть не хотим.

Теперь Лихошерстнов говорил, не заглядывая в тезисы доклада. Он выпрямился, протянул в зал ручищу с растопыренными пальцами, с рукавчиком чуть ниже локтя и помахивал ею в подкрепление слов. Скоба трибуны, обычно закрывавшая ораторов по грудь, оказалась у него где-то около живота.

Говорил он с юморком, но на цыганском лице — ни тени улыбки, и только черные глаза-маслины хитренько, бесовски поблескивали.

— Сформируют иному машинисту составчик — глядеть любо-дорого. А он — отцепляй двести тонн, и никакая сила. Оно конечно, плохому танцору и штаны мешают… Или взять оборот по Затонью. Кузьма Кузьмич Кряжев крутанется по кольцу без задержки — к обеду дома, к свежим щам да шаньгам. Хозяйке радость, хозяину удовольствие. А вот Иван Кондратьевич Городилов, к примеру, тот иной вкус имеет. Ему суп рататуй в «козьей ножке» милее домашних щей. Милее, а, Иван Кондратьевич?..

Овинский напрягал слух, ожидая услышать в хохоте полутора сотен людей ответный выпад Городилова. Обычно Иван Гроза не сдерживался, чуть его задевали — вскакивал с места и обрушивал на оратора град контробвинений. Но на сей раз Городилов отмалчивался. «Что-то затевает», — подумал Виктор Николаевич.

— Отчего же такой чудной вкус у Ивана Кондратьевича? — продолжал Лихошерстнов. — Полагаю, не оттого, что его хозяйка щи варить разучилась. Причины просты, проще пареной репы: на свою машину не надеемся — раз, у Кряжева учиться не хотим — два, боимся, как бы снова весовую норму не подняли, — три…

Теперь цыганские глаза Лихошерстнова уже поблескивали холодным металлическим блеском.

Как-то Овинский вместе с Лихошерстновым были на совещании в отделении. Совещание проводил не Инкин, а начальник дороги. Начальники станций, дистанций, депо пользовались случаем, выкладывали нужды, похвалялись достижениями, кто деликатно, как бы невзначай, а кто и напрямик поклевывали Инкина и его аппарат за всякие погрешности в работе. И только Петр Яковлевич помалкивал. Спрятался от глаз начальства за спинки стульев, согнулся пополам, как складной нож. Начальник дороги возьми да и вызови его сам. Волей-неволей пришлось держать речь. Как не походил тогдашний Лихошерстнов на теперешнего: язык, словно пудовый, еле ворочался. На лице начальника дороги — досада. Наверное, думал: «Экая дремучая тупость!»

…Зал снова разразился хохотом — Петр Яковлевич подкузьмил одного из городиловских подпевал…

После перерыва приступили к прениям. Почти каждый выступающий начинал с каких-нибудь затертых, набивших оскомину слов: «Зима, товарищи, — суровый ревизор», «Пословица говорит — готовь сани летом, а телегу зимой»… В зале сочувственно улыбались: знали — волнуется оратор, вот и говорит заученными фразами. Но лиха беда начало. Оратор осваивался и дальше уже продолжал своими словами, по-житейски крепко и вразумительно. Как всегда, больше наваливались на администрацию — на Лихошерстнова, на его заместителей, на мастеров; как всегда, вытаскивали на свет божий что-нибудь такое, что заставляло Петра Яковлевича озабоченно скрести подбородок. Как всегда, вспоминали уроки прошлой зимы…

Собрание явно удалось.

Максим Харитонович брал на заметку наиболее значительные мысли и предложения выступающих, чтобы записать потом их в резолюции. Сам он тоже подготовился к выступлению (намеревался насесть на главного инженера депо: почему не сделаны вторая пропарочная ванна для промывки деталей и приспособление для точной заливки крейцкопфов) и ждал, что его вот-вот вызовут.

— Товарищ Городилов, — объявил председательствующий, Кузьма Кузьмич Кряжев.

Иван Кондратьевич поднялся на сцену, как на крылечко своего дома. Он весь остренький — и прическа у него остреньким бугорком, и носик словно специально затесан под острый угол, и подбородок клином, и вся маленькая, затянутая в китель фигура тоже остренькая, будто обструганная.

Подвижными, сухонькими пальцами он отстегнул пуговицу кителя и достал из внутреннего кармана сложенную вдвое ученическую тетрадь.

— Готов реферат, — послышалось в первых рядах.

По залу пробежал добродушный смешок.

— Давай, Иван Гроза, сокрушай, рази!

— Бей стекла — наш вокзал.

Городилов положил развернутую тетрадь на полку трибуны.

— Товарищи, девяносто процентов наших успехов зависит от уровня партийно-воспитательной и партийно-организационной работы. Отсюда, товарищи, ясно-понятно, что исключительно велика роль партийного бюро, коллективного органа нашего руководства партийной организации депо. К сожалению, товарищи, приходится констатировать, что партийное бюро нашего паровозного депо Крутоярск-второй стоит не на высоте своего положения. Ясно-понятно, товарищи, что причина такой ситуации кроется в ненормальной, я бы сказал, нездоровой атмосфере, которая сложилась в нашем партийном бюро. Я еще разберу подробнее свой тезис, но пока позвольте мне задать один вопрос секретарю партбюро товарищу Овинскому… Товарищ Овинский, почему партийное бюро не реагирует на заявления о безобразном поведении некоторых наших, я бы сказал, ответственных коммунистов?

— Каких? — спросило из зала сразу несколько голосов.

— Конкретнее!

…Добрынин не ожидал, что это случится сегодня, поскольку партбюро еще не занималось им. Но он знал, что рано или поздно это случится. С первых слов Городилова он понял, куда тот гнет.

Поднялся с места Овинский.

— По-моему, вопрос товарища Городилова не имеет никакого отношения к повестке дня.

В зале загудели:

— Ничего, не повредит.

— Теперь все одно.

— Внесите ясность!

Секретарь партбюро прошел поближе к сцене и повернулся к собранию.

То, что Иван Гроза счел нужным сначала поднять с места Овинского, в сущности, ничего не меняло. От Овинского Добрынин не ждал добра. Но оттяжка того момента, когда ему, Максиму Добрынину, самому придется выйти к сцене, еще более усилила его внутреннюю напряженность.

Готовясь держать ответ, он не вспоминал какой-то заранее составленной речи. Он просто приготовил себя к тому, чтобы сказать правду и ни в чем не отступить. Он весь дрожал как в ознобе, и это была дрожь решимости и ожесточения.

Все происходящее в зале виделось ему как со стороны. Казалось, что секретарь партбюро стоит далеко-далеко и что все собрание, весь зал вместе с ним отделились, отодвинулись куда-то.

Он смотрел на лицо Овинского, белеющее на фоне красной скатерти президиума. Лоб, нос, глаза на этом лице странно исказились и вместе с тем утратили четкость. Только знакомый маленький жесткий рот выделялся. Он долго, очень долго не открывался, этот рот.

— Мы разбирали заявление, — услышал наконец Добрынин. Слова тоже доносились до него откуда-то издалека. — Кстати, я обязан сообщить собранию, что это ваше заявление, товарищ Городилов. Так мы разбирали его. Единой и твердой точки зрения у партийного бюро пока нет. Соберемся еще раз, обсудим и доложим партийной организации.

— А какова ваша личная точка зрения? — Городилов ткнул в сторону Овинского остреньким пальцем.

— Извольте. Я не вижу в этой истории виноватых, товарищ Городилов. Поверьте, если бы я видел их, у меня бы не дрогнула рука проголосовать за самое строгое наказание. Но я не вижу виноватых… Повторяю, я высказал свою точку зрения. Мнение бюро будет изложено на следующем собрании.

— А в чем суть дела-то? — раздался выкрик в задних рядах.

Другие запротестовали:

— Сказано тебе, разберутся и доложат.

— Действительно, чего отвлекаться?

Но тот же голос в задних рядах не унимался:

— А может, самого Добрынина попросить?

Грянул хохот:

— Попросить?.. Вроде как на концерте!..

— Добрынина на сцену! — озорно крикнул кто-то из молодых.

— К роялю! Просим!

Зал зашикал на балагуров:

— Тише вы!

— Балаган из собрания устроили.

— Председатель, наведи порядок!

Кряжев постучал карандашом по графину.

— Продолжайте, Иван Кондратьевич. Только, пожалуйста, ближе к повестке дня… Благодарим за справку, Виктор Николаевич.

Секретарь партбюро направился к своему месту. Максим Харитонович проводил его взглядом. Овинский опустился на стул в пустующем первом ряду.

То ощущение отдаленности, оторванности от всего происходящего в зале, которое было у Добрынина, прошло. Он словно вернулся откуда-то на свое место в зале, на свой поскрипывающий стул. Теперь он слышал дыхание сидящих рядом, чувствовал на себе их осторожные взгляды.

Овинский был совсем недалеко — всего лишь на три ряда впереди. Максим Харитонович видел беспорядочные завитки волос на худой, давно не стриженной шее, впадину на спине, пониже выпирающей лопатки. Он различал это так же ясно, как ясно ощущал в себе неулегшуюся дрожь. Но это была уже иная дрожь, иное волнение. Не то радость, не то жалость поднималась в нем; радость не за себя, вернее, не столько за себя, сколько за Овинского, и жалость не к себе, а к Овинскому — к его обросшей, худой шее, к его костистой спине и к тому, что он сидел отдельно от всех в пустующем первом ряду…

Городилов невозмутимо переждал, когда собрание окончательно утихомирится.

— Не зажимайте демократии! — бросил он в президиум. — Критика есть движущая сила партии… Между прочим, нам известно, товарищ Кряжев, что вы мастер эдак, знаешь… перед начальством… Зато вам всегда наилучшие условия создают…

В зале недовольно загудели. Иван Кондратьевич поднял руку и успокаивающе помахал ею. Шум угас — на людей действовала несокрушимая городиловская самоуверенность.

Перелистав тетрадку, Иван Кондратьевич продолжал:

— Вы наглядно убедились, товарищи, что партийное бюро депо во главе с товарищем Овинским плетется в хвосте у Добрынина. Отчего? — напрашивается вопрос. Даю конкретный ответ: оттого, что сам товарищ Овинский…

Он и тут не покривил душой: ничего не добавляя от себя, ничего не искажая, сообщил лишь то, что ему было известно от Соболя.

Зал замер.

— Прошу слова в порядке ведения собрания, — пробасил Лихошерстнов.

Петр Яковлевич сидел в президиуме крайним к трибуне. Поднявшись и отойдя немного в сторону от стола, он оказался вблизи щупленького и низенького перед ним Городилова.

— Мне кое-что известно о семейных делах Виктора Николаевича, — начал Лихошерстнов. — Когда его рекомендовали нам, я был в Крутоярском горкоме партии, ну и там мне рассказали. Не буду сейчас вдаваться в подробности, скажу только, что я лично Овинскому не завидую.

Он шумно вздохнул, потер подбородок и продолжил:

— Я не счел нужным информировать об этом широкий круг коммунистов, потому что, во-первых, этот вопрос не всплывал, а во-вторых, душа человеческая не навоз, топтаться в ней зря нечего. Но факт остается фактом — я не проинформировал. И раз уж ты, товарищ Городилов, взялся сегодня выдавать всем богам по сапогам, то ставь и меня в ряд штрафников. Только что это тебе вдруг приспичило в сей секунд столь сложные вопросы чохом решать? Это ведь не старые курятники рушить. А как же повестка дня? Как же зима? Побоку?.. Предлагаю от повестки дня не отклоняться. Все вопросы, поднятые товарищем Городиловым, изучить партийному бюро с привлечением актива и доложить на следующем собрании.

Иван Гроза вскинул на Лихошерстнова остренькое свое лицо и цепко, словно клещами, схватился за края трибуны.

— Хитер, Петр Яковлевич! Только не выйдет! Товарищ Кряжев, защитите партийную демократию.

Кузьма Кузьмич встал. Он волновался, даже слегка побледнел.

— Что ж, проголосуем: кто за предложение Петра Яковлевича?

Руки поползли вверх. Сначала их было не настолько много, чтобы заключить, что предложение принято, но постепенно лес рук густел.

— Большинство, — констатировал Кряжев. — Продолжайте, Иван Кондратьевич, но учтите волю собрания.

Иван Гроза будто не слышал замечания Кряжева.

— Ясно-понятно, товарищи, — снова начал он по тетрадке, — когда руководители разложились в быту…

Кряжев застучал карандашом по графину.

— Иван Кондратьевич, ваши утверждения бездоказательны.

Городилов обвел зал торжественно-строгим взглядом.

— В обстановке грубого зажима критики я отказываюсь выступать. Запишите это в протокол.

Он сложил тетрадку, засунул ее во внутренний карман кителя, застегнул пуговицу и только тогда спустился с трибуны.

— Товарищ Сырых, — назвал Кряжев очередного оратора.

Прения продолжались, но собрание размагнитилось, утратило единство. То тут, то там шли пересуды: одних терзало любопытство, другие были искренне обеспокоены, а третьим просто не терпелось перекинуться парой слов на щекотливую тему.

— Смазал-таки нам собрание, герой трибуны, — хмуро поглядывая в зал, процедил Лихошерстнов.

По окончании собрания Овинский, сделав вид, что он обдумывает и пишет что-то срочное, подождал, когда клуб опустеет, и лишь тогда, быстро, чтобы избежать встреч и разговоров, пошел к себе в общежитие.

Против окна, на улице, покачиваясь от ветра, горел фонарь, и свет его, падая в комнату, тревожно ползал по стенам.

Не зажигая в комнате электричества, Виктор Николаевич долго лежал на неразобранной постели. Заново переживая все случившееся на собрании, он с особенной горечью вспоминал не выступление Городилова — хотя оно тоже больно задело его, — а самое начало собрания, когда выбирали президиум, и когда ему, секретарю парторганизации, пришлось уйти со сцены, уступив место избранным. Хотя и прежде бывало, что его не избирали в президиум собраний, сегодня он увидел в этом эпизоде своеобразную итоговую оценку своей деятельности в депо, и, никого не виня, ни в чем не ища оправдания себе, он пришел к выводу, что ему надо уйти отсюда. Он с особенной отчетливостью убедился вдруг, как надломило его личное несчастье. «С горем в душе, — размышлял он, — ты не партийный работник. С горем в душе ты можешь быть инженером, диспетчером, ревизором — кем угодно, но какой из тебя организатор и воспитатель масс».

Чтобы не допустить лишних разговоров, обсуждений, он решил прежде подыскать себе какое-то место в городе, а затем уж сообщить кому следует о своем намерении.

«Вот так-то, дорогой мой, — с усмешкой обращался он к себе, глядя на ползающий по стене свет уличного фонаря, — в мечтах-то ты был орел, а на деле оказался мокрой курицей».

V

Наступил октябрь с его промозглыми, унылыми днями и длинными, вязкими, словно копоть, ночами. Иногда веяло морозцем, но осень заглушала те первые, несмелые знаки, которые подавала людям зима.

Под серым небом неисходной сырости обесцветились, поблекли в Лошкарях дома, палисадники. За домами — обезображенная, перекопанная земля огородов, бурая картофельная ботва. Нахохлившиеся куры нехотя бродили по голым грядам.

Низкое небо придавило горы. Мир сузился; нет более синих зовущих далей, нет бескрайнего, невесомого, напоенного ароматом лесов воздуха.

Скверный месяц, грустная пора.

В один из таких октябрьских сырых и холодных дней, когда жители Лошкарей занимались своим делом — отправляли поезда или ремонтировали паровозы, засыпали на зиму в погреб картофель или кололи дрова, пекли шаньги или толкались в магазинах, сидели за школьными партами или озабоченно шмыгали розовыми носами, выбирая книжку в библиотеке, — когда жизнь текла своим порядком и своим порядком моросил дождь, а свинцово-серое небо царапалось о голые вершины берез, — в один из таких обычных октябрьских дней со станции на весь поселок прозвучал диковинный голос. Был он резкий, полнозвучный и красивый. Будто растянул кто-то сказочно огромный баян, нажав сразу на три-четыре пуговицы, и три-четыре голоса, слившись в один, пропели согласованно и стройно.

Разогнулся и замер путевой обходчик, что подравнивал бровку железнодорожного полотна на своем километре, за станцией, там, где обрывалась устремленная к городу цепочка крайних усадеб Новых Лошкарей; в депо слесарь-ремонтник, что подгонял крышку к песочнице паровоза, сидя на черном цилиндре котла, навострил уши, ловя диковинный звук через все стуки и громы цеха; свободный от поездки машинист, коловший дрова у себя во дворе, в сарайчике, застыл со вскинутым над головой топором — на лице улыбка, радостная и растерянная, а в душе тревога; учительница в школе оборвала на полуслове речь, и ребята повскакали с парт; словно пыль ладонью, прихлопнуло в магазине галдеж…

А голос звучал снова и снова. Даже низкое, тяжелое небо не могло устоять перед ним — диковинный звук прокатился по вершинам окрестных гор.

Со всех концов поселка люди потянулись к станции. Кто посмелее, пошли прямо на пути, кто поосмотрительнее — поднялись на мост.

Новенький двухсекционный тепловоз ТЭ-3, поманеврировав по станции, легко, как под горку, бежал к депо. Кабина первой секции — обтекаемая, со сплошным, трехсторонним окном, будто стеклянная головка, — смотрела вперед; такая же кабина второй секции смотрела назад.

Изящный и сильный тепловоз сиял первозданной свежестью зеленой окраски, и казалось, осенний дождь веселел около него, наводя глянец на металл и стекло.

Было странно видеть, как бежал он, не оставляя после себя ни дыма, ни пара, бежал, толкаемый незримой силой, и, будто заигрывая с людьми, то и дело подавал свой густой, полнозвучный богатырский голос.

— Гли-кась, гли-кась, чо делатся-то! — дивилась на мосту старушка. — Вагоны-то сами бегут. Да чо ж это тако!

— Это, бабушка, такие вагоны, — поясняли ей, — что сразу два поезда за собой уволокут. Тепловоз!

— Эх, машина — глаз не отнимешь! — восхищался шофер, бросивший свой грузовик около вокзала.

— Что, любовь с первого взгляда?

— Похоже… А голосок!

— Да-а, голосок — оторви волосок.

Как прежде, моросил дождь, ползло, цепляясь за голые вершины берез, свинцовое небо; как прежде, холод и сырость пробирали людей. А все ж день был не тот — большая новость вошла в жизнь Лошкарей.

Вскоре в депо прибыло районное и отделенческое начальство. Ткачук и приехавший с ним председатель райисполкома посидели несколько минут у Овинского, а затем, прихватив его, отправились искать Лихошерстнова. По пути из конторы к главному корпусу депо им встретился Инкин с его замами и еще какими-то командирами из отделения — все в форменных плащах, со звездами в петлицах.

— Планетарий! — шутил Ткачук, здороваясь.

В это время Петр Яковлевич был в цехе подъемки. Здесь устанавливались новые электрические домкраты. Вместе с начальником депо установкой занимались главный инженер, несколько лучших слесарей-сборщиков и Гена Булатник. Торопились — поджимал график ремонта паровозов.

В цехе шла обычная оглушительно шумная жизнь. На ремонтных канавах стояли остывшие, усмиренные паровозы, работали ремонтники, звеня гаечными ключами, гремя молотками, треща электросваркой. Тарахтели разные подсобные механизмы — тельферы, домкраты, тележки; шипели пневматические установки. В конце цеха громоздкие обточные станки медленно вращали отнятые у паровозов колеса. А вверху ползал, звеня колоколом и урча, мостовой кран.

Но даже в этом стуке, громе, шипении и треске нет-нет да выделялся голос начальника депо. Лихошерстнов был в ударе. Он поощрял, ругал, сердился, радовался и, сам того не замечая, то и дело ввинчивал в свою речь словечки, от которых только ухмылялись и крутили головами его помощники.

Наступил ответственный момент испытания домкрата. Лихошерстнов выпрямился во весь свой исполинский рост, поднял вытянутую ручищу с растопыренными пальцами (казалось, вот-вот зацепит за мостовой кран, что проползал над ним, неся на крюке колесную пару) и крикнул едва ли не через весь цех:

— Валяй, Гена!

Но Булатник, которому предстояло включить ток, еще не подоспел к рубильнику.

— Живей, Гена, сапог те в зад! — кипятился Лихой.

— «…Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется…» — продекламировал за спиной Петра Яковлевича подошедший Инкин. Лихошерстнов поморщился, словно откусил чего-то кислого, и обернулся. Вытерев о штанину грязную, потную руку, принялся здороваться с гостями.

…Тепловоз стоял против цеха подъемки, около домика деповской лаборатории.

Первым пропустили на тепловоз Ткачука. Секретарь райкома замер в двери, любуясь чистотой и блеском машинного отделения.

— В калошах не пущу! — серьезно предупредил он.

— А кто в сапогах? — спросили внизу.

— Разувайся! — рассмеялся Инкин.

Принялись чистить обувь. Отобрали у Лихошерстнова ветошь — пошарили в его необъятных карманах и нашли. Не хватило. Притащили из лаборатории.

Осмотрев тепловоз, гости отправились в контору депо. Всем скопом ввалились в кабинет Лихого, неся с собой вместе с острым запахом прорезиненных плащей холодок и сырость осеннего дня.

Торжественные, несколько взволнованные значимостью события, расселись на стульях вдоль стен.

— Так кого поставим на первый тепловоз? — сказал начальник отделения, вытирая платком бритую, словно отполированную голову.

Петр Яковлевич взял папироску — у него рядом с чернильным прибором всегда лежала початая пачка, закурил и, навалившись локтями на стол, принялся молча крутить спичечную коробку.

— Побаиваешься за «миллионеров»? — снова спросил Инкин. — Как бы не закисли без него?..

Все без труда догадывались, на кого намекал начальник отделения. Даже Тавровый и Соболь, несмотря на их нерасположение к Кряжеву, понимали, что его кандидатура является лучшей.

— Конечно, надо Кряжева ставить, — вмешался Федор Гаврилович. — Какие уж теперь «миллионы» на паровозах, когда вот он, его величество тепловоз, непосредственно прибыл!

— Ну, одним тепловозом мы всех грузов не перевезем, — улыбнулся Инкин. — Пока нас укомплектуют, еще придется уголек покидать. Но не в этом суть. «Миллионеры» и без Кряжева обойдутся — дело жизненное.

Лихошерстнов перебросил папироску из одного угла рта в другой.

— Ладно, Кряжев так Кряжев, — согласился он с неохотой.

— Придется небольшой митинг устроить перед первым рейсом, — сказал Ткачук, обращаясь к Овинскому.

Виктор Николаевич понимающе кивнул.

Далее разговор переключился на менее приятные темы. Тревожила неподготовленность депо к работе в новых условиях: нет специального ремонтного оборудования, цехи не реконструированы, емкости для горючего не готовы… Условились, что Ткачук похлопочет через обком партии, а Инкин поедет в управление дороги. Составили текст телеграммы в министерство. Прикинули, что можно сделать своими силами, что удастся раздобыть на заводах, в Крутоярске…

Прощались, когда уже давно стемнело.

— Кстати, Петр Яковлевич, — сказал, пожимая Лихошерстнову руку, начальник отделения, — ты через своего зама по ремонту действуй. Отец-то его теперь у нас заместитель начальника дороги. Есть приказ по министерству.

— Поздравляю! — обернулся Ткачук к Соболю.

Игорь уже знал о назначении отца. Ответив улыбкой секретарю райкома, он выжидательно покосился на Лихошерстнова. Но Петр Яковлевич никак не выразил своего отношения к новости.

Кабинет опустел. Начальник депо и Овинский остались вдвоем.

— Тебе в самом деле не хочется Кряжева на тепловоз ставить? — спросил Виктор Николаевич.

Лихошерстнов прошелся по кабинету, поправил несколько стульев — после совещания они стояли вкривь и вкось, — опустился на один из них.

— …Жду, сам жду тепловозы как манну небесную, — заговорил он, опершись руками о колени и задумчиво уставившись в пол. Стул был ему низок, колени торчали много выше сиденья. Угловатая и большая фигура его сейчас выглядела особенно нескладной. — Когда линия зашивается, свет не мил. За обедом ни черта в глотку не лезет. Чуть тарелку понюхаю — и в депо. С утра до утра крутишься как сукин сын. А что проку? Хоть пуп надорви, не вытянуть здесь паровозами. Вижу, разумею. Башкой разумею, а душа… душа, нет-нет да запоет потихонечку, проклятущая. Я ведь, друг ты мой Виктор, вырос на паровозах. Четверть века, как угольком дышу… Вот и сегодня. Конечно, прав Инкин, конечно, надо Кузьму на тепловоз ставить. Но, не поверишь, как услышал об этом, так и засвербило. Будто кому то чужому от себя отрываю… Кузьма, он же весь мой, я же в него все, что у меня есть, вложил. Глядел на него и гордился вот какого паровозного машиниста вырастил Петр Лихой.

Петр Яковлевич провел рукой по черным жестким волосам, потер шею и покосился на Овинского:

— Небось смеешься надо мной? Смейся, смейся, брат, мне и самому над собой смешно.

Овинский смолчал и только взглядом дал знать Петру Яковлевичу, что понимает его.

— Ну, спасибо! — сказал с шумным вздохом Лихошерстнов. Посидев немного в раздумье, продолжал: — Признаться, и страшновато за Кузьму. На паровозе-то он бог, а там всякое может случиться. А Кряжев — наша гордость, вроде бы знамя наше.

— Знамя и должно быть впереди, — заметил Виктор Николаевич.

— Да не убеждай ты меня! Чего ты меня убеждаешь!

Он вскочил, прошелся несколько раз взад-вперед по кабинету, закурил и снова сел, на этот раз тоже не за стол, а на один из боковых стульев, словно был не у себя в кабинете, а у кого-то на приеме.

— Лазал я сегодня по тепловозу. — Си пожевал папироску и загнал ее в угол рта. — Что говорить, машина — класс! В смысле удобств для машиниста лучшего желать нельзя, совсем другая жизнь открывается… Я, бывало, из рейса как черт обмороженный возвращался. Потом уж начал на зиму бороду отращивать, все не так морду обжигает… А помощнику на паровозе каково? Вкусил я этого хлеба, помахал лопатой. Из поездки вернешься, жрать сядешь, а пальцы не расправляются. Как держали лопату, так, согнутые, и одеревенели. Ложку не уценишь… Или мощность машины взять. Я уже прикинул, на тепловозах-то мы такие составчики потащим, что станционникам несдобровать. Придется кое-где удлинять пути-то… Да что там, машина классная. Король машина!..

Затрещал телефон, Лихошерстнов поспешил к столу.

— Кто, кто? — удивленно переспросил он в трубку. Ему ответили. Лихошерстнов смутился: — Извините… не разобрался. У нас ведь тоже Соболь есть…

Звонил Соболь-старший. Коротко справившись о сыне и попросив передать ему, чтобы он позвонил, заместитель начальника дороги сообщил, что в депо из Москвы выехали монтажники — заканчивать сооружение склада горючего, что строительный трест открывает в депо участок, что в Крутоярск-второй направлены четыре инженера-тепловозника…

— Зашевелились — и в Москве, и в управлении, — сказал Лихошерстнов, положив трубку.

— Куда уж дальше тянуть, — заметил Овинский.

— Да-а, неопределенность кончилась.

Помолчали.

— Ты что, давно знал, что отец Соболя к нам на дорогу назначается? — спросил Виктор Николаевич.

— Сегодня в первый раз услышал. А что?

Овинский замялся:

— …Откровенно говоря, меня всегда удивляло твое отношение к Соболю.

— Худо же ты обо мне думаешь, — усмехнулся начальник депо.

— Извини, но твоя терпимость к его наскокам…

Петр Яковлевич ответил не сразу. Взял еще одну папиросу, размял…

— Соболь — тепловозник… — Он затянулся и одной стороной рта ловко, вбок выпустил дым. — Перевели его к нам не откуда-нибудь, аж из Средней Азии, издалека. Зачем перевели?

— Чудак! Перевели как специалиста.

— А если не просто как специалиста? Если с прицелом? Нынешний начальник депо Крутоярск-второй Петр Яковлевич Лихошерстнов, как тебе известно, не имеет законченного высшего образования. К тому же он паровозник.

— Ты же учишься.

— Улита едет, когда-то будет, а первый тепловозик уже у нас, на тракционных путях… Теперь суди сам, хорош бы я был, если бы Соболю на хвост наступал?..

— В крайность ударяться тоже нельзя. Ты же непротивленчество какое-то развел.

— Может быть… Может быть…

— И вообще твои опасения напрасны. Соболь слишком молод.

— Откуда ты взял, что я опасаюсь? Чего мне опасаться?.. Без дела не останусь.

— Добровольно сдаешь позиции?

— Ладно, ладно, ты меня не воспитывай. Ничего я не сдаю… Это ты сдаешь.

— Я?.. Откуда ты взял? — пробормотал застигнутый врасплох Виктор Николаевич.

Вместо ответа Лихошерстнов уставил на него укоризненно-насмешливый взгляд.

На счастье Виктора Николаевича, снова затрещал телефон. Лихошерстнову звонили из дому: жена категорически требовала супруга к столу.

На крылечке конторы они задержались. Начальник депо хмуро — не то с обидой, не то с огорчением — покосился на секретаря партбюро:

— А я-то, дурак, в телячий восторг пришел, когда мне Хромов тебя расписал — и принципиальный, и думающий, и ищущий. И на производство сам ушел, в жизнь, в массы… Уйти-то ушел, да ненадолго, выходит.

Он смахнул что-то с перил огромной своей ладонью, задумался.

— Конечно, я понимаю, что со стороны-то все проще кажется. Недаром говорят: чужую беду руками разведу. Но все таки очень уж ты… Глянь повеселей на жизнь-то, расправь плечи! Ну что Хромов скажет, как узнает? Да что Хромов! У тебя уже в депо друзья есть. Каких ребят на свою сторону завоевал — Добрынина Максима, Кузьму! Вот они-то что скажут?

Они спустились с крыльца. Помолчали, пережидая, когда мимо них пройдут двое рабочих.

— Хороший ты мужик, Петр Яковлевич, — тихо произнес Овинский.

— Ну вот, а ты удирать!

Лихошерстнов засунул руки поглубже в карманы плаща, подернул плечами:

— Ну, до завтра!

Он направился саженными шагами наперерез путям. Сверху, с крыши депо, освещал его несуразную длинную фигуру прожектор.

VI

Хотя поездку назначили на двенадцать часов дня, Кузьма Кузьмич пришел к тепловозу еще затемно. Машина стояла все там же, около домика деповской лаборатории. Отполированная дождем, красивая и огромная, она дышала на Кряжева холодом и молчанием. Это было непривычно до невероятности: холодный металлический корпус и полнейшая тишина в нем. Бог знает сколько раз — разве сочтешь за шестнадцать лет — отправлялся Кузьма Кузьмич в рейс, отправлялся во все времена года и все времена суток, и каждый раз локомотив, как живой, встречал его теплым дыханием и приветливым старательным попыхиванием и посапыванием. Холоден и молчалив лишь погашенный паровоз. Но погашенный паровоз мертв. А этот, поблескивающий зеленым лаком, громадный, как дом или даже как два поставленных рядом дома, вылощенный металлический красавец, был холоден, замкнут, нем, и все-таки скоро, совсем скоро — в рейс.

За глянцевыми листами двух стальных корпусов тепловоза притаились дизели, генераторы, компрессоры, великое множество устройств, приборов. Когда Кряжев занимался на краткосрочных курсах переподготовки, изучение каждой из машин и каждого из узлов или устройств в отдельности представлялось чертовски трудной, но все же выполнимой задачей. Но охватить их вместе, запомнить во взаимосвязи и взаимодействии умопомрачительное число механизмов, приборов, устройств, подключений, каналов — на это, казалось, не хватит сил человеческих.

Единая электрическая схема тепловоза размещалась в учебнике на двойном листе. Бывало, уже занятия кончатся, уже учебники на время отложены, можно в столовую бежать, а схема все стоит и стоит перед глазами, во всех деталях, со всеми буквенными обозначениями, прямоугольничками, кружочками, ломаными линиями, скрещениями, — запутанная, измельченная, как план большого города.

Она и сейчас встала перед глазами, и Кряжев мысленно ткнул пальцем в один из пунктов ее, ткнул наугад в первый попавшийся прямоугольничек — что он означает? Прямоугольничек утратил свои строгие очертания, разросся, усложнился — воображению представилось одно из устройств тепловоза. А какова его роль, как оно действует, как взаимосвязано со всей системой?.. А где оно точно находится на тепловозе? Кряжев ощупал глазами локомотив, мысленно снял с него стальное покрытие. Устройство находится вот здесь, расположено вот так.

Все как будто бы изучено, все известно, а приключилась же вчера история, от которой и сейчас еще нет-нет да становилось не по себе. Кряжев пришел сюда вечером — дома никак не сиделось, — чтобы сделать еще одну пробную поездку по треугольнику. Юрка Шик и второй помощник Асхат Зульфикаров возились каждый в своей секции тепловоза. Кряжев хоть поужинать сходил, а они так и не вылезали с утра из машины. Прогнав помощников домой и наказав как следует выспаться («Чтобы раньше одиннадцати и духу вашего в депо не было!»), Кузьма остался один. Включив рубильник аккумуляторной батареи, прошел в кабину. Проделал все остальные операции, предшествующие пуску дизеля, — нажал по очереди кнопки топливного насоса и управления машины, дал предупредительный сигнал. Наконец, испытывая волнение — не привык еще, все воспринимал так, как будто впервые сел за пульт управления, — включил кнопку пуска дизеля… Странно, дизель даже не чихнул. Кузьма проделал все операции заново — во второй, в третий раз — тот же результат. Кряжев, не доверяя себе, поспешил в машинное отделение, — может быть, только хотел включить аккумулятор, а на самом деле не включил? Нет, рубильник был включен.

Захолодило от пота лоб. Сбитый с толку, беспомощный и униженный стоял Кряжев в машинном отделении. Вокруг посмеивались над ним механизмы и стены тепловоза.

Оставалось одно: звать на помощь. Кузьма глянул на часы — десять. Поймать бы Лихошерстнова, или главного инженера, или Булатника. Кого-нибудь! Даже Соболя! Черта, дьявола — все равно, лишь бы помог.

Он выбежал из машинного отделения в кабину и увидел, что к тепловозу подходит Булатник. Вот и верь, что на свете не бывает чудес.

Рослый, широкоплечий инженер, как-то по-особенному цепко и сильно берясь за поручни, взобрался на тепловоз. Пряча смущенные глаза, сказал виновато:

— Не помешаю?.. Вижу, вы в кабине…

Сегодня он по крайней мере раз десять поднимался сюда.

Кряжев рассказал о своей беде.

Инженер сам проделал все операции по пуску дизеля. Нет, машина не включалась. Гена отвалил ладонью скатившуюся вперед густую копну волос, окинул неторопливым, внимательным взглядом пульт управления. Потом покосился на левое крыло кабины, туда, где черно поблескивало такое же, как у машиниста, круглое креслице помощника, и вдруг широкое, лобастое лицо его осветила радостная, добродушная, совсем детская улыбка.

— Кузьма Кузьмич, а у вас аварийная кнопка выключена! Наверно, случайно коленом задели.

Потом, когда они вдвоем совершали поездку по треугольнику, щелкнуло что-то в высоковольтной камере. Опять екнуло сердце у Кряжева. Покосился на Булатника — нет, лицо инженера оставалось спокойным.

…Словом, еще до рейса хватило переживаний. Как же все усложнится, когда поблизости не будет ни Булатника, ни главного инженера депо, ни Лихошерстнова, когда Кряжев и два его помощника окажутся одни, когда перед локомотивом вытянется бесконечная дрожащая колея — две ныряющие под кабину белесые нити, то прямые, то изогнутые дугой, забирающие вправо или влево, а сзади, связанные крепкими замками автосцепки, будут мчаться сотни колес и четыре тысячи тонн груза! Какие сюрпризы преподносит локомотив? Сколько раз заставит машиниста обливаться холодным потом?

Кряжев взобрался на локомотив. Положил около дверей резиновый коврик — вытирать ноги; коврик захватил из дома — там пока можно тряпкой обойтись, а потом жена купит.

В тепловозе было холодно. Мертвенно-тихое машинное отделение гулкими отзвуками отвечало на шаги машиниста. Кряжев проверил запасы воды, масла (локомотив заправили еще с вечера), прошел в кабину, опробовал тормоза… Рассвело. Мимо тепловоза то и дело проходил кто-нибудь из ремонтников или паровозников. Большинство специально заворачивало сюда, завидев Кряжева в кабине. Окликали его, улыбались, приветственно помахивали рукой. Он отвечал без оживления, без улыбки, озабоченным, рассеянным кивком. На него не обижались, понимали его состояние. Показав знаками, что рады за него, что желают удачи, спешили дальше по своим делам.

Хотя тепловоз был достаточно заправлен водой, Кряжев сходил с двумя бидонами в лабораторию — взял воды про запас. Специального цеха водоподготовки в депо еще не было, и лаборатория временно взяла на себя экипировку единственного тепловоза.

Поднялся с бидонами на локомотив. Дверь осталась открытой.

Неподалеку от тепловоза, за лабораторией, начиналась станция. Она жила своей обычной, полной движения и звуков жизнью: стучали на стрелках и стыках вагоны, лязгала автосцепка, свистели паровозы, непонятно и зычно покрикивало диспетчерское радио. Кряжев не замечал, не слышал этого движения и этих звуков, как не замечал, не слышал и разноголосой шумной жизни, кипевшей но другую сторону тепловоза, за большими двухъярусными окнами цеха подъемки. И вдруг — оклик. Он прозвучал издалека, с другого конца станции, даже не станции, а с перегона, и подействовал на Кряжева, как толчок. Машинист выпрямился, прислушался. Оклик повторился — бесконечно знакомый, спокойный и требовательный. ФД-20-2647 возвращался из рейса. И хотя на станции раздавались свистки маневровых и поездных паровозов, хотя в депо, на топливном складе и повсюду вокруг тоже то и дело звучали свистки паровозов, у них не было ничего общего с тем голосом, который подавала его сорок седьмая. Это был единственный, неповторимый голос.

Он взял сорок седьмую восемь лет назад, взял из деповского тупика, поржавленную, разоренную; на трубе уже мостились галки, еще немного — и свили бы гнезда.

У каждой машины, как и у человека, своя судьба: у какой счастливая, а у какой и горькая. Оттого ли, что сразу после завода попадает машина в плохие руки, оттого ли, что ей с первым большим ремонтом не повезет, но случается, что словно проклятие повисает над ней: вечно пережог топлива, вечно неполадки и всякие казусы. Машинисты нарекают такую машину «холерой» и шарахаются от нее. Сажают на «холеру» самых отпетых — бракоделов, аварийщиков, — эти соглашаются, все равно податься некуда. Ездят они и клянут ее на чем свет стоит: машина немощная, неэкономичная, заработки низкие. А тут еще товарищи смеются: «Что, «холеру» обкатываешь?» Да пропади она пропадом, колымага окаянная! Скорей бы довести ее до ручки и сплавить куда-нибудь.

В конце концов попадет машина в запас.

Сорок седьмая была «холерой». Теперь нет в депо машины более экономичной и более мощной. Кряжев с достаточным основанием мог сказать, что вложил в нее душу.

Со стороны станции снова прозвучал знакомый гудок. «Отцепилась, пошла в депо», — подумал Кузьма.

Из девяти членов бригады семеро остались на сорок седьмой. Утешение как-никак. Позаботятся, не чужие ей.

Впрочем, утешение было не в этом. Кузьма потрогал холодную рукоятку контроллера тепловоза, огляделся, словно впервые попал сюда. «Ничего, подружимся», — мысленно произнес он.

Пришли Юрка Шик и Асхат Зульфикаров, оба в форменных фуражках, в черных, тоже форменных, полупальто, в черных брюках, заправленных в сапоги, если не смотреть на лица, сущие близнецы. Но лица — ничего общего. Чернота бровей и смуглость кожи Зульфикарова лишь подчеркивали, как ярко белобрыс, розовощек и голубоглаз Юрка. Зульфикаров важен и деловит, Юрка же не в силах сдержать улыбку, и в глазах его столько радости и торжества, что кажется, они умоляли каждого встречного взять себе хоть частичку этой радости и этого торжества.

Из-за тепловоза неожиданно появился Овинский. Машинист спустился ему навстречу. Секретарь партбюро молча пожал ему руку. Потом поздоровался с помощниками, тоже за руку. Окинул взглядом локомотив, сделал несколько шагов от него.

— Чего-то вроде не хватает для торжественности…

Юрка не выдержал, вмешался, весь загораясь:

— Надо написать на корпусе крупными буквами — «Спутник»!

Овинский улыбнулся своей обычной скупой улыбкой.

— Почему «Спутник»?

— А разве плохо! Название ему такое дадим — «Спутник»!

Секретарь партбюро обернулся к машинисту:

— Как считаете, Кузьма Кузьмич?

Кряжеву было не до Юркиных затей. Но он не хотел осаживать своего помощника и молча потрепал его по плечу. Шик покраснел от удовольствия.

Подошли Инкин, Тавровый, Лихошерстнов, начальник станции и еще какие-то командиры. Все уважительно здоровались с Юркой за руку.

«Если бы она могла видеть!» — подумал он. Юрка был слишком счастлив, чтобы подумать об этом с огорчением. Просто ему очень хотелось, чтобы библиотекарша видела и чтобы ей было так же хорошо, как ему.

Дважды возвращаясь из очередной поездки, Шик поднимался по крутой скрипучей лестничке на второй этаж красного уголка и дважды заставал дверь закрытой. Тогда он отыскал заведующего техническим кабинетом. «Заболела библиотекарша-то, — разъяснил Сырых. — В больницу положили, в городе». Юрка не допытывался подробно, что с ней. Наверное, пустяки какие-нибудь. Полежит и вернется.

Конечно, думал Шик, когда библиотекарша вернется из больницы, она узнает то, о чем говорят сейчас во всем депо, да, наверное, и на всем отделении. Но, пожалуй, ей уже не испытать такой радости, какую испытывают сейчас кругом люди. И кто знает, поймет ли она сполна, какое место занимал в этой радости Юрка…

Заревел деповский гудок, объявляя обеденный перерыв и одновременно приглашая на митинг. Уже успевшая скопиться около тепловоза небольшая толпа быстро разрасталась и уплотнялась.

Притащили переносный горбатенький мостик — по таким мостикам в цехе подъемки переходили через ремонтные канавы. Его установили поперек пути, перед кабиной тепловоза; те перила, что были обращены к толпе, завесили красной материей.

На мостик поднялся Овинский и открыл митинг.

За мостиком, вместе с отделенческим и деповским начальством, стояли Кряжев, Шик и Зульфикаров; начальство в синих плащах, тепловозники в своих черных суконных полупальто. Машинист держал голову прямо. На лице отчетливо проступили рябинки. Помощники машиниста стояли, смущенно потупившись. Асхат сделался смуглее, а Юрка розовее обычного.

Из толпы, не слушая Овинского, неотрывно смотрел на тепловозную бригаду Хисун. Анатолий вернулся из рейса, только что сдали сменщикам машину. В этот рейс он ездил помощником машиниста — заменил Юрку.

Среди событий, которые случились в депо нынешней осенью и которые всесторонне обсуждались машинистами в «брехаловке», история Хисуна занимала хотя и не первейшее, но весьма приметное место.

— Толька Зараза прижился на сорок седьмой-то, — замечал кто-нибудь из машинистов, затянувшись «Беломором» и выпустив дым издревле принятым в Лошкарях манером — вбок, через уголочек рта. Дым терялся в сероватом, как туман, воздухе «брехаловки». Здесь курили без перерыва.

На замечание активно откликались:

— Ведь на какой машине прижился.

— Говорят, вкалывает как зверь, Кузьмич не жалуется.

— Еще пожалуется. Хисун себя покажет.

Но шли дни, а Хисун себя не «показывал». И снова вспыхивал разговор в помещении нарядчика:

— Даве встретил я Хисунову женку. С чекушкой. Спрашиваю в шутку: неужли себе чекушка-то? Дэк ведь получка, отвечает, надо Толю угостить. Он сам-то теперь водку не покупает.

— Вот тебе и Зараза!

Анатолий знал об этих разговорах. Однажды, разыскивая Кряжева, он нарушил существующий в депо неписаный закон, по которому заходить в «брехаловку» могли только машинисты (у кочегаров и помощников еще нос не дорос до такой чести), и залетел в помещение нарядчика. При его появлении разговор в «брехаловке» оборвался. Чувствуя себя, как и всякий нарушитель, не в своей тарелке, Хисун поспешно оглядел помещение. Не обнаружив своего старшего машиниста, ретировался. Однако от него не ускользнуло, с каким любопытством и одобрением посматривали на него машинисты, и он догадался, что разговор шел о нем.

Слух о тепловозе, идущем с завода в Крутоярск-второй, ошеломил Хисуна. Раньше, чем кто-либо в депо, он понял, как близко коснется его эта новость. И когда Юрка, сияя как майское солнце, прибежал к нему домой и сообщил, что он только что от начальника депо и что Кряжеву и ему предложено перейти на тепловоз, Анатолий сказал с напускным равнодушием:

— А я давно знал.

— От кого? — изумился Шик.

— …Так.

Юрка не счел нужным задерживать свое внимание на этом загадочном «так».

— Старший сказал, чтобы тебя поставили помощником на сорок седьмой. А начальник депо сказал: отдам приказ.

Хисун усмехнулся безрадостно, едва подернул ртом. У Юрки защемило сердце.

— Ты приходи к нам на тепловоз… — предложил он. — И мы тебя на сорок седьмой навещать будем. Ладно?

— Ла-адно, — протянул Анатолий и, отвернувшись, дважды шмыгнул носом.

От Хисуна Юрка помчался в общежитие (но пути заскочил на второй этаж красного уголка — а вдруг она уже выписалась из больницы), оттуда к своему новоиспеченному напарнику Зульфикарову — и так закрутился, завертелся в круговороте событий, что совсем забыл про Хисуна.

Зато Хисун помнил Юрку.

Теперь Анатолий стоял в толпе, приподнявшись на рельс того пути, по которому тепловоз должен был уйти на станцию, к своему первому составу, и смотрел на Кряжева и Шика. Перед ним, держась за красный барьер мостика, маячили ораторы, и Хисуну представлялось, что этот торжественный мостик и ораторы довершили размежевание его судьбы и судьбы Кряжева и Шика.

Митинг закончился. Инкин и Лихошерстнов еще раз пожали руку Кряжеву. Затем начальник депо взял за плечо Шика и прогудел:

— Ну, Юрка, вытри под носом — и марш!

— Ага! — тряхнул головой до крайности взволнованный Шик и ошалело провел рукавом под носом.

Вокруг рассмеялись, но Юрка, ничего не слыша, заспешил вслед за машинистом на локомотив. Замыкающий Зульфикаров помахал толпе с лестницы.

Хисуну было хорошо видно, как машинист, усевшись за правое крыло кабины, сказал что-то помощникам. Шик и Зульфикаров скрылись в машинное отделение. Потом вернулся один Шик и коротко доложил что-то Кряжеву. Машинист сделал какие-то движения рукой. Тепловоз ожил — застучал, заурчал обоими своими дизелями, задрожал корпусами обеих секций. Новое движение машиниста — и прозвучала сирена. Толпа расступилась.

Анатолий пересек станцию. На втором от вокзала пути вытянулся сформированный для тепловоза состав. Хисун вскочил на тормозную площадку, оглядел состав. Ну и махина! Видел длинные поезда, но таких!..

Соскочив по другую сторону вагона, заметил, что в голове состава скапливаются люди. Замелькали форменные фуражки железнодорожных командиров. Ждали тепловоз, чтобы еще раз напутствовать его. Хисуна тоже потянуло туда, но он подавил это желание. Усмехнувшись желчно, подумал: «Только тебя там и не хватает».

Тепловоз подкатил к выходному светофору станции, дал сигнал и побежал назад по тому пути, на котором дожидался его состав.

На пассажирскую платформу высыпали жители поселка. Дежурный по станции ради торжественного случая надел новую фуражку с огненно-красным верхом.

Локомотив примкнул к головному вагону, по составу неторопливо покатился лязг автосцепки. Лязг еще не успел докатиться до конца поезда и замереть, как от тепловоза зашагал главный кондуктор. Одетый в долгополый брезентовый плащ, с тяжелой сумкой на боку, главный старался держать твердый и ровный шаг, что ему не очень удавалось под взглядами выстроившихся на платформе людей. Достигнув своей тормозной площадки, он неосмотрительно остановился поодаль от нее. Но то, что было допустимо при паровозах, сейчас оказалось весьма рискованным. Локомотив, легко стронув состав, начал решительно набирать скорость. Главный, все еще следуя привычке, не спеша переложил из руки в руку фонарь, поправил сумку и только тогда заметил, сколь угрожающе быстро уплывает от него тормозная площадка. Стараясь не терять достоинства, кондуктор рысцой затрусил вслед за ней. Однако расстояние между ними не сокращалось. На платформе поднялся хохот:

— А ну, кто быстрее — ты или тепловоз?

— Не садись, главный, дуй так до самого Затонья.

Растрачивая остатки солидности, главный переключился на галоп и насилу догнал площадку.

Хисун вышел на привокзальную площадь. Сбоку по соседству с лестницей переходного моста голубело полинявшее дощатое сооружение — снятый с колес двухосный вагон. Из железной трубы, выведенной в окно, струился дымок, как от согнутой под прямым углом папироски.

После рейса Хисуну очень хотелось есть, и, как всегда, когда он был голоден, его донимало желание выпить. В последнее время ему удавалось одолевать свою слабость. Иногда, чтобы испытать себя, он даже нарочно ходил домой не по путям, внизу, а мостиком, мимо пельменной.

Сегодня, едва завидев дощатый голубой домик возле моста, Анатолий сдался без борьбы.

У него не было денег, чтобы зайти в пельменную, — с недавних пор он все до копейки отдавал жене; дома — он знал это — его ждал хороший обед. Но чувство одиночества и неосмысленной обиды, злорадная убежденность в том, что теперь ему некого стесняться и не за кем тянуться, наконец, прежняя бесшабашная удаль слишком громко заговорили в нем, чтобы он посчитался с тем, что у него нет денег, и с тем, что дома его ждут хороший обед, жена, сын.

Он держал в руке саквояж. Жена купила его недели три назад по просьбе Анатолия в городе, — такой же саквояж, какие брали с собой в поездку Кряжев и Шик, даже шикарнее, чем у них. В Затонье Хисун бережно открывал никелированный, прищелкивающий замочек. Наслаждаясь видом дорогой, удобной вещи и сознанием того, что он, Хисун, даже саквояжем похож теперь на Кряжева и Шика, доставал завтрак — молоко, вареный картофель, хлеб с маслом.

Сейчас он оценивающе повертел саквояж перед глазами. Пустая бутылочка из-под молока глухо билась в нем. «Припачкан, зараза, — подумал Анатолий. — Больше полсотни не дадут». Жена заплатила за саквояж восемьдесят.

Он продал его за тридцать пять колхозникам, ожидавшим пригородный поезд. Спустив деньги, Хисун явился к жене, отобрал у нее все, что осталось от получки, и вернулся в пельменную…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

«ЗДРАВСТВУЙ, Света!

Я думаю, что тебе лучше писать прямо сюда, в больницу. Зачем это нужно, чтобы твои письма сначала попадали в Лошкари, а потом уж ко мне. И вообще давай забудем о Лошкарях. Там очень понравилось моей матери, более чем понравилось. Что касается меня, то я туда не вернусь никогда. Незачем мне туда возвращаться и не к кому.

Спасибо, хорошая моя, за твои утешения и твой оптимизм. Только с чего ты взяла, что я не верю в свое излечение? Но согласись, что совпадение-то действительно странное: папе не могли наложить пневмоторакс, потому что не пошел газ, и у меня та же история, папу приговорили к операции, и мне тоже исподволь внушают, что операция не исключена или даже неизбежна. Но ведь папа кончил операционным столом.

Чувствую, как ты горячо протестуешь: сейчас другое время, медицина ушла далеко вперед. Знаю, Светочка, все знаю. Но представь себя на минуточку на моем месте (не приведи боже, чтобы это случилось в действительности), представь себе, что ты лежишь ночью в палате, что тебе не спится и странное совпадение твоей судьбы и судьбы отца не идет из головы.

Днем я сильнее во много раз, страшно ночью, если не спится.

…Прерывалась на мертвый час. Только что мне смерили температуру. Нормальная. У меня уже несколько дней устойчивая нормальная температура.

Ты спрашиваешь, какой у меня аппетит. Да никакого. Давлюсь, когда ем. И все-таки съедаю все, что здесь дают, и все, что приносит мать. Надо.

На днях попалась мне книга «Китай-город» Боборыкина. Там очень живописно рассказывается, какие подавали купцам обеды в московских трактирах — всякие расстегаи, блины, разносолы. Прочла — и, представь себе, меня тоже слегка на еду потянуло. Впредь буду читать только книги с гастрономическим уклоном. И если потребуется съедать вдвое больше, чем сейчас, заставлю себя съедать. Заставлю себя принимать что угодно, пить что угодно и сколько угодно.

Скоро зима, я смогу много гулять в больничном саду. Гуляю и теперь, едва прекратится дождь. Желающих мало, погода мерзкая, ветрено, холодно. Часто хожу по саду, совсем одна. Но хожу и хожу, пока меня не прогонит дождь. Если я выжму из этих прогулок хоть капельку здоровья для себя, уже победа. Капелька от прогулок, капелька от физзарядки, капелька от соблюдения режима. Капля по капле, что-нибудь и накопится.

Наш палатный врач зовет меня образцовой больной. Звучит довольно парадоксально, не правда ли, — образцовая больная.

Через палату от нас умер мужчина, ночью. Его выкатили закрытого простыней на специальной коляске и поставили в конце коридора за ширмой. Почему-то он лежал там до позднего утра. Его сопалатники позавтракали и сели играть в домино — здесь дни напролет играют в домино — там же в коридоре, в нескольких метрах от ширмы. Ноги, закрытые простыней, — я их видела — выпирали вместе с материей ширмы таким, знаешь, жутким бугорком, а рядом играли в домино, вовсю разговаривали, даже смеялись. Ты возмущена, да? Я была потрясена, но потом, когда взяла себя в руки, подумала: а как же иначе? Как?

Конечно, лучше бы не видеть этого, но, если видишь, учись выдержке.

Вот какая получилась у меня жизнь. Суровая, правда? Пожалуй, даже жестокая.

Теперь об одном важном месте в твоем письме. Ты советуешь мне не замыкаться в скорлупу своих переживаний. «Твой индивидуализм, — пишешь ты, — может обернуться против тебя лютым врагом». Сказано довольно туманно, но я понимаю тебя. Когда человека справа и слева подпирают плечом друзья, меньше шансов упасть — это ты хотела сказать, да? Мысль, конечно, правильная, смешно возражать против нее. Здесь мы все товарищи по несчастью, обязаны поддерживать друг друга плечом. Но есть люди, которые поддерживают, а есть люди, которых поддерживают. Где же первые черпают силы, чтобы поддерживать вторых? В себе, Светочка. Значит, прежде всего мобилизуй свои силы. Помнишь изречение: если соль перестает быть солью, кто же сделает ее соленой?

Да, я хорошо помню, как я писала тебе, что не знаю и не хочу знать людей депо, что в Лошкарях я человек временный, присутствую здесь только физически, а душой и мыслями устремлена в другую жизнь. Ты считаешь, что это индивидуализм? Не уверена. Но сейчас у меня есть время подумать, правильно ли я вела себя. И спасибо тебе, что наталкиваешь меня на эти раздумья, хотя я, наверное, неизбежно сама пришла бы к ним. Здесь, в больнице, всех навещают товарищи с производства, сослуживцы, меня же не навещает никто, кроме матери. Не скрою, мне очень больно, особенно в субботу и в воскресенье, когда в палатах, в коридорах и в саду полно посетителей. В такие дни мне даже некуда скрыться со своей болью, кругом люди.

В сущности, у меня никого не осталось, кроме тебя. Но только не подумай, что я пишу эти строки и всхлипываю. Я крепкая, Светочка, я и не подозревала, какой могу быть крепкой, если захочу. Эта осень заставила меня повзрослеть.

А вот мечтаю я все так же. Брожу по больничному саду и мечтаю, мечтаю без конца. Теперь я, кажется, твердо решила посвятить себя медицине. В мечтах я вижу, как приезжаю сюда в Крутоярск замечательным доктором, профессором, может быть, академиком. Здесь, в этой вот больнице, я читаю лекции. Мои нынешние врачи слушают меня затаив дыхание, потому что я сделала много великих открытий, самые страшные болезни отступили перед ними.

Есть у меня свой девиз: «Через несчастье — к счастью!» Вылечусь, поступлю в медицинский институт. Возможно, сначала мне придется поработать медицинской сестрой или кем-то в этом роде.

Светочка, почему ты мало пишешь о себе? Только вопросы мне задаешь, а о себе две строчки. Помню, когда у меня был жив папа, я очень любила ложиться рядом с ним на диване и заставляла его рассказывать сказки. Он сам их придумывал. Но иногда и ничего не успевал рассказать, утомлялся, наверное, на работе. Только промолвит: «Жил-был…» — а сам уже спит. Вот и вся его сказка. Так и у тебя получается: «Жил-был… и спит».

Пиши, родная моя, больше, прямо сюда, на больницу. Целую тебя, твоя Лиля».

II

Между конторой и общежитием депо, в клубе, именуемом красным уголком, сидела в окружении книжных полок маленькая молчаливая девушка. К ней, в ее трехоконную надстройку, вела узенькая лестница, до того крутая, что даже самый легкий ходок, поднявшись наверх, задерживался немного отдохнуть перед дверью.

Нельзя сказать, чтобы лестница без конца скрипела под ногами посетителей. Случались дни, когда по ее неровным ступенькам не поднимался никто, кроме самой библиотекарши. За книгами больше ездили в город или же пользовались услугами поселковой библиотеки, та была побогаче, чем деповская.

Вознесясь над деповскими путями, сидела в своем трехоконном мезонине маленькая нелюдимая девушка. Внизу, грохоча и дымя, катились паровозы, и мезонин время от времени дрожал, как испуганный. Девушка отрывалась от книги, рассеянно прислушивалась, а затем снова жадно припадала к страницам.

Библиотекаршу не помнили, не замечали, хотя знали о ее существовании. Казалось, исчезни она — и долго, а может быть, и вовсе не хватятся ее в депо.

А вот исчезла, и хватились. Был человек — не замечали, что он есть, исчез — обратил на себя внимание. То в общежитии, то в техническом кабинете, то в каком-нибудь цехе возникал вдруг разговор, коротенький, летучий, как поземочка по сухой дороге: «Библиотекарша-то, оказывается, в больнице». — «Какая библиотекарша?» — «Да наша, деповская. Ну, которая в красном уголке». — «А-а!.. Что с ней?» — «Сырых сказывал, в легких плохо». «В легких?» — «Дело не шуточное». — «Еще бы!» — «Молоденькая совсем…»

С весны до осени просидела девушка в надстройке красного уголка. Иной слесарь за это время лишь два-три раза и поднимался туда. Но прослышал, что случилось с библиотекаршей, и вставала она в его памяти: хрупкая, лицо совсем детское, губы всегда приоткрытыми держит. Немногословная, но вежливая. В общем, славная, замкнутая только… Жалость какая. Помочь бы. А чем поможешь?..

III

Задержавшись допоздна в комитете комсомола, Рита Добрынина спешила домой. Чтобы сократить дорогу, пошла не через Новые Лошкари, а в обход станции, глухими неосвещенными местами, там, где обычно ходила днем. Пошла и струхнула. Но не повернула на станцию. Только прибавила шагу.

Обогнула огороженные забором пути, на которых покоились заброшенные, отставные паровозы, пробежала мимо длинных складских строений — не встретила ни души. Лишь за складами, в молодом еловом перелеске, услышала, как чьи-то сапоги размеренно и часто звякали подковками о примерзшую землю. За ельником человека не было видно, но по звуку шагов Рита определила, что он тоже шел в сторону Старых Лошкарей.

Она различила его, когда миновала перелесок. Узнала отца и, обрадованная, припустилась догонять.

Максим Харитонович был в рабочей одежде. На утомленном, обострившемся лице темнели свежие мазутные разводы.

— Чего тебя, маш-кураш, среди ночи пустырями носит? — проворчал он, уступая дочери узкую луговую тропу.

— А сам-то!..

— Сравнила… Где замешкалась?

— В комитете.

— Поздно заседаете.

— А мы вовсе не заседали. Так, разные дела.

— Я тебя на этой неделе и не видел толком. Днюешь и ночуешь в депо.

— А сам-то!

Словно оправдываясь перед дочерью, Максим Харитонович пробурчал после паузы:

— До черта работы.

Она понимающе кивнула. В депо поступил уже четвертый тепловоз. В ближайшие дни ожидалась целая партия. Ремонтные цехи перестраивались на ходу, и Рита хорошо представляла, какой нужной пружинкой был в этой перестройке отец.

Она с уважением и любовью скользнула взглядом по его сутулой, подобранной фигуре. Над узким большеносым лицом деловито нависал покоробившийся козырек черной кепки. Кепка казалась кожаной — настолько пропитали ее копоть и масло, а старая, истертая донельзя кожаная тужурка отца — живое напоминание его комсомольской молодости — выглядела, наоборот, матерчатой. Черные суконные брюки были туго вправлены в голенища сапог.

В этой одежде отец ходил на работу и осенью, и весной, и даже зимой. Только в сильные холода неохотно надевал полушубок. Валенки же и шапку не признавал совершенно.

Максим Харитонович шагал, углубившись в раздумья. В ногах у него топорщилась мерзлая трава, жестяной шелест ее разносился по лугу. В темнеющих вдали Старых Лошкарях залаяла собака.

— Завтра я поеду в город, папа, — сообщила Рита.

Добрынин недоуменно покосился на дочь и лишь затем сообразил, что завтра воскресенье. Сразу вспомнилось, что жена уже приехала, что она дома. «Почему не понедельник!» — с тоской подумал он.

Чтобы отвлечься, спросил безразлично:

— Для чего поедешь-то?

— В больницу.

— В больницу! К кому?

— К нашей библиотекарше.

Максим споткнулся.

— Зачем?

— Здравствуйте!

— Но вы же вроде не подруги?..

— И что же?

— Не понимаю, с чего тебе взбрело…

— И вовсе не взбрело. Библиотека входит в мою комсомольскую группу. Да я и не одна еду-то. От других цехов выделены Юрка Шик и Геннадий Сергеевич. Целая комсомольская делегация.

У него отлегло от сердца.

— Что ж, поезжай…

Еще раз испытующе покосившись на дочь, Добрынин незаметно потер в карманах тужурки вспотевшие руки. Хотя в глубине души Максим сознавал, что Рита не могла не прослышать о его истории, хотя в конечном счете для него было уже неважно, знает она или не знает о ней, он всегда волновался, едва ему начинало казаться, что они приближаются к опасной теме.

«По крайней мере узнаю наконец, как там в больнице», — подумал он. За этой мыслью цепочкой потянулись другие, связанные сначала с дочерью Любы, а затем только с Любой.

После того как она увезла дочь в город, Максим встречался с ней только один раз. Он застал ее в комнате редколлегии. Увидев его, Люба нервно метнулась от стола к окну и обратно. Максим Харитонович остановился у дверей, и, словно успокоенная тем, что он не подошел ближе, она замерла возле столика с машинкой.

— Как девочка? — спросил он осторожно.

— Плохо.

— Что с ней?

— Кажется, опять открылась полость.

— Кажется?

— Простой снимок не показывает ее, но врачи говорят, что видят в аппарате.

Во время их разговора он настойчиво пытался поймать ее взгляд. Он спрашивал о Лиле, но сам прежде всего хотел установить, изменилось ли что-нибудь в ее отношении к нему. Но ему ничего не удавалось добиться. И хотя Максим Харитонович сознавал, вернее, пытался сознавать, что ей сейчас не до него, ее отчужденность сильно задела его.

— Отчего это случилось? — снова заговорил он. — Девочка простыла?

— Нет.

— Так отчего же?

Люба не ответила.

Максим шагнул к ной, пытаясь проломить этим движением встающую между ними с гену.

— Люба! — Он вложил всего себя в этот возглас.

Не поднимая глаз, она повернула к нему лицо. Оно показалось ему прекраснее, чем когда либо. Загорелая выпуклость лба, чистая чернота волос, пушок на обветренных смуглых щеках и поверх приоткрытых губ были такими же, как прежде, но в чертах ее лица появилась какая-то новая, строгая красота.

— Она ничего не говорит мне, Максим. Как чужая. Но я понимаю — это возмездие.

— Что ты выдумываешь! — воскликнул он.

Люба отрицательно покачала головой:

— Это возмездие, Максим. Даже ее лечащий врач предполагает душевную травму… Девочка по-своему отплатила нам.

— Не надо, Люба!

Максим Харитонович взял ее за плечи. Она подняла глаза. Усталость и боль в них были как камень. Он опустил руки.

Она показала на листы, лежавшие рядом с машинкой:

— Я сделала что смогла. Не знаю, как получилось… Больше не буду приходить сюда. Уж как-нибудь без меня. Прости, пожалуйста… Пойду.

Он отступил к стене, чтобы дать ей дорогу.

Все-таки на следующей неделе в четверг — это был день, в который Люба приходила делать газету, — Максим Харитонович ждал ее. Он почти не сомневался, что она не упустит повода увидеться с ним, и обманулся в своей уверенности. Но еще через неделю, готовя газету вместе с Булатником, он опять то и дело настораживался, едва близко за дверью раздавались чьи-нибудь шаги. И так было каждый четверг. Сам он не предпринимал ничего для того, чтобы встретиться с нею. Добрынин приказал себе не предпринимать, хотя порой все его существо бунтовало против этого приказа. Он думал: как бы Люба сейчас ни избегала его, как бы ни казнила себя, как бы ни отрешалась от всего, что связывало их, она сдастся, она вернется. Надо ждать. Кто знает сколько — месяц, два, полгода или еще дольше. Ждать, сколько потребуется.

Он не смел спрашивать кого-либо о ней или о ее дочери и довольствовался лишь теми очень редкими случаями, когда ему удавалось увидеть Любу издалека. Бывало, что в нем даже вспыхивали опасения — здесь ли она, не уехала ли совсем из Лошкарей? Он только радовался, когда кто-нибудь, с умыслом или без умысла, ронял при нем фразу-другую о бухгалтере Оленевой. По крайней мере он получал какие-то сведения.

Теперь, шагая рядом с дочерью по мерзлой, шумливой траве, Добрынин прикидывал, что сможет узнать комсомольская делегация о состоянии Лили от врачей, от самой девочки. Пожалуй, на многое рассчитывать нечего: юнцы, кто с ними будет серьезно разговаривать. А сама Лиля — дичок, с первого свидания близко к себе не подпустит. Но хотя бы что-то!

«Вот если бы Рита и Лиля сдружились!» — подумал он и сразу же отбросил эту мысль, потому что она представлялась несбыточной. Но странное беспокойство зародилось в нем вдруг. Поначалу он не обратил на это внимания. Но беспокойство росло. Тогда, чтобы понять, откуда оно, Максим Харитонович вернулся к той мысли: «Вот если бы Рита и Лиля сдружились!.. Сдружились…» Он понял, в чем дело, и ему стало жарко. Снова пришло на память: «Это возмездие, Максим… Девочка по-своему отплатила нам». А теперь Рита едет к Лиле. Его дочь едет к Лиле.

— А что, та девушка и ты… вы хорошо знакомы? — спросил он.

— Нет, плохо.

— Выходит, ты никудышный комсорг?

— Никудышный! Ты не представляешь, какая она бука.

Ее ответы не были уклончивы, но в них улавливалась какая-то преднамеренность.

Максим Харитонович чувствовал себя так, как если бы он ходил по острию ножа, и все-таки продолжил допрос.

— Ну уж фамилию-то своего комсорга она, наверное, знает, — полувопросительно протянул он.

Они покосились друг на друга, и оба тотчас же отвели глаза.

— В депо двадцать шесть Добрыниных, папа.

Рита произнесла это тихо, успокаивающе. Максим Харитонович вздрогнул и зашагал быстрее.

Рита не осуждала отца. Та смутно известная ей история, которая, по слухам, уже была предметом разговора на партийном собрании, не вызвала в ней ни сожаления, ни горечи. Будь что будет — так приблизительно решила она и в дальнейшем инстинктивно отталкивалась от лишних раздумий по этому поводу. Рита была слишком привязана к отцу и слишком верила ему, чтобы вести себя иначе. Неприятна была лишь сама огласка этой истории. Рита не позволяла друзьям и знакомым лезть к ней с откровениями по этому поводу. Они и не лезли, знали, что Рита не любит этого. Но ей часто приходилось ловить на себе любопытствующие взгляды незнакомых или мало знакомых людей. Сначала Рита пыталась не обращать на них внимания. Тщетно — она сама была порядочной задирой и тем более не терпела, если задевали ее. Тогда она избрала позицию активной обороны: отвечала вызывающе холодным, насмешливым взглядом. Получалось, как в детской игре — кто кого переглядит. Противника, как правило, хватало ненадолго.

Не осуждая отца, она не обижалась на него за то, что он таил от нее большой и, кажется, не очень счастливый кусок своей жизни. Ему виднее. Сама она не позволяла себе никаких вопросов или намеков и только сегодня, побоявшись, что отец воспротивится ее поездке в больницу, перешагнула рубеж. Пусть знает, что ей все известно и что она будет осторожна.

Рита сама вызвалась в комитете комсомола навестить ту девочку. Когда она заявила о своем решении секретарю комитета, между ними состоялся примерно следующий немой диалог:

«По-моему, тебе не следует ехать». — «Нет, следует». — «Глупая, это вызовет новые пересуды». — «А я хочу доказать, что мне наплевать на них…»

Но в ней говорил не только характер. Ее самое тянуло навестить ту девочку — приоткрыть дверь в неведомое. Какие они — та девочка и ее мать?

Наконец, было еще одно обстоятельство, подогревающее ее решимость: в больницу ехал Геннадий Сергеевич Булатник. Конечно, сам он не додумался бы пригласить ее поехать вместе. Рита вообще сомневалась, что этот человек способен думать о чем-нибудь, кроме своих дизелей и компрессоров. Они поглотили его по самую макушку. И все-таки Рита не собиралась сдаваться — даже сейчас, когда в депо поступали тепловозы, которыми Булатник давно бредил и которые встречал как манну небесную.

…Луг подступал к самому забору крайней усадьбы Старых Лошкарей. Отец и дочь пошли вдоль забора и вскоре вышли к единственной в селении улице. Впереди, ограждая селение от леса, чернела железнодорожная насыпь. Устремляясь к станции, насыпь делалась все ниже и ниже. Она сходила на нет там, где встречал ее рубин входного светофора. За светофором, рассыпавшись между путями по всей ширине станции, перемигивались цветные стрелочные огоньки.

Отец и дочь свернули на улицу. Электрические столбы бросали робкий свет на избитую, заезженную дорогу, на низкорослые заборы, на темные молчаливые окна. Улица делала поворот. Отец и дочь миновали несколько усадеб, прежде чем им открылся их дом. В двух окнах желтел огонь.

Рита задержалась во дворе, чтобы запереть ворота на засов. Через оконную занавеску увидела мать. Она сидела, развалившись, за столом. Рот ее двигался — она пела. Рита прислушалась: «Где эти лунные ночи, где это пел соловей…» В комнату вошел отец. Мать поднялась навстречу ему. Упоенно закинув голову и разбросив руки, запела еще громче. Придвинувшись к ней, отец сказал что-то сквозь зубы, но она продолжала петь, мотая лицом и судорожно растягивая слова. Он передернулся в ярости. Рита похолодела… Но нет, ничего не случилось, отец круто повернулся и ушел на кухню.

Воскресным утром, огласив округу устрашающим треском своего Жуть-150, Рита подкатила к бревенчатому зданию деповского общежития. Мотоцикл остановился у самого крыльца. Тотчас же на втором этаже в окне над крыльцом открылась форточка и в ней показалась белобрысая физиономия Шика. Юрка изобразил предельный ужас: зажмурил глаза, втянул голову в плечи и заткнул уши. Рита погрозила ему кулаком и выключила мотор.

Пристроив мотоцикл у крыльца, Рита побежала к подружкам, переодеться. Она часто оставляла свое выходное платье у них, в общежитии. Это было удобно ей. Пока-то доберешься до Старых Лошкарей. А тут близехонько. Заскочит после работы в общежитие, переоденется и пожалуйста, можно в клуб.

Когда, принаряженная, причесанная стараниями целой комнаты (чуяли подружки, с кем отправляется Рита в город), она спустилась на крыльцо, остальные члены делегации поджидали ее.

— Много шуму из ничего, — кивнул на мотоцикл Юрка.

Он тотчас же поплатился.

— Юрочка, угостите курятиной, — съехидничала Рита.

Это был чувствительный удар. Рита напомнила Шику об одной из самых позорных страниц его жизни. Однажды он вызвался прокатиться на Жуть-150. Явно переоценив себя и с места в карьер хватив слишком высокую скорость, Юрка растерялся. В мгновение ока был опрокинут невесть откуда подвернувшийся забор, прикончена курица и насмерть перепуган сидевший на заборе кот.

Опасаясь, что Рита пожелает несколько шире осветить эту печальную тему, Юрка счел за благо бить отбой.

— Пардон, мадам! — Он приложил руку к сердцу и дурашливо расшаркался.

Они заспешили к станции: Булатник и Рита впереди, Юрка несколько поодаль. Из окон общежития их провожали хитрющими глазами Ритины подружки.

День выдался холодный, но погожий. Меж летучих льдисто-голубых облаков проглядывало солнце. На сухой, голой земле возле домов и заборов бледным, прозрачным слоем лежал снежный пушок, до того невесомый, воздушный, что опусти на него руку — и ничего не почувствуешь, — не снег, а снежная пыльца. Там, где пригревало солнце, пушок исчез и земля чуть поблескивала.

Юрка старался идти именно такими слегка влажными местами, чтобы избежать пыли и донести до города зеркальное сияние своих свеженачищенных хромовых сапог. С удовольствием слушая, как шуршит его новый темно-синий плащ, он похлестывал в воздухе прутиком в такт шагам и подставлял лицо веселому солнцу. Настроение у него было превосходное, хотя он немножко волновался.

Нельзя сказать, чтобы Юрка вполне разбирался в своих чувствах к маленькой библиотекарше. В арсенале слов, которыми он пользовался, когда думал о ней, пока еще отсутствовали сильные выражения. Просто ему хотелось видеть ее и еще больше хотелось сделать для нее что-нибудь приятное. В те дни, когда библиотекарша сидела в своем мезонине, а Юрка мог через каждую поездку менять книги, ему приходили в голову такие, например, мысли: «Вот бы подружить ее с самыми лучшими девчатами в депо», или «Вот бы упросить Кряжева взять ее в рейс и научить управлять локомотивом», или «Вот бы сделать в библиотеке новые стеллажи». А иногда приходило и невероятное: «Вот бы упросить Лихошерстнова выделить библиотекарше и ее матери квартиру в новом доме…»

Сейчас, когда он отправлялся в город и должен был наконец увидеть ее после долгого перерыва, ему не меньшую радость доставляла мысль о том, что он едет в составе целой комсомольской делегации и что маленькой библиотекарше будет приятно внимание ребят.

По меньшей мере полтора десятка комсомольцев изъявили готовность навестить ее, но в больницу одновременно пускали трех-четырех человек. Кандидатура Юрки, члена первой тепловозной и вообще во всех отношениях первой бригады депо, легко одержала победу. Вторым избрали инженера Геннадия Сергеевича Булатника. Позднее секретарь комитета уступил свое право быть третьим групкомсоргу лаборатории и конторы депо Рите Добрыниной.

Рита обернулась к Юрке:

— Шмякодавкин, не отставайте!

Экая заноза — опять намек на историю с курицей. Впрочем, Шик был слишком хорошо настроен, чтобы обидеться. Он отметил, что Рита почти одного роста с Геннадием Сергеевичем, но что это не мешает ей выглядеть изящной, что сшитое в талию черное с белыми искорками пальто превосходно сидит на ней, что плечистый, богатырски сложенный инженер тоже ладен и статен, хотя и несколько мешковат, что в общем они чудесная пара.

Пересекая станцию, все трое с удовольствием взбирались на тормозные площадки вагонов и спрыгивали с них. Они ничуть не огорчились бы, если бы станция была вдвое шире, а тормозные площадки вдвое выше. По крайней мере они нашли бы выход той легкой, хмельной нетерпеливой силе, которая бродила в них и которая так и подмывала пройтись колесом через всю станцию.

На перроне, среди людей, ожидавших поезда, они заметили Соболя. Даже в нарядной воскресной толпе он выделялся. На нем было все черное — и остроносые туфли, и в меру узкие брюки, и короткое, до колен, пальто. Лишь сорочка сияла белизной. Кажется, на всем перроне только он был без головного убора. Зачесанные назад светлые длинные волосы лежали послушно, один к одному. Рита поглядывала на него с тем бездумным любопытством, с каким смотрят на фотографии известных артистов.

Неожиданно Соболь подошел к ним.

— Культпоход?

— Никак нет, — отрезала Рита, задетая тем, что Соболь не поздоровался.

Юрка стрельнул в ее сторону изумленными глазами.

Но Соболь не отступился:

— Куда же?

Ответил Булатник, неторопливо и подробно. Соболь промычал что-то одобрительно. «Ну чего тебе еще!» — с досадой подумала Рита, убедившись, что он не собирается отходить от них.

Прибыл поезд. Рита побежала к дальним вагонам, уверенная, что Булатник и Шик бегут за ней. Она нарочно выбрала хвост поезда, надеясь, что уж сейчас-то Соболь отстанет от них. Поднимаясь в последний вагон, оглянулась. Шик уже подталкивал ее, ступив на лестницу, но Булатника не было видно. Мешая входящим, она высунулась из вагона. Соболь спешил по перрону рядом с Булатником.

Свободных мест в вагоне не оказалось, и компания осталась в тамбуре. Бросая вызов общему неловкому молчанию, Рита показала небольшой сверток, который захватила из общежития, и спросила, обращаясь к Шику:

— Жорка, угадай, что здесь?

Шик (в депо его звали то Юркой, то Жоркой, то Гошкой — все три уменьшительных имени считались производными от Георгия) выпалил:

— Пирог.

— Пальцем в небо.

— Ну другой какой-нибудь гостинец.

— Нет, Юрочка, гостинец мы купим в городе.

Шик потрогал сверток.

— Что-то мягкое… Не представляю…

— Халат.

— Халат! Зачем?

— Пошевели мозгами.

— Шевелю.

— Незаметно.

Юрка, более других стеснявшийся Соболя, не нашел что сказать на это и лишь махнул белыми ресницами, коротко, с укоризной глянув на Риту.

— Сегодня воскресенье? — снова заговорила она, подразнивая Юрку смеющимися глазами. Боясь какого-нибудь подвоха, Юрка осторожно кивнул. — Посетителей будет пропасть, — продолжала Рита. — А у меня свой халат. В очереди не стоять.

— Сцапают тебя с твоим халатом.

— Не сцапают.

Она украдкой посмотрела на Соболя, желая проверить, как он отнесся к ее выдумке. Тот стоял, отвернувшись, задумчивый, углубленный в себя. Очевидно, он совсем не слушал ее.

Чувство вины не проходило. Оно притихало на время, но потом — оттого ли, что Соболь встречал вдруг Любовь Андреевну Оленеву, оттого ли, что в клубе ему попадалась на глаза лестница, ведущая в мезонин, а чаще неизвестно отчего, без всякой видимой причины, — Соболю делалось не по себе. Тогда с поразительной неизменностью, словно подготовленная кем-то отчетливая фотография, перед ним вставали полные слез, испуганные, изумленные глаза и столь знакомый полуоткрытый милый детский рот.

Когда он узнал, что Лиля в больнице, когда резануло слух полное жутковатой тайны слово «туберкулез», чувство вины словно повзрослело в нем. Оно не сделалось острее, потому что Соболь не допускал мысли, что вспышка ее болезни была вызвана происшествием в лесу; но, спрятавшись глубже, чувство вины уже не просто беспокоило его по временам, а побуждало к раздумьям.

Соболь порвал с танцовщицей — не предупреждая, не прощаясь, перестал ездить к ней. Хотя он не считал, что полностью отомстил себе за Лилю, этот акт самоочищения помог ему значительно поправить свое душевное равновесие.

Он зачастил к Тавровым и в этом тоже усматривал какой-то сдвиг на пути самоисправления. Случалось, что Соболь заставал у Тавровых только Антонину Леонтьевну. Он ничуть не огорчался. Порой Соболю даже казалось, что именно Антонина Леонтьевна более всего нравится ему в этом доме. Ни в ком он не встречал столько обходительности, мягкой безыскусной простоты и такта, как в ней. При всем том она удивительно располагала к себе своей приятной внешностью. В своем опрятном халате, тщательно причесанная, подобранная, она была красива той строгой материнской, родительской красотой, перед которой хочется почтительно склонить голову.

Вместе с приглушенным ароматом духов от нее всегда слегка пахло ванилью и чем-то пряным и домашним. Да и вся она, немножко утомленная, немножко озабоченная, но спокойная, домовитая, распространяла вокруг себя атмосферу хорошо устоявшейся, благополучной жизни.

Конечно, где-то в затаенных углах дома прятались семейные невзгоды и печали. Но они прятались очень искусно. И только Ира изменчивостью своего настроения нет-нет да и напоминала об их существовании. Впрочем, Ира умела незаметно устраивать так, что Соболь никогда не оставался с нею наедине на сколько-нибудь продолжительное время. Вообще она установила между собой и Соболем какую-то незримую, но постоянно ощущаемую дистанцию и ни разу не позволяла себе ни малейшего намека на то, что он может нарушить ее.

Отступив в угол тамбура, Соболь смотрел на дверное стекло. Старое стекло, тусклое, исцарапанное. По краям узенькой черной кромкой лежала вековечная копоть. Ее уже не смоешь, она въелась в пазы, впиталась в стекло. Старый вагон. Не вагон, а вагончик. Маловместительный, неудобный. Доживает свой век.

«Так навестить или нет?» — спросил он себя, и раздражение собственной нерешительностью, своим непонятным поведением и тем, что этот вопрос «Навестить или нет?» со вчерашнего вечера донимал его, вспыхнуло в нем с новой силой. Каких-нибудь две-три минуты назад он считал, что вопрос решен, а теперь оказывается, что сомнения остались и что никакой определенности и в помине нет.

Соболь даже не подозревал в себе возможность такого душевного разлада. Вчера вечером он встретился с секретарем комитета комсомола, чтобы сыграть турнирную партию в шахматы. Расставили фигуры. Секретарь нечаянно уронил рукавом туру. Поднял ее и неожиданно спросил:

— Игорь Александрович, вы не навещали нашу библиотекаршу?

Соболь опешил:

— Нет. А что?

Секретарь сделал ход королевской пешкой.

— По-моему, вам… не безразлично, как она там…

— Ну, поскольку она наша библиотекарша да еще моя соседка, конечно, не безразлично.

Секретарь бросил на него почтительно-пытливый взгляд и замолчал. Они обменялись несколькими ходами.

— Завтра в больницу едут Булатник, Шик и Рита Добрынина, — снова заговорил секретарь. — Не присоединитесь?.. Как представитель администрации.

Последние слова он произнес без малейшей иронии. Наоборот, Соболь уловил в них что-то очень дружеское, свойское. Секретарь явно подсказывал Соболю, под каким предлогом ему можно навестить маленькую Оленеву.

— Подумаю, — ответил Соболь.

Больше они не возвращались к этой теме. Соболь нелепейшим образом проиграл партию и отправился домой. Уже в постели он, как ему казалось, окончательно утвердился в мысли, что являться в больницу бессмысленно, глупо, в сущности, вредно. Он решил, что проведет воскресенье у Тавровых. Но стоило ему увидеть на перроне Булатника, Юрку Шика и Риту Добрынину, как в нем опять все пошло кувырком…

Поезд, задержавшийся в Крутоярске-втором дольше обычного, тронулся наконец. Вагон запрыгал, загремел на стыках. Дверь, порываясь открыться, задергалась, задребезжала. По полу потянуло свежестью. «Наверное, еще при Демидовых сделан», — снова подумал Соболь о вагоне.

«Значит, решено — навестить. Бесповоротно. Надо сказать ребятам, что присоединяюсь к ним. Сейчас же… Вот только проедем станцию».

Соболь повел глазами в сторону попутчиков. Они, придвинувшись поближе к двери, смотрели на бегущие мимо них товарные вагоны, свободные отрезки путей, стрелки, белые сигнальные столбики и обменивались короткими замечаниями.

— Смотрите, второй кран с угольного склада! — воскликнула Рита.

— Ага, — подтвердил Юрка. — Вернулся-таки, пропавшая душа.

— Сколько его ремонтировали, месяца четыре? — спросила Рита.

— Не меньше, — ответил Булатник.

Юрка съязвил:

— Молодцы заводчики, вовремя поспели.

— Действительно! — подхватила Рита. — Как раз к тепловозам. Теперь он нам нужен, как рыбе зонтик.

Булатник улыбнулся:

— Ничего, приспособим на другие дела, если не отберут.

Рита поправила сбившийся берет и вдруг громко прыснула.

— Ты чего? — воззрился на нее Юрка.

— Вспомнилось, как я на этом кране чуть башку себе не сломала.

— Когда?!

— Давно, в детстве… Лет семи-восьми. Отец ремонтировал его, прямо на угольном складе. Я ему завтрак принесла. Как сейчас помню, горячей картошки в кастрюле, с постным маслом. Отец любит… Он в машине копался. Погоди, говорит, сейчас освобожусь. А я ох и отчаянная была, всюду меня носило. Взяла да и забралась на кран, туда, где стрела начинается. Оглянулась на отца, он копается себе в кабине. Полезла по стреле, опять оглянулась — отец на меня никакого внимания. Я и давай карабкаться. Взберусь на несколько перекладин, посмотрю вниз — ну, думаю, еще чуть-чуть. Чуть-чуть да чуть-чуть — и добралась до самого верха. Взлезть-то взлезла, а назад никак. Протягиваю ногу и не достаю перекладину. Сижу на самом торчке, обхватила его, животом к нему прижалась. Высоко! Дух захватывает. Снизу-то стрела вроде не очень длинной казалась. А как залезла, прямо мороз по коже… Отец потом рассказывал, как хватился меня. Туда-сюда поглядел — нет Ритки. Забеспокоился, паровозы же кругом. Спустился из кабины, обошел кран, остановился как раз под самой стрелой и услышал — кто-то наверху носом хлюпает. Задрал голову и даже растерялся, только руками всплеснул… Сначала ко мне забрался, хотел меня ухватить. А я не смею живот от стрелы оторвать, все похныкиваю. «Ладно! — кричит отец, — Держись крепче!» Слез, машину завел и осторожненько так, потихонечку стрелу опустил. Снял меня, прямо с земли.

— Небось и дал же он тебе чесу! — расхохотался Юрка.

— Нет, не бил. Да я и сама перепугалась. А вымазалась как!

Юрка тоже пустился в воспоминания:

— А я однажды с крыши на разбитую бутылку прыгнул. Вот орал!..

Поезд загрохотал по мосту. В тамбуре засквозило сильнее. Вместе с острым ощущением сырости появилось ощущение высоты под ногами. Далеко внизу медленно катилась усыпанная рябью свинцово-серая вода.

Потом перед окном побежали строения — жилые дома, заборы, склады, заводские корпуса. И опять вынырнула река. Поезд помчался вдоль берега. Пассажиры, готовясь к выходу, до отказа заполнили тамбур.

На перроне Соболь молча держался рядом с Булатником. Но едва вышли на привокзальную площадь, как он, будто спохватившись, прощально кивнул всей компании и зашагал так быстро, как только позволяла толпа, затопившая тротуар. Булатник, Рита и Юрка, отстав, долго еще видели, как удалялась его обнаженная голова. И каждый из трех подумал в недоумении: «А что, собственно, ему надо было от нас?»

IV

Лиля сидела в кровати, опираясь на ее спинку. Неудобная поза эта томила ее. Подушка, подложенная под плечи и голову, спрессовалась и не смягчала давления металлических прутьев. Спина и вытянутые ноги болели.

Мать сидела у ног Лили. Они уже давно молчали. Все, о чем Любовь Андреевна могла спросить — что нового слышно от врачей, какая температура, как самочувствие, есть ли аппетит, — обо всем этом она уже спросила. Вне этого круга стереотипных тем, которые обычно обсуждаются в больнице, разговор не получался.

Уже несколько раз Любовь Андреевна мысленно приказывала себе подняться наконец и проститься до следующего раза. Она видела, как Лиля тяготится затяжкой свидания, сознавала, что сегодня, как и в другие встречи, ей не сломить отчужденности дочери. И все-таки она все сидела, все тянула и тянула время, надеясь ли на что-то, ожидая ли чего-то, прося ли о чем-то своим немым присутствием.

В палате, пронизанной светом, льющимся из двух больших окон, возле коек температурящих больных шелестел тихий разговор. Там тоже сидели посетители. Но большинство коек пустовало. Больные ушли в коридор. Лиля не температурила, просто мать застала ее в кровати за книгой.

— Тебе неудобно? Дай мне взбить подушку, — сказала Любовь Андреевна, заметив, как дочь, морщась, повела спиной.

— Нет, ничего, ничего, — поспешно остановила Лиля. И в этом ее отказе принять помощь мать ясно различила мстительную нарочитость. Новая боль, вспыхнувшая в ней, прибавилась к тем болям, которые уже были. Они наслаивались в ней за время свидания с дочерью.

Мать встала.

— Надо идти… — произнесла она.

Дочь кивнула.

Мать поцеловала ее в лоб и, собрав все свое мужество, вышла.

«Иди, иди спеши к своему Максиму», — подумала Лиля. И хотя она хорошо сознавала, почему мать оборвала встречу, эти злые слова доставили ей отраду.

Она устала, даже чувствовала себя нездоровой. Поташнивало, слегка кружилась голова. Возможно, влиял стрептомицин — ей недавно сделали укол.

Она вытянулась в постели. Как всегда бывает с человеком, которому нездоровится, ощущение недомогания в первое мгновение после того, как она легла, усилилось. Затем тошнота и головокружение стали утихать.

Обычно в это время Лили отправлялась гулять. Но сейчас, боясь, что недомогание появится опять, решила полежать.

Подтянувшись немного к спинке кровати, она привычными движениями воткнула в штепсель шнур радионаушников. Послышалась музыка. Лиля сразу же узнала вступление Шестой симфонии Чайковского и поскорее взяла наушники с тумбочки.

Вступление продолжалось. Тревожное, грозное, оно предупреждало о каких-то неотвратимо надвигающихся мрачных событиях. Дальше наступили сами события. Запели трубы. Буря грянула. Живое кипение звуков усиливалось. Музыка потрясала… Потом пришло затишье. Грозные события отодвинулись, они глухо рокотали в отдалении. Теперь Лиля с замиранием сердца ждала этого, — теперь должно зазвучать самое впечатляющее и самое прекрасное. Вот оно! Из какой-то лазурной дали медлительно полилась чарующая мелодия, бесконечно нежная и светлая. Наступил тот момент высшего наслаждения, когда Лиля совершенно утрачивала власть над собой, целиком отдаваясь власти музыки. Все в Лиле пришло в движение — волнующее, кружащее голову, теснящее грудь, все в ней ломалось, сладостно страдало и неслось в какие-то выси. Лиля улыбалась сквозь слезы и хотела только одного — чтобы как можно дольше продлилось это насилие над нею, чтобы мелодия повторялась еще и еще…

…Она прослушала первую и вторую части симфонии. Началась третья. Захваченная музыкой, Лиля как в полусне видела перед собой высокие белые стены палаты и дверь, тоже белую и тоже высокую. Дверь открылась. В нее вошли три фигуры, тоже в белом. Что-то знакомое вошло вместе с ними, но что именно, Лиля не хотела знать. Продолжая слушать, она перевела глаза на потолок. Но странно, эти три фигуры остановились возле ее кровати.

— Здравствуйте!

Это сказала девушка. Какое знакомое лицо! И те двое молодых людей — Лиля тоже встречала их прежде. Кто они, к кому? Может быть, к ней? К ней?!

Лиля глянула на соседние кровати. Нет, они пустовали. Значит, все-таки это к ней. Тогда, окончательно возвращаясь к действительности, она сняла наушники и, пораженная, приподнялась. Те трое стояли, натянуто улыбаясь. Но когда Лиля приподнялась и когда они увидели ее изумленные глаза, натянутость уступила место растроганности. Взволнованные, они заулыбались еще шире.

— Здравствуйте! — чуть слышно просипела Лиля.

Она узнала их. Самый молодой, беловолосый, безбровый, с удивительно ясными голубыми глазами, встречался ей чаще других. Второй — широкоплечий богатырь с улыбкой ребенка — встречался, наоборот, очень редко, но зато Лиля знала его, слышала о нем. Она даже вспомнила его фамилию — Булатник. Девушка же запомнилась из общей массы девушек депо главным образом тем, что ездила на мотоцикле.

— Лежите, лежите! — сказала гостья, вступая в проход между Лилиной и соседней кроватью.

— Что вы! — Лиля натянула на плечи край одеяла. — Я могу сидеть… Я и встать могу.

— Ну и замечательно!

Девушка обернулась к молодым людям и энергично кивнула на дверь:

— Прогуляйтесь! Я позову.

На двух удаляющихся спинах смешно болтались концы тесемок, которыми завязывались халаты. Между разъехавшимися полами чернели форменные железнодорожные костюмы. Лиля поняла, почему она не сразу узнала и молодых людей и девушку, — она привыкла их видеть в другой одежде.

Заторопившись, Лиля взяла со спинки стула свой больничный серенький бумазейный халат.

— Где у вас зеркало, гребенка? — деловито спросила гостья.

— Там, — показала Лиля на тумбочку. — Да вы не беспокойтесь, я сама.

Но девушка достала и зеркало, и гребень.

— Вы перебирайтесь на стул, а я заправлю кровать, — предложила она.

Лиля, покоренная, радостная и растерянная, уже не возражала. Пересев с кровати на стул и установив на тумбочке маленькое зеркальце, начала суетливо причесываться.

Рита принялась за постель. То внутреннее напряжение, с которым она вошла в стеклянную, забеленную дверь больничного коридора, теперь улеглось настолько, что Рита уже могла разобраться в своих первых впечатлениях от свидания с Лилей.

Хотя Рита уже давно знала имя Лили, до сих пор она всегда мысленно называла ее «та девочка». Чувство отчужденности и пренебрежения, которое невольно возникает в человеке, когда кто-нибудь посторонний и непрошеный вторгается в его жизнь, не миновало и Риту. Оно не было острым; возможно, оно даже не было достаточно осознанным, но оно было. Сейчас от него не осталось и следа. Единое, острое и сильное чувство — жалость — заполнило Риту. Оттого ли, что Лиля так растрогалась и растерялась, оттого ли, что она выглядела совсем малышкой в этой большой высокой палате, оттого ли, что слишком широкий и слишком длинный халат делал ее совсем ребенком, оттого ли, что она смотрелась сейчас в крохотное зеркальце, приставленное к стакану, и причесывалась суетливо, поспешно и неумело, еще ли отчего-то, — Рита готова была кинуться к ней, обнять ее и сказать слова, каких никогда никому не говорила в жизни.

Когда Лиля, поднявшись, перевязала потуже пояс халата, запахнулась плотнее на груди и несмелой улыбкой дала понять, что она готова, Рита позвала Геннадия Сергеевича и Юрку. Булатник протянул Лиле два увесистых кулька:

— Тут мандарины, а тут ананас.

— Ананас прячьте немедленно, — заметила Рита. — Жорка покушался на него всю дорогу.

Лиля протянула Шику кульки:

— Пожалуйста!.. Прошу вас!.. Угощайтесь!..

Шик хотя и сделался алым, но, набравшись храбрости, вскинул на Лилю белые ресницы:

— И вы поддались на эту провокацию!

Все рассмеялись.

Рита предложила:

— Может быть, выйдем в коридор?

— Да, да, конечно, — согласилась Лиля.

В коридоре они заняли диванчик. Рита усадила Лилю между молодыми людьми. Ей самой места на диванчике не хватило. Она притащила стул и устроилась против Лили.

Жизнь везде жизнь, люди везде остаются людьми. И стимулы, в сущности, везде остаются те же — цель и надежда. Разве что в больнице они, эти стимулы, приобретают особенную конкретность. Человек хочет поправиться. Когда он прикован к постели, его ближайшая цель — встать, когда он начал ходить, его следующая задача — выписаться. В отделениях для больных легкими эти этапы, главным образом второй, подчас затягиваются на полгода и более. Но как бы то ни было, люди знают свои цели, и каждая, пусть даже пустяковая, победа доставляет им огромную радость. А коли есть радость, жизнь становится похожей на жизнь. Поглядишь со стороны и подумаешь: «Что ж, все в порядке».

Рита, Булатник и Шик делали открытия. В коридоре было оживленно, даже несколько шумно. Больные и посетители разговаривали, смеялись, как разговаривают и смеются люди в любом другом месте, угощались яблоками и мандаринами, играли в шахматы, в домино. Иногда слышались взрывы хохота, кое-где даже поднималась возня. Дежурный врач и медицинские сестры выступали не как милосердные ангелы, призванные укреплять сломленный дух несчастных больных, а как блюстители порядка и хотя бы сносной тишины.

Конечно, где-то в палатах скрывалось горе. Скрывалось оно и в глубине души многих из тех, кто смеялся и болтал сейчас о разных разностях в коридоре. Люди в массе своей не любят выставлять напоказ свои беды. Радость, да. Радостью человек не прочь похвастаться. И хорошо, что так.

Рита и ее друзья не замечали никаких признаков той хорошо замаскированной, потаенной стороны больничной жизни. Хотя они и подозревали, что она все таки есть, приподнятая атмосфера, царившая в коридоре, удивляла их. При этом они забывали, что и сами вовсю старались выглядеть веселой компанией. Забывая об этом, они не догадывались, что в других компаниях тоже не щадят усилий, чтобы поддерживать бодрый тон, и таким образом и создается она, общая атмосфера приподнятости и веселья.

Впрочем, в конце концов они действительно развеселились. Началось с того, что Булатник неудачно повернулся и латаный больничный халат жалобно затрещал у него под мышками. Инженер испуганно глянул по сторонам и пощупал под рукавом. Рита и Лиля расхохотались.

— Теперь уж не шевелитесь, Геннадий Сергеевич, — деликатно заметил Юрка.

— И мельче дышите, — добавила Рита.

— Да-а, — протянул Булатник, — халат явно рассчитан на малогабаритную фигуру.

— Ему еще повезло, — вставил Юрка. — Вот если бы Петр Яковлевич пришел!

Его слова покрыл новый взрыв смеха: всем живо представилась наряженная в коротенький халат саженная фигура Лихошерстнова.

— Жорка, а помнишь комбинезон? — воскликнула Рита.

— Еще бы!

Не заставляя себя ждать, Рита рассказала историю о комбинезоне. Строили деповский клуб. Рита верховодила среди девчат. Больше всех шумела, больше всех лазила по строительные лесам, больше всех пачкалась. Изодрала несколько пар чулок, привела в негодность свой синий рабочий халат и лыжные брюки. Не стерпела, явилась к Лихошерстнову и потребовала себе какую-нибудь спецодежду. Петр Яковлевич снял с вешалки собственный комбинезон. «Думаете, не возьму?» — взъелась Рита. И взяла. Оставила начальника депо без комбинезона. Пусть не дурачится, когда к нему по серьезному делу обращаются. Померяла в лаборатории — батюшки мои! Разрез комбинезона кончался у самых колен. Штанины, что мехи, гармошкой стояли. Все равно взяла его с собой на стройку. Надела, рукава и штанины подвернула в несколько слоев, подколола булавками. Как увидели ее ребята, с ног повалились.

— А помнишь, как я малярил? — загорелся новой историей Юрка.

— Расскажи, расскажи! — заранее смеясь, затормошила Рита.

Теперь уже Шик завладел вниманием Лили. Его история относилась к самому окончанию клубной эпопеи. Юрка, сын пермского маляра, успевший сызмальства перенять кое-какие навыки отцовской профессии, взялся побелить две комнаты, одну из которых теперь занимал комитет комсомола. Предварительно продемонстрировал свое искусство на небольшом участке стены. Получил высшую оценку. Оставшись один, развел мел — сразу на обе комнаты, сдобрил его мылом, всыпал ультрамарину. Для вящей крепости влил еще и клея. Помыл кисть, влез на козлы… Потолок получился полосатый, с бурым оттенком. Юрка не смутился: высохнет — сделается как снег. Принялся за стены. Пока белил одну, другую, потолок посветлел. Но лучше не стал. Каждый мазок смотрел на свой лад — хоть считай, сколько раз провел маляр кистью. «Сгладится, как подсохнет», — опять подумал Юрка, но уже без прежней уверенности. В соседнюю комнату перебрался с тяжелым сердцем. Тут, как на грех, в цехах закончилась смена. Ввалились ребята. Комната, с которой разделался Юрка, — первая от входа. Ребята, конечно, сразу в нее. Замерли на мгновение; Юрка за стеной тоже замер. И посыпалось: «Потрясающе!.. Бесподобно!.. Церковная роспись!.. Мозаика!.. Высший класс!.. Одно слово, братцы, — шик!» Юрка подхватил кисть и бежал через окно (благо прыгать невысоко — первый этаж). Потом выяснилось — переборщил по части мыла и клея. Белил заново, получилось.

Один Булатник ничего не рассказывал. Но ведь и молчать можно так, что всем приятно.

Встречу оборвал обед. Пришлось расставаться: после обеда мертвый час — все равно посетителей выставят. Впрочем, дольше — не всегда лучше. Пожалуй, именно тогда и хорошо прощаться, когда желание быть вместе не пошло на убыль ни у той, ни у другой стороны.

V

Захар Кондратьевич Городилов, младший брат Ивана Грозы, был в депо человеком малоприметным. Работал исправно, не ленился, но, что называется, с неба звезд не хватал. Один машинист любит скорости — так рванет по перегону, что только зажмуривайся, другому подавай состав поувесистей, третий отличится экономией топлива, четвертый — высоким межремонтным пробегом машины. Словом, в каждом своя изюминка. Захар же ни в чем выше среднего уровня не поднимался. Впрочем, он никому не завидовал, безвестностью не тяготился и полагал, что при своей малограмотности и без того здорово преуспел в жизни.

В личном деле Захара Кондратьевича против графы «образование» значилось — низшее. Несколько лет назад в депо набралось бы изрядное число таких машинистов. При случае где-нибудь в «брехаловке» проезжались на собственный счет:

— Образование — семилетка на двоих.

— Три класса, четвертый коридор.

Но когда в пятидесятых годах на транспорте четко определилась линия на замену паровозов электровозами и тепловозами, когда в депо почувствовали, что не вечно висеть над Крутоярском-вторым угольному дымочку, машинисты потянулись в вечернюю школу. Кто с охотой, а кто и поневоле. Понимали: коли не собираешься сойти с главного хода жизни — учись. Без образования, хотя бы семилетнего, на электровозы или тепловозы не пустят, даже на курсы переквалификации не зачислят.

Захар Кондратьевич в школу не записался: не то чтобы проглядел он поход своих почтенных сверстников в науку, а как-то недооценил, недоосмыслил его. Только что отстроился. Дом, в котором жил до сих пор, поменьше, похудее, продал. Удачно купил корову; свинью и прежде держал. На новой, завидной просторной усадьбе развел огород, заложил сад. В магазин только и ходил что за хлебом, сахаром да чаем — остальное свое. Вино и то покупать не надо — жена бражку варила, не уступит шампанскому: и сладкая, и хмельная, и шипучести вдоволь.

Детство Захара Кондратьевича было голодное, нищее — сиротами с братом остались; юность трудная — по деревням колодцы рыл. В тридцатых годах вслед за братом определился на транспорт. Начал чистильщиком кочегарных канав. Едва выбился в помощники машиниста — война. Лишь в последние годы и зажил в свое удовольствие.

В тот день, когда сирена первого тепловоза прозвучала над Лошкарями, Захар Кондратьевич в городе купил ослика. От парома до поселка тащился с ним на «своих двоих». Добрался до поселка, уже смеркалось. Все-таки пошел не улицей, а задами. Захар Кондратьевич жил в дальнем краю Новых Лошкарей. Усадьба его была самая последняя на склоне той горы, по березовому подолу которой рассыпались дома поселка.

Только взялся за ворота, услышал окрик:

— Эй, Захар, погоди маленько!

Обернулся. Дорогу переходил сосед. Да не один, с другом — оба машинисты.

— Откуда это ты привел?

— Купил.

— Купил?!

Друзья схватились за животы.

— Ну и покупка!

— Да зачем он тебе?

Захар многозначительно повел маленькой, птичьей головой:

— Еще как сгодится… Навоз возить, сено… Мало ли…

— Собственный грузовой транспорт, значит. Машина «рено», имеет две части: «тпру» и «но».

— Техника атомного века.

Друзья опять принялись хохотать.

— Ладно вам ржать-то! — Обиженный Захар Кондратьевич толкнул ворота.

Сосед задержал его.

— Ступай-ка, Захар, побыстрее в депо. Там есть штука поинтереснее твоей.

— А что?

— Тепловоз.

— Врешь!

Сосед посерьезнел.

— Нет, Захар Кондратьевич, не вру.

Это было как гром среди ясного неба. А ведь знал, что ожидались в депо тепловозы, ведь видел, как уезжали машинисты на курсы переподготовки. Знал, видел и отмахивался — как-нибудь обойдется.

Через несколько дней вызвали его к Лихошерстнову.

— Принимай, Захар Кондратьевич, сорок седьмую у Кряжева, — сказал начальник депо. — Ставим тебя на ней старшим. Не подкачай. Сам понимаешь, какая машина.

На сорок седьмую, да еще старшим! Казалось, обалдеть бы от радости, а тут, наоборот, тяжелее сделалось на душе. Чувствовал Захар: внезапно свалившиеся на него почести эти лишь подтверждали близость иных, горьких перемен в его судьбе.

Расчет администрации был прост. Сорок седьмую надо задержать в депо как можно дольше. Пусть она последней покинет Крутоярск-второй. А коли так, лучше послать туда машиниста, которому все равно не переходить на тепловоз. По крайней мере у знаменитой машины до конца ее службы в Крутоярске-втором будет один хозяин.

Так в октябре 1958 года принял Захар Кондратьевич прославленный локомотив, получил старшинство. Золотая осень. А что за ней?..

Вернувшись из очередного рейса и поставив машину на одном из экипировочных путей, Захар направился было к нарядчику, отдать маршрутный лист, как встретился с Кряжевым и Шиком.

Кряжев молча поздоровался.

— Ты чо ненастьем глядишь? — улыбнулся Захар Кондратьевич.

Вместо ответа Кряжев прошелся взглядом по локомотиву.

— Соскучился по своей? — снова заговорил Городилов.

— Соскучился… — хмуро подтвердил Кряжев. — Хочу проведать.

— Ну, ну, давай. Я сейчас, вот маршрутный лист отнесу.

Захар Кондратьевич хотел было двинуться дальше, но Кряжев, кивнув на лобовую часть паровоза, заметил:

— Звезду-то протирать надо.

— Посля протрем. Накажу Хисуну, — ответил Городилов.

Кузьма снова покосился на то место, где была укреплена стальная никелированная звезда.

— Ветошью пройтись не велик труд. Она же у вас скоро черная станет.

— Сказал, протрем, — Захар Кондратьевич недовольно дернул маленькой головой. — Эка важность.

Кряжев пошел вдоль паровоза. Его преемник двинулся за ним. Захар Кондратьевич много выше Кряжева ростом — Кряжев сделает два шага, Захар — один.

— Что это, у вас на паровозе краски нет, что ли? — заговорил Кузьма. — Колеса облупились. Неужели не замечаете, что подновить надо?

Ему самому не нравилось, что он отчитывает в присутствии Юрки немолодого уже человека, старшего машиниста, не нравилось, что он вдруг изменил своей всегдашней осмотрительности в суждениях. Не нравилось, что и начал он, в сущности, с пустяков — не почищена звезда, не подкрашены колеса. По-настоящему-то следовало бы осмотреть все, а уж потом побеседовать со старшим машинистом один на один. Но Кузьма ничего не мог поделать со своим испорченным настроением, своей раздраженностью и говорил о первом попавшемся на глаза, следуя не столько соображениям дела, сколько желанию дать выход чувствам.

До сих пор ему не удавалось проведать сорок седьмую: в первое время после того, как перевели на тепловоз, было не до нее, а потом уж просто не везло: он на станции — она в пути; он в пути — она на станции. Сегодня посчастливилось застать ее в Крутоярске-втором. Как увидел, защемило сердце: потускнела, подурнела, словно запустила себя, заболев или состарившись. И хотя еще проступал прежний лоск, хотя еще выделялись никелированные знаки на кабине да звезда на лобовой части корпуса, лучше бы им не проступать, не выделяться — только грустнее делалось зрелище.

Захар Кондратьевич, бодрясь, продолжал следовать за Кряжевым, повторяя его: Кряжев остановится — и Захар тоже, Кряжев наклонится — и Захар согнет свою длинную спину.

— Зачем же вы резиновый наконечник с песочной трубы сняли? — спросил Кузьма.

— Потерялся.

— Другой наденьте.

— Сколь на паровозах роблю, сроду не надевал.

— Но есть же указание на этот счет.

Городилов по-гусиному вытянул шею, повел головой:

— Придирки строишь! Ты иди на своем тепловозе…

Сказал и осекся — Кузьма блеснул на него сощуренными, угольно-черными глазами. Потом присел возле переднего бегункового колеса и, принуждая себя к спокойствию, произнес:

— От песочной трубы до поверхности рельса пять — десять миллиметров. Вот пожалуйста, три моих пальца. Половину песка ветром развеет, пока он на рельс попадет. А с резиновым наконечником совсем другой эффект.

Городилов опять обиженно повел головой:

— Надену еще… к морозам.

— Давно бы пора, снег вон выпал.

— Сказал, надену, чего еще…

Машинисты поднялись в кабину. Юрка за ними.

— На промывке огневую коробку чистили? — спросил Кряжев.

— Нет.

Кузьма вздохнул и, снова делая над собой усилие, заговорил по возможности ровнее:

— Зря. Мы обязательно чистили.

— Успеется.

— Зачем же сажу накапливать?

— Накапливать!.. Там небось сажи-то с травинку толщиной.

— Все равно вред. Теплопроводность сажи в несколько сот раз ниже теплопроводности железа.

— Теория! Ежели все по книжкам исполнять, робить некогда будет.

«А я исполнял и, кажется, немалого добился», — так и подмывало сказать Кряжева. Но он смолчал. Шагнул к правому окну, привычно и бесцельно положил руку на регулятор. Едва ощутил твердую округлость рукоятки, подобрело на душе.

С тендера в кабину спустился Юрка.

— Где Хисун? — спросил он, и голос его после сдержанных замечаний Кряжева прозвучал необыкновенно звонко и требовательно.

Захар Кондратьевич высунулся в правую дверь, потом перешел к левой.

— Смылся, варнак.

Юрка затряс кулаком.

— Я ему покажу! Я к нему домой приду! Зараза!

— Что такое? — со слабой усмешкой спросил Кряжев. Бурная вспышка Юркиного гнева была несколько комична.

— Вы только поглядите, Кузьма Кузьмич! — бушевал Шик. — Стокер погнут. Винт не чищен, не смазан.

— Неужели погнут? — переспросил Городилов.

— Слазьте сами, полюбуйтесь!

Никогда еще Юрка столь непочтительно не разговаривал со старшими. Резкость помощника покоробила Кряжева.

— Ну ладно, хватит, — сказал он, шагнув к двери. — Пошли.

Кузьма пропустил помощника вперед. Выждав, когда тот спустится на землю и несколько отойдет от кабины, произнес:

— Хотите — обижайтесь, Захар Кондратьевич, хотите — нет, а запустили вы машину. Грязью обросла.

Он провел по металлическому косяку двери, посмотрел на руку, вытер ладонь об ладонь.

— Нехорошо, некрасиво… Не такому хозяину мы хотели ее передать. Обидно, знаете…

Не попрощавшись, он спустился на землю.

Вскоре на паровоз явились сменщики. Справив формальности по передаче машины, Захар Кондратьевич отнес нарядчику маршрутный лист. В «брехаловке», против обычного, не задержался. Ходко ступая журавлиными ногами и понурив в раздумье голову, зашагал домой…

Зима приходит на станцию позднее. На путях было еще черно, голо, а в поселке уже повсюду белел снег — молодой, легкий, пушистый.

Захар Кондратьевич шагал пристанционной рощицей. Тропа посверкивала желтым, засыревшим песком. Снег на ней стаял, но справа и слева от тропы лежал нетронутый, ослепительно чистый. Из-под снега топорщилась трава. Упрямые зеленовато-бурые стебельки повлажнели, сделались ярче, казалось, ожили.

Первый снег всегда веселит сердце. «Будет день — будет пища», — подумал Захар Кондратьевич, стараясь встряхнуться и приободриться. Всю дорогу от экипировочного пути, на котором Захар оставил свой паровоз, размышлял он о визите Кряжева. Пытался обозлиться на него за то, что сует нос не в свое хозяйство, и не смог. Нашел в себе силы признать, что действительно плохо смотрел за машиной. Сам не замечал своей нерадивости. Опустились руки.

«Ладно, будет день — будет пища», — мысленно повторил он и хватил побольше свежего, напоенного сыроватой снежной прохладой воздуха.

На улице Ухтомского вспомнил о брате Иване. Как он-то рассчитывает вывернуться? Тоже ведь не поехал на курсы переподготовки. А уговаривали его. Еще как уговаривали.

Решил зайти. Если Иван в поездке, так хозяйка дома. Поделится планами, она все знает.

Поднимаясь на крыльцо, Захар увидел в окошко широкую спину братовой жены. Хозяйка возилась у печи.

В сенцах аппетитно пахло печеным картофелем. Захар открыл обитую войлоком скрипучую дверь, нагнулся, чтобы не стукнуться о притолоку.

— Приятных трудов, хозяюшка!

— А-а, Захар, заходи! Как ладно подоспел — к шаньгам.

— Повезло, значит… Доброго тебе припеку.

— Спасибо! Скидывай пальто. Жарко у нас, только истопила.

— Иван дома?

— Дома.

Разговаривая, она вытащила из печи на шесток железный лист с картофельными ватрушками. Подхватив его тряпкой снизу, перенесла на стол. Снова нырнула в печь, выволокла другой лист. Несмотря на свою тучность, двигалась она стремительно, ловко. Сосредоточенное лицо ее пылало. Казалось, от нее самой исходила жара не меньше, чем от печи.

В кухню вышел Иван, в пижаме, в матерчатых шлепанцах.

— Здорово, собственник! — приветствовал он брата. — Как твой длинноухий? Прижился?

— Больно жрать здоров. А так ничего, скотинка послушная… С зимой тебя!

— И тебя тоже.

Потирая холодные руки, Захар с удовольствием посматривал на стол. Хозяйка, обмакивая связочку гусиных перьев в блюдце с растопленным маслом, сноровисто обмазывала горячие, ароматные шаньги.

— Есть у нас там? — спросил жену Иван, кивнув в сторону соседней комнаты.

— Есть, есть, непочатая, в буфете. Сбирай пока на стол, я сейчас управлюсь.

Причесываясь на ходу, Захар проследовал за братом.

Старший Городилов занимал две комнаты, не считая кухни. Жили вдвоем — он да жена. Единственный сын их учился в институте, в Свердловске.

Пока хозяин доставал из буфета посуду, Захар прохаживался по комнате и оглядывал знакомую обстановку — трюмо, фикусы в деревянных кадках, комод, кушетку. Заметив в углу на потолке рыжий подтек, спросил:

— Починил крышу-то?

— А как же! Заставил. У меня не отнекаешься. Ездил в город, к начальнику дистанции зданий и сооружений. Живо кровельщика прислал.

— Белить покуда не собираешься?

— Весной заставлю.

— Неужли и маляра будешь требовать?

— Обязательно. Не по моей вине крыша протекла.

— Побелку-то и сам бы мог сделать. Твоя квартира-то.

— Моя, да не совсем — казенная. Это ты собственник-домовладелец. Прибивай сам каждую дощечку. А я пролетарий, меня, будь любезен, обслужи… Ну, давай по маленькой, перед шаньгами-то.

Выпили, закусили холодной телятиной. Захар усмехнулся, крутанул головой:

— Умеешь ты свое взять. Маляр и тот казенный. Я бы нипочем не добился.

— С кем считаются, а с кем и нет.

— Это верно.

Захар вздохнул.

— Как полагаешь с работой устраиваться, Иван? Надумал что?

— Как же! Переведусь в город, в пассажирское депо. Уже заявление написал.

— В городе-то небось своих хоть пруд пруди.

— Потеснятся.

Вошла хозяйка, неся на блюде горку дымящихся шанег.

— Чтобы классному машинисту да места не дать! — возмущенно вставила она, водружая блюдо на стол. — Скорее Лихошерстнов или Тавровый без должностей останутся, чем Ваня без машины.

Старший Городилов подхватил шаньгу на кончики согнутых пальцев — как блюдечко. Поднес ко рту, подул. Пшеничный сочень слегка прогнулся, на ладонь капнуло масло. Иван быстро слизал его и откусил добрую половину шаньги.

— Пускай попробуют не дать машину! — сказал он, работая полным ртом. Губы его маслено блестели. — Вырву! До Москвы дойду, до министра, до ЦК партии… Не то что своего места не уступлю, даже в пустяке каком-нибудь не позволю себя ущемить. Я кадровый машинист. Не сопляк, вроде Кузьки Кряжева. У меня орден. А за что орден? За безупречную и долголетнюю работу на транспорте. Безупречную и долголетнюю, ясно?.. Наваливайся на шаньги-то. Только и вкус, пока горячие.

Некоторое время братья безмолвствовали, отдавая должное стряпне. Хозяйка принесла соленья: на одной тарелке грибы, на другой мелкорубленая капуста с клюквой и огурчики. Присела за стол, одна заняла больше пространства, чем оба ее сухопарых компаньона. Выпила вместе с мужчинами водочки, чуть перекусила и снова поднялась.

— У меня еще творожники пекутся. Как раз подоспеют на верхосытку. Кушай, Захар! — Она придвинула свояку блюдечко с горячим маслом. — Макай шаньги-то, вкуснее.

Она выкатилась на кухню, загремела печной заслонкой.

— Ладно, устроишься ты в городе, — возобновил разговор младший Городилов. — А ежели пассажирские тепловозы пришлют, тогда как?

— Ну-у, хватил! — Иван махнул рукой. — Пассажирские тепловозы еще сделать надо. До них две пятилетки пройдет. Скажи лучше, как сам-то намерен жить?

— Не знаю, — вздохнул Захар. — Надумал было продать дом, уехать куда подальше, чтобы и не пахло тепловозами. А теперь, как зачал вот газеты читать, журнал надысь проштудировал, вижу — не выход это. Переедешь на другое отделение, а тепловозы те, чего доброго, и туды подоспеют. Опять бежать? На цыганский манер счастья искать? Нет, не годится. Переезд-от, он хуже пожара. Продашь дом по дешевке, купишь втридорога. А по дороге и остальные манатки растеряешь. Здесь буду свой век доживать… Как полагаешь, до весны на сорок седьмой продержусь?

— Дольше, — убежденно заметил Иван. — Чтобы весь парк заменить, не менее года потребуется.

— Посля на малые серии попрошусь, — продолжил Захар, — либо на маневровые. Может, пошлют. А нет — в слесаря, что поделаешь.

— Хватит тебе молоть-то! — Иван дернул острым подбородком. — В слесаря!

Он налил в стопки, не дожидаясь брата, выпил. Поддел вилкой капусты, смачно захрустел ею.

— Не будь ты, Захар, овцой. Не давай себя стричь. В слесаря!.. Кто позволит? Я первый против такого безобразия восстану. Не допущу!..

Иван захмелел. Разговаривая, размахивал руками и все ближе надвигался на брата.

— Довольно им потакать. Поустраивались на тепленькие места, ходят ручки в брючки…

Он потерял нить беседы. Собственное — застарелое, наболевшее — пробудилось в нем.

— …Творят что хотят. Ни стыда, ни совести… Что я им худого сделал? Что? Велел тогда в Затонье двести тонн отцепить? Мое право. Я лучше знаю, сколько моя машина берет. Разве можно ее с кряжевской по мощности равнять? А меня — в карикатуру. Мало того, всяческое измывательство на собраниях. Это что? Это же произвол. Зато Кряжеву кругом блат. А почему? Потому, что Лихому выгодно козырять — мой воспитанник. Конечно, чем Кузьме не жизнь! Сыр в масле катается. В сентябре четыре с половиной тысячи рубликов выгнал. Нам с тобой и не приснится.

Иван допил из стопки, закусил шаньгой, предварительно скребнув ею по застывшему в блюдечке маслу.

— Теперь погляди, что в партбюро творится, — заговорил он снова, тыча брата в грудь длинным сухоньким пальцем. — Безобразие, да и только! Секретарь разложился, Максимка Добрынин разложился. Лихой своего закадычного дружка покрывает, а Овинский под их дудку пляшет, потому что у самого грехов полным-полна коробушка.

Хозяйка внесла творожные ватрушки. Она слышала мужа из кухни и с ходу вступила в разговор:

— Два месяца, как Ваня в райком написал, а Овинский с Лихошерстновым ни бе, ни ме, ни кукареку. Только наобещали на собрании — разберемся, обсудим. Водят всех за нос.

— Живет Максим-то с женой, чего еще разбирать, — заметил Захар.

— Правильно, живет, — подтвердил Иван. — А почему? Потому, что я письмо написал.

— Кабы Ваня не написал, распалась семья.

— Точно! — мотнул головой хозяин. — И Овинского к порядку призову. Вот решу свои дела насчет работы и призову. Думают, я смирился. Дудки! Не отступлюсь от правды!..

Уже стемнело, когда Захар Кондратьевич возвращался из гостей домой. Под сапогами поскрипывал снег, с хрустом рушился ледок, что покрыл сухие, вымерзшие ямки на неровном тротуаре.

Внезапно потянуло запахом керосина. Навстречу Захару шел человек в долгополой одежде. С приближением его запах усиливался. В чистом, свежем, с морозцем воздухе он был особенно разителен. Человек поравнялся с Захаром Кондратьевичем. Кондуктор. Спешил на работу, нес с собой поездные керосиновые фонари.

Запах горючего породил в Захаре Кондратьевиче смутное беспокойство. Отдалившись от кондуктора, Городилов вспомнил — именно так, до тошноты остро, пахнет горючим от тепловозов. «А кондуктору безразлично, что тепловоз, что паровоз. Сидит себе на тормозной площадке», — с горечью подумал Захар Кондратьевич.

Знакомая тоскливая боль зашевелилась в нем.

VI

Пользуясь отсутствием мужа, Антонина Леонтьевна расположилась на его письменном столе. Она кроила домашнее платье для дочери. Стол Федора Гавриловича устраивал ее не только своей обширностью, но и тем, что стоял он возле окон, выходивших во двор, и Антонина Леонтьевна могла наблюдать за внуком, которого она выпустила гулять. Хотя огороженный глухим кирпичным забором двор не таил в себе никаких опасностей для Алеши, Антонина Леонтьевна боялась терять мальчика из виду.

Покойную тишину комнат нарушало лишь потрескивание дров в двух голландских печках, топившихся в противоположных концах дома — в прихожей и спальне Федора Гавриловича и Антонины Леонтьевны. Как обычно, в первой половине дня Ира была в техникуме. Самого же Таврового не было даже в Крутоярске: он уехал в управление дороги.

Антонина Леонтьевна видела в окно, с каким увлечением Алеша забавлялся первым в нынешнем году снегом. Толкая впереди себя лопатку, он пробегал через весь двор. Снег легко сгребался до самой земли, а позади мальчика оставалась темная полоса. Прочертив полосу, мальчик с восторгом оглядывал ее и не мешкая устремлялся назад, чертить другую. Это была поистине вдохновенная работа. Стараниями Алеши квадратная площадка двора уже начинала напоминать решетку.

Одетый в белую шубку с капюшоном и белые валенки, мальчик перекатывался как снежный ком. Лицо Алеши раскраснелось, рот его беспрестанно двигался — мальчик или пел, или разговаривал сам с собой. Алеша рос без товарищей, но не испытывал ни малейших мук одиночества. Собственная персона представлялась ему достаточно занятным, а главное, весьма покладистым собеседником.

Наблюдение за внуком и кройка целиком поглотили Антонину Леонтьевну, и, когда под боком у нее задребезжал телефон, она вздрогнула от неожиданности.

Звонил Федор Гаврилович.

— Я задерживаюсь, выеду через недельку, не раньше. Как дома?

— Ничего, все хорошо. Как у тебя?

— Куча новостей. Прежде всего тебе привет от Александра Игнатьевича Соболя.

— Спасибо! Ты вел с ним переговоры?

— Да.

— Успешные?

— Очень.

— Значит, тебя уже утвердили?

— Ишь ты, какая прыткая! Пока есть только принципиальное согласие. Завтра сюда должны вызвать… ну, ты понимаешь кого? Ему уже кое-что подбирают, понимаешь?

— Понимаю.

— Как Ирка, подала заявление?

— Нет, кажется.

— Какого черта! Она же обещала. Ты вот что… Ты непосредственно сегодня же сделай ей внушение. Можешь полностью ввести ее в курс моих дел. Не откладывай, слышишь!..

Положив трубку, Антонина Леонтьевна опять принялась за кройку. Человек уравновешенный, она умела спокойно, по крайней мере внешне спокойно, воспринимать и переживать новости.

Хотя ей предстоял трудный разговор с дочерью, она испытывала сейчас удовлетворенность. Угроза переезда на другое отделение и, следовательно, угроза потери прекрасной квартиры в Крутоярске, очевидно, отпадала, а сближение мужа с заместителем начальника дороги и его успех в эту поездку казались знаменательными и многообещающими. Походило, что невезению, которое столь жестоко преследовало Федора Гавриловича в последние годы, наступил конец.

Алеше надоело расчерчивать двор, и он взялся нагребать снег на санки. Поглядывая на внука, Антонина Леонтьевна с огромным облегчением подумала, что уж теперь-то, когда угроза переезда на другое отделение отпала, мальчик не лишится этого удобного, безопасного дворика, не лишится дома, в котором хватает и простора и покоя. Пожалуй, выслушав по телефону новости, она более всего обрадовалась за Алешу. Ее чувства к внуку были столь горячи и собственнически цепки, что порой она забывала, что у него есть мать.

Стукнула дверь парадного крыльца — дочь вернулась из техникума. Через сени прошла прямо во двор, к Алеше. Антонина Леонтьевна увидела ее и с удовольствием отметила, как хорошо сидит на ней цигейковая, свободного покроя шубка и как удачно сочетаются с черным мехом зеленая вязаная шапочка и такие же рукавички. Пока Алеша не замечал мать. Он усердно орудовал лопаткой. Но вот губы Иры зашевелились — она произнесла что-то; мальчик мгновенно обернулся и, бросив лопатку, белым, снежным комочком покатился навстречу матери. Ира протянула руки, присела. Алеша с разбегу бросился ей на шею и уткнулся красным, широконьким носом в ее воротник.

Оставив неоконченный раскрой на столе, Антонина Леонтьевна отправилась на кухню, разогревать обед. В сенях затопали Алешины ноги — быстро-быстро.

— А вот догоню! — послышался возглас Иры.

У дверей смех, возня. Потом дверь распахнулась — оживление и зимняя свежесть ворвались в тихую, теплую тишину прихожей.

Раздев сына и раздевшись сама, Ира вошла на кухню.

— Звонил папа, — сообщила Антонина Леонтьевна.

Ира схватила со сковороды ломтик жареного картофеля и, торопливо, с наслаждением жуя, спросила:

— Есть что-нибудь новенькое? Отделение ликвидируется?

— По всей вероятности… Папу назначают начальником депо на Крутоярск-второй.

— Да? — Ира произнесла это не то удивленно, не то разочарованно.

— Ты не рада? — спросила мать с той несмелой и тревожной пытливостью, с которой она всегда разговаривала с дочерью в последнее время.

Ира неопределенно пожала плечами. Ее оживление прошло. Присев возле кухонного шкафчика, она начала вынимать из него посуду. Когда Федора Гавриловича не было дома, обедали на кухне и пользовались расхожими тарелками.

— Папа спрашивал, подала ли ты заявление, — возобновила разговор Антонина Леонтьевна.

Ира ничего не сказала в ответ, лишь выжидательно покосилась на мать.

— Он торопит, — добавила Антонина Леонтьевна.

— Почему?

— Я же тебе сказала, что папу назначают начальником депо на Крутоярск-второй.

— И что же?

— Но ведь там  о н.

— Развод не заставит  е г о  уйти оттуда.

— Правильно. Но папа говорит, что недопустимо, когда секретарь парторганизации приходится зятем руководителю предприятия. Это называется семейственностью.

— Ну какая уж тут семейственность?

— Формально она налицо.

Они замолчали. Ира механически терла полотенцем все одну и ту же тарелку. После паузы произнесла в раздумье:

— И почему папа соглашается именно на эту должность?.. Разве у него нет выбора? У папы! У нашего папы? Ведь он же… он же не кто-нибудь!.. Не понимаю… Мама, ну почему бы ему не отказаться?

Мать не ответила. Лицо ее приняло выражение скорбной холодности. Она с преувеличенным усердием начала возиться за плитой, перемешивая на сковородках и беря пробу.

Ира приблизилась к ней:

— Мама, уедемте лучше отсюда… Я так надеялась, что отделение ликвидируется и мы уедем.

— А квартира? Где нам дадут такую квартиру?

— И не надо.

— Бросать такую квартиру! Папа и слушать не захочет.

— Мы его упросим.

— Боюсь, что уже поздно.

Ира опустила голову, покусывая губу, уставилась в пол.

— Я не понимаю, почему ты тянешь с заявлением? — мягко спросила Антонина Леонтьевна.

— Не могу. — Ира отвела за ухо скатившиеся вперед волосы. — Объявление в газете… Гласность… Суд… Все наружу!.. Не могу… Я не могу, мама!

Руки Антонины Леонтьевны задрожали. В ней все сжалось и заныло. Но она продолжала свои занятия у плиты и лишь произнесла тихо:

— Но ведь другого выхода нет?..

Ира чуть заметно закивала, отвечая скорее своим мыслям, чем словам матери.

После долгой паузы дочь спросила:

— А если  о н  не даст развода?

— Надо поговорить с ним.

— Я хотела просить тебя…

— Хорошо, я постараюсь, — произнесла Антонина Леонтьевна твердо и позвала внука к обеду.

Обычно за столом Алеша забрасывал взрослых самыми разнообразными и неожиданными вопросами. Сейчас он с азартом принялся выяснять, почему снега не было, не было, а сегодня его кругом полно, где живет ветер, кто делает птиц. Мать отвечала рассеянно и коротко. Бабушка же, наоборот, ухватывалась за его вопросы и пускалась в длинные, старательные объяснения. Но ее многословие, как и сдержанность матери, не нравилось мальчику. Бабушка говорила, словно озираясь по сторонам, и в конце концов у Алеши появилось такое чувство, как будто в доме прятался кто-то, а мать и бабушка знали об этом, но скрывали от него. Алеша насупился и замкнулся. Когда же мать уложила его, он, полный безотчетной тревоги, не выпускал ее руку до тех пор, пока не уснул.

Помыв посуду и проверив, как дотапливаются печки, Антонина Леонтьевна вернулась к письменному столу в кабинете мужа. Ей нужна была дочь — примерить раскрой, но Антонина Леонтьевна ждала, что Ира выйдет сама, чтобы продолжить разговор. Ира не выходила. И хотя мать сознавала, как нелегко Ире, хотя она беспокоилась за нее и сильнее всего на свете хотела бы увидеть, что делает сейчас дочь, — уязвленная гордость удерживала ее от первого шага.

Она прикинула, когда может прийти Овинский. Скорее всего он приедет в субботу, пятнадцатого числа, под вечер. Сегодня тринадцатое ноября, — значит, послезавтра.

Короткий резкий звонок прозвучал в передней — будто кто-то дернул за краешек плотную, устоявшуюся тишину дома.

«Наверное, Игорь Александрович», — подумала хозяйка и обрадовалась. Гость всегда гость. Он дает право отложить будничные дела. Вместе с ним в дом вступает праздничность. Антонина Леонтьевна любила принимать гостей.

Открывать пошла дочь. Антонина Леонтьевна поправила на себе халат и принялась собирать свою работу, соображая при этом, чем угостить Соболя.

Она ясно слышала, что от наружной двери дочь возвращалась не одна. Но никаких голосов, странное молчаливое шествие. Нет, это, конечно, не Соболь. Но кто же?

Дверь в прихожей открылась. Антонину Леонтьевну поразила бледность дочери… Мгновение спустя на пороге показался Овинский. Сняв кепку, он нервно прошелся рукой по волосам.

…Виктор Николаевич приехал в город на отделенческую конференцию по вопросам теплотехники. Такие конференции созывались регулярно. На них обсуждалось то новое, что появилось в методах отопления паровоза.

На этот раз конференция прошла неинтересно. Считалось, что судьба отделения в Крутоярске была предрешена, и локомотивный отдел, что называется, опустил крылья. Людей съехалось мало. Поверхностные доклады не побуждали к дискуссии. Из отделенческого начальства никого не было. Это окончательно убивало авторитет конференции и энтузиазм ее участников.

После конференции Овинский не поехал в депо: он давно не навещал сына; кроме того, товарищ по горкому еще накануне пригласил его к себе на вечер — затевалось какое-то семейное торжество.

Из отделения Виктор Николаевич отправился на почту. Оттуда удобнее всего звонить: телефоны-автоматы были здесь в будках.

Каждый раз, собираясь в дом на набережной, он предупреждал Тавровых. Вот уже два месяца Виктор строго соблюдал это правило. Обычно трубку брала Антонина Леонтьевна, и он говорил ей: сегодня в такое-то время я приду к Алеше. Но, конечно, как и прежде, каждый раз он шел не только к сыну, но и навстречу своей надежде увидеть Иру.

Стандартное здание почты с часами под козырьком подъезда было видно от горкома — всего один квартал, на другой стороне улицы. Овинский напрямик перешел перекресток.

Осталось пройти аптеку и городское отделение Госбанка. Вот аптека уже позади…

«А что, если не звонить? Что, если явиться без предупреждения?»

Часы, висевшие впереди, у подъезда почты, подсказали время. Да, занятия в техникуме наверняка кончились. Ира дома.

Вот уже позади отделение Госбанка. Начались окна почты… «Что, если не звонить?»

Он стремительно прошел мимо подъезда. Часы остались позади. Миновав здание почты, Овинский свернул с главной магистрали города на боковую улицу. Здесь было не так людно, и он мог лучше все обдумать.

Виктор предупреждал Тавровых о своих свиданиях с Алешей совсем не потому, что решил смиренно уступить требованию жены. В конце концов, Алеша был не только ее, но и его сыном. Просто он дал ей понять: «Ты не хочешь, чтобы мы виделись, — что ж, не надо». В последнее время он уже не писал ей. «Не навязываться!» — он продиктовал себе это строгое правило.

«Но когда-то надо же объясниться! Когда-то надо покончить с неопределенностью!» — убеждал он себя сейчас, хотя, по существу, никакой неопределенности в поведении Иры не было.

«Значит, опять за старое? Столько крепился!..»

«Но ты же уступаешь ее без борьбы».

«Неправда, молчание — тоже борьба. Это потяжелее, чем строчить письма, выклянчивать свидание».

Слово «выклянчивать» обожгло его. Весь передернувшись, он быстро пошел в сторону почты.

Плотно закрыв за собой дверь телефонной будки, Виктор зажал в кончиках пальцев монетку и протянул ее к аппарату. Маленькая прорезь в корпусе телефона смотрела на него, как внимательный, предостерегающий глазок. Еще не поздно!

Ему представилась вдруг совершенно ясная, яркая, будто озаренная каким-то необыкновенно сильным светом картина. Он входит в комнату — там, в доме на набережной. Пораженная Ира вскакивает с места. Ее глаза в замешательстве мечутся по комнате. Но она не уходит. Он произносит что-то, может быть просто «Ира!». Она останавливает на нем свой взгляд и опускается на стул. Они остаются вдвоем…

«Это вполне возможно», — пронеслось у него в голове. Он отдернул от аппарата руку.

Больше Виктор уже не колебался.

Он не стал ждать трамвая.

Лишь возле крыльца, которое, давно уже сделавшись чужим, продолжало быть самым дорогим для него, он запнулся. «Подожди!» — одернул его опасливый внутренний голос. Но Виктор тотчас же подавил его. «Никаких «подожди». Пусть сегодня же все решится».

Холодная кнопка звонка, слабо сопротивляясь, канула в гнездо. Отняв палец, Виктор подумал: «Теперь уж все».

Щелкнул замок. Открыла Ира.

Как давно он не стоял так близко к ней. Он только смотрел на ее залившееся алой краской юное тонкобровое лицо, на руку, вскинутую к волосам и замершую в их густом потоке, на грудь и талию, обтянутые вязаной тканью ярко-желтой кофточки, но ему казалось, что он касается всего этого, что он чувствует ее всю, как чувствовал когда-то, когда обнимал ее.

Потом, идя за ней по коридору, он ждал, что она спросит что-нибудь, скажет хоть что-то и они смогут поговорить хотя бы здесь. Но она дошла до внутренних дверей, не произнеся ни слова. Теперь оставалось надеяться на последнее — может быть, она зайдет в  и х  комнату.

Он переступил порог прихожей. Ира шла в двух шагах от него. Вот она поравнялась с дверью в  и х  комнату. «Сверни!» — мысленно взмолился Виктор. Она остановилась. Красноватый свет, лившийся через прорези печной дверцы, осветил ее ноги. Откуда-то издали в прихожую двинулась Антонина Леонтьевна. Виктор кивнул ей, и в этот момент Ира взялась за дверную ручку.

Алеша спал. Возле его кровати стоял игрушечный конь. Он был довольно высок, этот конь, — коричневая морда упиралась в подушку. Овинский купил его, когда сын только начал ходить. Тогда игрушка не понравилась малышу, он боялся ее, как боялся почему-то ваты. Если требовалось оградить что-нибудь от шкодливых Алешиных рук, клали вату или подкатывали коня. Но это было давно.

Ира присела у письменного стола, спиной к Виктору. Ее синяя плиссированная юбка, широко раскинувшись, завесила сбоку обе ножки стула. И оттого, что так свободно легла она, сама Ира казалась еще тоньше в поясе, еще уже в плечах.

Он сделал несколько шагов к ней. Ира услышала это; ее рука начала беспокойно поглаживать висок. Рука дрожала, и Виктору нестерпимо хотелось припасть к ней губами, чтобы остановить ее дрожь, ее лихорадочное движение.

Он замер, не зная, что предпринять дальше. Рука Иры скользнула ближе к шее. Тонкие пальцы разворошили край прически. Одна прядь вывернулась — в живой светлой меди волос блеснула длинная серебряная нить.

— У тебя седой волос! — прошептал Овинский, пораженный.

Он протянул руку к ее голове. Ира тотчас же отодвинулась от него и застыла, вся сжавшись. Виктор понял, что, если он сделает еще какое-то движение к ней, она вскочит и отбежит в сторону. Глубоко уязвленный, он отошел к кушетке и сел.

Наконец она медленно повернулась к нему. Выдерживая ее долгий, мучительно оценивающий взгляд, Виктор чувствовал, как у него сильнее и сильнее ломит в темени. Потом на какое-то мгновение ему вдруг показалось, что глаза ее чуть потеплели. Он весь устремился к ней, возможно даже рванулся вперед. Но в этот миг в кабинете Федора Гавриловича что-то упало с легким звоном, — очевидно, Антонина Леонтьевна уронила ножницы. Ира вздрогнула и отвела глаза в сторону. Лицо ее приняло прежнее выражение холодной, жестокой замкнутости.

Некоторое время спустя она встала. Провожая ее лихорадочным, ненавидящим взглядом, Овинский произнес про себя: «Ну и не надо! Ну и прекрасно!» Дверь закрылась. «Значит, конец», — подумал он и повторил исступленно: «Ну и не надо! Ну и прекрасно!»

Ему действительно казалось, что он доволен ясностью, что теперь ему будет легче жить. Бегая из угла в угол, он усмехался чему-то и твердил какие-то бессвязный успокаивающие слова.

Вошла Антонина Леонтьевна.

— Ира просила передать… — начала она и запнулась, пораженная его видом.

Виктор остановился перед ней.

— Что она просила передать?

— Ира подает в суд… о разводе.

— Так.

— Многое зависит от вас.

Он понял.

— Успокойтесь, я не собираюсь чинить препятствия.

Антонина Леонтьевна кивнула.

— Что еще? — спросил он, видя, что она не уходит.

— Возможно, придется прибегнуть к какой-нибудь версии… — Антонина Леонтьевна замялась, — …например, измена с вашей стороны…

— Хорошо, я буду подтверждать все.

Посмотрев на него почти с состраданием, она добавила:

— Что поделаешь, иного выхода нет… Вы молоды, у вас еще будет семья… Что поделаешь…

Оставшись один, Овинский опять заметался по комнате, повторяя свое: «И не надо! И прекрасно!» Ему вспомнилось, что он приглашен сегодня в гости. «Значит, начнем жить!»

Ему и в самом деле удалось вселить в себя что-то похожее на удовлетворенность. Остаток дня он провел в нетерпеливом ожидании вечера. Овинскому представлялось, что уже с этого вечера его жизнь пойдет по-иному, что уже сегодня его ждут какие-то встречи, которые принесут и любовь, и счастье, и все то, что отняла Ира. Его мысли, его воображение торопили время — скорей, скорей, надо начинать жить, надо начинать жить.

Под всем этим лежала почти физически ощутимая душевная окаменелость. Но он радовался и ей — по крайней мере она не мешала, на нее даже можно было как-то опереться. Ему казалось, что в нем произошел наконец перелом, что он победил свое несчастье и что его душевная немота означает начало выздоровления.

К товарищу Виктор явился, когда никого из гостей еще не было. Но это пришлось очень кстати. Хозяев он застал в жестоком цейтноте. Люди занятые, они даже в день семейного торжества умудрились задержаться на работе и только-только примчались из магазина. Вся гастрономия лежала на кухне нераспакованная. А так как Виктор был в том доме своим человеком, на него сразу же обрушился град поручений.

Опоясавшись полотенцем, он открывал консервы, резал колбасу, рыбу, сыр. Получалось у него весьма искусно. Хозяйка знай похваливала его.

— Бери в домработницы! — сострил Виктор.

— А в депо по совместительству останешься?

— Ага, до отчетно-выборного собрания.

— Все равно опасно, семью приведешь.

— Что ты, матушка! Наоборот, разводиться собираюсь.

Он никогда еще не болтал с нею столь беззаботно. Хозяйка всячески поддерживала настроение гостя, но время от времени тревожно присматривалась к нему. Она была хорошо посвящена в историю Овинского, глубоко сочувствовала ему и теперь не знала, радоваться ли ей его странной веселости или огорчаться.

Все чаще и чаще раздавался звонок. В квартире становилось шумно. Овинский получил на кухне отставку и вышел к гостям.

Одних он видел впервые, с другими встречался прежде, но ни с кем не был близок. Поздоровавшись и перезнакомившись, Виктор почувствовал ту неустроенность и неловкость, которую обычно испытывает человек в гостях, пока он не сядет вместе со всеми за стол. Сейчас Овинскому было тем более не по себе, что собравшиеся приходились друг другу родней и между ними сразу же завязался оживленный разговор на разные семейные темы. Зная, что одиночество его временно, Виктор, нимало не печалясь, решил пока развлечься музыкой. Он открыл радиолу, и в этот момент в комнату вошли новые лица — пожилой мужчина и девушка. Перецеловавшись с родней, вошедшие направились к Овинскому. Последовала обычная процедура взаимного знакомства, закрепленная рукопожатиями, как всегда в таких случаях весьма церемонными, подчеркнуто почтительными. Мужчина оказался братом хозяйки дома, девушка — его дочерью. Она назвалась Ниной Павловной.

— Я думаю, просто Нина будет лучше, — заметил Овинский.

Она рассмеялась:

— Привычка. Я — учительница.

— В таком случае я завожу школьный вальс.

— Спасибо. Между прочим, вы заняли мой пост.

— Как так?

— На всех наших семейных сборищах я заведую музыкальной частью.

— Разве вы не танцуете?

— Я успеваю на оба фронта.

— Ненадежный заведующий.

— А вы надежнее?

— Безусловно.

— Жаль.

— Почему?

— Я как раз рассчитывала, что вы пригласите меня на этот вальс.

Овинский посмотрел на ее лаковые туфли.

— Слишком роскошные для такого никудышного партнера, как я.

— Ничего, очистятся. Рискнем?

Они рискнули.

На ней было черное муаровое платье, и сама она была черноволосая и темноглазая.

— Вы не похожи на своего отца, — заметил Виктор.

— Я в маму.

— Она южанка?

— Украинка.

— Почти землячка. Я — кубанец.

В первое мгновение он заключил, что ей не более двадцати двух, но позднее предположил, что ей лет на пять больше. Но и этот вывод не был окончательным. Виктор вообще не умел определять возраст молодых женщин.

Овинского и Нину поддержали еще две пары. Остальные гости предупредительно взялись за стулья, чтобы освободить побольше места танцующим. Хозяйка, разносившая по столу приборы, бросила на Нину короткий улыбчивый взгляд, который Овинский заметил и по которому понял, что Нину просили занять его и что ею довольны. О нем заботились, за него тревожились.

После вальса он и Нина присели около радиолы, Виктор с живостью повел разговор дальше. Он хотел быть находчивым, веселым собеседником, и он был им. Он хотел буквально приступом завоевать симпатии Нины, и это ему, кажется, тоже удавалось.

Пригласили за стол.

Ел Виктор мало, через силу. Перед ним стояло много разных вкусных вещей, но вид их вызывал у него лишь тошноту. Даже вино не возбудило в нем интереса к еде. Но оно сильнее разгорячило его.

Он легко завладел вниманием соседей. Говорил Виктор громко, потому что Нина сидела поодаль, а он, обращаясь к другим, каждое свое слово предназначал ей.

Случалось, и часто, что он ловил на себе ее пристальный, изучающий взгляд; тогда отчаянная фраза: «Значит, начнем жить!» — которую он столько раз повторял сегодня, снова вспоминалась ему и будоражила его больно и радостно.

Нина завела радиолу. Овинский понял — она вызывает его. И, опять повторив: «Значит, начнем жить!», он вышел к ней.

После этого танца они сели к столу уже рядом.

— Вы плохой едок, — заметила она. — Вам надо поправляться.

— Питок я тоже никудышный. Но с вами выпью с удовольствием… Второй бокал — львиный.

— Почему львиный?

— Почему? А вот послушайте… Один грузинский царь — совсем-совсем давно дело было — узнал: растет в далеких землях чудесная ягода. Делают из ягоды напиток легкий, как горный воздух, сладкий, как мед, душистый, как роза. Выпьет человек напиток — погружается в райские сны… Послал грузинский царь в те далекие края депутацию. Принял послов тамошний правитель, вручил виноградное зернышко. Поцеловали послы правителю ноги, посадили зернышко в череп соловья. Пока ехали назад, зернышко проросло. Корни пухли-пухли, росли-росли — не выдержал череп соловья, лопнул. Решили послы: нужен большой череп. Взяли череп льва. Корни пухли-пухли, росли-росли — не выдержал череп льва, лопнул. Тогда решили послы: нужен очень крепкий череп. Взяли череп ишака. Выдержал череп ишака, поднялась вверх виноградная лоза, созрели ягоды. Сорвали послы ягоды, сделали вино. Вот почему, выпив первую чару, мы заливаемся как соловей, выпив вторую чару, становимся как лев, выпив третью, становимся как ишак.

Нина рассмеялась:

— У меня как раз третья.

— О-о, разве это чара? Наперсток. Нет, вы вне опасности.

Нина подняла свой бокал:

— За соловья и льва.

За столом кипел веселый, жаркий разговор. Овинский и Нина то включались в него, то болтали одни. Время неслось вскачь. «Давно бы так!» — ликовал Овинский.

И вдруг все кончилось. Будто чьи-то руки взялись за кусок узорной, декоративной материи и рванули его в разные стороны.

Нину увлекли танцевать. Виктор остался за столом. Хозяин, хозяйка и большинство гостей были здесь же. Готовясь в удобный момент примкнуть к их разговору, Виктор вслушался. Речь велась о родившемся в чьей-то семье мальчике. Одним малыш приходился внуком, другим племянником. Хозяева и гости видели его в разное время и теперь наперебой рассказывали, кого он узнал, а кого не узнал, на кого похож носом, а на кого подбородком, как уже держит голову и какие у него пухленькие ручки. Хозяин, хозяйка и гости упоенно переживали свою, внутреннюю семейную радость.

Овинский почувствовал в себе острую, углубляющуюся, как укол, боль. В первое мгновение эту боль доставила ему не тоска по сыну, а мысль о том, что у него есть сын, но он, Овинский, не может даже рассказать о нем. Затем он почувствовал зависть к этим людям — они рассказывали, они радовались, но тот новорожденный — он им даже не сын. Боль стала еще острее, еще глубже, и тогда во всей полноте вспомнилось, ощутилось, что это за счастье — Алеша, Ира и тепло их комнаты.

Радиола умолкла: кончилась пластинка. Овинский поднял голову. Обстановка вокруг, и люди, и голоса людей — все было теперь иным. Чужая обстановка, чужие люди, чужие голоса.

Подошла Нина. Она заметила перемену в нем еще во время танца. Опустилась рядом, в глазах ее были вопрос и сочувствие.

«Она все знает обо мне», — подумал Виктор.

Он подстегнул себя — не раскисать! Надо начинать жить, надо начинать жить! Увести Нину отсюда, уединиться, обнять…

— Жарко как! — сказал он.

Нина вскочила:

— Давайте откроем балкон.

— А не заклеено?

— Нет, нет.

Кто-то снова включил радиолу, за столом запели «Уральскую рябинушку». Треск открывшейся балконной двери затерялся в этом шуме. Свежий воздух, будто ожидавший, когда его наконец впустят, хлынул через дверь.

— Выйдем! — предложил Виктор.

— Сейчас, я что-нибудь накину.

Его вдруг странным образом задела легкость ее согласия. «Обрадовалась!» — подумал он желчно. Наблюдая, как она спешит через комнату, Виктор нашел вдруг, что у нее слишком опущены вперед плечи, что вся ее фигура какая-то не такая, вроде бы укороченная, что и платье сидит на ней как-то не так… Он одернул себя: «Неправда, ты же знаешь, что она красивая».

Он шагнул в холодную полутьму балкона. На бетонный парапет ложился снег, крупный и влажный. Овинский подумал, что там, на набережной, тоже идет снег. Алеша, наверное, спит. А может быть, еще нет. Может быть, его сейчас баюкает Ира… Овинский услышал какой-то тягучий, глухой звук и понял, что это простонал он сам.

На балкон вышла Нина. Через пуховый платок, который она накинула на плечи, через тонкий материал платья он охватывал пальцами ее руку, но у него было такое ощущение, как будто он держит что-то пустое.

— Зима… — произнесла Нина.

Овинский кивнул.

— Вы катаетесь на лыжах? — спросила она.

— Нет.

Они постояли еще немного. Нина нерешительно потянула руку. Виктор не удерживал.

— Холодно… — Нина поежилась. — Я пойду…

Он тотчас же забыл о ней. Закрыв за собой балконную дверь, пересек шумную комнату, с лихорадочной поспешностью оделся и сбежал по лестнице.

Несколько кварталов Овинский прошел, ничего не помня, ничего не замечая. И только после того, как он услышал свой стон: «Да что же это!» — он почувствовал себя.

Его охватила страшная усталость — не телесная, не физическая, но душевная. Никуда не хотелось идти, никого не хотелось видеть. Даже если бы кто-нибудь сказал ему вдруг сейчас, что его ждут там, в доме на набережной, он не обрадовался бы.

Он побрел к вокзалу. Побрел совсем не потому, что его потянуло домой. Просто надо было куда-то двигаться, куда-то расходовать ночь.

VII

На другой день Виктор Николаевич снова поехал в город, в райком, к Ткачуку.

«Нечего играть в прятки, — думал он, меряя из конца в конец перрон Крутоярска-второго в ожидании поезда. — Так прямо и сказать: отпустите, не могу больше… И уехать. Уехать домой, на Кубань! Рвать так рвать!.. В Краснодаре хорошо. Мама обрадуется. Дома все забудется. Устроюсь, начну жизнь сначала. Дома хорошо. Уехать — и конец. И баста!.. Лихой поймет. И Хромов поймет. И Добрынин с Кряжевым поймут. Поймут и даже не огорчатся — не велика потеря. Да какая там потеря! Никакой потери. Наоборот, только дело выиграет! Так прямо и сказать Ткачуку: гони меня к чертям собачьим, пока я тебе все дело не завалил».

Подмораживало. На чисто подметенный сухой асфальт перрона падал новый снег.

От здания вокзала, из-под самого конька фронтона, доносился голос диктора. Репродуктор звучал вполсилы, чтобы не перебивалось станционное радио. Обычно репродуктор молчал, его включали только в праздничные дни. Но сегодня передавались тезисы доклада, который должен обсуждаться на Двадцать первом съезде партии. Смысл каждого отдельного слова или каждой отдельной фразы, произносимой диктором, не доходил до Овинского; он слышал лишь общее приподнятое звучание речи. Знакомая торжественность. В другое время все это волновало бы Виктора, сливалось бы с его собственной настроенностью. Но сейчас он лишь отметил мысленно — передают тезисы доклада о семилетнем плане. И еще — привычно, мимоходом — прикинул, что в городе, в вокзальном киоске, пожалуй, уже есть «Правда». В местной газете тезисы появятся только завтра.

Поезд, которого ждал Виктор Николаевич, был не пригородный, а дальний, но по графику ему предписывалась остановка в Крутоярске-втором. Поднявшись в вагон, Овинский остался в пустом коридорчике, против купе проводника. Дальше идти не хотелось — соседство людей было в тягость.

За окном вагона сыпал и сыпал снег; рядом с Овинским тонко и протяжно пел кипятильник, включенный проводником; сам проводник, после того как поезд заспешил дальше, вернулся в свое купе и, не снимая шинели — все равно скоро опять стоянка, сел читать газету; из глубины вагона, приглушаемый перестуком колес, доносился все тот же торжественный голос диктора. Виктор Николаевич без мыслей фиксировал все это. Не терпелось поскорее покинуть теплый вагон, чтобы снова пойти по снегу, по морозцу. Когда Овинский двигался, ему было легче.

Впрочем, поезд быстро добежал до Крутоярска.

На вокзале звучал все тот же голос диктора, и обычная дорожная сутолока словно бы поумерилась, поприсмирела сегодня. Бросалось в глаза, как много кругом людей с газетами. Одни читали, другие просто держали газету в руках, у третьих она высовывалась из кармана.

Газетный киоск был в соседнем зале. Овинский прибавил шагу.

Раскрыл газету он только в райкоме. В приемной ему сообщили, что у Ткачука срочное заседание бюро. «Наверное, в связи с тезисами», — подумал Овинский.

«Правда» вышла на десяти страницах. Овинский прочел несколько абзацев в разделе «Развитие транспорта и связи», но ничего не запомнил, будто и не читал вовсе. Сложил газету, прислушался. На мгновение ему показалось, что в кабинете Ткачука зашумели, задвигали стульями. Нет, обманулся. Никаких признаков конца совещания.

Он снова обратился к газете. Взялся читать тезисы с самого начала. На этот раз ему удалось мобилизовать свое внимание, и слова уже не выпадали из памяти, едва их пробегал глаз.

…Заседание в кабинете секретаря райкома продолжалось. Овинский подумал, что, пожалуй, Ткачук вряд ли найдет для него время. Виктор достаточно ясно представлял, какую махину организационных дел должен без промедления поднять райком, чтобы лучшим образом донести до каждого жителя района смысл и значение тезисов. Только Ткачуку сейчас и забот что выслушивать ахи да охи одного запутавшегося неудачника. И вообще не странно ли, не дико ли соваться в такой момент с разговорами о личном?

Виктор снова ощутил, как он устал, — устал не физически, а от всех своих прежних переживаний и дум; отчетливо, остро, как голод, он почувствовал вдруг, до какой степени ему хочется избавиться от них, чтобы вот так же заняться делом, как занимаются сейчас делом в кабинете Ткачука.

Ему вспомнился вдруг Лихой. Он, конечно, уже хватился его. Еще бы — такой день!

Полный самых разноречивых чувств, довольный и недовольный поворотом событий, злой на себя, Овинский вышел из райкома.

На трамвае доехал до центра города. Заскочил на почту, купить газет. Надеялся приобрести экземпляров двадцать, чтобы разнести по цехам. Двадцать не достал, еле купил четыре. За каждым экземпляром заново становился в очередь. На пятом заходе газеты кончились.

До Крутоярска-второго Виктор Николаевич добрался товарняком, на тормозной площадке. Продрог. Со станции припустил рысью.

Уже смеркалось. Еще издалека Овинский увидел, что в кабинете начальника депо горит свет.

У Петра Яковлевича был Максим Добрынин. При появлении секретаря партбюро они на полуслове оборвали разговор. Пока Виктор Николаевич шел от двери до письменного стола, Лихошерстнов сверлил его ядовитым, насмешливым взглядом. Выдерживая его, Овинский вынул из пальто газеты, положил на стол:

— Мотался в город. Еле добыл пять штук.

Лихошерстнов перевел черные глаза-маслины на газеты. Смягчился, но усмешка, хитренькая, недоверчивая, осталась. Зато Максим Харитонович весь просиял:

— А мы уж тут чертей на вашу голову, маш-кураш!..

Он схватил газету, окинул взглядом первую страницу.

— После смены соберем бюро, — сказал Виктор Николаевич. — Позовем агитаторов. Прочтем вслух вводную часть, самую суть.

Петр Яковлевич кивнул.

— У меня, пожалуй, не разместимся, — продолжал Овинский. — Придется у тебя.

— Конечно, о чем разговор.

Лихошерстнов потянулся к газетам:

— Хорошо бы вывесить…

Овинский усомнился:

— Десять страниц… На целую стену…

— Ну и что! — загорелся Добрынин. — Набьем рейки и наколем. Около инструментальной. Да я сейчас, за пять минут обтяпаю.

Он схватил со стола еще две газеты.

— Эту вот вывешу, а эту… эту, хотите не хотите, Виктор Николаевич, заберу себе.

Надел кепку.

— Значит, после работы здесь.

Овинский проводил глазами его стремительно удаляющуюся сутулую фигуру.

— С товарным приехал? — спросил начальник депо.

— Заметно?

— Как на градуснике.

— Ерунда, согреюсь.

Лихошерстнов одобрительно мотнул головой. Показав глазами на газету, спросил:

— Все прочел?

— Главное.

— Я по радио слушал…

Петр Яковлевич закурил. Поставив острые локти на стол, подпер подбородок, задумался.

Обоюдное молчание нарушил Овинский:

— Пойду по цехам, надо известить народ, что собираемся.

— Да, да, — спохватился Лихошерстнов, — пойдем. Дел до черта.

Он принялся убирать бумаги — привык после себя оставлять стол в порядке. Один листок протянул Овинскому:

— Иван Гроза заявление Инкину накатал.

Секретарь партбюро пробежал заглавные строчки.

— Скажи пожалуйста: копия начальнику локомотивного депо Крутоярск-второй Лихошерстнову П. Я.

— Как же! У него как в порядочной канцелярии.

Овинский принялся читать дальше.

— В город метит.

— Ага, в пассажирское депо, — откликнулся Петр Яковлевич. — Драпает от тепловозов Иван Гроза.

— Что ж, это символично.

— От жизни не удерешь. Догонит. Пассажирские тепловозы тоже не за горами.

Перекинув через стол длинную свою ручищу и приняв у секретаря заявление Городилова, начальник депо сообщил:

— Сегодня ночью дозвонился я наконец до Корякова.

В Корякове, на севере Казахстана, уже второй год эксплуатировали тепловозы ТЭ-3. В прошлую зиму у коряковцев не ладилось, машины пачками становились на ремонт.

— И что выяснилось? — спросил Овинский.

— Лопались секции холодильников. Ну и другие простудные явления. Не учли конструкторы, что тепловозам не только под пальмами придется работать.

— У нас может завернуть покрепче казахстанского.

— Это уж как пить дать. Старики сулят серьезную зиму. — Лихошерстнов шумно вздохнул. — Ударят морозы, а в цехах — Мамай воевал. Реконструкция!.. Попрут тепловозы на ремонт, куда ставить будем?

Затрещал телефон. Начальник депо, не поворачиваясь, сгреб трубку.

— Вас вызывает управление дороги, — протараторила телефонистка так громко, что даже Овинский разобрал ее слова.

Разговор был короткий: Лихошерстнову предложили немедленно выехать в управление, зачем — не объяснили.

Вечером в депо прибыла еще одна, самая крупная по численности партия тепловозов. Лихошерстнов едва не опоздал на поезд, обсуждая с Овинским и своими заместителями, как лучше расставить людей по новым машинам.

Была полночь, когда Виктор Николаевич поднялся в свою неприбранную, необжитую комнату. Прослушал по радио сводку погоды — пока морозов не обещали. Только сегодня Овинский по-настоящему понял, какие испытания ожидают депо, если зима окажется суровой. И хотя Овинский понял это, хотя теперь он определенно знал, что никуда не уедет из Крутоярска-второго и что, очевидно, ему предстоит вместе с Лихошерстновым, Добрыниным, Кряжевым пережить тяжелое, опасное время, он впервые за многие-многие дни уснул быстро и крепко.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

«Светочка!

Я опять сорвалась. Надо собираться с духом и карабкаться снова. Пока еще трудно судить, насколько глубоко скатилась я с той высоты, которой достигла за последний месяц. Теперь самое важное, чтобы прошла спокойно ночь, а утром меня осмотрит мой лечащий врач. Ох, скорее бы утро! Если бы можно было всю ночь читать или писать.

Вот ведь как бывает: хвасталась я хвасталась своей устойчивой нормальной температурой, своим самочувствием, а сегодня вдруг появилась кровь. После обеда я гуляла, как обычно, в саду. Было морозно, тихо, хорошо как никогда. Как раз то, что нужно для меня. Я всегда подолгу гуляю, но сегодня уж и голова начала покруживаться, а я все ходила и ходила. Вот, думаю, пройду десять раз взад-вперед по аллее — и хватит. Но пройду эти десять раз и снова намечаю — ну еще десять. А потом уж как-то чувствовать перестала, настолько сильно я утомилась. И мысли тоже как-то притупились.

И как странно потом все было. Это уже в палате. Я только прилегла. И знаешь, я, кажется, не кашлянула даже, а просто вдруг поперхнулась ни с того ни с сего. Во рту мигом стало горячо и привкус появился. И я сразу поняла, что со мной.

Только кровотечение было совсем небольшое. Прибежала сестра с резиновыми жгутами (ими руки и ноги затягивают, если кровотечение сильное), а оно уж и кончилось.

Сестра дежурила из новеньких, неопытная. Она, конечно, знала, что мне надо немедленно внутривенное вливание сделать, хлористый кальций ввести, но, наверное, никогда самостоятельно не делала этого. Все старалась скрыть, что волнуется. Но я-то видела, что она на меня глаза боится поднять и все мечется: то жгуты со стула на спинку кровати перевесит, то примется мне руку спиртом натирать, то убежит к своему столу в коридор. Я подумала: упустит время, кровотечение-то может повториться. И вот бывает же, откуда у меня только спокойствие взялось. Говорю ей: «Вы не волнуйтесь, колите. Ничего страшного нет. Главное, не забудьте из иглы воздух выпустить». Она бормочет: «Хорошо, хорошо, я знаю…», а сама все мечется-мечется. Дотянула, пока дежурный врач не пришла. Сегодня воскресенье, врач, наверное, на всю больницу один. Врач и сделал вливание.

Сейчас мне вставать нельзя, разговаривать тоже не следует. Пишу это письмо лежа. Конечно, лучше бы писать ночью. Тогда нужнее занимать себя чем-нибудь, отгонять разные мысли. Но на ночь гасят свет.

Повторится ли кровотечение? Пишу вот, а у самой такое чувство, будто внутри у меня притаилось что-то и ждет, ждет своего часа.

Пришла сестра проверить, все ли в постелях. Вот уже направилась к выключателю.

Света, родная моя, пожелай мне благополучной ночи.

Здравствуй, Светочка, снова здравствуй!

Мне так много надо сказать тебе. Сейчас меня выслушали и вообще всячески проверяли врачи: мой палатный, заведующая отделением и еще кто-то, очевидно терапевт. Но главное не это, а совсем другое. Главное — сегодняшняя ночь, вернее, главное не сегодняшняя ночь, а что я передумала и перечувствовала. Страшно жаль, что я не смогу точно выразить, как я думала и как чувствовала. Хотя это тоже не главное. Я очень многое вспоминала. Вернее, мне как-то само собой вспоминалось. Началось, кажется, так. В палату зашла дежурная сестра, проведать меня. Было, наверное, уже около двенадцати. Сестра пожелала мне поскорее уснуть, шепнула всякие успокаивающие слова (забыла, как сама-то переволновалась) и сказала, что о моем состоянии справлялись из депо, из комитета комсомола, передавали привет. Я спросила, кто звонил. Сестра сказала, какая-то девушка. Я сразу догадалась кто. Помнишь, я писала тебе в последнем письме, что меня навещали трое. А та девушка — помнишь, мой комсорг? — она опять на днях у меня была. Приехала в город, на открытие катка, и, представь себе, забежала ко мне. Я была ужасно рада ей, чуть не расплакалась, как в тот раз, когда они приходили втроем. Так вот, когда мне сказали, что Рита звонила, я стала думать о ней, вспоминать обе наши встречи. Потом я вспомнила Юру и Геннадия Сергеевича, они приходили вместе с Ритой в первый раз. Потом вспомнила еще кого-то, а дальше уж как по реке плыла — все вспоминала и думала, вспоминала и думала. Много ли я прожила? Ничего еще не сделала, только росла и училась; а сколько уже, оказывается, повстречалось мне хороших людей!

И вот, не помню уж в связи с чем, отчего, меня осенила удивительная мысль. Я подумала вдруг, что все мои переживания, даже история матери, даже тот ее Добрынин — это же совсем маленькое, ничего не значащее. Главное совсем не это. И главное — не я. Главное — все люди, вся жизнь.

Но это еще не все. Я принялась думать дальше и вот какие сделала новые открытия. Ты, я, все мы приходим в жизнь, приходим к людям, чтобы сделать что-то для нее, для них, вложить, добавить что-то к тому, что уже создано до нас. И тогда мы становимся частичкой жизни, частичкой всего, что есть хорошего на земле. А ведь все созданное на земле никогда не умрет. Все будет жить и жить. Значит, и мы будем жить и жить. Света, милая, я почувствовала себя Ньютоном, когда сделала это открытие. Не смейся, пожалуйста. Возможно, я открыла давно открытое. Даже скорее всего, что я открыла давно открытое. Но все равно для меня это было открытие, и я сама для себя — гений.

Ты не можешь вообразить, что творилось со мной. Мне хотелось вскочить с кровати… Хотя нет, это было уже потом. А сначала было иначе. Не стоит даже писать так. Скажу только, что на мгновение мне сделалось ужасно больно. Ведь я-то еще совсем ничего не успела в жизни. И вот это кровотечение. В общем, полезла было в голову всякая заупокойная ересь. Но, честное слово, это длилось недолго. Я быстро справилась.

Послушай, как я сформулировала суть своей философии: «Живет лишь тот, кто создает. Если человек ничего не создал хорошего для людей, он и не жил вовсе. Можно считать, что его совершенно не было на земле».

Ну как? Разве не здорово?!

Что со мной творилось, когда я сформулировала и поняла, как здорово у меня получилось! Мне хотелось вскочить с кровати, куда-то идти и идти и все говорить, смеяться…

В палате уже давно спали. И весь наш корпус спал, и все корпуса больницы спали. Вообрази себе множество палат, множество коек и сотни спящих людей. И только я одна лежу среди них, не сплю и делаю открытия.

И знаешь, я вовсе забыла прислушиваться к себе, к тому, что во мне притаилось. Уже под утро вспомнила и прислушалась. Но уже совсем по-другому. Знаешь, как-то со злостью. Я словно бросила вызов тому, что во мне притаилось.

Теперь, если я поправлюсь… Постой, что это за «если»? Никаких «если»! «Через несчастье — к счастью!» — только так.

Ох, как мне не терпится поделиться с кем-нибудь моими открытиями. Если бы пришла Рита! Нет, с ней я еще не осмелилась бы поделиться, мы не настолько близки.

Мое письмо будет идти три-четыре дня. Если даже ты сразу ответишь, то все равно пройдет еще три-четыре дня, пока я получу твое письмо. В итоге шесть — восемь дней. Целая вечность!

Постой, я же могу послать это письмо авиапочтой! Закругляюсь, чтобы поскорее отправить его.

Какие еще новости? В субботу у меня был еще один неожиданный гость — мой начальник. Сырых. И знаешь, у нас наладился разговор. Даже задушевный какой-то разговор получился. Я никак не ожидала. И что особенно удивительно — Сырых сказал мне, что на его место заведующим техническим кабинетом назначают другого. В депо, оказывается, прибыло несколько новых инженеров, одного из них и назначают. Так что фактически Сырых уже вовсе не мой начальник. А он все-таки зашел повидать меня. Просто так, взял и зашел.

Я спросила, на какую работу его самого теперь поставят. А он и сам не знает. Мне его жалко. Он какой-то словно побитый.

А Лихошерстнова вызвали к начальнику по дороге. Сырых говорит, что ему не нравится этот вызов. В депо приехали тепловозы, большая партия, с ними разобраться надо, а начальника депо куда-то вдруг вызывают.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Света, я прерывалась. Похоже, что врачи собираются приговорить меня к операции. А операции на легких — страшная вещь. Лучше мне не описывать тебе, что это такое.

Только что у меня был хирург. Выслушивал сердце. Хирургов ведь прежде всего интересует сердце — выдержит ли? Смотрел мои рентгеновские снимки. Но ведь последнее-то слово за мной. А я не намерена сдаваться. Не подумай, что я боюсь операции. Нет, вру — конечно, я боюсь ее. Но не в этом дело. Я лягу на операционный стол лишь после того, как исчерпаю все иные средства борьбы с болезнью. Все.

Многое зависит от моего лечащего врача. До сих пор она, мне кажется, была моим союзником. Но после вчерашнего кровотечения ее могут заставить уступить. Тогда мне придется одной постоять за себя. Что ж, я готова.

Дорогой друг мой, пожелай мне быть сильной. Целую. Лиля».

II

Лихошерстнову не повезло. Хотя он приехал, как ему и предписывалось, без промедления, Александр Игнатьевич Соболь не смог принять его в первый же день. А на второй день было воскресенье. Таким образом, прием отодвинулся до понедельника.

Александр Игнатьевич остался за начальника дороги, ушедшего в отпуск, и ему, как и всякому ответственному лицу, постоянно приходилось выезжать то в обком партии, то в горком, то еще куда-нибудь. В эти дни его беспокоили особенно часто. Возникли затруднения на местном железнодорожном узле. Работники обкома и горкома, встревожившись, то созывали совещания, то просто приглашали железнодорожных командиров к себе на беседу, хотя именно сейчас-то, казалось бы, их менее всего следовало отвлекать от их прямых дел. Конечно, и в обкоме и в горкоме понимали, что отвлекать надо как можно меньше, поэтому совещания и беседы старались проводить покороче. Но каждый из руководителей учитывал лишь то время, которое он отнимал у Соболя сам, забывая, что другие отнимали тоже, и таким образом из коротких совещаний и коротких бесед складывались целые часы. В субботу — в день приезда Лихошерстнова — Александр Игнатьевич успел сделать в управлении лишь самое необходимое.

Вечером он уехал на узел.

Узел этот был знаменит как своей величиной и значимостью, так и своими хроническими срывами. Ежегодно один, а иногда и два раза, главным образом зимой, задавал он хлопот управлению дороги.

Как правило, в момент осложнений на узле туда направляли бригаду из наиболее расторопных и напористых работников управления. Чтобы ликвидировать скопление вагонов на путях, уполномоченные прежде всего проводили стремительную мобилизацию тяговых средств. Шли в ход запасные или просто бездействующие из-за каких-нибудь неисправностей паровозы. Даже самые маломощные и самые древние — машинисты их называли не иначе как «старыми самоварами» — извлекались из тупичков и ставились под пары.

Столь же решительно осуществлялись и другие оперативные меры. Но все это приносило лишь временное облегчение. Через полгода или год затруднения возникали опять.

Хотя Александр Игнатьевич был на дороге человеком новым, он знал обо всем этом. Не пренебрегая опытом, который уже был у работников управления, Соболь, как только появились затруднения на узле, тоже создал бригаду уполномоченных и послал ее на узел. Вместе с тем он решил заняться узлом сам.

Действия его не имели ничего общего с теми мерами, к которым до сих пор прибегали командиры управления.

Перед Соболем был огромный и сложнейший производственный организм. Бесчисленное количество участников и звеньев. Где, в каком месте, какие пружины или какие колесики начинали сдавать первыми, связывая действие других колесиков и пружин и в конце концов парализуя работу всего организма?

Чутье и опыт подсказали ему, что надо начать с грузового двора. Узел располагался в большом городе, областном центре. В адрес города прибывало несметное количество товаров, и все они прежде всего поступали на площадки и в пакгаузы грузового двора, откуда их затем и забирали клиенты.

В управлении знали, что грузовой двор устарел. Велись переговоры о строительстве нового, механизированного, велись уже давно, но денег Москва пока не отпускала, и когда отпустит — никто толком не мог сказать.

Весь субботний вечер Александр Игнатьевич ходил от склада к складу — по скупо освещенным, длинным, как тротуар на улице, рампам пакгаузов, по внутренним помещениям складов, заставленным ящиками, тюками, мешками, пакетами, наконец, просто разными вещами, не упакованными, а лишь замаркированными, по столь же загроможденным открытым грузовым площадкам. Осмотрев один склад, Александр Игнатьевич спускался короткой деревянной лестничкой на землю и, миновав небольшой прогал, отделяющий склад от склада, поднимался такой же короткой лестничкой на следующую рампу или площадку. Иногда он ходил один, но чаще водил с собой кого-нибудь из весовщиков, конторщиков, грузчиков или охранников, водил и пытал их своими настойчивыми, въедливыми вопросами.

В воскресенье он занимался тем же.

Аналитическая работа чаще всего напоминает собой пирамиду. Сначала — масса сведений; затем сведения сгруппировываются, как бы уплотняются, и на их основе возникает первый ряд выводов; эти выводы, в свою очередь, тоже сгруппировываются, из каждой группы вырастает один — обобщающий; так процесс движется дальше и наконец достигает вершины — заключительного, решающего вывода. Вершиной пирамиды, которая создавалась мысленной работой Соболя за субботу и воскресенье, был следующий вывод: в ожидании строительства нового грузового двора работники управления, сами того не замечая, махнули рукой на старый. Этим и объяснялись ненормальности, которые во множестве обнаружил Александр Игнатьевич на грузовом дворе: то, что операции производились не в двадцати двух пакгаузах, значившихся на балансе железной дороги, а лишь в пятнадцати — остальные семь были сданы в аренду различным областным организациям; и то, что оставшиеся железнодорожникам пакгаузы и площадки не ремонтировались и многие площадки использовались не полностью; и то, что управление дороги никак не могло собраться решить проблему освещения грузового двора и особенно контейнерной площадки; и то, что на контейнерной площадке не построен съезд между подкрановыми путями — дело, в сущности, недорогое, пустяковое, а производительность кранов из-за этого сильно страдала; и то, что грузчиками на грузовом дворе поустраивались горлохваты, рвачи, мошенники, всякая пьяная шпана, которая нюхом чувствует, где ослаблен контроль и где можно сорвать, сплутовать, поживиться.

Грузы накоплялись на площадках и складах, переполненный грузовой двор не принимал вагоны, и они оседали на станционных путях.

В понедельник утром, приехав в управление, Соболь решительно отложил в сторону дела и снова занялся грузовым двором. Когда Петр Яковлевич Лихошерстнов подходил к широкому подъезду здания управления на одной из центральных площадей города, секретарь Александра Игнатьевича уже звонила ведущим специалистам и командирам коммерческой службы, приглашая их в кабинет своего шефа. Так что и в понедельник Лихошерстнову не повезло.

Узнав, что у Соболя совещание, Петр Яковлевич отправился было бродить по этажам управления. Он не любил сидеть в приемных, как вообще не любил торчать в той части здания, где располагались кабинеты руководителей дороги, где царила особенная лощеная чистота и где вызванные к начальству работники управления даже в коридоре невольно разговаривали вполголоса. Все-таки, выкурив папиросу и погоняв во рту незажженную вторую, Лихой решил вернуться. Совещание могло, чего доброго, быстро закончиться.

Он уселся в самом отдаленном, неприметном углу приемной. Чтобы сделаться еще неприметнее, согнул длинную свою спину и, обхватив ладонями лицо, оперся острыми локтями о колени.

Неизвестность и вынужденное безделье в равной степени томили его. Хотя Петр Яковлевич хорошо сознавал, что нынешний вызов к начальству носит чрезвычайный характер, что, может быть, ему предстоит узнать о каких-то серьезных переменах в его жизни, мысли его привычно обращались к депо и к тем делам, которыми он занимался бы сейчас. Испытывая острую тоску по ним, ревниво тревожась за них, он зло косился на высокую, плотно закрытую дверь, за которой сидел незнакомый ему, вольный распоряжаться его временем и его судьбой человек.

Наконец его пригласили в кабинет. Лихошерстнову казалось, что он встретит там начальнически озабоченного, хмурого человека. Соболь же расхаживал по кабинету и улыбался каким-то своим мыслям.

Совещание не просто подтвердило все выводы Александра Игнатьевича в отношении грузового двора, но и показало, что именно грузовой двор был главным камнем преткновения на узле. Радовало Соболя и то, что он не позволил захлестнуть себя текучке и провел совещание как надо, несмотря на постоянные звонки с узла, с линии, из Москвы по разным оперативным вопросам и делам, возникающим на дороге.

Когда Лихошерстнов вошел, Соболю вспомнилось выражение на лицах работников коммерческой службы, пораженных осведомленностью нового заместителя начальника дороги и той неожиданной программой, которую он перед ними выдвинул. Александр Игнатьевич не мог не улыбнуться — уж очень явственно были написаны на этих лицах огорошенность и удивление.

Петр Яковлевич остановился неподалеку от двери.

— Прошу! — Соболь указал на кресло возле обширного, почти пустого письменного стола. Обратив внимание на исполинский рост вошедшего, улыбнулся мысленно: «Ну и громила! Вдвоем оставаться жутко».

У хозяина кабинета были подвижные худощавые руки, столь же худощавое, сухое, здорового цвета лицо. В большом кабинете, около большого стола, около массивных старинной работы часов, стоявших в углу, он выглядел как-то неуместно. Не было в нем обычной начальнической основательности, внушительности. И кресло, в которое он сел, было слишком свободно для него. Ему пришлось неестественно широко и, видимо, неудобно расставить руки, чтобы положить их на подлокотники.

— Ну, что хорошего в депо? — начал разговор Соболь.

Малообщительный вне деповской обстановки, Петр Яковлевич отвечал сейчас особенно неохотно и неумело, сознавая, что Соболь задает вопросы лишь из приличия и встреча назначена совсем не ради этого.

Прекратив расспросы и сделав небольшую паузу, Соболь сказал без обиняков:

— Есть мнение, товарищ Лихошерстнов, выдвинуть вас на новую должность.

— Выдвинуть?

— Да, выдвинуть. Замом по локомотивному хозяйству.

— Разве отделение не ликвидируется?

— Ну, с Крутоярским отделением вопрос еще не решен. Но мы предлагаем вам поехать в другое место.

Соболь назвал отделение и посмотрел на Лихошерстнова с выжидательной, довольной улыбкой человека, сообщившего приятную новость.

Петр Яковлевич понурил голову, помял огромной своей ладонью подбородок. Смуглое, цыганское лицо его сделалось еще более угрюмым и замкнутым.

— Так как же? — нетерпеливо спросил удивленный Соболь.

— Нет… не пойду.

Соболь оторопел:

— То есть как?.. Вы что, серьезно?

— В канцелярию не пойду.

— В канцелярию! Разве заместитель начальника отделения — это канцелярская должность?

Лихошерстнов достал смятую пачку папирос, вытянул двумя длинными пальцами одну, но, вспомнив, где он, засунул ее назад.

— Все равно… не пойду. Мертвое дело… пустое. Пенсию высиживать.

Александр Игнатьевич совершенно не был готов к такому повороту событий. Хотя в душе Соболь хорошо сознавал, что должность зама по локомотивному хозяйству типичная управленческая, аппаратная и не идет ни в какое сравнение с боевым командирским постом начальника депо, он до сих пор был искренне уверен, что предложение обрадует Лихошерстнова. Во-первых, его действительно несколько повышали, что по нынешним временам было большой удачей для человека, у которого не было законченного высшего образования, и на что руководство дороги решилось лишь из-за громкого имени Лихошерстнова-машиниста, а во-вторых, его переводили в более крупный, чем Крутоярск, город, столицу автономной республики, известный культурный центр.

Соболь поерзал в своем свободном кресле.

— Странные рассуждения… Вас выдвигают, вам доверяют руководство локомотивным хозяйством целого отделения…

Он осекся — Лихошерстнов снова поднял на него свои черные блестящие глаза-маслины. Соболь понял его.

— Хорошо, давайте говорить напрямик. Ваше депо перешло на тепловозную тягу…

— Вы себя не утруждайте, — пробурчал Лихошерстнов. — Я не школьник, разбираюсь. Но в отделение не пойду.

— Куда же тогда?

— Назначьте машинистом… на паровоз. В депо Крутоярск-первый.

— Обиделись! В амбицию ломитесь!

Лихошерстнов не ответил.

— Задали вы мне задачку, — вздохнул Александр Игнатьевич. — Ладно, дайте срок, подберем что-нибудь для вас.

— Чего еще подбирать, — буркнул Лихошерстнов. — Говорю, машинистом.

— Пока можно и машинистом. Только как же мы сформулируем приказ?

— Напишите: идя навстречу личной просьбе…

Выйдя из кабинета, Петр Яковлевич прежде всего вытащил папиросы. Сделал несколько больших, глубоких затяжек — папироска сразу убавилась наполовину. Секретарь, сидевшая за громоздким странной формы столом, — он был наращен по краям заборчиком, скрывающим поле стола от посетителей, — вскинула на Лихошерстнова сердитое, удивленное лицо: курить в приемной не разрешалось. Петр Яковлевич придавил папироску к ладони, как в пепельнице, и повернулся к выходу. Не успел он сделать и шага, как дверь в приемную открылась и в ней показался Тавровый.

— А-а, новоиспеченное начальство отделенческого масштаба. Как же, как же, слыхал. Поздравляю!

Тавровый затряс одеревенелую, безучастную руку Лихошерстнова.

— Отметить полагается. Считай, что ужин в ресторане «Центральный» непосредственно за мной.

— Спасибо, домой спешу. Да и поздравлять меня не с чем.

— Как?

— Не с чем, и все.

— Ты что, отказался?

— Вот именно.

— Не понимаю… Как же ты теперь?

— А никак. Что со мной может случиться?

— Конечно, ничего… Но я и слыхал, что вопрос решен?

— О ком?

— Как о ком? Непосредственно о тебе.

— А я решил его по-другому. Остаюсь в Крутоярске.

— Брось!.. Шутишь?

Взгляд Таврового впился в лицо Лихошерстнова, но оно не давало ответа ни на один из тех испуганных вопросов, которые, разом вспыхнув, лихорадочно заметались в голове Федора Гавриловича.

— Нет, ты что, действительно остаешься?

Лихошерстнов кивнул на кабинет Соболя:

— Идите сверьтесь.

Он ужалил Таврового насмешливым взглядом и зашагал мимо него к выходу.

Забыв спросить разрешения у секретаря, до крайности взволнованный, обескураженный, Федор Гаврилович ринулся к высокой, обшитой черным дерматином двери.

— Можно, Александр Игнатьевич? — спросил он, замерев на пороге.

Соболь кивнул. Он разговаривал по селектору и, когда Федор Гаврилович приблизился, движением головы пригласил его сесть.

Тавровый опустился в кресло. Ожидая, когда хозяин кабинета окончит разговор, вытер платком припотевший лоб. Сидел он в напряженной, неустойчивой позе, подавшись корпусом вперед и занимая, несмотря на свою массивность, лишь краешек кресла. Вообще после встречи в приемной Федор Гаврилович поутратил свою обычную осанистость и представительность. И квадратные, без оправы, стекла очков с золотыми дужками уж не поблескивали столь внушительно, как всегда, и высокие, коротко постриженные седые виски не выглядели столь авторитетно, и хохолок, торчавший над лбом между двумя пролысинами, как будто поредел и сник. Федор Гаврилович словно бы и в росте поубавился и в ширину поужался.

Обычно в кабинетах перед письменным столом буквой «Т» ставился второй, за который и садятся посетители. У Соболя же этот второй стол — длинный, накрытый зеленым сукном — стоял в стороне, около окон. Федору Гавриловичу не на что было облокотиться, и от этого неудобство и неустойчивость его позы еще более усиливались.

Наконец хозяин кабинета закончил разговор но селектору. Тотчас же повернулся к Тавровому:

— Ну что ж, принимай дела у Лихошерстнова. Сегодня подпишу приказ.

Он сказал это деловым, энергичным тоном человека, который дорожит временем и которому некогда пускаться в предисловия. Собственно, Александр Игнатьевич и в самом деле дорожил временем и ему в самом деле было некогда. Но сейчас ему не только поэтому хотелось поскорее завершить разговор с Тавровым. Хотя он был убежден, что теперь, когда в Крутоярск-второй поступила новейшая тяговая техника, туда требуется другой руководитель; хотя начальник дороги, санкционируя перед уходом в отпуск перестановку в Крутоярске-втором, заметил, что он и прежде подыскивал случай заменить тамошнего длинноногого тугодума, который на совещании двух слов связать не может, более культурным, знающим специалистом; хотя даже Игорь при последней встрече с отцом весьма иронически отозвался о своем начальнике, — Александр Игнатьевич чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Собственно, Соболь достаточно ясно сознавал причину: он ставил начальником депо человека, который сам добивался этого места и который, чего греха таить, использовал свое институтское с ним, Соболем, знакомство.

Встреча с Лихошерстновым усилила в Соболе беспокойство. Долговязый громила из Крутоярска чем-то — Александр Игнатьевич не успел еще разобраться чем — удивительно понравился ему, и теперь к чувству неловкости за себя и за Таврового прибавилось чувство симпатии и жалости к Лихошерстнову.

Но с другой стороны, если рассуждать объективно, у Таврового были все основания претендовать на должность начальника тепловозного депо.

Словом, получилось что-то весьма запутанное и досадное, и Александру Игнатьевичу хотелось поскорее поставить точку на этом деле. Ему тем более хотелось поставить точку, что он испытывал нудящее, нетерпеливое желание вернуться к тем, другим, интересным, значительным и неотложным делам, с которых он начал свой день. Разговор по селектору касался их же, и сейчас, в присутствии Таврового, Александр Игнатьевич испытывал что-то похожее на состояние человека, который, сильно проголодавшись, накинулся на еду и которого кто-то вынудил оторваться от нее.

Федор Гаврилович просиял и еще более вспотел.

— Разве Лихошерстнов не остается? — спросил он, энергично орудуя платком.

— С чего ты взял?

— Он мне сам только что в приемной…

— А-а… — протянул Соболь и отвел глаза в сторону. — Остается-то он остается, только не начальником, а машинистом.

— Машинистом?

— Сам попросился. Правда, в другое депо, в пассажирское, на паровоз. Ты позаботься там, в отделении, как приедешь. Чтобы приняли хорошо, машину чтоб сразу дали…

— Как же, как же, обязательно! Я понимаю… Машинистом, значит. Непосредственно на локомотив. В рабочий класс двинул.

Федор Гаврилович плотнее уселся в кресле, отвалился массивной своей фигурой к спинке, свободней, шире положил руки и раскинул плечи. Хохолок над его лбом разом сделался приметнее, круче; и седина на высоких висках, и золотые дужки очков, и квадратные, без оправы, стекла засверкали внушительнее, увереннее, ярче.

— …А знаешь, Александр Игнатьевич, пожалуй, он правильно рассудил. Чем машинистам не жизнь? Деньги лопатой гребут, ответственности никакой, почета — выше головы. А сколько всяких льгот! До пятидесяти пяти лет поездит — и на пенсию. Этакий буйвол в пятьдесят пять лет на пенсию! Да он, не работая-то, еще столько же проживет. Не-ет, как ни крути, а Лихошерстнов похлестче нас с тобой устроился.

— Ну и слава богу! Пусть ездит на здоровье.

Александр Игнатьевич произнес это, едва не оборвав Федора Гавриловича, с той неожиданной категоричностью и живостью, с какой занятые люди дают понять засидевшимся посетителям, что разговор исчерпан. Рассуждения Таврового уняли вдруг в Соболе беспокойство за Лихошерстнова, и теперь, когда перестало скрести на душе, он с особой остротой почувствовал, как бесполезно уходят минуты и как то, важное, интересное, ждет его.

— Прости, Федор Гаврилович, дела. Когда примешь депо, позвони.

III

Это было необыкновенное утро. Ира почувствовала себя вдруг так, как если бы она встала наконец после долгой, тяжелой болезни, встала абсолютно здоровая, легкая, ясная. Никакие воспоминания не тяготили ее: казалось, в душе совершенно не осталось места прошлому. Было только желание и ожидание счастья, ощущение радости в себе и вокруг себя. Когда Ира проснулась, каждый предмет в комнате купался в ярком, лучистом свете. Замерзшие, в белых мохнатых узорах окна были пронизаны потоком света и сверкали великим множеством мелких искринок — желтых, синих, оранжевых, красных. В комнате было тепло. Ира слышала, как в голландской печи, дверца которой выходила в переднюю, звонко пощелкивали и потрескивали дрова. Но представлялось, что это ласковое, мягкое тепло идет не от печи, а льется через окно вместе с ярким, живым сиянием утра.

Ира проснулась поздно, потому что засиделась ночью — готовилась к экзамену. Быстро скинув одеяло и усевшись в кровати, вся открылась яркому, лучистому теплу комнаты.

Счастливый взгляд ее скользнул по длинной линии полусогнутых ног. Свет солнца, ласковое тепло комнаты, ощущение красоты и легкости своего юного, гибкого тела радостно и непонятно волновали ее.

Она была одна дома. Антонина Леонтьевна ушла к родственникам, взяв с собой Алешу. Ира позавтракала — наскоро, даже не согрев себе чаю, — и снова засела было за учебники и конспекты. Но сегодня у нее все валилось из рук. Слишком чудесно было это сияющее утро, слишком явственно заговорило вдруг в Ире ощущение радости жизни, слишком молодо и томительно ныло в сердце и во всем теле желание и ожидание безвестного счастья. «Еще успею», — мысленно произнесла она, безотчетно улыбаясь.

Подчиняясь непонятному беспокойному зову, она вышла из дома, чтобы погулять немного.

На тротуарах прозрачным слоем лежала пороша. Озаренная солнцем, она горела цветными искрами. И все вокруг было залито ярким, слепящим светом. Казалось, мир только открылся и солнце только родилось — до того оно было свежо и ярко.

Сад на набережной стоял безмолвный и весь белый. Заиндевелые деревья причудливо смешались, скрестились ветвями и были как морозный узор на стекле. Ира пересекла сад, вышла на край высокого берега. Огромное поле замерзшей реки раскинулось перед ней. За рекой уходили в бескрайнюю глубину синие лесистые вершины гор. Оттуда, из-за реки, от лесов и гор ощутимо, остро, как запахом, тянуло тишиной и далью. Безвестная тишина эта и безвестная даль смутно волновали — то ли звали к себе, то ли навевали еще какие-то тревожные, неясные желания.

Сбежав вниз, Ира отошла от берега по заснеженному льду. Остановилась, прислушалась. Вот кто-то кашлянул на середине реки: с той стороны к городу шел мужчина. Вот у городского берега звякнуло ведро: женщина направлялась за водой к проруби.

Ире захотелось посмотреть на прорубь, и она, не раздумывая, поспешила к ней. Прорубь была большая — делалась для полоскания белья. Ира остановилась у невысокого ледяного барьерчика. Густо-синяя, словно краска, вода струилась в голубой прямоугольной вырезке. Вода не издавала ни малейшего шума: ни журчания, ни всплеска — ничего, будто кто-то выключил звуки. Видеть видно, а слышать не слышно.

Ира вернулась домой полная новых радостных впечатлений, но все так же томимая беспокойной, острой, милой сердцу, непонятной тоской.

В кабинете отца зазвонил телефон, Ира бросилась к нему. Звонил Игорь Соболь.

— Ваш папа превратил меня в агента по снабжению. Мотаюсь по городу, выклянчиваю у местных промышленных магнатов кое-какие материалы для нашего бедненького депо. Сейчас вот образовалось окно минут на пятьдесят — шестьдесят.

— Окно? — Ира рассмеялась. — Что это еще за окно?

— По-нашему, по-железнодорожному, окно — значит перерыв в движении.

— Иными словами, у вас образовался час свободного времени?

— Именно. Не ведаю, чем заполнить его.

— Господи, да заходите к нам!

— С удовольствием.

— Но на час, не дольше. У меня сегодня экзамен.

Она обрадовалась, что у нее будет гость. Напевая, побежала посмотреть, все ли хорошо прибрано в доме. В передней немного задержалась у зеркала: скользнула довольным взглядом по раскрасневшемуся лицу, широким движением руки откинула назад увесистую длинную прядь волос, дернула кофточку.

Игорь Соболь по-прежнему часто заглядывал к Тавровым.

Полтора с лишним месяца минуло с того дня, когда Федор Гаврилович вернулся из своей последней командировки в управление дороги, вернулся уже в новой должности. Через отца, через Антонину Леонтьевну, которой Федор Гаврилович, как всегда, подробно рассказывал о своих делах, до Иры, словно рокот отдаленных событий, докатывалось происходящее в депо. Она знала, что там сейчас очень трудно. Плохо с помещением, плохо с оборудованием, плохо с материалами. И еще с чем-то плохо. Ира не представляла, как все это выглядит на деле, как не представляла себе самого депо, но она чувствовала дыхание суровой, трудной и страшно ответственной жизни, которая клокотала там, за городом, за рекой, на станции, именуемой Крутоярском-вторым. И во главе этой жизни — отец. С ним Игорь Соболь и еще какие-то люди — инженеры, командиры, слесари, машинисты.

Она знала, что и  о н  все еще там. А прежний начальник депо — «шагающий экскаватор марки «ПЛ», как звал его Игорь, — перевелся в пассажирское депо, в город, простым машинистом.

В это утро Тавровый, позвав к себе в кабинет Соболя, который все еще числился в депо и. о. заместителя по ремонту, сказал:

— Хватит тебе иокать. Вчера говорил с управлением: есть приказ о твоем назначении.

— Кем? — с придыханием спросил Соболь.

Федор Гаврилович устало, но отечески покровительственно, успокаивающе улыбнулся:

— Непосредственно ко мне замом и утвержден.

Тавровый полагал, что Соболь до последнего момента сомневался в возможности этого утверждения и что теперь он, Федор Гаврилович, развеивает его опасения и вообще доставляет ему своей новостью большую радость.

Соболь же, как и прежде, питал надежды на куда более значительные перемены в своей судьбе. Хотя последние события в депо — смещение Лихошерстнова и назначение Таврового — нанесли по его расчетам тяжелый удар, он не сдавался, утешая себя мыслью, что его могут перевести начальником в какое-нибудь другое депо или возьмут в управление. Новость, преподнесенная сегодня Федором Гавриловичем, сокрушила и эти надежды.

Когда затем Тавровый сказал ему, что надо опять отправляться в город — добыть кое-что из материалов, он только обрадовался. Как это всегда бывает с человеком, настроившимся переменить место работы, но не сумевшим осуществить это, все в цехах сейчас казалось ему особенно противным, осточертевшим.

За время короткого пути в город в полупустом, холодном, хотя и отопляемом железной печкой-«буржуйкой» вагоне пригородного поезда он предавался мрачным раздумьям. Он негодовал на отца, который, как видно, не хочет и пальцем пошевелить, чтобы посодействовать ему; он с обидой думал о начальнике отделения, который мог бы взять его, Игоря Соболя, к себе заместителем по локомотивному хозяйству. Должность эта с уходом Таврового в депо освободилась, а отделение в Крутоярске, против ожидания, не ликвидировалось, — наоборот, ему придали новые участки дороги.

Еще совсем недавно Соболю казалось, что он, словно отлично налаженный, быстроходный корабль, плывет, не отклоняясь от курса, к лазурным берегам славы и процветания. Теперь же его, как беспомощную лохань, мотало на одном месте.

Впрочем, в городе, под влиянием ли льстивших его самолюбию и к тому же весьма результативных встреч с директорами двух заводов, под впечатлением ли солнечного, полного зимней сверкающей красоты и зимней свежести дня, настроение Игоря несколько выровнялось. Разочарования и обиды хотя и не забылись вовсе, но уже не бунтовали в нем с прежней силой.

Около полудня у него действительно выдался свободный час, и его привычно потянуло в дом Тавровых.

Это было впервые, хотя и прежде не однажды оставались они вдвоем.

А это было впервые: они сидели на диване в кабинете Федора Гавриловича, сидели в разных концах дивана; говорили о посторонних вещах и почти не встречались глазами, но Ира чувствовала, как они оба волнуются и как это волнение установило между ними незримую, растущую связь.

Когда это началось? Возможно, уже в тот момент, когда Ира, встретив гостя, поняла вдруг, что она, несмотря на все радости сегодняшнего дня, как никогда мучительно томилась одиночеством. А может быть, это началось позже, когда она заметила, что сегодня Соболь проще и серьезнее, чем всегда, что его гложет какая-то невысказанная боль, и в Ире поднялось вдруг, ее затопило теплое чувство к нему. Или в тот момент, когда она открыла, что Соболь, сегодняшний Соболь — озабоченный, небритый человек в будничном, рабочем костюме, а не вылощенный, одетый с иголочки, разбитной, самоуверенный молодец, которого обычно видела она, — сегодняшний Соболь по-новому, по-небывалому красив…

Соболь встал и, продолжая говорить что-то о депо, прошелся по комнате. Ира знала, что он сядет сейчас снова, сядет уже ближе к ней, иначе зачем же бы он встал; она видела, как трудно ему скрывать волнение, слышала, как ломается его голос. Слушая и не слушая его, она бездумно ждала, что будет дальше.

Он сел рядом с ней, совсем близко — расстояние в ладонь шириной отделяло его руку от ее руки. Ира понимала: еще мгновение — и он уничтожит это расстояние. Она подумала, что ей надо отодвинуть свою руку. Но рука, потяжелев, не подчинялась и продолжала лежать на прежнем месте.

На какое-то мгновение Ира услышала тишину дома и догадалась, что Игорь замолчал. «Какая у него горячая рука», — отметила она. И, лишь отметив это, осознала, что ее рука уже в его руке.

Она подняла голову и, готовая до конца поверить в это новое свое, столь внезапно родившееся счастье, посмотрела в глаза Игорю. Странно: в первый момент она почему-то отметила их цвет — бледно-голубые, как лед на стенках проруби, которую она видела сегодня. Быстрая мысль мелькнула у нее в голове: она никогда не обращала внимания на цвет глаз мужа, ей важен был не цвет, важно было что-то совсем другое… совсем другое… а что именно?.. Мысль мелькнула и потерялась. Глаза Игоря двинулись ей навстречу. «Что в них? Какие они?» — возникла новая мысль. Ира не сразу могла найти ответ, но по мере того, как глаза приближались, в ней нарастала тревога. «Что в них? Какие они?» — допрашивала она себя, страшась, что не сумеет найти ответ до того, как глаза вплотную приблизятся к ней и тогда, возможно, уже будет поздно. «Какие?..» И вдруг она поняла — какие. Она еще не нашла слово, которое точно выразило бы ответ, — слово явилось позднее, но она почувствовала ответ и не испугалась, но сильно поразилась ему. Короткий внутренний толчок сотряс ее. Отрезвленная, она встала с дивана.

…Пройдясь по комнате, Ира села на широкий низенький подоконник. Соболь, оставаясь все там же, на диване, смущенно молчал. Ей стало жаль его.

— Но почему же в депо так плохо с материалами? — спросила она.

Соболь сразу оценил ее помощь и начал рассказывать.

Ира почти не слушала его. «Еще немного, и… — думала она, вспоминая о происшедшем. — А что «и…»? Я позволила бы только поцеловать себя».

«Не так уж мало».

«У него были чужие глаза, совсем чужие…»

«Глупая, но он же не отец тебе, не родственник. Конечно, чужие — какие же еще?.. Нет, они все же не такие, совсем не такие. Чужие. Красивые, но чужие — не твои. Да, да — не твои».

«Что значит — «не твои»? Конечно, не твои».

Она запуталась в словах, которые мысленно произносила. Но она чувствовала, что это верные слова и выражение «не твои» тоже правильно, как чувствовала и то, какими должны быть глаза, — в них сразу посмотришь, как в свои, им сразу, как себе, позволишь все; глядя в них, не будешь думать и помнить, что ты не одна.

— Сказка про белого бычка… — донесся до Иры голос Соболя, — Дорога ничего не шлет, потому что министерство не спустило наряды, а министерство не спустило наряды, потому что дорога не подала вовремя заявки, а дорога не подала заявки, потому что министерство только в октябре окончательно решило, на какую тягу — тепловозную или электровозную — перейдет депо. Царство царя-водокрута.

— Представляю, как трудно приходится папе. Я прямо боюсь за него. С его сердцем!..

— Что ж, он знал, куда шел.

— Что значит — шел? Очевидно, больше некого было поставить. Такое большое дело. Да и момент очень ответственный. Папе предложили, он не мог отказаться.

— Ну, Федор Гаврилович из тех людей, что сами выбирают себе работу.

Казалось, слова эти были лестны: да, отец такой человек, что может сам выбирать; но вместе с тем они заронили тревогу — Ира чувствовала, что в них есть еще какой-то другой смысл, другое значение. Какое?.. Вопрос этот лишь промелькнул в сознании Иры, она не стала задумываться над ним — сейчас ее все еще занимало происшедшее между нею и Соболем.

— Что у вас за экзамен сегодня? — спросил гость.

— Двигатели внутреннего сгорания.

— И как?

— Да вроде готова. Жаль только, не довелось увидеть мощный дизель, вроде тех, что стоят на тепловозах.

— Чего проще, взяли бы да и приехали к нам в депо, — сказал Соболь. Сказал и тотчас же понял, что за глупость он сморозил.

Ира потупилась. Еще более смущенный, чем прежде, гость поднялся:

— Мне пора, служба.

— Вам, наверно, тоже трудно приходится.

— Не столько трудно, сколько тошно. Шплинты, железо, обтирочные концы, кислоты, раковины для умывальников — черт знает за чем только не гоняюсь!

В эту минуту ему не хотелось помнить, что он с радостью поехал в город доставать эти самые «шплинты и обтирочные концы».

— Снабженец! Доставала! — с искренней горечью и обидой добавил он. — Занятие сугубо академическое. Мечта инженера.

— А если серьезно? Какая у вас мечта?

— Потом, как-нибудь потом… — Он вздохнул и глянул на часы.

Ира не удерживала его.

«Кажется, теперь тебе заказана дорога в этот дом, — думал Соболь, шагая в сторону ближайшей трамвайной остановки. — Волокита несчастный». Впрочем, в этот момент его убивало не то, что теперь ему будет неловко приходить в дом Тавровых. Просто было стыдно перед самим собою, досадно, горько; а главное — было одиноко, столь же одиноко и тяжело, как утром.

На остановке он дождался трамвая, идущего к вагоностроительному заводу. Там по договоренности с директором Соболю должны были оформить получение железа для подкрановых путей будущего цеха подъемочного ремонта тепловозов.

Ехать предстояло довольно далеко, почти к самой окраине города. Соболь сел на холодное, трясущееся во время хода трамвая место возле окна. Чтобы отвлечься от мрачных своих раздумий, взялся делать «глазок» — оттаивать в одном месте заиндевевшее стекло и протирать его перчаткой.

Трамвай, шипя тормозами и содрогаясь сильнее обычного, начал сбавлять ход перед очередной остановкой.

— Больница! — прозвучал из конца вагона возглас кондуктора.

Впустив новых пассажиров, трамвай двинулся дальше. Через «глазок» Соболь увидел основательный, с кирпичным низом и железным решетчатым верхом забор, большой заснеженный сад и двухэтажные каменные корпуса больницы за ним. И вдруг тоненько, остро заныло сердце — вспомнилась Лиля…

IV

Хотя Ира без всякого сожаления проводила гостя, в ней возникло ощущение потери. Прохаживаясь в раздумье по комнатам, она оказалась в спальне родителей. Увидела свое отражение в трельяже, скользнула по нему рассеянным взглядом…

Все чудесные первые часы сегодняшнего дня представились вдруг напрасно прожитыми и потраченными совсем не так, как их следовало потратить. Если бы он по-иному начался, этот день, и по-иному длился, если бы Ира впервые за многие дни не испытала вдруг столь сильного ощущения радости и света в себе и вокруг себя, она ни о чем не жалела бы сейчас. Она могла одна пережить горестный день. Горе она не отдавала никому, в горе она могла жить одна. Но в радости она делалась иной. Есть люди, которые счастливы, когда берут, и есть люди, которые счастливы, когда дают. Для Иры полнота радости наступала лишь тогда, когда она получала возможность принести свою радость кому-то другому, — такой она была с ранних лет.

С этим ощущением потери, с неотвязным, смутным чувством сожаления о чем-то, несколько погрустневшая и серьезная, она снова села готовиться к экзаменам.

Ира занималась по нескольким учебникам. Один из них ей дал Федор Гаврилович. Учебник сохранился у него еще со студенческих лет. Вскоре ей потребовался именно этот учебник. Она взяла его и, едва увидев выцветшую карандашную надпись в уголке обложки — «Ф. Тавровый», вспомнила вдруг слова об ее отце, которые обронил сегодня Соболь. Она повторила их: «Федор Гаврилович из тех людей, что сами выбирают работу». Что имел в виду Соболь? Почему эти слова в тот момент зародили в ней беспокойство?

Она повторила их и поняла, в чем дело…

Стукнула наружная дверь дома, в сенях послышались голоса и шаги — вернулись Антонина Леонтьевна и Алеша. Ира вышла навстречу им в переднюю. Она раздела сына и, рассеянно теребя его шарф, спросила мать:

— Скажи, папа очень хотел получить место начальника депо?

— С чего это ты вдруг? — удивилась Антонина Леонтьевна.

— Скажи.

— Дай хоть отдышаться…

— Скажи, мама! Хотел, да?

— Конечно. Он ездил в управление дороги.

— Но ведь в депо  о н. И папа знал это.

— По-моему, мы уже говорили с тобой…

— Мы говорили по другому поводу… Мама, ведь папа знал, что  о н  там, и все-таки добивался.

— Папе было известно, что  о н  там не задержится. У  н е г о  там ничего не получается.

— Почему же папа боялся разговоров о семейственности?

— Но  е г о  не так скоро могут снять.

— Значит, папа хотел, чтобы  е г о  сняли? Хотел и хочет?

Лицо Антонины Леонтьевны сразу же стало холодным и жестким.

— О ком это ты беспокоишься?

— Ты неправильно поняла меня. Я думаю только о папе. Я не хочу, я не могу даже в мыслях допустить, чтобы о нем говорили плохо.

— Никто не говорит.

— Ты уверена, мама?.. Ты уверена, что это так?..

— Абсолютно.

Ира провела по лицу шарфиком сына.

— И почему мы не уехали отсюда?.. Как это было бы хорошо для папы. Правда, мама?.. — Она постояла еще немного в раздумье и, не дождавшись, что ответит мать, ушла в свою комнату.

Экзамен был назначен на необычное время — под вечер. Короткий зимний день уже тускнел, когда Ира пошла в техникум. Впереди нее в белой шубке с капюшоном, в белых валенках снежным комочком бежал Алеша. Ира взяла его с собой не только потому, что сегодня ей не хотелось оставаться одной; в ней возникла вдруг острая потребность в том, чтобы около нее был именно он — ее Алеша, ее сын.

Она не торопилась, и, когда добрела до техникума, экзамен был в разгаре.

Ира училась хорошо. Экзамены обычно сдавала в числе первых, уверенно, смело.

Поручив Алешу однокурсницам, которые, погрузившись в типичный предэкзаменационный шок, толклись возле роковой двери и были рады всякому, кто изъявлял желание открыть ее прежде их, Ира вошла в аудиторию. Экзаменатор, ожидавший, когда подготовится к ответу единственный оставшийся в аудитории студент, молча указал на стопку билетов. Экзаменатор был немолодой уже, усталый человек. В этом техникуме он преподавал по совместительству. Основная его работа была в железнодорожном техникуме и в школе машинистов. Он носил форменный железнодорожный китель, но без знаков отличия.

Свой предмет он знал виртуозно и, по существу, отдыхал на экзаменах. Глянув на вошедшую, залюбовался ею: широким, свободным потоком русых, с легким медным отливом, длинных, вьющихся волос, чуть веснушчатым, розовым от мороза тонкобровым лицом; желтая шерстяная кофточка с коротенькими рукавчиками обтягивала тонкую, стройную фигуру девушки; от талии к ногам бежали складки черной плиссированной юбки. В движениях девушки и во всем ее облике была удивительная, поражающая воображение пластичность. Украдкой наблюдая, как студентка вынула маленькой узкой рукой билет из стопки, преподаватель подумал: сколь счастлив должен быть тот, кто поднимет на руки это легкое, гибкое, прекрасное существо и понесет его по земле.

Усевшись за стол неподалеку от экзаменатора, Ира пробежала глазами билет. Наиболее трудным и важным был третий вопрос. Решив, что начнет готовиться к ответу именно с этого вопроса, Ира вынула из сумочки авторучку, взяла со стола лист чистой бумаги.

К столу экзаменатора подошел подготовившийся к ответу студент. Ира посмотрела в их сторону. Экзаменатор сидел заложив руки за спинку стула, отчего грудь его выпятилась, а форменные пуговицы кителя выступили особенно отчетливо… Синий китель, белые металлические пуговицы… Точно такой же китель, с такими же пуговицами носит отец. Вспомнились фраза, оброненная сегодня Соболем, и разговор с матерью…

Заставляя себя сосредоточиться, Ира склонилась над экзаменационным билетом. Прочла вопрос еще раз. Потом еще. И еще… Ее охватило беспокойство: она никак не могла собраться с мыслями, а главное — ей показалось вдруг, что она очень плохо готова к экзамену.

Она решила, что ей надо нарисовать схему действия механизма, о котором говорилось в вопросе, — тогда легче будет вести нить рассуждений. Но едва Ира набросала чертеж, как ей подумалось, что это совсем не та схема, что она путает. Призывая себя успокоиться, но все более нервничая, Ира закрыла глаза, пытаясь представить себе ту страницу учебника, на которой была изображена нужная схема. Ничего не получилось: в памяти, словно испуганные, заметались, смешиваясь, какие-то другие схемы, таблицы, формулы.

«Засыпалась, засыпалась!..» — прошептала Ира. Она все еще пыталась сосредоточиться, но чем больше она нервничала, тем меньше это ей удавалось. Кончилось тем, что голова ее стала какой-то одеревенелой и горячей, только лоб холодило потом.

— Ну как, вы готовы? — спросил преподаватель, когда за студентом, только что сдавшим экзамен, закрылась дверь.

«А-а, все равно!» — подумала Ира. Она посмотрела на билет и, решив, что должна попытаться ответить хотя бы на два первых вопроса, встала.

Экзаменатор слушал ее не перебивая и вычерчивал карандашом какие-то фигурки. Но Ира видела, что по мере того, как она отвечала, на лице его проступало выражение огорченности.

— Допустим, — сказал он наконец. — Какой у вас второй вопрос?

Ира прочла.

— Ну, пожалуйста!

Он снова принялся вычерчивать свои фигурки. Потом взял зачетную книжку Иры. Перелистал… Пятерки, пятерки; редко четверки. «Может быть, третий вопрос поможет нам, — подумал он. — Вытянула бы хоть на четверочку!»

Но третий вопрос не поправил, а, наоборот, еще более ухудшил положение. Едва начав отвечать на него, студентка замолчала и, покусывая губы, опустила голову.

Экзаменатор, вздохнув, поднес авторучку к тому месту зачетки, где надо было поставить оценку. Задумался — что ставить? О четверке уже не могло быть и речи. Тройка или двойка?.. Жаль, такая славная студентка. Прелесть просто. Да и зачетка-то у нее хорошая. Может быть… Ах ты старый хрыч, растаял! Славная студентка! К черту! Двойка.

Он не успел поставить оценку — дверь в аудиторию тихонько приоткрылась. Ира и преподаватель посмотрели в ту сторону. Сначала никого не было видно. Потом где-то внизу из-за двери показалась крохотная рука. Вслед за ней в аудиторию заглянула настороженная, любопытствующая физиономия Алеши. Увидев Иру, Алеша толкнул дверь и с радостным криком: «Мамочка! Мамочка!» — вбежал в аудиторию.

— Ваш? — оторопело произнес преподаватель, когда малыш прижался к ногам студентки и уткнулся носом ей в колени.

— Мой, — ответила Ира и густо покраснела — ведь экзаменатор мог подумать, что она подстроила все это.

— Сколько же ему?

— Два года и два месяца.

Преподаватель нагнулся к малышу:

— Да какой же ты симпатичный! А ну, иди ко мне.

Алеша несмело оторвался от матери.

— Как же тебя зовут?

— Мальчик Еся!

— Еся?

— Леша, — поправила мать.

— Значит, мальчик Леша. Ну, насчет того, что ты мальчик, можно было бы не сообщать.

Ира пояснила:

— Когда он в шубке, его иногда за девочку принимают.

— Ага, значит, он сразу вносит определенность. И правильно делаешь, мальчик Алеша. Всегда подчеркивай свою принадлежность к сильной половине рода человеческого. Держи высоко мужское достоинство. Такого молодца и за девочку принимать! Безобразие!

Экзаменатор придвинул к себе зачетную книжку Иры и, растроганный, утративший власть над собой, без колебаний поставил тройку.

Ира поднялась было, но затем решительно взяла свой экзаменационный билет.

— Позвольте мне еще! На третий вопрос. Вы не беспокойтесь, я не насчет отметки. Просто… В общем, разрешите мне ответить!

— Конечно, конечно.

Она села. Всегдашняя ее уверенность вернулась к ней. Вспомнилось все, что она учила, что, в сущности, хорошо знала.

Когда она закончила, преподаватель, сожалея в душе, что оценка уже поставлена, крепко пожал ей руку. Привычным и сильным движением подняв сына на руки, молодая женщина пошла к двери…

Возле двери она остановилась вдруг. Опустила сына на пол. Поправила прическу, одернула кофточку, прошлась рукой по голове мальчика — все это рассеянно и быстро.

Преподаватель с удивлением следил за ней. За дверью вполголоса переговаривались студенты — сейчас их было хорошо слышно, — а в дальнем конце коридора кто-то расхохотался звонко.

Молодая женщина взялась наконец за дверь, неуверенно потянула к себе, но тотчас же закрыла и повернулась к преподавателю:

— Извините меня… я хотела бы задать один посторонний вопрос.

— Ради бога.

Она сделала несколько шагов к столу.

— Скажите…

— Ну, ну, я слушаю вас.

Произнеся это, экзаменатор чуть смутился: задумчиво-сосредоточенный взгляд молодой женщины почему-то остановился на верхних пуговицах его кителя. Экзаменатор пробежал по ним беспокойными пальцами — нет, все на месте, все в порядке.

— Скажите… вы, очевидно, это знаете… скажите, почему в Крутоярске-втором сменили начальника депо? Разве прежний начальник был плох?

— Лихошерстнов?

— Да.

— С моей точки зрения, очень способный, я бы сказал, талантливый хозяйственник.

— Почему же его сняли?

— Если говорить не по существу, можно найти тысячи причин…

— А по существу?

— Место очень приметное, желающих много.

— Так…

— Зачем вам это, собственно?

Она сделала неопределенное движение плечами.

— Благодарю вас. Извините, пожалуйста…

Взяв на руки сына, она вышла.

V

В огромном, холодном и опустошенном помещении цеха подъемки, щедро залитом белым светом зимнего дня, вытянулись вдоль стен безлюдные строительные леса. Посредине, возле кучки земли, откуда-то снизу с равномерностью маятника показывалась и исчезала лопата землекопа; с нее слетали, рассыпаясь, новые и новые комья коричневой, слежавшейся земли.

«Один копает, двое с носилками, трое на грохотах, — подсчитывал Федор Гаврилович строителей. — Всего шестеро. Черт знает как мало!»

О прежней жизни помещения напоминал лишь небольшой участок в самом конце пролета. Здесь, еще более заметные, чем раньше, гудели два колесообточных станка — два похожих, как братья, железных исполина, когда-то давным-давно вошедшие в цех и, как это казалось, сейчас не пожелавшие уходить отсюда, несмотря ни на какие увещевания людей; возле них жались друг к другу и к самим станкам несколько колесных пар, а вверху, тоже держась поближе к станкам, молчал мостовой кран.

Запомнив цифру «шесть» и прикинув на глазок, что сделали за сегодня строители в цехе, Федор Гаврилович продолжил обход депо. Он шел по главному деповскому коридору, который сейчас тоже обновлялся. Пол его был разделен в длину на две половины. Одна, уже готовая, забетонированная, поблескивала гладкой серой лентой. Вторая половина была много ниже первой. Когда Федор Гаврилович оступался в нее, нога его вязла в сухой земле. Кое-где, главным образом против дверей, ведущих в цехи, землю прикрывал дощатый настил.

Тавровый заглянул в цех хромирования. Депо переустроило и кое-как оснастило его своими силами. Строителям оставалось лишь оборудовать цех принудительной вентиляцией, без которой в нем нельзя работать. Но и сегодня в цехе никого из строителей не оказалось.

Проклиная начальника строительного участка, начальника строительного треста и вообще всех строителей на свете, Тавровый, не глядя под ноги, шагнул от дверей в коридор и оступился с настила. Сначала он почувствовал под ногой сухую рыхлую землю, но в следующее мгновение нога его стала вдруг сползать куда-то вниз. С трудом сохранив равновесие, Федор Гаврилович шарахнулся назад. Уже с настила увидел, что едва не угодил в свежевырытую траншею, которая тянулась вдоль стены в этом месте коридора. На дне траншеи, черно поблескивая, лежали кабели. У Федора Гавриловича захолодило лоб и спину: вспомнилось — кабели идут прямо с электрической подстанции.

— Это что?! — заорал он, заметив появившегося откуда-то десятника. — Это же преступление! За такую работу судить надо!

От испуга Федор Гаврилович плохо соображал, что он говорит и чего вообще хочет. Десятник, тоже испуганный, но уже криком начальника депо, смотрел на побледневшее лицо Таврового и силился постичь, что же случилось. Ему так и не удалось ничего понять — Федор Гаврилович, продолжая извергать бессмысленные и гневные слова, пошел дальше.

В конце коридора, против инструментальной кладовой, он задержался, чтобы ознакомиться с очередным номером ежедневной деповской стенгазеты. Взгляд его пробегал от заголовка к заголовку, пока не запнулся на третьем столбце.

Заметка занимала более половины столбца. Она была без подписи, от редколлегии, и называлась «Вопрос к администрации».

«В редколлегию стенной газеты «Тяговик» поступают сигналы о низком качестве промывочного ремонта паровозов. Например…»

Едва наткнувшись на слово «промывочного», Федор Гаврилович вспыхнул. Тотчас же пришел на ум разговор с Добрыниным — единственный, короткий, но памятный, оставшийся в душе как заноза.

Это было вскоре после вступления Таврового в его нынешнюю должность. Просматривая вместе с Соболем списки работников депо, Федор Гаврилович установил, что знаменитый М. Х. Добрынин, редактор ежедневной деповской стенгазеты, по производственной линии фактически не подчинен никому из мастеров и числится в самостоятельной и весьма неопределенной должности слесаря по ремонту оборудования.

— Какого оборудования? Где? — возмутился Федор Гаврилович, а сам невольно вспомнил при этом о дерзкой карикатуре, появившейся в депо после инцидента в Затонье, и о всей той вызывающе открытой агитации за «миллионные рейсы», которую сразу же, в пику ему, Тавровому, повела стенная газета. — Бесконтрольность! Синекура! Числится слесарем по ремонту оборудования, а сам небось дни напролет карикатурки рисует, статейки строчит. Вот что, Игорь Александрович, переводите-ка его в какой-нибудь цех, на конкретное дело, чтобы непосредственно спросить можно было.

— Куда, например?

Тавровый нагнулся к спискам.

— Да вот хотя бы в арматурный.

На другой день Добрынин сам явился в кабинет к Тавровому.

— На каком основании вы перевели меня в арматурщики?

Глядя прямо в глаза Тавровому, он деловито вытирал ветошью свои большие хваткие руки и вообще держался так, как если бы находился не в кабинете начальника депо, а в какой-нибудь конторке мастера.

Как всегда в моменты раздраженности, Федор Гаврилович наклонил по-бычиному голову.

— Перевел куда нужно.

— Куда нужно? Хм… Я что-то не нахожу.

Федор Гаврилович еще круче, злее наклонил голову.

— Кроме ваших собственных интересов существуют интересы депо.

— Интересы депо? Как раз в интересах депо оставить меня на прежней работе.

— Какое самомнение!

— Самомнение? Нет, не самомнение.

— А что?

— Что? Во-первых, у меня полно невыполненных нарядов. Начато и не докончено…

— Докончат другие.

— Другие? Вы думаете, так будет лучше для депо?

— Послушайте, вы что, учить меня пришли?

Добрынин снова дернул плечами, но, так ничего и не сказав, повернулся вдруг и пошел к двери. Взявшись за ручку, остановился. Сутуловатая, рукастая фигура его застыла в несвойственной ей неподвижности.

Наступила долгая пауза. На лице Добрынина можно было, как в открытой книге, читать все перипетии его внутренней борьбы. Наконец он произнес тоном настойчивого увещевания:

— Закрепите меня хотя бы на промывке. Ведь Булатника-то забрали оттуда. Поймите, это очень важно. Я много лет…

Возможно, если бы слесарь произнес это просительно и робко, Федор Гаврилович посчитался бы с его словами. Но Добрынин менее всего походил на просителя, и Федор Гаврилович, взвинченный всем предыдущим, не выдержал, сорвался.

— Опять меня учите! — рявкнул он. — Я с этой вашей анархией покончу. Понятно? Я вам не Лихошерстнов. Понятно?

— Понятно… Понятно, что вы не Лихошерстнов.

Добрынин толкнул дверь.

Сейчас, замерев у стенной газеты и читая заметку на третьем столбце, Федор Гаврилович восклицал мысленно: «Ах прохвост! Ах негодяй! Счеты сводит! Газету использует! Ах негодяй…» Каждое замечание автора заметки он воспринимал лишь как новое подтверждение злопамятности и злонамеренности Добрынина. Федор Гаврилович пробегал глазами убористо напечатанные фиолетовые строчки, а в душе его шел примерно следующий возбужденный разговор: «Плохо на промывке? Еще бы — отчего же будет хорошо, если вам, товарищ Добрынин, не удалось непосредственно самому туда устроиться… Ослаблен контроль за содержанием паровозных котлов? Ну конечно, при Лихом был контроль, а при Тавровом его нет… Неудовлетворительно ремонтируются паровозы перед отправкой в запас? А как же — Соболя участок. Разве можно написать заметку о ремонте и не лягнуть лишний раз Соболя!..»

Статья заканчивалась дерзкими, хотя и стереотипными словами: «Куда смотрит руководство депо?!»

«Это уж не демократия, а черт знает что! — возмущался Тавровый. — А все Лихой! Он распустил. Его наследство». Федор Гаврилович расстроился еще сильнее, когда на ум пришли другие неприятности и треволнения последних дней.

Да, Крутоярск-второй пока мало походил на ту счастливую обетованную землю, которая владела воображением Федора Гавриловича, когда он столь изобретательно и упорно добивался поста начальника депо.

Куда ни кинь — всюду клин.

Переделка цехов — проблема. Строительный участок, открытый в Крутоярске-втором, вел работы в городе или за двадцать километров отсюда, на сооружении железнодорожной ветки, а у себя под носом, в депо — в то депо, ради которого и создавался этот самый строительный участок, — цедил людей горсточками. Строителям было не в пример выгоднее сооружать новое (гнать километры железнодорожного пути, класть стены домов), чем перекраивать старое, тыкаться в тесных углах, где на каждом шагу подкарауливает непредвиденное, не предусмотренное нарядом, — провозишься целый день, а работы на грош.

Оборудование — проблема. Не повернулась еще снабженческая машина. Тепловозы дали, а ремонтную базу хоть из воздуха создавай.

Материалы для реконструкции — проблема; все по той же причине — снабженцы не раскачались. Снабженцы слали знай в депо все, что слали прежде, до тепловозов. Склады ломились от запасов ненужного, а мученики реконструкции — Федор Гаврилович и его заместители, как погорельцы, побирались в городе у состоятельных дядюшек из других ведомств.

Финансы — проблема. Треть работников училась — кто уехал на курсы переподготовки, кто набирался опыта в старых тепловозных депо. Приходилось содержать людей сверх штата, оплачивать сверхурочные. И вообще финансовое положение депо было крайне запутанным и тяжелым. Как выкручивался в этих условиях главный бухгалтер Савич, на какие шел манипуляции, чтобы вовремя и полностью выдавать людям зарплату, Федор Гаврилович не знал и знать не хотел. Догадываясь лишь, что Савич совершает недозволенные манипуляции, он старался не вникать в эту опасную область и делал вид, что ничего не замечает и что по неосведомленности своей пребывает в убеждении: все финансовые вопросы решаются правильно. «Авось пронесет», — думал он, хотя временами у него тоскливо сосало под ложечкой. Впрочем, где-то в тайниках его души жила вера, что в случае чего главным ответчиком будет не он, человек в депо новый, в бухгалтерских делах не искушенный, а старый финансовый волк Савич.

Учет работы — проблема. Одни цехи закрывались, другие открывались, в третьих — переходный период. Неразбериха, неорганизованность. Честные рабочие роптали, зато рвачам и лодырям благодать: дутые наряды, приписки, среди дня — семечки, домино.

Словом, не депо принял Федор Гаврилович от Лихого, а сплошные проблемы. И тем горше было сознавать это, что ведь знал в общих чертах, каково в Крутоярске-втором, — не кем-нибудь, а заместителем начальника отделения по локомотивному хозяйству работал. Нет, понесло в самое пекло. «За что боролись, на то и напоролись», — мрачно шутил про себя Федор Гаврилович.

А тут еще, как назло, выяснилось, что отделение в Крутоярске не ликвидируется. Хромов (вот кому везет — до сих пор секретарем горкома!) ездил в Москву, отстоял.

И наконец — Овинский. Какие у него планы? Собирается уходить или нет? Что замышляет, какую каверзу подстраивает?

Через полмесяца отчетно-выборное партийное собрание. Это уж твердо. Кого же намерен райком вместо Овинского рекомендовать? Подобрали кандидатуру? А может быть, и не подбирали вовсе? Хитрит Ткачук или в самом деле некогда ему, руки пока до депо не доходят?

Кругом проблемы, кругом загадки. Моментами Федору Гавриловичу казалось, что живет он как в дыму, ощупью двигается — того и гляди, оступишься и полетишь в тартарары (вроде того как сегодня — едва не загудел в траншею, прямехонько на электрический кабель).

Закончив обход депо, Федор Гаврилович вернулся в свой кабинет. Здесь, в тишине и чистоте, среди вещей, расположенных в строгом, установленном самим хозяином кабинета порядке, среди стен, приятно пахнущих свежей побелкой, обитых на половину их высоты дорогими тиснеными обоями мягкого бежевого цвета — именно так, как хотелось Тавровому, — он почувствовал себя много лучше, чем в цехах. Опустившись за стол (пока еще прежний, лихошерстновский), Федор Гаврилович скользнул взглядом по телефонам, перенесенным теперь, как это и полагается во всяком приличном кабинете, на специальный столик сбоку, по другому столу, примыкающему к письменному, накрытому зеленым сукном, таким ослепительно новым, что боязно было дотронуться, по трем окнам, завешенным шелковыми, пропускающими свет портьерами кремового цвета. Глаза его подобрели. «Ничего, как-нибудь образуется, утрясется».

Вспомнилась одна маленькая радость: возле кресла на полу стоял саквояж, в который Антонина Леонтьевна положила утром свою стряпню. Хотя саквояж был закрыт, Федору Гавриловичу живо представилась подрумяненная верхняя корочка пирога и проглядывающая из-под нее голубовато-сизая, нежная кожица печеной рыбы.

«Перекушу немножко», — подумал он и поднялся было, чтобы пройти к двери и прихлопнуть ее на защелку, но в этот момент дверь приоткрылась и в ней показалась плечистая фигура мастера цеха топливной аппаратуры инженера Булатника.

— Можно, Федор Гаврилович?

Тавровый, досадливо морщась, кивнул.

Инженер прошел по кабинету несмелыми, неловкими шагами и остановился в отдалении от начальника депо, возле стола, накрытого зеленым сукном.

— Ну, что у вас? — нетерпеливо спросил Тавровый. Молчание Булатника, его медлительность и вся его робкая, потерянная фигура раздражали.

— Досок не хватило для верстаков… Железа листового… — выдавил мастер.

— А я что — склад?

Инженер не ответил. Помял в руках шапку, понурился.

Это был не первый разговор между ними. Недовольный состоянием дел в цехе топливной аппаратуры, Федор Гаврилович уже вызывал как-то к себе Булатника.

— Я спрашиваю, у меня что здесь — склад? — повторил Тавровый.

Булатник и на этот раз смолчал, только ниже наклонил большую вихрастую голову.

— Нет, это просто поразительно! — Тавровый всплеснул руками. — Почему у других мастеров есть и доски, и железо, и болты, и гайки, а у вас вечно ни черта нет? Почему?

Лобастое, до детскости моложавое лицо инженера исказила гримаса страдания. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Освободите меня, Федор Гаврилович…

— Что?!

— Освободите… Не умею я, не получается…

Начальник депо оторопел.

— Вы что?! Вы соображаете, что говорите?.. Дезертировать! В такой момент дезертировать!

В нем всколыхнулись вдруг все обиды, все боли и вся накопившаяся за нынешние беспросветные дни неизлитая злость.

— Да я вас!.. Да у вас диплом отобрать надо! Из комсомола!..

Не находя слов и чувствуя, что способен сказать что-то крайне безрассудное, что-то такое, что может потом обернуться против него самого, он заметался по кабинету.

Из приемной, в которой пока еще не было секретаря, в кабинет заглянул было Сырых, но тотчас же захлопнул дверь.

Кое-как справившись со своей возбужденностью, отдуваясь и берясь рукой за сердце, которое совсем не болело сейчас, а просто билось сильнее обычного, Тавровый заключил:

— Сперва будьте добры обеспечить мне нормальную работу цеха. Понятно? А там — пожалуйста, за штаны держать не стану. Понятно? У меня всё. Ступайте.

…Погруженный в свои горестные мысли, Булатник остановился посреди коридора конторы депо. Проходящие мимо без особого удивления косились на него: в депо давно знали эту особенность инженера — в самой, казалось бы, неподходящей обстановке, на людях уходить вдруг в свои раздумья, никого не замечать при этом и не заботиться, как он выглядит и что о нем самом могут подумать или сказать.

Он не был испуган вспышкой начальнического гнева, как не был в претензии на Таврового. Полностью разделял крайнее недовольство начальника депо бездарной работой некоего инженера Булатника. Действительно, другие все умели, все могли, а он ничего не умел, ничего не мог. Совершенно редкостная беспомощность. Простофиля, шляпа.

Гену перевели из цеха промывки еще при Лихошерстнове. Когда Петр Яковлевич сказал ему, что его назначают мастером цеха ремонта топливной аппаратуры дизеля — топливных насосов, форсунок, фильтров — святая святых тепловоза, он был потрясен. Казалось, Лихошерстнов побывал у него в душе и разведал его самые горячие, тайные надежды.

В то время цех топливной аппаратуры представлял собою явление скорее символическое, нежели физическое. Булатнику отвели угол в одном из наиболее чистых производственных помещений депо и сказали, чтобы он пока располагался здесь.

Вскоре его отправили набираться опыта в тепловозное депо Лиски, что под Воронежем. Гена вернулся до отказа набитый замыслами. Никакой унифицированной, выпускаемой заводами техники для цехов, занимающихся ремонтом топливной аппаратуры тепловозов, на железных дорогах не было, и Булатнику, как когда-то и его коллегам в Лисках, предстояло все создавать самому, создавать, разумеется, не просто повторяя лискинцев, а, приняв в соображение их просчеты и добавив свои собственные идеи, дать кое-что посовершеннее, поточнее.

К приезду Булатника строители закончили работы в помещении, предназначенном для цеха. Прямо с поезда он прошел в депо. С чемоданчиком в одной руке и с потрепанной кожаной сумкой военного образца — той самой сумкой, в которой содержались записи, расчеты, наброски схем, сделанные в Лисках и в поезде, — в другой руке перешагнул не окрашенный еще, подразнивающий первозданной желтизной обнаженного дерева, добротный, основательный порог. Перешагнул — и замер, зачарованный. Свет, воздух, белизна кафеля — не цех, а палата санатория.

Помещение было совершенно пустым, хоть играй в баскетбол. Плиточный пол весь — от стены до стены — открывался взору. На стенах — ни гвоздя.

Гена стоял и, вспоминая в деталях цех топливной аппаратуры в Лисках, мысленно размещал здесь, в своем цехе, приборы, приспособления, верстаки, шкафы с инструментом. Цех получался куда просторнее, красивее, чем в Лисках. Не говоря уж о самом оборудовании — оно рисовалось верхом совершенства.

Это была поэзия, взлет к небесам.

Поэзия длилась один день. Затем случилось падение на грешную землю.

Оборудование возникает не из одних идей. Оно создается из металлов и дерева, пластмасс и кожи, резины и красок, оно собирается из разного рода готовых стандартных деталей. Все это надо было где-то взять, или, как теперь чаще говорили в депо, достать.

Доставать Гена абсолютно не умел.

Если на складе ему заявляли «нету», он вздыхал и поворачивал восвояси. Но вот на склад приходил другой мастер и спрашивал о том же или почти о том же. Разумеется, ему тоже отвечали — «нету». Но мастер не вздыхал и не поворачивал восвояси. Мастер сам превосходно знал, чего нет и что есть на деповском складе. Более того, он знал, чего нет и что есть на складах дистанции связи, дистанции пути, строительного участка и еще каких-то железнодорожных и нежелезнодорожных организаций. Мастер знал, где взять и как взять. После конфиденциальных переговоров с кладовщиком он спешил к Соболю или к самому Тавровому. Операция санкционировалась. И вот то, чего не было на складе для Булатника, появлялось на том же складе для другого мастера.

Если в каком-нибудь цехе на просьбу Гены что-то срочно изготовить отвечали, что не могут, что зашились, он произносил свое смущенное, печальное «жаль!» и поворачивал назад. Но вот в цех влетал другой мастер. У него тоже был заказ. И ему тоже отвечали, что запарились. Но мастер не смущался, не печалился и не поворачивал назад. Он или шел на штурм — шумел, ругался, грозил пожаловаться начальству, или завязывал ловкий, свойский разговор по немудрому житейскому принципу — услуга за услугу, «баш на баш». И хотя в цехе действительно была запарка, отыскивался резерв времени и заказ мастера выполнялся.

Если где-нибудь в депо Булатник примечал материалы или детали, лежавшие без употребления, он не забирал их тотчас же, а отправлялся искать разрешения забрать. И случалось, что, пока он искал разрешения, материалы или детали забирал кто-то другой.

Цех топливной аппаратуры снабжался лишь нормальным, но очень худосочным в нынешних ненормальных условиях жизни депо путем — по заявкам.

Гена мучился вдвойне: он видел, что в других тепловозных цехах, у других мастеров дела подвигались много быстрее, чем у него, и в то же время сознавал, — возможно, лучше, чем кто-либо в депо, — что именно его цех нужнее тепловозам, чем какой-либо другой цех.

Топливная аппаратура — сердце дизеля, огромное, многоканальное, многоклапанное сердце. Одних только форсунок двадцать. Но на тепловозе два дизеля — значит, сорок форсунок. Сорок на одном. А сколько их на всех тепловозах депо, вместе взятых? И каждую требуется снимать на ремонт не реже, чем раз в месяц.

Это только форсунки. А насосы? Их столько же.

Гена решил, что оставаться дальше мастером цеха — значит совершать преступление. Он должен уступить место кому-то другому.

Тавровый не принял отставку.

Что делать?

VI

Овинский, щурясь от яркого солнца и жгучей, слепящей белизны снега, которая разлилась по всему поселку и горела лоскутами даже на ветвях берез, спустился с крыльца столовой. Закурил с тем особенным наслаждением, с каким закуривает человек, хорошо, с охотой и вволю поевший.

У него еще не прошло ощущение затуманенности и некоторой беспорядочности в голове, которое всегда возникает после долгого пребывания возле работающих агрегатов тепловоза. В эту поездку, особенно на обратном пути, он столько времени провел в дизельном помещении, что машинист Афанасий Добрынин, напарник Кряжева, не выдержал, рассердился:

— Виктор Николаевич, ссажу вас с тепловоза, честное слово! Говорят же вам — угорите. Как ребенок, честное слово.

Овинский задался целью глубоко изучить все машины и узлы тепловоза. Поскольку намеченная на эту поездку программа была выполнена с лихвой, он уступил.

Сейчас он испытывал радостную удовлетворенность. Прислушиваясь к себе и отмечая, что вот пришел наконец момент, когда он способен испытывать эту радостную удовлетворенность собой, своим делом, Виктор Николаевич воодушевлялся еще сильнее.

Из столовой Овинский направился короткой, но широкой улочкой к переезду, за которым виднелось депо. Навстречу спешили к магазинам, открывшимся после обеденного перерыва, ходкие, разговорчивые жительницы поселка. Кое-кто вместо сумки захватил с собой санки. Семьи в Лошкарях большие, продуктов покупалось помногу, потаскай-ка их на руках из одного конца поселка в другой. А на санках — разлюбезное дело, сами бегут. Санки были вместительные, глубокие, с лубяными стенками. Звали эти санки пошевенками, очевидно, потому, что большие сани, в которые запрягают лошадей, называли пошевнями.

Неторопливо тянулись из бани мужчины, одетые большей частью на один принятый в Лошкарях манер: шапка-ушанка, полупальто, меховое или суконное, стеганое, высокие, много выше колен, черные валенки. Сегодня мылись мужчины; в бане одно только отделение, и между жителями и жительницами поселка был установлен черед. Лица у помывшихся красные, глаза чуточку хмельные — после мытья, прямо в бане, обязательно выпивали кружечку пива. Кто в сумке, а кто под мышкой несли веники, влажные еще, темнеющие густо-зеленой, блестящей, будто ожившей листвой. Парились в Лошкарях истово, жар держали лютый. Виктор Николаевич выдерживал лишь вторую снизу полку. А всего четыре — чем выше, тем нестерпимее.

За баней, неподалеку от переезда, выстроились в три ряда однотипные, давней постройки железнодорожные дома. Возле одного из них Овинский увидел жену Петра Яковлевича Лихошерстнова, рослую — под стать мужу — сильную женщину. Она снимала с веревки белье. Затвердевшее белье топорщилось и поблескивало изморозью. Женщина складывала его на руку, и Виктору Николаевичу казалось, что он слышит, как похрустывает, ломаясь, чистая белая материя.

Подойдя вплотную к забору, Овинский громко поздоровался. Женщина обернулась и закивала. Улыбка ее, приветливая, но сдержанная, грустная, напомнила Виктору Николаевичу тот вечер, когда Лихошерстнов вернулся из последней своей поездки в управление дороги.

Овинский встречал его на вокзале. Он еще абсолютно ничего не знал о принятых в управлении решениях, но странный, без объяснения цели, без обычного требования привезти с собой какие-то данные о депо, вызов Лихошерстнова в управление не переставал тревожить Виктора Николаевича.

Но вот поезд остановился у перрона Крутоярска-второго, саженная фигура Петра Яковлевича показалась в дверях вагона, и Овинский успокоился. Лихошерстнов, казалось, был таким, как всегда: смуглое, худощавое лицо сосредоточенно и энергично, в цыганских глазах знакомое живое и веселое, даже какое-то плутоватое выражение азарта, нетерпеливого желания немедленно за что-нибудь взяться, что-нибудь начать делать.

Он слегка тряхнул за плечи жену, сунул ей чемоданчик и сказал:

— Ты ступай пока, я сейчас.

Выйдя вместе с Овинским на привокзальную площадь, огляделся.

— Айда туда, — он кивнул на безлюдную в поздний час улицу, ведущую к Старым Лошкарям.

Некоторое время они молчали. Идти было неудобно. Петр Яковлевич пошел почему-то по дороге, а так как через улицу лежал автогужевой путь в город, она была сильно заезжена. На всем протяжении ее образовались два глубоких желоба — след автомобильных колес, уминавших дорогу в одном и том же месте в слякотные осенние дни. Сейчас дорога затвердела, замерзла. Петр Яковлевич шагал по одному желобу, Овинский — по другому, а между ними тянулась полоса бугристой, присыпанной снегом пегой земли.

— Ну что там, в управлении? — не стерпев, спросил Овинский.

— В управлении-то? Да ничего, контора пишет…

Он прошел молча еще несколько метров и, подернув острыми плечами — была у него такая манера, он словно сбрасывал что-то, — с легкостью, даже как-то весело сообщил:

— Будет у тебя, Виктор Николаевич, новый начальник депо.

Овинский остановился в своем углублении.

— Как?!.. Зачем?..

— Надо, брат, надо.

— Что значит — надо? А тебя куда?

— Меня-то… Ты сначала спроси, с кем тебе придется работать.

Только теперь, когда Петр Яковлевич произнес это «с кем тебе придется работать», Овинский до конца осознал реальность и значимость случившегося.

— С кем? — механически спросил он.

— И не угадаешь, брат.

— Неужели Соболь?

— Нет, не Соболь. Федот, да не тот.

— Кто же?

— Федор Гаврилович Тавровый.

Виктор Николаевич, вздрогнув, вскинул голову и впился глазами в лицо Лихошерстнова — не шутит ли? правда ли?

— Не ожидал? — усмехнулся Петр Яковлевич. — А ведь в сущности-то все логично и просто. Как по Малинину-Буренину. Отделение ликвидируется — раз, Тавровый — тепловозник или, во всяком случае, знаком с дизелями — два, человек он известный — три…

Лихошерстнов продолжал говорить, но Овинский какое-то время не слышал его. «Тавровый — начальник депо!.. Тавровый — начальник депо!..» — повторял Виктор Николаевич мысленно, и каждый раз эта фраза выражала собою новые жаркие чувства. Сначала было только изумление; затем, когда Виктор Николаевич разом во всей полноте вспомнил, представил себе, что такое Тавровый, что это за человек, в нем вспыхнуло смешанное, но острое, сильное чувство тревоги и испуга, — казалось, над чем-то страшно близким, дорогим ему, Овинскому, нависла угроза. В памяти мелькнули вдруг Кряжев, Шик, Булатник, Максим Добрынин, и тогда он совершенно отчетливо понял, что это страшно дорогое, близкое ему и есть депо. Потом, когда он сделал это открытие, в нем вспыхнула лютая ревность и ярость: Тавровый возглавит дело! Кряжев, Добрынин и все другие, их труд, их творчество, их судьбы будут теперь зависеть от Таврового!..

— …Нечего нам в бутылку лезть. Начальство в управлении не глупее нас, — снова после какого-то мгновения, на которое Овинский словно лишился слуха, услышал он голос Лихошерстнова. И когда он опять услышал этот голос, когда увидел знакомое, привычное, почти родное лицо, мысли его сделали новый скачок: «А каково Лихому!»

— Постой, постой! Что ты такое говоришь? — Виктор Николаевич шагнул из своего желоба. — Да какое они имели право снимать?! Да ты понимаешь, что Тавровый просто подсидел тебя? Выжил, понимаешь, выжил!..

— Это уже детали. — Петр Яковлевич снова подернул плечами. — Надо видеть главное. А главное в том, что у него есть права на это место.

— А у тебя нет?

— Не сбивай меня. Я уже переболел, перебесился. Башка у меня сейчас в порядке, сужу трезво.

— Да ты знаешь, что такое Тавровый? Ты знаешь, что это за человек?

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь.

— Виктор, ты ослеплен личной обидой.

— Глупости!.. Глупости!.. Я не смирюсь. Я не уступлю. Завтра же еду в обком партии. Я добьюсь, вот увидишь, добьюсь.

— Чего?

— Чтобы тебя оставили начальником депо.

— Интересно! А меня ты спросил?

— О чем?

— Хочу ли я остаться?

Овинский вскинул было на Петра Яковлевича изумленные глаза, но затем, поняв его по-своему, закивал согласно:

— Да, да, конечно. Я понимаю. С тобой так обошлись… Я бы тоже не смог… Понимаю…

Лихошерстнов крутанул головой, беззвучно рассмеялся:

— Шиворот-навыворот.

— Как это?

— Понял ты меня шиворот-навыворот. Ну ладно, давай по порядку. Допустим, поедешь ты в обком партии, допустим даже, что чего-то добьешься. Хотя я-то знаю, что ничего не выйдет, но допустим. А что дальше? Что?.. Вот ты решил, что я обиделся, в амбицию вломился — обошлись, дескать, со мной несправедливо. Не так уж худо обошлись. Повышение предложили, если хочешь знать — замом по локомотивному хозяйству на другое отделение.

— Подзолотили пилюлю.

— Но все-таки предложили! Если здраво судить, тоже ведь дело не шуточное. Другой вопрос, что не по мне оно. Я и отказался. Но все равно, если бы даже и по нутру мне эта должность пришлась, я бы отказался. Отказался бы, Виктор. В отделении ли, в депо ли я на данный момент уже не голова… Погоди, не кипятись. Дай высказаться… Со стороны вроде кажется — шурует Лихой, как паровоз шумит, дымит, пары пускает. А фактически забуксовал. Давно забуксовал. Три года заочником на одном курсе института состою. Если бы мой сын в одном классе на второй год остался, я бы выдрал его как Сидорову козу. А себе прощаю — депо, каждую минуту какая-нибудь чертовщина, не до учебников. А годы идут. Наступит время, и сам же ты или, к примеру, Гена Булатник скажете: не пора ли тебе, Лихой, куда-нибудь на боковушку, на малодеятельную ветку дровишки возить? А я не хочу на боковушку. Я хочу на главном ходу остаться. Ясно? Ты сам из горкома почему ушел? Забыл? А я что, слабее тебя?.. В управлении встретился мне один знакомый, утешил: плюнь, говорит, на все и береги свое здоровье. А на черта мне оно, мое здоровье, если я для настоящего дела не гожусь. Это еще в юности есть какие-то там увлечения — любовь там, девушка. А зрелому человеку что в жизни остается? Все счастье в работе.

— Что же ты решил?

— Учиться, институт заканчивать.

Он кивнул назад, в сторону города:

— В управлении договорился, чтобы определили меня машинистом на Крутоярск-первый, в пассажирское депо. На пассажирских машинах, сам знаешь, график поездов соблюдается железно, есть возможность временем распорядиться. Как думаешь, года за три с институтом разделаюсь?

— Трудно, конечно, но если захочешь, если здорово навалиться… — Овинский ничего не добавил, потому что и добавлять, собственно, было нечего и потому, что в этот момент, когда, казалось бы, уже хорошо знакомый ему человек заново раскрылся перед ним, он, обезоруженный его доводами и взволнованный, чувствовал бессилие и неуместность любых слов.

У первой усадьбы Старых Лошкарей Петр Яковлевич повернул назад. От станции, которая теперь открывалась их взору широким фронтом путей, доносилось озабоченное попыхивание маневрового паровоза. С переходного моста шестиглазым пучком немо смотрели куда-то вдаль прожекторы и роняли на пути ровный спокойный свет. Справа от станции в небо врывались стремительные, дрожащие вспышки электросварки и озаряли, выхватывали из полутьмы здание депо. Слева от станции, за смутно видимым контуром гор, небо полыхало то красным, то оранжевым цветом: за горами, за рекой горели печи Крутоярского металлургического завода.

— Между прочим, я совсем не о себе собирался с тобой говорить, — нарушил молчание Лихошерстнов.

— Обо мне?

— Да. Хотел предупредить. Ситуация складывается — нарочно не придумаешь: Тавровый — начальник депо, а ты — секретарь партбюро.

Они прошли несколько шагов молча.

— Он знал, что я здесь, — медленно и зло произнес Овинский. — Он знал, что я здесь. Значит, уверен — либо я сам уйду, либо меня уйдут.

Петр Яковлевич крякнул, подернул плечами, но ничего не сказал в ответ, только засопел и прибавил шагу.

— Ты помнишь, как я тебя в эту командировку провожал? — продолжал Овинский. Он шел рядом с Лихошерстновым по той бугристой возвышенности, которая тянулась между двумя углублениями дороги, и не замечал, что больно отбивает ноги об острые неровности земли. — Помнишь наш разговор перед самым поездом? Я сказал тебе: день и ночь буду пропадать в депо, но добьюсь, чтобы меня здесь признали и полюбили. Помнишь?

Лихошерстнов кивнул.

— А теперь уходить? Уходить, потому что так рассчитал Тавровый? — Овинский почти с ненавистью посмотрел на Лихошерстнова. — Ты же сам призывал меня обозлиться, плечи расправить. Что ж ты на сто восемьдесят градусов повернул? Нет, Петр Яковлевич, не уйду! Буду работать.

Некоторое время они снова шли молча. В противоположном конце станции, со стороны города, зазвучал, усиливаясь и приближаясь, трубный голос сирены тепловоза. Справа от станции опять задрожали в небе яркие белые вспышки электросварки, озаряя бетонные углы здания депо.

— Я тебе ничего не навязываю… — прервал молчание Петр Яковлевич. — Но взвесь, хорошо взвесь! За депо боюсь. Дело чтоб не пострадало.

— Пусть дело и покажет, кому уходить, а кому оставаться.

— Схватитесь вы тут, как петухи, — не столько работы, сколько драки.

— Не беспокойся, я теперь ученый. Буду тянуть свое дело, а народ рассудит, кто чего стоит.

Петр Яковлевич вздохнул:

— Ну что ж… держись!.. Конечно, не бежать же тебе очертя голову…

— Ты опять!

— Ну хорошо, не буду. Только туго тебе придется. Ох как туго!

— Знаю.

Около вокзала они расстались.

…Сейчас, после встречи с женой Петра Яковлевича, Овинский не вспоминал в подробностях об этом разговоре. Он просто еще раз подумал, на какой трудный и благородный шаг решился Лихошерстнов. Виктор Николаевич вообще часто возвращался к мысли о Лихошерстнове, как часто возвращался к мысли о другом человеке, все горести личной судьбы которого были ему теперь хорошо известны. И всякий раз, когда Овинскому выпадали особенно тяжелые минуты — а выпадали они часто, потому что Тавровый был каждодневным живым и неотвратимым напоминанием о жене и сыне, — он говорил себе: «А каково Добрынину? А каково Лихому? Учись!»

Торопливо притопывая сапогами, чтобы сбить с них снег, Виктор Николаевич вошел в здание конторы. Тотчас же увидел в коридоре коренастую фигуру Булатника, в раздумье стоявшего против кабинета начальника депо.

— Кого ждете, Геннадий Сергеевич?

Инженер ответил не сразу. Секретарь партбюро знал эту его манеру медлить с ответом и терпеливо ждал. Наконец Гена решился — полез во внутренний карман форменного, из черного сукна, полупальто, достал сложенный вдвое тетрадный лист и протянул его Овинскому.

Это было заявление на имя начальника депо. Виктор Николаевич не удивился. Он уже успел убедиться: насколько Булатник был одарен как инженер, настолько же он был бездарен как хозяйственник и организатор. Заглядывая в цех топливной аппаратуры, секретарь партбюро подумывал: перевести бы сюда Максима Харитоновича Добрынина, соединить его неистовую энергию, железную практическую хватку с технической мыслью Булатника. Прекрасный получился бы сплав, испытанный. Но Добрынина направил в арматурный цех сам начальник депо. Следовательно, надо обращаться к нему же. Овинский не сомневался, что Тавровый упрется — из принципа.

Прочтя заявление, он в раздумье сложил его, провел пальцами по изгибу, еще раз сложил и провел по новому изгибу. Гена без особой надежды смотрел на худое, угловатое лицо секретаря партбюро. Овинского он побаивался не меньше, чем начальника депо. Отчитает со своих позиций да еще по комсомольской линии велит пропесочить.

«Пойду к Тавровому», — решил Овинский. При этом лицо его сделалось еще угловатее и жестче.

«Сейчас он мне устроит баню», — подумал Гена и почувствовал, как у него вспотели ладони. Но секретарь партбюро сказал только:

— Нельзя раскисать, Геннадий Сергеевич. Всем трудно, всем.

Он отдал заявление и, уже открыв дверь в приемную, добавил:

— Я еще зайду к вам сегодня.

Гена пошел по коридору. У входа ему встретился главный бухгалтер депо. Сутулый до горбатости, он так низко держал голову, что его небольшая клинообразная бородка упиралась в грудь. Инженера он, однако, заметил, кивнул ему и улыбнулся, невесело, через силу. Как ни был расстроен Гена, от него не ускользнула эта вымученная улыбка. Прежде, встречаясь с Булатником, бухгалтер бросал свое обычное, шутливое: «Как жизнь, Геннадий Сергеевич, — полный баланс?» Вообще Савич был веселым, общительным человеком. Теперь его словно подменили. «Болен, что ли?» — подумал инженер.

У Таврового сидел Семен Корнеевич Сырых, бывший заведующий техническим кабинетом депо, неряшливого вида, узкоплечий человек в очках. Он ежился, сгибал спину, прятал под стол руки и вообще старался занять как можно меньше пространства в просторном кабинете начальника депо.

Овинский сел против Сырых и прислушался к разговору.

— Чего паникуешь? — басил Тавровый. Откинувшись к спинке кресла и упершись широко расставленными руками в край стола, он покровительственно и снисходительно, сверху вниз, смотрел на согнувшегося над зеленым сукном Сырых. — Без места не оставлю… Хочешь, двинем тебя в председатели месткома? Как, получится из тебя профсоюзный вождь?

Сырых суетливо потер под столом руку об руку, с опаской покосился в сторону Овинского.

— Дело общественное, Федор Гаврилович, как партийная организация отнесется и сама профсоюзная масса…

— Изберу-ут, — уверенно протянул начальник депо. — Что я не соображаю, что ли, что говорю? Слава тебе господи, поседел на общественных-то делах.

— Какая у вас основная профессия, Семен Корнеевич? — вмешался Овинский.

— То есть как?.. Вы же знаете, Виктор Николаевич.

— Не представляю.

Сырых замялся:

— Как вам сказать… На разных должностях был. Председателем райпросфожа…

— Ну вот! — бросил Тавровый. — А скромничаешь — изберут ли?

— Потом секретарем узлового парткома… Когда ликвидировали узловые парткомы, узловым парткабинетом заведовал. Потом, когда прислали другого товарища, с высшим образованием, вернулся в депо. Отделом кадров заведовал. Техническим кабинетом заведовал…

«Заведовал, заведовал», — передразнил мысленно Овинский. Виктору Николаевичу вспомнилась вдруг фотография, которую он видел у Лихошерстнова, — старая, выцветшая, из тех, что делают на базаре и называют моментальными: стоят как на параде, напряженно вытянувшись, три молодых парня в юнгштурмовских костюмах, с комсомольскими значками на груди. «Боевая юность, — пояснил Петр Яковлевич, — слесаря ударной комсомольской бригады Максим Добрынин, Семен Сырых и Петр Лихой. Тридцатые годы. Только в партию нас приняли». И оттого, что Овинскому вспомнилась эта фотография, его досада на Сырых еще более усилилась.

Федор Гаврилович сидел, как прежде, откинувшись к спинке кресла и упершись руками в край стола. Но теперь взгляд его вцепился в Сырых. «Секретарем узлового парткома работал? — поспешно соображал он, захваченный неожиданной мыслью. — Так какого рожна мне еще надо? Чем не секретарь партбюро? Не орел, конечно. А зачем мне орел?..»

— Значит, договорились, Семен Корнеевич. — Тавровый решительно прихлопнул по столу ладонями. — Потерпи немного, и вопрос о твоей работе решится. А пока помогай по снабженческой части. Будешь у меня вроде как бы помпоматом.

Сырых вскинул недоумевающие, испуганные глаза. Тавровый расхохотался:

— Сразу видать, в армии не служил… Это в армии, Семен Корнеевич, должность есть такая — помпомат, помощник по материально-техническому обеспечению. У командира полка, скажем, или у командира отдельного батальона. Только мы чаще звали его иначе — пом по мату…

Он снова расхохотался.

Сырых нерешительно встал.

— Какие будут указания на сегодня, Федор Гаврилович?

— Подожди до вечера. Вернется из города Соболь, узнаем, где надо поднажать.

— Понятно. Я могу идти, Федор Гаврилович?

— Пока да.

Сырых был уже около дверей, когда Овинский окликнул его. Тот обернулся:

— Слушаю, Виктор Николаевич.

— Подождите меня у партбюро.

— Понятно, Виктор Николаевич.

Сырых вышел.

«Что это ему от него нужно? — забеспокоился Федор Гаврилович. — Уж не догадался ли? Да нет, не может быть!.. Но Сырых, Сырых! Вот находка! Из здешних, из коренных. И все время непосредственно с людьми, на общественных делах. На собрании по зеленой улице пройдет. А уж с бюро-то я как-нибудь справлюсь — меня, конечно, тоже изберут… Теперь, раз кандидатура есть, можно перед Ткачуком вопрос ребром поставить: либо я, либо Овинский…»

Он обдумывал все это, перекладывая, не читая, бумаги в пухлой папке «на подпись» и прислушиваясь краем уха к тому, что говорил Овинский. Разобравшись, что он предлагает, не взбунтовался, даже не насторожился, хотя речь шла об отмене его же приказа. «Все равно, товарищ Овинский, твоя песенка спета. А Булатнику и впрямь подпорка нужна, не то завалится».

— Ладно, скажу Соболю, чтобы распорядился, — просипел он и снова уткнулся в бумаги.

Берясь за дверь, Овинский подумал с жестокой иронией: «Чего доброго, еще сработаемся». В приемной задержался немного, избавляясь от той крайней внутренней напряженности, которую испытывал всякий раз, когда оставался один на один с Тавровым.

В коридоре его ждал Сырых.

Когда Виктор Николаевич остановил его там, в кабинете, и попросил подождать у партбюро, он не представлял себе ясно, что скажет ему. Овинский сознавал лишь надобность разговора — коммунист, кадровый работник депо оказался без дела.

— Не пройдетесь со мной? — предложил он, поравнявшись с Сырых. — Мне надо срочно в арматурный, к Добрынину. По дороге и потолкуем.

Тот закивал с готовностью:

— Да, да, пожалуйста…

Хотя его согласие потолковать на ходу устраивало Виктора Николаевича, он был бы, пожалуй, куда более удовлетворен, если бы Сырых проявил хоть какие-нибудь признаки строптивости. Ну, намекнул бы, что ли, что разговор слишком серьезен, чтобы вести его на ходу. «Черт знает что из человека получилось!» Опять вспомнились фотография и слова Лихошерстнова: «Боевая юность, слесаря ударной комсомольской бригады…» Виктор Николаевич прибавил шагу и спросил резко, не поворачивая головы:

— Кстати, у вас нет желания с Добрыниным посоветоваться, как вам дальше жить?

— С Максимом посоветоваться?

— Да, с Максимом Харитоновичем.

Сырых неопределенно дернул плечами.

— Я слыхал, у вас старая дружба, — в тридцатых годах вместе в партию вступали? — снова спросил Овинский.

— Совершенно верно.

— Так чего же вы плечами дергаете? С кем же еще вам советоваться?

VII

Нет, не зря существуют на свете правила техники безопасности.

Лицо расцвело красноватыми пятнами. Нельзя сказать, чтобы они выступили густо и очень уж безобразили его. Во всяком случае, с таким лицом можно работать; можно даже заниматься общественными делами; шут с ним, можно даже в клуб пойти, посмотреть кино, потанцевать с подругой. Но попадаться с таким лицом на глаза Булатнику! — нет, легче голову на отсечение.

И надо же было, чтобы эти подлые пятна появились именно сейчас, когда Рита знала, как трудно приходится Булатнику, и когда ей казалось, что он просто пропадет, погибнет, если она не скажет ему каких-то слов участия или не поможет ему чем-нибудь. Какие она скажет слова или чем поможет, Рита абсолютно не представляла; но в равной степени Рита не представляла, как ей вообще существовать дальше, если она даже не может просто встретиться с ним, услышать его ненавистные ей рассуждения о дизелях и увидеть его вечно рассеянные, отсутствующие, ничего не замечающие, кроме этих проклятых дизелей, безжалостные, бессовестные, противные глаза.

Неприятности с лицом случились оттого, что Рита слишком уж азартно взялась за дело, получив новое назначение — заведование цехом подготовки воды для тепловозов. Она без предосторожности обращалась с химикатами. Даже хромпик — очень ядовитая штука — размельчала, не надевая предохранительные очки и респиратор.

Сегодня Рита ездила в город, в отделенческую поликлинику. Врач осмотрел молча ее воспаленное лицо, так же молча написал что-то на двух маленьких бумажках и, вручив их, пробурчал:

— Это на процедуру, это — рецепт.

— А что у меня, очень серьезное?

— Пройдет.

— Когда пройдет? Мне надо скорее.

— Пройдет, — еще раз буркнул врач.

Рита испытывала огромное желание стукнуть его чем-нибудь по голове.

— Мне идти? — спросила она.

Врач кивнул.

Из поликлиники направилась в больницу, к Лиле Оленевой. В иной день заколебалась бы — идти или не идти? Но сегодня, несчастная и сердитая — даже трудно сказать, что больше — несчастная или сердитая, — она не была склонна предаваться умствованиям по поводу уместности или неуместности нового визита к Лиле. Ну, случилось в последний раз — ляпнула, что Максим Добрынин это и есть ее, Риты, родной отец. Так что ж теперь, терзаться, ночи не спать? Своих бед хватает. И все равно когда-нибудь открылось бы. А с той встречи уже две недели минули. Надо же проведать, как она, что с ней.

Возле маленького — точь-в-точь какая-нибудь лесная сторожка — домика, через который пропускали посетителей на территорию больницы, Рита нежданно-негаданно чуть ли не нос к носу столкнулась с Соболем. Пораженная, остановилась. Соболь стремительно прошагал мимо, жестко поскрипывая сапогами по снегу. «К кому он приходил? — недоумевала Рита. — Несется, будто укушенный…»

Риту пропустили беспрепятственно, хотя приемное время не началось. Еще бы — страхделегат. В действительности никакой она была не страхделегат, но справку такую достала специально, чтобы в любое время Лилю навещать. Поди проверь — страхделегат или не страхделегат.

Когда открывала высокую белую дверь палаты, все-таки волновалась — как-то встретит Лиля? — на всякий случай напустила на себя побольше официальности — дескать, выполняю общественное поручение, не по своей воле явилась, не воображайте, пожалуйста. С порога глянула в сторону Лилиной кровати, глянула и оторопела — на подушке розовело толстощекое, округлое, совсем не Лилино лицо.

— Вы к Оленевой? — услышала позади себя Рита.

Спрашивала сестра. Она направлялась в палату, держа впереди себя наполненный шприц.

— К Оленевой. А почему ее нет?

— Она теперь в другой палате. Предпоследняя по коридору. Но к ней, кажется, нельзя.

— Как нельзя?

— У нас только что какой-то ваш начальник был. Интересный такой, молодой.

— Ну, знаю.

— Так вот, пока он разговаривал с врачом, Оленева подошла ко мне и сказала, что к ней нельзя.

— Но почему? Что с ней?

Сестра развела руками и, опасливо глянув на шприц, заспешила в палату.

«Медицина называется!» — возмутилась Рита, решительно направляясь в конец коридора. Едва войдя в палату, увидела одетую в долгополый, не по росту, халат знакомую маленькую фигурку. Лиля стояла у окна, спиной к двери.

Ритой снова овладело волнение — как встретит? Что скажет?

Она тронула подругу за рукав. Та, вздрогнув, стремительно обернулась.

— Вы?!..

— Не ждала?

— Да…

— Мне сказали — к тебе нельзя.

— Почему? Хотя да, было нельзя.

— Соболь приходил, ты знаешь? Его завернули. Что с тобой?

Лиля отвела глаза в сторону.

— Так, ничего.

В голосе ее Рите послышалась отчужденность.

— Ухудшение? Температуришь?

— Нет.

— Что же?

— Ничего, говорю — ничего.

Она отвернулась. Руки ее быстро завязывали и развязывали концы фланелевого пояса.

«Так, ясно», — произнесла мысленно Рита. На сердце легла внезапная тяжесть, и столь же внезапно в памяти мелькнуло лицо старшей Оленевой, милое и печальное. «Бедный папа», — возникла вслед за тем отчетливая, горестная, заслонившая все остальное мысль.

— Пойду… — Рита, вздохнув, задернула впереди полы накинутого на плечи халата. — Я во вторую смену. Еще опоздаю.

— Я провожу вас.

— Как хочешь.

Не проронив больше ни слова, они прошли через палату. Так же молча миновали коридор. Остановились возле легкой, с белыми непроницаемыми стеклами перегородки, отделяющей коридор от лестничной площадки. Гостья окинула Лилю прощальным взглядом — всю, от волос и тоненькой шеи до войлочных туфель, надетых на босые ноги. Потом широким жестом, совсем по-мужски протянула руку:

— Ну, поправляйся.

Лиля встрепенулась. Смятенно и коротко глянув в глаза гостье, задержала в своей слабенькой ладони ее вместительную, шершавую ладонь.

— Рита!..

— Что?

— Рита… — Она умолкла в замешательстве, снова глянула в глаза подруге, снова потупилась.

Внезапно лицо Лили просияло.

— Рита, у меня к вам просьба, — она сказала это с необыкновенной живостью и решительностью.

— Ну?

— Помните, в тот раз вы рассказывали, что девушки в общежитии шьют по вечерам мешочки?

— Мешочки для очистки топлива на тепловозах?

— Да, да.

— Шьют. И я шью, когда свободна.

— А можно мне?

— Что можно? Мешочки шить?

— Ну да, мешочки. У меня же здесь полно свободного времени. Только вы материал привезите. Сама привезите. Сама, ладно?

У Риты подскочило сердце.

— Черт, а не ребенок! — Она почувствовала, как вдруг горячо сделалось ее глазам. — Конечно, привезу. Обязательно привезу. Что же ты мне в тот раз не сказала?

— Да мне уж потом в голову пришло. Сейчас вот вспомнила. Вы, пожалуйста, поскорей привезите. Я буду ждать вас, очень буду ждать.

Рита не спускалась — слетала по лестнице. Перепрыгивала через ступеньку, а иногда и через две. Но и этого казалось мало, так и подмывало вскочить на перила и с визгом, с хохотом съехать вниз.

Уже за больничной оградой спохватилась: так и не спросила Лилю, почему ее перевели в другую палату. На мгновение ей представилась эта новая палата. Она чем-то сильно отличалась от предыдущей. Чем же? Что в ней особенного? И вспомнилось: в новой палате была необычная тишина, большинство больных лежали удивительно молчаливо, а ведь не спали. Странная палата… «Ладно, привезу материал для мешочков и все разузнаю».

Приехав в Крутоярск-второй, Рита прежде всего поспешила в депо, повидать отца.

Хотя Рита знала, что отец ждал ее, она вряд ли представляла, насколько горячо он ждал и как мучительно длилось для него в этот день время. Еще накануне, вечером, Рита сообщила ему, что собирается в город и что, наверно, забежит к библиотекарше. Тогда же, собравшись с решимостью, она в осторожных выражениях уведомила его, какое опасное признание вырвалось у нее при последнем свидании с младшей Оленевой.

Но взволнованность, с которой Максим Харитонович ждал в этот день дочь, объяснялась не только лишь тем, что он сознавал значение ее сегодняшнего визита в больницу.

Утром был разговор с женой. Добрынин завтракал на кухне, рядом со своей постелью, когда Ольга вышла к нему из комнаты. Она успела причесаться, даже чуть подкрасила губы, но на лице желтели отеки, и вся она была изнуренная, истерзанная — словно и не спала вовсе. Остановилась, взявшись за дверной косяк. Добрынин молча, ожесточенно жевал. Теперь, когда она вышла к нему, встала перед ним, он старался скорее справиться с завтраком и уйти.

— Не даром сказывают, — начала она, — бог-то, он правду видит. Все одно за подлость расплата приходит. Все одно… Пропадает у твоей дочка-то. Кровью плюет. Операция ей будет.

Добрынин перестал жевать. Справившись с дрожью, охватившей его, поднял глаза:

— Кто тебе накаркал?

— Городилова-старшего жена сказывала.

Максим Харитонович встал, ничего не ответив. Нервно теребя пуговицы у ворота гимнастерки, пошел к полушубку, висящему у входа в избу.

— Погоди!.. Погоди, Максим! Давай хоть раз поговорим, тихо, по-хорошему. Хоть раз.

Он задержался у вешалки:

— Ну.

Ольга опустилась на табуретку.

— Господи, господи!.. Как же дальше-то? Как же, Максим?

— Я уже говорил тебе и опять повторю: или я с Риткой уйду, или ты уходи. Дом пополам. Выбирай любую половину и продавай.

— Куда же я? Сердца в тебе нет. Что творишь! Ведь я пожалела тебя. Люди-то советовали мне к твоему партийному секретарю пойти. А нет, так выше. Я никуда не пошла. Пожалела тебя, простила. Знаешь ты или нет, никуда не пошла.

— Знаю.

— И ты-то тоже ведь не встречаешься уж с ней. Известно мне, не встречаешься. Значит, кончено у вас. И я с вином кончу. Клятву тебе даю. Брошу, капли в рот не возьму.

Он не ответил, протянул руку к полушубку.

— Ритка вон взрослая совсем, — продолжала Ольга. — Того гляди, замуж выскочит. Вовсе бобылем останешься. Бобылем ведь, Максим!

— Ничего, проживу.

— Бобылем, значит, лучше, чем со мной? Или выжидаешь? Эту свою… выжидаешь?.. В последний раз прошу. Ведь простила я тебя. Добром прошу. В последний раз, слышишь!.. Ну, гляди, Максим! Гляди! Жалела я, прощала, а теперь все. Довел ты меня. Ославлю тебя. До самого высшего начальства дойду. Затаскают тебя. И ей счастья не будет, слышишь? Аукнутся мои слезы. Дочка-то у ней совсем доходит… Что побелел? Ну, ударь. Ударь хоть раз в жизни!

Добрынин стиснул зубы и толкнул дверь.

Сейчас, полный тревоги и боли за Лилю и Любовь Андреевну, он стоял у слесарного верстака в своем цехе и поглядывал на стенные часы. Перед ним лежало несколько медных краников, собранных и разобранных. Один из них он собирал на весу. Думая свои думы, механически, проворно работал пальцами.

Оставался еще поезд — последний, с которым Рита могла успеть вернуться из города и не опоздать на смену. Если уж и после этого поезда она не появится, значит, давно приехала, но решила не заходить сюда, потому что привезла плохие вести.

Как это нередко случалось в арматурном цехе, Добрынин всю смену работал один. Собственно, арматурный лишь для краткости величали цехом. По сути дела, это просто была небольшая группа слесарей, занимающихся ремонтом арматуры котла.

Когда Рита вошла, Максим Харитонович не прервал своего занятия. Но в прильнувшей к верстаку фигуре его появилась необычная напряженность и оцепенелость. Зато пальцы заработали еще стремительнее.

Рита знала, что отец сам ни о чем не спросит. Будет ждать, затаившись.

— В поликлинике, у кожника была, — словоохотливо начала она. — Ну и врач — слова не вытянешь. В лесу, что ли, вырос, языку человеческому не обучился. Один раз такому покажешься, во второй — помирать станешь, не пойдешь…

Каждый раз, когда во время поездки в город Рите доводилось повидать Лилю, она делалась невероятно болтлива с отцом — к кому заходила, с кем повстречалась, с кем поздоровалась; просто не узнать девушку, сущая сорока-тараторка.

Так же и сейчас. С врача переключилась на секретаря комитета комсомола пассажирского депо — около вокзала повстречались («Расхвастался — музыкальный лекторий у себя открыли, артисты приезжают»); с секретаря комитета переключилась на председателя отделенческого спортивного общества «Локомотив» — он в поликлинике процедуру принимал («Показал мне таблицу розыгрыша по хоккею, самые свежие данные. Получается: что наши уже на втором месте. Ей-богу, возьмем нынче первенство по дороге»).

— …Заскочила заодно к своей Оленевой, — продолжала она в том же темпе и на той же ноте. — А она молодец: давай, говорит, стану мешочки для тонкой очистки топлива шить. Завтра я ей материал повезу…

Краник вывернулся из рук Максима Харитоновича, он подхватил его стремительным, нервным движением:

— Куда ты, маш-кураш!

И по тому, как смущенно и счастливо прозвучало это тихое трепетное восклицание, Рита могла заключить, что отец понял все. Сделав короткую паузу, она уже хотела было переключиться на новую тему, но отец, изменив себе, спросил вдруг сам, тихо и хрипло:

— Кровотечение-то не повторялось у ней?

— Что ты? — удивилась Рита. — С чего? Все хорошо. Говорю тебе, рвется нам помогать.

Она затараторила дальше:

— Какая красота новые трамваи! Стекла огромные…

В цех вошли Овинский и Сырых. Рита умолкла и улыбнулась украдкой.

Виктор Николаевич любил заглядывать в этот уголок депо. У арматурщиков всегда чисто. Обитый оцинкованным железом верстак, трое слесарных тисков, аппарат для испытания инжекторов и даже жестяные банки на окне, в которых росли цветы, — все было начищено, надраено: казалось, пылинки не найдешь. Не цех — лаборатория. Арматура паровозного котла — инжектор, краники, водомерные стекла — легковесна; снял, вытер и неси себе в цех. Не то что какой-нибудь дышловый механизм, в котором есть такие детали, что не только не утащишь, с боку на бок не перевернешь. Ремонтировать их приходится чаще всего прямо возле паровоза, в цехе разборки. А паровоз, известное дело, — уголь, пар, смазка; как его ни вылизывай, все равно грязи натащит.

В цехе Овинский продолжил начатый с Сырых разговор, подключив к нему Добрынина. В первый момент Максим Харитонович держался с Сырых более чем благодушно. Он вообще удивил сегодня Овинского — возбужден, шутит, хохочет; глаза прячет, но, если покажет, словно живыми огоньками сверкнет.

Разговор обострился, когда Сырых сказал другу, что пока будет помогать Тавровому по части снабжения.

— Значит, чиновником по особым поручениям при начальнике депо? — заметил Максим Харитонович.

— Предложи что другое, коли знаешь, — огрызнулся Сырых.

— Предложу, — без прежнего добродушия, с ехидцей, с кипяточком откликнулся Добрынин. — Приемная у Таврового пока пуста, дверь в кабинет некому открывать. Наймись.

— Ты это что, Максим? Ты что себе позволяешь? Совести у тебя нет.

— Совести нет? — Добрынин дернул плечами. — А без дела болтаться совесть есть?

У них у обоих, и у Добрынина и у Сырых, была эта привычка — подергивать плечами. Первый делал это, когда был с кем-нибудь не согласен, то есть как раз в те моменты, которые случались у него довольно часто. Максим Харитонович коротко, быстро подбрасывал угловатые энергичные плечи, вслед за чем обрушивал на собеседника свои прямолинейные и запальчивые, как всегда, возражения. Семен же Корнеевич подергивал плечами в моменты замешательства, растерянности или испуга, то есть тоже как раз в те моменты, которые случались у него довольно часто. Обычно никаких слов за этим его движением не следовало.

У обоих эта их манера по внешнему своему рисунку напоминала манеру Лихошерстнова ни с того ни с сего делать вдруг резкое, выразительное движение корпусом — словно сбрасывать с себя что-то. Очевидно, еще в молодости Максим и Семен скопировали своего друга, а возможно, сразу все трое стали подражать кому-нибудь.

— Говорю тебе, пока по снабжению помогать буду.

— А потом?

Сырых замялся. Овинский пояснил за него:

— Начальник депо Семена Корнеевича в председатели месткома метит.

Добрынин усмехнулся. Повернувшись к верстаку, взял детали краника. Проворно заработав пальцами, произнес отчетливо:

— Болтаешься ты, Семен, как щепа в проруби.

Сырых вспыхнул:

— Виктор Николаевич, укажите ему!

Овинский задумчиво потер рукой темя.

— Говорят, вы, товарищ Сырых, в свое время отличным слесарем были. Равнялись на вас. Почему бы вам не вернуться к своему делу?

— Во! — Добрынин быстро, всем корпусом повернулся к Овинскому. — В самую точку, Виктор Николаевич, в самую точку!

— Так почему? — повторил секретарь партбюро.

Теперь пришла очередь Сырых дернуть плечами. Как всегда, за этим движением не последовало никаких слов. Только выражение возмущения и обиды на лице сменилось выражением растерянности, почти испуга.

— Послушай, что я тебе скажу, Семен, — снова вмешался Добрынин, он положил на верстак полусобранный краник. Вспомнив о дочери, невольно покосился в ее сторону. Но Рита нимало не смутилась. Даже не попыталась сделать вид, что не замечает недовольство отца. Когда секретарь партбюро и Сырых пришли в цех, она направилась было к двери, но, едва заслышав начало разговора, навострила уши. Теперь она тем более не собиралась покидать позицию. Любопытствующие чертики так и прыгали в ее глазах. — Сколько ты должностей переменил? — продолжил Максим Харитонович, так и не выставив дочь из цеха — оттого ли, что был обезоружен дерзостью ее ответного взгляда, оттого ли, что решил, что ей не повредит послушать. — Пальцев на руках мало, чтоб сосчитать. Небось, если разуться, все равно не хватит.

— Сам я, что ли, — отозвался Сырых. — Вверху решают.

— А ты что, неодушевленный предмет? Есть у тебя самолюбие? Гордость у тебя есть?

— Я коммунист, Максим. Куда направят, там и выполняю свой долг.

Добрынин дернул плечами:

— Ты брось, брось такие слова зазря употреблять. Выполнение долга называется — более года на одном месте не сидишь.

— Да виноват я, что ли! Должен я жить, в конце концов?

— Кто тебе жить не дает?

— Что же, не работая жить?

— А разве я не работаю?.. Кем ты был, Семен, и кем стал! Выдвинули тебя, дурака, однажды в начальство, сделали ошибку. С Лихим не ошиблись, а с тобой ерунда получилась. Ошибку сделали, а поправить никак не поправят. Держат тебя, кто жалеючи, а кто по глупости либо халатности. Или еще хуже — кому-нибудь выгодно около себя такого деятеля иметь. А ты и довольнешенек. Привык. Трешься среди начальства — вроде и сам что-то значишь. А ведь когда-то в самом деле значил, Семен! Ты прислушайся, прислушайся, что тебе Виктор Николаевич советует. Самый почетный выход для тебя.

Но Сырых не ответил другу; даже не глянув на него, вышел.

Максим Харитонович в сердцах махнул рукой, повернулся к верстаку и, взяв полусобранный краник, принялся ввинчивать одну деталь в другую. В наступившей тишине было слышно, как, тоненько и бойко поскрипывая, трется резьба о резьбу.

— Обиделся… — произнес в раздумье Виктор Николаевич.

— Дураки всегда обидчивы, — отозвался Добрынин. — А ведь хороший мужик. Трудяга. И честен необычайно, копейки зря не присвоит… Ладно, поглядим, что дальше будет. Вы от него не отступайтесь, Виктор Николаевич!

— Постараюсь… А я к вам с новостью. Сдавайте ваши краники-винтики. Есть задачи поважнее.

— Какие? Где?

— У Булатника.

— На дизеля?! В цех топливной аппаратуры?

— Туда.

— Ну и день сегодня! Стойте, а Тавровый?

— Согласовано.

— Ах ты маш-кураш!

Булатник, присев возле сварной металлической конструкции, зачищал напильником углы. Конструкция эта была станиной будущего стенда для испытания топливных насосов дизеля. По расчетам Булатника, его стенд должен быть много точнее в действии и портативнее, чем те, что уже были в других тепловозных депо страны. Гена задумал его на принципиально новой основе: те стенды позволяли установить вес топлива, проходящего через насос, а стенд Булатника — объем. Впрочем, для создания стенда Гена ничем, кроме только что сваренной станины да своих замыслов, пока не располагал. По этой причине в голове и в душе его царило полнейшее расстройство. Было то страшно тревожно и больно за судьбу всего дела испытаний и ремонта топливной аппаратуры, то стыдно за себя, за свою нерасторопность и непрактичность, то просто до слез жалко, что зря уходит время и пропадают интересные замыслы. Гена двигал напильником, а мысли его, горькие и бессвязные, текли сами собой, будто осенний дождь, то притихая, то возбуждаясь.

В противоположном конце цеха три слесаря возились с форсунками и все по той же причине нехватки подходящих приспособлений и инструментов на чем свет стоит костили начальство — по восходящей линии: начинали с Булатника, кончали министром.

В цех влетела Рита.

— Сказать новость, Геннадий Сергеевич? — прошептала она, наклонившись к инженеру. И, не дожидаясь, пока Булатник выразит свое согласие или несогласие выслушать новость (бесполезно — пока он соберется, пройдет целая вечность), выпалила: — К вам в цех переводят папу. Сейчас Овинский сказал.

Инженер поднялся. Нет, не вскочил. Вскочить мог кто-нибудь другой, а он именно поднялся. И все-таки с его стороны это была на редкость быстрая реакция. Во всяком случае, Рите даже показалось, что сейчас он произнесет что-нибудь.

Нет, Булатник был верен себе. Поднявшись, он молча уставился на девушку. «Боже, и за что я люблю этого немого идола!» — мысленно воскликнула она.

Между тем в голове и в душе «идола» совершались удивительные метаморфозы. Еще минуту назад цех был для него голым местом, пустыней, в коей произрастали одни лишь несчастья. Теперь он как по мановению волшебной палочки заполнялся полезнейшими, прекраснейшими вещами. О, Гена лучше, чем кто-либо, знал, что такое Максим Харитонович Добрынин. Во-первых, это сумасшедший напор, перед которым не устоит ни одна кладовая, ни один мастер, ни один командир, ни один человек вообще, во-вторых, это руки чудесника, способные из гвоздя сделать пружину, в-третьих, это смелая изобретательская мысль, в-четвертых… Нет, даже Рита не знала, какую она принесла потрясающую новость.

Трудно сказать, сколько прошло времени. Лицо Булатника расплылось в широчайшую улыбку. Но это было еще не все. Случилось невероятное: большие, сильные руки инженера медленно поднялись и сжали Риту за плечи.

Рита, вспыхнув, потупилась. Все исчезло для нее — открытая дверь, возле которой они стояли и мимо которой по коридору то и дело проходили люди, пустой светлый цех, слесари, работающие в дальнем конце его. Остались только эти руки… Сколько он будет держать ее так? Раз, два, три… Не двигайся, не шевелись! Стоять бы так без конца.

И вдруг вспомнилось — лицо, ее лицо! Рита низко наклонила голову, сжалась.

— …главное — оборудовать цех, Рита, — услышала она. — Вот этот стенд для испытания насосов…

Ну да, конечно, — стенд, насосы, форсунки. О чем еще он может думать? Он держал сейчас ее за плечи, но разве ему было какое-нибудь дело до нее? Разве это человек? Бесчувственная машина! Дизель!

И не все ли равно какое у нее лицо. Что ему до ее лица? Ну и прекрасно! Надо быть дурой, чтобы любить такого. К черту!

Она выпрямилась.

— …взять регулятор числа оборотов дизеля. Чтобы его испытать…

Гена осекся. Рита в упор с ненавистью и отчаянием смотрела на него. Булатник смущенно потупился. Потом, набравшись храбрости, удивленный и вместе с тем полный какого-то жуткого и сладостного волнения, поднял взгляд. Снова он увидел ее пылающие глаза. «Так вот оно что!.. Так вот оно как!..» — пронеслось в его голове. Ее лицо странно дрожало и расплывалось перед ним. И только глаза были недвижимы. Гена неотрывно смотрел в них и чувствовал, что чем дальше он смотрит, тем больше хочется ему смотреть.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Под утро стряслась беда еще с одной машиной — третьей по счету за эту ночь. Она встала на разъезде Сартык — что-то случилось с дизелем, машинист заглушил его и, пока возился с ним, заморозил электролит аккумуляторной батареи. На двух других тепловозах дали течь секции холодильников. Из Крутоярска-второго с попутным товарняком умчались на выручку главный инженер депо и Гена Булатник.

Овинский так и не ложился спать — вместе с дежурным по депо и нарядчиком сидел в «брехаловке», ожидая очередных новостей с линии. И хотя Виктор Николаевич отлично сознавал — оттого, что ему едва ли не первому становятся известны эти новости, ничего измениться не может, — хотя он был пока бессилен повлиять на ход событий, он не мог заставить себя идти спать. Только рано утром Виктор Николаевич вздремнул какой-нибудь часик у себя за столом, в партбюро. Пришел сюда за папиросами. Как раз в это время уборщица затопила печь. Потянуло теплом, острым запахом дыма… Очнулся от выкриков, которые гулко разносились по тихому, пустому зданию конторы, — бушевал у телефона Тавровый. «Опять что-нибудь», — вспыхнуло в голове Овинского. Но Тавровый положил трубку. Стало слышно, как грузно и размеренно заходил он по своему кабинету.

Было еще совсем темно. Ночь тянулась невыносимо долго — не столько потому, что зимние ночи вообще длинные, сколько потому, что очень хотелось, чтобы она поскорее кончилась. Днем мороз все-таки слабее. А главное — днем соберутся машинисты, соберутся, несмотря на мороз, — Овинский знал это. И тогда, возможно, удастся что-нибудь придумать. Прежде всего — холодильники. Как сберечь холодильники? Сегодня из-за них встали две машины. А всего за эту ночь встал три. Три за одну ночь!

Он вышел из конторы, чтобы вернуться в домик нарядчика. Как это всегда бывает, после теплого помещения мороз не сразу почувствовался. Но едва Виктор Николаевич взялся за деревянные перила крыльца, как тотчас же отдернул руку — в эту лютую ночь жглось даже дерево. Все вокруг было погружено во мглу. Фонари давали ничтожно мало света. Даже прожекторы, казалось, горели лишь для того, чтобы осветить себя. Где-то за депо с пронзительным скрежетом двигались вагоны.

В домике нарядчика Овинский впервые за эту ночь заметил, что на стене рядом с доской для приказов по депо все еще висит объявление об отчетно-выборном партийном собрании. Собрание должно было состояться вчера, но стало не до него, когда внезапно, разом ударила страшная стужа. Готовый отчетный доклад Овинского лежал без движения в сейфе партбюро.

Виктор Николаевич снял объявление, принялся сворачивать его в трубку. У окошка нарядчика оформлялся в поездку машинист. В «брехаловке» было прохладно, хотя вечером жарко натопили печи; нарядчик, вытирая платком покрасневший нос и поправляя накинутый на плечи полушубок, стоя вручал документы. Оба — и нарядчик, и машинист — обходились сегодня без тех обычных, почти ритуальных замечаний и шуток, которыми, как правило, сопровождалось в «брехаловке» оформление поездки.

Овинский, подождав, когда машинист повернется от окошка, заметил:

— Не вздумайте в оборотном депо заглушить дизель. Следите за холодильниками.

Машинист понимающе кивнул. Что подсказать еще, Овинский не знал. Не хотелось произносить банальные слова о внимательности, о бдительности и прочем — они могли только обозлить. Виктор Николаевич ободряюще улыбнулся и бросил:

— Ну, ни пуха…

Машинист еще раз молча кивнул и вышел.

Из соседней с нарядчиком комнатки, поеживаясь и потирая руки, появился дежурный по депо.

— Что слышно? — спросил Овинский.

— Пока вроде без происшествий. Только что говорил с Затоньем. Отправили двести семнадцатую… сто тридцать вторую… «старушку»…

«Старушкой» в депо любовно звали машину Кряжева. Хотя была она не старее других, но осенью минувшего года первой пришла в депо, открыла тепловозную эру в Крутоярске-втором.

«Как-то проедешь ты, Кузьма Кузьмич?» — с волнением подумал Овинский.

II

Приближалась станция Каплуново. Уже совсем рассвело. Впереди над лесом в широком разливе красного несветящегося света плавал огненно-белый круг солнца. И солнце, и красный разлив вокруг него были, как и лес, как и все кругом, задернуты морозной дымкой.

Бригада уже два с половиной часа как выехала из Затонья. Видимость сигналов была неважная, и у Кряжева притомились и побаливали глаза. Собственно, болели не сами глаза, ломило над глазами. Сейчас на подходе к станции Кузьма Кузьмич с особенным напряжением всматривался в морозную мглистую глубину, в которую уходил и в которой терялся путь, и боль над глазами, во лбу чувствовалась сильнее.

Всматриваться приходилось не только потому, что Кряжев ждал, каким сигналом встретит его станция, но и потому, что поезд приближался к нелюбимому машинистами, опасному участку. Поселок Каплуново, разросшийся в последнее время до размеров города, располагался по обе стороны пути. На беду машинистов, предприятия, учреждения и магазины располагались в основном по одну сторону пути, и железнодорожное полотно на всем протяжении поселка то и дело пересекали люди. Но самое неприятное заключалось в том, что путь лежал здесь в широком овраге, по откосам которого катались на санках и лыжах ребятишки. Некоторые отчаянные головы, съехав сверху в овраг, разворачивались у самого железнодорожного полотна.

«Наш парк культуры и отдыха», — мрачно шутили машинисты.

Показались крайние дома Каплунова и одновременно стал виден сигнал входного светофора станции.

— Зеленый, — привычно пересиливая стоявший в кабине шум, произнес Зульфикаров.

— Зеленый, — автоматически повторил Кряжев.

Мачты светофора еще не было видно, она потерялась в тумане, и маленький смелый огонек — мерцающая многоконечная звезда — сам по себе одиноко висел в воздухе.

На пологих откосах широкого оврага, в котором лежала станция, и вверху, возле домиков, по пояс осевших в снег, не было видно ни души. Казалось, в поселке прекратилась жизнь. Эта непривычная картина лишний раз напомнила машинисту, в какую стужу ведет бригада состав. Еще вчера вечером температура упала до сорока двух, но сейчас она, несомненно, упала еще ниже. Кряжев отметил, как небывало густо побелели стволы сосен, как покрылись увесистой бахромой березы. Возле самой станции промелькнул переезд; у шлагбаума стояла лошадь, вся седая и мохнатая от мороза. Начисто заиндевела даже будка переездного сторожа. Дым из трубы устремлялся вверх густой ватной струей.

Хотя в кабине работал мощный калорифер, у Кряжева закоченели ноги. Такого еще не бывало. Свежий леденящий воздух шел снизу, от пола, из-под педали песочницы; острым холодом тянуло от трубок тормозного крана, установленного сбоку от машиниста. Иногда Кряжеву казалось, что он ощущает, как плотен за стеклами кабины сизый от стужи воздух. Творилось что-то невероятное.

Кряжев почувствовал за собой движение — с откидного сиденья, укрепленного на задней стенке кабины, поднялся Юрка Шик. Сиденье, опрокинувшись, стукнулось о стенку, но звук удара дошел до Кряжева ослабленным, приглушенным тем беспрерывным шумом, который стоял в кабине. Но этот шум был сущим пустяком в сравнении с тем грохотом, который мгновение спустя наполнил кабину. Он бил по ушам, по всей голове и, казалось, имел физический вес. Это Юрка открыл дверь в машинное отделение… Еще мгновение спустя грохот разом прекратился, его словно топором обрубили — Юрка захлопнул за собой дверь. Теперь обычный шум, наполнявший кабину, не замечался, и какое-то время казалось, что в кабине стоит едва ли не идеальная тишина.

Тепловоз шел по станции. На стрелках кабину мотало из стороны в сторону. Вот и последняя стрелка. Кабину болтануло еще раз, но дальше тепловоз побежал уже без качки, ровно, лишь продолжая, как обычно, мелко дрожать всем своим корпусом.

«Еще одна позади», — подумал Кряжев о только что оставленной станции. Он подумал об этом без облегчения, но с торжеством и ожесточенностью, как человек, который одержал очередную победу, но которому далеко до окончательной победы и он должен еще бороться и бороться. Та натянутость нервов и та предельная собранность мысли, внимания и физических сил, которые были в Кряжеве на протяжении всей этой поездки, и сейчас ни в малейшей степени не ослабли. Впрочем, сам он не замечал ни натянутости своих нервов, ни всей своей внутренней напряженности, как не обращал внимания на свои закоченевшие ноги.

Неприятность могла случиться в любом узле локомотива. И все-таки наиболее вероятная угроза таилась в масляных холодильниках.

Они были расположены в задней части каждой из двух секций тепловоза, рядом с водяными холодильниками. Масло, проходя через тонкие трубочки-соломинки, охлаждалось здесь, чтобы затем вернуться к дизелю, взять от него излишнее тепло, не дать перегреться его деталям.

Холодильники омывались наружным воздухом. Чем ниже была его температура, тем лучше масло охлаждало детали дизеля. Но чем сильнее охлаждалось само масло, тем опаснее было для холодильников — масло густело. Кряжев достаточно хорошо сознавал, как легко могут полопаться в холодильниках их тончайшие каналы.

Оградить холодильники от наружного воздуха — рискуешь перегреть дизель; не оградить — рискуешь переохладить масло. Так беда, и так беда. Где она, проклятая середина? Как ее получить?

По выезде из Затонья Кряжев принял меры, о которых знал еще с курсов переподготовки. Но чутье подсказывало ему, что сейчас, в столь страшную стужу, меры эти недостаточны. Следовало предпринять еще что-то. Он приблизительно нащупывал, что именно следовало бы предпринять. Но он боялся этих шагов, потому что не был уверен, что они не вызовут каких-нибудь новых, непредвиденных осложнений.

С болью отмечая, что в знаниях его допущен пробел, мучаясь своим неведением и своей неопытностью, он никого не обвинял в этом. Было не до обвинений. Но, едва миновав Каплуново, Кряжев опять вспомнил, что перед Каплуновом на разъезде Сартык он видел заиндевелый, оцепеневший поезд, который следовал в том же направлении, что и поезд Кряжева. Почему же он задержался? Почему его остановили на разъезде, а Кряжева пропустили вперед? Когда эти беспокойные вопросы опять вспомнились ему, он подумал о всех других машинистах депо, находящихся сейчас в пути. И, подумав о них, он вспомнил, что все они окончили те же курсы, что и он, что они пользовались теми же учебниками и инструкциями, что и он, и что, следовательно, в их знаниях допущен такой же пробел, что и в его знаниях. К тревоге за свой рейс, за свою машину добавилась тревога за другие машины, за других машинистов, за депо.

В кабину снова ворвался оглушительный грохот — вернулся из дизельного отделения Юрка. Захлопнув за собой дверь, Юрка склонился над сидящим машинистом.

— Пятьдесят, пятьдесят пять, — доложил он о температуре воды и масла во второй секции.

Кряжев кивнул, не поворачивая головы. Лицо его оставалось спокойным, хотя температура прыгала возле самого нижнего предела, и даже Юрка отдавал себе в этом ясный отчет. И хотя Юрка знал, что Кряжева не могло не взволновать падение температуры, хотя он знал, что именно в ответственные минуты машинист бывает особенно скуп на слова, — хотя Юрка знал все это, внешнее спокойствие машиниста подействовало на него укрепляюще.

Усевшись на откидное сиденье позади машиниста, Шик, как и Кряжев, принялся с напряженным вниманием смотреть вперед. Он мог не делать этого, потому что помимо самого Кряжева за сигналами следил Зульфикаров, но привычка, усвоенная за годы езды на локомотивах, брала свое. Устремившись взглядом вперед, Юрка ждал, какой очередной огонек возникнет там, в туманной глубине, поглотившей две белесые нити пути.

После адского грохота в дизельном помещении у Юрки было такое ощущение, как будто уши ему заткнуло пробками; Шик энергично и досадливо потряхивал головой, стараясь поскорее освободиться от этого раздражающего состояния.

Все трое молчали. Лишь изредка раздавались громкий возглас Зульфикарова, называвшего очередной сигнал, и более спокойный возглас Кряжева, который неизменно и привычно вторил помощнику. Машинист сидел, как обычно, в прямой, устойчивой позе. Левая рука его лежала на рукоятке контроллера и время от времени делала короткие, неторопливые движения. Правая рука покоилась на рукоятке тормозного крана. Иногда машинист переносил правую руку на рычажок сирены, и тогда становилось видно, что, хотя вся головка тормозного крана была окрашена в красный цвет, рукоятка стала уже белой, будто отникелированной: за время эксплуатации тепловоза жесткие, сильные ладони машинистов успели стереть краску, отполировать металл.

Все шло как обычно. Будто и не было за окнами кабины оцепеневших, мертвенно пустынных полей, окаменелого леса, окаменелого солнца и злого неподвижного тумана, завесившего поля, лес и солнце; будто и в самую кабину не вползал из-под белой от изморози педали песочницы цепкий, жгущий холод.

Все шло как обычно. Разве что только машинист чаще, чем всегда, поглядывал на измерительные приборы. Впрочем, и это Юрка улавливал не каждый раз, потому что Кряжев сузил глаза и они лишь поблескивали знакомой чернотой в лезвиях-щелках.

Шик опять поднялся. Обычно он навещал дизельное отделение через каждые два прогона и в основном во время поездки находился в кабине. Сегодня же было наоборот: Юрка оставлял дизельное отделение лишь для того, чтобы немного отдохнуть от грохота машин и подышать в кабине чистым воздухом.

Открыв дверь в машинное отделение, Юрка почувствовал себя так, как если бы он погружался в бассейн, до самых краев наполненный какой-то ревущей, бушующей массой. Миновав коротенький проход между наружной стенкой тепловоза и высоковольтной камерой, Шик вышел к дизелю. Огромная, дрожащая от собственного рева машина вытянулась на несколько метров. Она смотрела на Юрку длинным рядом прямоугольных глазниц. В глубине глазниц поблескивали форсунки, масляные насосы и примыкающие к ним трубки. Машина, не таясь, показывала каналы и клапаны своего питания, свое святая святых.

В помещении было холодно и угарно. В конце секции, там, где уже не было машин и где, сильно сужая помещение с обеих сторон, выпирали две объемистые шахты холодильника, горела под потолком электрическая лампочка. Миновав дизель, Шик послушал, как стучит компрессор, и, скользнув взглядом по светло-серым стенкам шахт холодильника, прошел между ними в следующую секцию тепловоза. Здесь машины и оборудование располагались в обратном порядке: секция начиналась с холодильника, далее был компрессор, а за ним — огромное светло-серое тело дизеля.

Задержавшись в проходе между двумя точь-в-точь такими же, как в первой секции, шахтами холодильника, Шик окинул взглядом покатые металлические стенки, задраенные смотровые люки в них. Потом перевел глаза ниже и обомлел: от днища одной из шахт по стенке тепловоза ползли медленные бурые струйки.

Он влетел в кабину первой секции. Едва не толкнув машиниста, наклонился к самому его уху.

— Во второй секции масло протекло, — доложил он и торопливо глотнул воздух пересохшим ртом.

Машинист сделал порывистое движение вперед, словно хотел вскочить с места. Но не вскочил, лишь чуть переменил позу.

— Где?

— В холодильнике.

— Много?

— Немного… Кажется, немного…

— Что значит — кажется? Ты люк открывал?

— Нет еще, не успел. Хотел сразу доложить. Сейчас осмотрю.

— Хорошо. Ступай.

Смуглолицый Зульфикаров поднялся со своего сиденья. Кузьма Кузьмич коротко кивнул в сторону машинного отделения. Зульфикаров понял и кинулся вслед за Шиком, чтобы помочь ему.

То, о чем Кряжев подумал и что предпринял сразу же, как только Шик и Зульфикаров выскочили из кабины, пришло к нему само собой, без всякого усилия мысли. Левая рука автоматически потянула рукоятку контроллера к крайним делениям, чтобы выжать максимальную скорость из машины. И так же автоматически сработала память, подсказав, что до станции Могулки осталось каких-нибудь три с половиной километра, там и надо остановиться. Мысль не трудилась над этим. Мысль машиниста рвалась решать другое, главное — что предпринять там, на станции? Что вообще делать дальше? Заглушить дизель, вызвать подмогу из депо? Но если масла вытекло немного, чего бояться? Выключить поврежденную секцию холодильника, очистить его и ехать. Но если повреждена не одна секция? Ну и что же? Пусть две, пусть три. Три из тридцати шести масляных секций — не смертельно. Главное другое, главное — сколько вытекло масла? Сколько вытекло масла? Мысль хотела знать это, чтобы работать дальше, принимать решения. Но Юрка и Асхат не возвращались. И хотя, в сущности, они только что выбежали из кабины, Кряжеву казалось, что они страшно замешкались и что сам он уже давно бы все осмотрел.

Наконец помощники вернулись.

— Не очень растеклось, — сообщил Шик, — в основном по трем секциям.

— Лопнула одна, — добавил второй помощник.

— Уверены, что одна?

— Конечно, — подтвердил Зульфикаров. — Видно ведь, по маслу видно.

Звонить в депо незачем. Бригада остановится в Могулках лишь для того, чтобы выключить поврежденную масляную секцию, очистить и проверить холодильник. Остановка будет короткой; она должна быть короткой, как можно более короткой…

Кряжев уже меньше боялся за дизель и всю машину. И хотя он продолжал держать в памяти и дизель и всю машину, теперь его забота, его тревога главным образом перенеслась на другое. Не тепловоз, а те сто вагонов и те четыре тысячи тонн груза, которые неощутимо катились сзади и которые объединялись одним внушительным понятием «поезд», выступили теперь на первый план в его сознании. Кряжев не думал в этот момент о своем служебном долге, о святости выполнения приказа или о том, что грузы, которые он везет, ждут на каких-то стройках. Все это само собой разумелось для него, и он не думал об этом точно так же, как не думал, например, о том, что ему надо дышать. Он видел перед собой предельно ясную ему цель: задержка в Могулках должна быть минимальной, такой, чтобы потом, в пути, удалось нагнать упущенное, ввести поезд в график.

В оставшиеся до станции минуты Кряжев намечал действия бригады. Мысль его работала с поразительной четкостью, стремительностью, остротой. Трудно сказать, что придавало его мысли эту стремительность и силу: знания ли, навык ли, чутье ли, еще ли что-то, идущее от физической и духовной собранности, от мобилизованной воли, от упрямого стремления добиться своего. Бывают в жизни человека мгновения, когда в нем поднимаются, его держат, как птицу крылья, силы, которых он и не подозревает в себе, но которые в конечном счете и определяют, чего этот человек вообще стоит.

— Асхат, у тебя нож острый?

— Конечно, — откликнулся Зульфикаров.

— Порви мой саквояж и вырежь прокладки, чтобы изолировать поврежденную секцию холодильника. На всякий случай вырежь побольше, штук шесть. Понял?

— Конечно.

— Юрка, ты меньше всех ростом. Как только остановимся, постарайся забраться в шахту через нижний люк. Стирай масло. Если сильно загустело, отмачивай соляркой. Ясно?

— Ага.

— Я поднимусь на крышу, к наружному люку. Асхат, как только нарежешь прокладки, быстро притащишь парочку мне. Другие отдашь Юрке. Будешь помогать ему через нижний люк…

Он отдавал все эти и другие приказания, не поворачивая головы, все так же устремившись глазами вперед и сидя все в той же прямой, устойчивой позе.

Кабину качнуло на стрелке. Замедляя ход, тепловоз вбежал на ответвление от главного пути. Кряжев попеременно брался то за контроллер, то за тормозной кран. Кран издавал шипение и свист. Немолчный рев дизеля за спиной делался тише и все отчетливее превращался в быстрый, прерывистый стук.

В Могулках они задержались на семнадцать минут. Пожалуй, самым определенным, самым острым ощущением Кряжева за эти семнадцать минут были жаркие вспышки изумления и испуга, возникавшие в нем всякий раз, когда он бросал взгляд на свои ручные часы. Едва он сбежал по узеньким вертикальным ступеням металлической лестницы на скрипучий, жесткий снег, едва, миновав первую секцию, поднялся по скобам, укрепленным на тыльной стороне второй секции, на крышу тепловоза, едва открыл неподатливые запоры монтажного люка, как минутная стрелка часов успела пройти два деления. В дальнейшем он поглядывал на часы через каждые две-три минуты и, охваченный жаром изумления и испуга, мысленно восклицал: «Уже пять минут!.. Уже семь!.. Уже десять!..» В эти моменты, когда он, словно спохватившись, еще и еще подгонял свои руки (хотя они без того выполняли все с невероятной быстротой), в нем на какое-то мгновение прерывалась работа мысли. Но затем она сама собой начиналась снова. Направление ее было неизменно — как оградить холодильники от новых повреждений? Руки Кряжева делали свое дело, мысль — свое. За семнадцать минут задержки в Могулках Кузьма сумел продумать и принять два важных решения: первое — ослабить давление, под которым масло прогоняется по всей системе; второе — боковые жалюзи не открывать совершенно. Он решился бы и на третью меру: оградить масляные секции холодильника от боковых жалюзи щитами — фанерными, картонными, все равно какими. Но щитов не было, и Кряжеву оставалось лишь мучиться невозможностью реализовать задуманное.

Работа мысли над этими мерами, лихорадочная деятельность рук, наконец, те жаркие вспышки изумления и испуга, которые возникали в нем, когда он бросал взгляд на часы, захватили его полностью. Восприятие внешнего притупилось в нем, и он забыл или почти забыл, какая страшная стужа обступала его. Когда Кузьма подбежал ко второй секции тепловоза, чтобы подняться на крышу, и схватился за скобы, покрытые тонким и густым, как белила, слоем изморози, он лишь мельком ощутил, что металл жжет его через рукавицы. Когда он взбирался по скобам на крышу тепловоза, ему было очень трудно дышать, потому что плотный, тяжелый воздух комом становился в горле.

Открыв люк, он свесился телом в шахту. Растекшееся масло, загустев, крепко пристало к ребристым бокам секций холодильника, ветошь, которой Кузьма старался содрать масло, вязла в тягучей клейкой массе и рвалась. Изворачиваясь, меняя положение тела, Кряжев то и дело ударялся головой о стенки шахты; на лице появились ссадины, но он не замечал этого. Ему пришлось сбросить рукавицы; чтобы не упасть в шахту или не скатиться с тепловоза по округлой поверхности крыши, он держался попеременно то одной, то другой рукой за край люка; металл жег, как раскаленный, но Кузьма не замечал ожогов. Он не замечал, что суконное полупальто его быстро одеревенело, что сапоги, ударяясь о крышу, стучали словно каменные.

Когда Зульфикаров взобрался на крышу с прокладками, Кряжев высунулся из люка и на некоторое мгновение выпрямился. Внизу около тепловоза стоял главный кондуктор, с головой закутанный в долгополый тулуп. С крыши, с высоты он выглядел коротышкой. Отогнув край заиндевелого воротника, главный приоткрыл лицо и крикнул:

— Пятьдесят один!

О том, что температура упала до пятидесяти одного градуса, главный узнал от дежурного по станции. Услышав цифру, Кряжев кивнул, но потрясающая сущность ее так и не дошла до его сознания: уловив цифру, он тотчас же забыл о ней.

Кузьма вспомнил о ней лишь после того, как, снова очутившись в кабине тепловоза, на своем сиденье, он сдернул с места невероятно потяжелевший, припаявшийся к рельсам состав и начал набирать скорость. Не веря себе, Кряжев бросил Зульфикарову:

— Главного видел?

— Конечно.

— Что, действительно пятьдесят один?

— Конечно. И без главного видно. У-ух, какой мороз! Как собака кусает. Не помню такого мороза.

«Ночью небось все пятьдесят пять были», — подумал Кряжев. Он посмотрел на свои багровые, в ожогах и ссадинах руки, выдернул из-под себя низ оттаявшего, влажного полупальто и, усевшись плотнее и тверже, передвинул еще на несколько делений рукоятку контроллера.

До Крутоярска-второго доехали благополучно.

III

И снова «старушка» была в рейсе. Сейчас она приближалась к Затонью — об этом только что известили по телефону начальника депо, а начальник депо, в свою очередь, известил собравшихся в его кабинете.

Кряжев сидел у самого входа, между дверью и диваном. Низко наклонившись вперед, он вертел в руках шапку и слегка постукивал о пол носком сапога.

Считанные минуты оставались до того момента, когда Афанасий Добрынин, напарник Кряжева, должен позвонить из Затонья и подробно доложить о поездке. В кабинете царило молчаливое ожидание. Даже Тавровый, с утра распоряжавшийся заправкой резервных паровозов и то и дело звонивший в связи с этим по телефону, сейчас поутих за своим обширным столом. Стол и все другие предметы гарнитура, которыми был теперь обставлен кабинет Федора Гавриловича, поблескивали темным лаком; на тумбочках стола, на стенках и дверцах трехстворчатого шкафа, изгибаясь причудливыми желтоватыми линиями, проступал рисунок дерева. Дорогая обстановка эта странно противоречила той напряженной, несколько нервозной атмосфере, которая была в эти часы в депо, и Кряжев испытывал неловкость, даже какую-то виноватость, словно, сидя здесь, в красивом, уютном, теплом кабинете, он совершал какое-то преступление перед теми, кто был сейчас в рейсе или готовился в рейс.

Неподалеку от Кряжева в той же, что и он, позе, одетый в такие же, как у него, сапоги и форменное полупальто, сидел Юрка Шик. А еще дальше, посреди пустого длинного ряда выстроившихся вдоль окон стульев, сидел Овинский, тоже низко наклонившись вперед и тоже вертя в руках шапку. Одет он был в свою видавшую виды железнодорожную шинельку.

Каждый думал свое — сбивчиво, урывками, в меру того, как позволяло им думать их общее состояние взволнованного ожидания. Кряжев снова и снова взвешивал ценность и безопасность тех мер, которые он предпринял для защиты холодильников после остановки в Могулках и которые теперь, включая и ограждение масляных секций фанерными щитами, испытывались полным рейсом от Крутоярска-второго до Затонья. Кузьма Кузьмич хотел, чтобы эти меры были для надежности проверены сначала лишь его напарником и только затем перенесены на другие локомотивы. Но Овинский, встретив Кряжева из рейса прямо на станционных путях и выслушав его рассказ обо всем, что случилось на тепловозе, притащил к нему еще двух машинистов, и эти двое тоже взяли на вооружение его выводы. Афанасий Добрынин ушел в рейс первым, но эти двое тоже были уже в пути.

Юрка тоже думал о своей «старушке» и тоже беспокоился за Афанасия Добрынина. Однако при всем том мысли его нет-нет да своевольно устремлялись в область более отвлеченную. Как и Кряжев, Юрка не ложился спать после поездки, потому что, как и Кряжев, он просто не смог бы уснуть, не узнав, как складываются дела у Афанасия Добрынина. Позавтракав, он прямо из столовой направился в депо. Юрка немножко гордился тем, что не пошел отдыхать, что руки и лицо его покрыты ушибами, ссадинами и ожогами, что, несмотря на ломоту в плечах, в руках, в коленях, несмотря на тяжесть в голове после шума и угара дизельного отделения, он готов, если потребуется, сейчас же снова отправиться в рейс, что, шагая в депо, он не ежится, не горбится, хотя мороз, как огонь, набрасывается на лицо, а, наоборот, выше обычного держит голову и сильнее расправляет грудь и плечи. И, шагая так в депо, немножко гордясь, может быть, даже немножко любуясь собою, Юрка вдруг с сожалением подумал, что  о н а  не видит, как он шагает, и не знает, какой у него был рейс. Он подумал вдруг, как здорово было бы, если бы об этом рейсе напечатали, например, заметку в какой-нибудь газете и эта газета пришла бы в больницу. «Вместе с другими членами экипажа мужество и находчивость проявил помощник машиниста Георгий Шик», — представились ему слова заметки. Тут Юрка спохватился. «Ну и похвальбишка ты!»

Ему вспомнился недавний разговор с Асхатом. «Вот боремся мы за звание бригады коммунистического труда, — рассуждал тогда Шик, — но это значит, надо не только работать, но и жить иначе». — «Надо», — подтвердил Асхат. «То есть, — продолжал Шик, — искоренять в себе все плохое. Всё, всё!» — «Верно», — горячо согласился его немногословный товарищ. Вспомнив этот разговор, Юрка пуще прежнего устыдился своих греховных мыслей.

Однако в кабинете Таврового — Юрку привел сюда секретарь партбюро, встретившись с ним возле конторы, — случилось новое грехопадение. Хотя Шик не хуже других сознавал ответственность момента, хотя он не менее других был полон тревоги и ожидания, все это не помешало ему вдруг восторжествовать самым легкомысленным образом по поводу того, что вот он сидит сейчас у самого начальника депо, вместе с самим секретарем партбюро и самим Кузьмой Кузьмичом, и так же, как и они, ждет решающего звонка из Затонья. И, восторжествовав, пожалел, что  о н а  не видит, где и с кем он сидит. «Вот бы рассказать!» — подумал он и тут же почувствовал, что, кажется, опять сошел с праведной стези. «Хвастун, настоящий хвастун!» — снова напустился он на себя и, еще раз вспомнив разговор с Асхатом, с горечью констатировал, как много еще в нем плохого и как, видимо, еще далек он от коммунистического идеала.

Федор Гаврилович, осанисто расположившись за своим столом, неторопливо просматривал бумаги в папке текущих дел. Однако его осанка, его медлительные жесты и то выражение начальнической строгости и твердости, которое читалось в его глазах, когда он отрывал их от бумаг, очень мало соответствовали внутреннему состоянию Федора Гавриловича; они были лишь оболочкой, прикрывающей неуверенность, замешательство, близкие к панике. Собственно, поддержание этой оболочки было, пожалуй, единственным, что Федор Гаврилович делал с уверенностью, что это действительно нужно ему.

С утра он распорядился о заправке резервных паровозов — мера, на которую начальники депо идут лишь в крайних случаях. Теперь его терзали сомнения. Что, если рекомендации Кряжева окажутся эффективны? Что тогда скажут в отделении, в управлении дороги! Что скажут в обкоме? Тавровый запаниковал, Тавровый недооценил людей, Тавровый не поверил в новую технику. Расписался в этом в первую же зиму. И это будет тем более убийственно, что главный инженер депо и в особенности Овинский считали заправку резервных паровозов ненужной или, во всяком случае, преждевременной мерой.

Пожалуй, хладнокровнее всех держался Овинский. Он без оглядки поверил в рекомендации Кряжева, хотя и допускал, что применение их связано с известным риском. Виктор Николаевич уже продумал план действий и ждал лишь звонка из Затонья, почти не сомневаясь, что от Афанасия Добрынина поступят добрые вести.

И вести поступили действительно хорошие. Когда Афанасий Добрынин возбужденно, с торопливостью и горячностью человека, которому не терпится поделиться радостью и немножко похвастаться, докладывал начальнику депо о рейсе, собравшимся в кабинете так и представлялось его лицо: сияющее, молодое, с дрожащими ямочками на щеках.

Полностью одобрив рекомендации Кряжева, Афанасий добавил от себя, что следует держать открытыми нижние люки холодильника; секции будут обдуваться воздухом, прошедшим через машинное отделение и уже несколько обогретым.

Тавровый положил трубку, Овинский и Кряжев поднялись и, ни слова не говоря друг другу, взволнованно прошлись по кабинету, будто после целой вечности оцепенения получили возможность размяться.

Виктор Николаевич прежде других справился с минутной размягченностью. Экономя время, в нарочито сухих, кратких выражениях принялся излагать, что, по его мнению, необходимо сейчас предпринять: немедленно собрать на инструктаж свободных от поездки тепловозников, немедленно вывесить в помещении нарядчика плакат с подробным изложением опыта Кряжева и Афанасия Добрынина, немедленно выехать всем инженерам на линию, встречать тепловозы и в пути учить машинистов теперь вполне определившимся методам ухода за холодильниками, немедленно поручить Соболю мобилизовать материалы, из которых можно сделать щиты для ограждения холодильников…

Из-за стола, за которым сидел начальник депо, изредка доносилось лишь тихое поскрипывание кресла.

— Не подождать ли, пока придут в Затонье те две машины? — осторожно заметил Кузьма Кузьмич.

Виктор Николаевич возразил решительно:

— Считаю, что мы и Афанасия Добрынина напрасно ждали.

Вошли главный инженер и недавно назначенный заместитель начальника депо по эксплуатации. Они бодрствовали всю ночь и немного поспали в своих кабинетах. Вслед за ними прибежал Максим Добрынин — его вызвал по телефону Овинский. Велико ли расстояние от главного корпуса депо до конторы, а лицо у Максима Харитоновича успело стать багровым. Выслушав секретаря партбюро, он вытянул из кармана гимнастерки сложенный вдвое блокнот и, удалившись с Кряжевым в угол кабинета, с ходу принялся составлять вместе с ним текст плаката. Юрка Шик подсел к ним.

Явился Соболь. Усевшись, приготовился слушать начальника депо. Но, к удивлению Соболя, заговорил не Тавровый и даже не главный инженер, а Овинский.

Коротко изложив суть задания, секретарь партбюро заметил:

— А вообще-то ваше место сейчас на линии.

Соболь усмехнулся:

— Так чем же все-таки прикажете заниматься — щиты сколачивать или на линию выезжать?

— Организуйте все насчет щитов и — на линию.

— А цехи?

— В цехах есть мастера.

— Может быть, зам по ремонту вообще не нужен в депо?

Сильнее нажав локтями на край стола и весь подавшись к зеленой поверхности его, Соболь ждал, что ответит Овинский. Но случилось непредвиденное — Овинский повернулся к начальнику депо и произнес требовательно:

— Скажите свое слово!

Замерли, опустив глаза, главный инженер и заместитель начальника депо по эксплуатации, притихли в своем углу Добрынин, Кряжев и Шик.

Федор Гаврилович поерзал в кресле, покашлял и после паузы прохрипел, глядя в стол:

— Чего тут дебатировать, Игорь Александрович. В цехах пока обойдутся, надо непосредственно на линии помогать.

…Штурм. Даже днем горит электричество над двумя колесообточными станками, что высятся в конце огромного пустого помещения, которое давно уже перестало быть цехом подъемочного ремонта паровозов, но еще не скоро превратится в цех подъемочного ремонта тепловозов. За двухъярусными окнами, за проломами в стенах — туман, и та же полумгла, неподвижная, тяжелая от холода, стоит в помещении. Но станки гудят, и возле них в бледном, неровном, будто рваном свете, падающем от электрических лампочек, медлительно двигаясь, делают свое дело токари.

Штурм. Не отнимая чутких, нервно напряженных рук от рычагов управления, ведут поезда машинисты. В обычное время иному из них поездка в оба конца — из Крутоярска-второго в Затонье и обратно — давалась шутя; сейчас один конец изматывает вчистую. Едва сойдет машинист с локомотива — и за папиросы: лихорадочно, в три-четыре затяжки, выкурит одну, тотчас же сует в рот другую — будто с табачным дымом вбирает в себя новые силы.

Штурм. В полночь по станционным путям Затонья спешит к готовой отправиться на линию дрезине секретарь партбюро депо Овинский. Оттуда, с линии, поступил тревожный сигнал: на одном из разъездов сделал непредвиденную остановку поезд — неисправность на локомотиве. Вот уже несколько дней, как Овинский уехал из Крутоярска-второго. Решил: в Затонье он нужнее. В депо все-таки полегче, да и командиров там в случае чего достаточно. Отсюда, из Затонья, он держит связь с локомотивными бригадами, находящимися в рейсе, отсюда сообщает инженерам и машинистам-инструкторам, которые дежурят на линии, где нужна их помощь. Он тоже выезжает на линию, если кто-то из инженеров очень устает и его некому подменить. Сам он, как ни поразительно, усталости не чувствует, хотя спит меньше остальных. Им владеет злое, неуемное желание действовать и действовать, и ему все время кажется, что он делает слишком мало.

Стуча сапогами по заледеневшему, твердому, как бетон, снегу, он пересекает станционные пути и думает свои торопливые думы. Овинский не замечает, как он ежится, как старается спрятать лицо в короткий воротник шинели, и в его разгоряченную голову никак не придет простая мысль: нельзя же мотаться по линии в такой легкой одежонке, тем более что есть возможность попросить кого-нибудь привезти со склада, из Крутоярска, полушубок и валенки…

Штурм. В цехе топливной аппаратуры между двумя слесарными тисками, на верстаке, сидит инженер Булатник. Одна нога его свешена, другая, согнутая, стоит на верстаке, и Булатник, наморщив лоб, сощурив воспаленные от недосыпания глаза, механически долбит подбородком обтянутое замасленной штаниной колено. Надо срочно решить еще одну проблему, — бог знает которую по счету из тех, что пришлось решать в эти дни, — улучшить предварительный подогрев горючего на тепловозах. Существующие для этого специальные устройства — топливоподогреватели — явно не справляются со своими функциями.

Мимо инженера стремительно ходит из угла в угол слесарь Добрынин. Булатник не замечает его, забыл о нем. Воображению инженера представляется топливоподогреватель. Инженер ненавидяще смотрит на прибор и долбит, долбит подбородком свое колено. В голове его стоит тонкий, тягучий звон, работа мысли рождает боль над глазами, в потяжелевшем, будто налитом горячим свинцом лбу. Инженер спит два-три часа в сутки: ночью — выезды на линию, днем — неотложные дела в цехе.

Внезапно Добрынин прекращает свою беготню и столь же внезапно выпаливает:

— Постой, а что, если наоборот?

Булатник отрывает подбородок от колена:

— Что?.. Что наоборот?

Но Добрынин молчит. Он ошеломлен. Он еще не смеет верить, что решение найдено и что оно может быть таким простым. Наконец лицо его, желтоватое, усталое, более, чем обычно, вытянутое и носатое, озаряет восторженная, совсем ребяческая улыбка.

— Ах ты маш-кураш! — Он крутит головой и ворошит свои жесткие рыжеватые волосы. — Ну, правильно же, все правильно! Горючее пойдет наоборот. Вверх, понимаешь? Не вниз, а вверх.

Некоторое время инженер оторопело смотрит на слесаря. Конечно, он уже все превосходно понял и оценил, но, так же как и Добрынин, потрясен невероятной простотой решения: пропускать горючее через прибор не сверху вниз, а снизу вверх и, замедлив таким образом его движение по прибору, удлинить период обогрева.

— Фу-ты черт, — обретает наконец дар речи Булатник, — прямо-таки колумбово яйцо!

Испытывая несказанное облегчение, он слезает с верстака. Ему страшно хочется еще сказать что-нибудь Добрынину — выразить всю полноту своего восхищения и своей благодарности. Но Булатник молчит, потому что стесняется, а еще больше потому, что время дорого. И он уже думает, как технически осуществить идею Добрынина.

Штурм, штурм.

Среди множества отчетных данных, ежесуточно поступающих в отделение, есть одна цифра, которая с чувствительностью и достоверностью манометра показывает, насколько благополучно протекает процесс перевозок. Это — число вагонов, одновременно находящихся на основном узле отделения. Велико число — отделение не справляется с грузопотоком, не успевает его перерабатывать и продвигать, отделение «шьется».

То, что творилось в Крутоярске-втором, основном узле Крутоярского отделения, в эти дни, казалось почти чудом. Вагонный парк (так железнодорожники называют наличность вагонов) устойчиво держался в норме. Это казалось почти чудом, потому что крутоярцы не помнили зимы, в которую бы узел не испытывал трудностей. Это тем более казалось чудом, что крутоярцы не помнили таких холодов, которые случились нынче.

Несмотря ни на что, тепловозы, как и осенью, вели поезда все того же фантастического веса, который в прошлую зиму паровозы не взяли бы и двойной тягой. Приключались еще казусы — лопнет ли секция холодильника, электролит ли замерзнет, но из строя выходили на короткое время две, ну три машины, а остальные везли и везли, тянули и тянули на всю свою великую силушку, не считаясь с термометром, который упорно не хотел показывать выше сорока.

Кажется, в первый раз в разгар зимы крутоярские железнодорожники могли без стыда смотреть людям в глаза. В прошлые годы, как ударят морозы, на предприятиях города только и было нареканий что в их адрес: «Опять на железке забуксовали», «Зарапортовалась железнодорожная кухня», а то и что-нибудь пообиднее, поязвительнее отпускали: «Им бы только летом молочниц на базар возить». Нынче же на разных совещаниях в городе железнодорожные командиры смело занимали места в первых рядах, разговаривали громко, смеялись громко и даже сами не упускали случая подковырнуть кого-нибудь из директоров или управляющих, у которых дела шли неважно.

Даже Федор Гаврилович зачастил в город — до такой степени полегчало у него на душе. Прежде, когда работал в отделении, крайне неохотно появлялся на совещаниях или собраниях городского масштаба — слишком страдало самолюбие при встречах с людьми, которыми руководил, над которыми стоял столько лет. Теперь же не стеснялся себя показать. И в разговор вступал сам, и голову и плечи держал так, что собеседник невольно чувствовал себя перед ним ниже ростом. Как-никак именно локомотивное депо Крутоярск-второй определило нынешний триумф железнодорожников. И хотя все, кто разговаривал с Тавровым, знали — одни больше, другие меньше — о тепловозах, как-то само собой складывалось впечатление, что стоило Федору Гавриловичу возглавить депо, как свершился перелом. Невольно приходило в голову: уж не зря ли попросили Таврового из горисполкома? Вон он какой орел — вытянул отстающее звено, утер нос критикам.

Холода полегоньку пошли на убыль. У Федора Гавриловича окончательно отлегло от сердца.

И вдруг — необъяснимое, непредвиденное усиление транзитного грузопотока. За какие-нибудь сутки он достиг размеров, которые наблюдались лишь осенью — в пору самых интенсивных перевозок, и продолжал катастрофически резко возрастать. И хотя весь локомотивный парк, за исключением поставленных в резерв паровозов, был на ходу, вскоре в Крутоярске-втором ощутилась возрастающая столь же резко, как и грузопоток, нехватка тяговых средств.

Инкин получил телеграмму, от которой, впрочем, не стало легче: на соседней дороге сдал очень важный и крупный узел, из-за этого осложнилась обстановка на целом железнодорожном направлении. В таких случаях из Москвы на линию выезжал кто-нибудь из ответственных работников министерства. На этот раз на Урал приехал начальник главка и заместитель министра Орлов. По его команде львиная доля грузопотока была пущена в обход критического узла — как раз на ту линию, на которой и стоял Крутоярск-второй.

Тавровый совещался с машинистами-инструкторами, когда раздался телефонный звонок, необычно громкий и резкий. Занятый разговором, Федор Гаврилович не сразу взял трубку. Звонок повторился, еще более требовательный и нервный. Начальник депо протянул руку.

— Говорите, Федор Гаврилович, — услышал он голос телефонистки.

И по тому, как испуганно выпалила она эти слова, Тавровый понял, что у телефона либо начальник дороги, либо кто-нибудь постарше.

— Слушаю. — Тавровый выпрямился в своем кресле, прижал трубку к уху. Но в трубке раздавались лишь приглушенные, беспорядочные шумы. — Слушаю, — повторил Федор Гаврилович, налегая на голосовые связки. В ответ те же шумы — завывание, попискивание, потрескивание.

Внезапно шумы оборвались, и тогда удивительно отчетливый — будто из соседней комнаты — голос спросил:

— Депо?

— Да, да, депо.

— Товарищ Тавровый?

— Так точно, начальник депо Тавровый.

— Говорит Орлов. Здравствуйте! Как себя чувствуете? Здорово вас поприжало?

— Да нет, нет… ничего… ничего, стараемся, все силы кладем…

— В чем испытываете затруднения?

— Затруднения? Затруднения, конечно, есть…

— Ну, ну, выкладывайте!

— Локомотивный парк маловат. Не успеваем…

— Заправляйте резерв. Посылаю на ваше имя телеграфное разрешение. Не теряйте времени, поднимайте весь резерв.

— Есть!

— Какие еще затруднения?

— Больше никаких.

— Ну, желаю успеха. Вы, крутоярцы, нынче держитесь просто молодцом. От души поздравляю. На днях приеду. До скорой встречи, товарищ Тавровый. Действуйте!

Федор Гаврилович отчетливо слышал, как стукнула о рычаг трубка, положенная Орловым, но все никак не решался положить свою; он сделал это лишь после того, как телефонистка на противоположном конце провода спросила бойко: «Кончили?» — и не получила на свой вопрос никакого ответа.

Забыв о машинистах-инструкторах, Тавровый возбужденно заходил по кабинету. Вот она, явилась наконец награда за мученическую жизнь, за каторжный труд в этом чертовом депо. Его заметили, его поздравили. Нет, зря, видно, он клял себя, что распрощался с отделением. Шалишь, товарищ Хромов! Рановато сбросил со счетов Таврового. Как бы не пришлось у него пардона запросить.

Отложив все дела, Федор Гаврилович ринулся выполнять указание Орлова. Давно не действовал он с таким подъемом и с такой уверенностью. Хотя его главным образом воодушевлял звонок Орлова, он не мог не вспомнить, как однажды уже хотел заправить резерв и как тогда ему возразили разные там Овинские. Кто же оказался прав? Получилось, что Тавровый все предвидел, все наперед знал. Собственно, сейчас Федор Гаврилович и впрямь верил, что он все предвидел, все наперед знал.

Резервные локомотивы один за другим покидали свой неуютный, открытый небу и ветру склад. Лишенные силы, безгласные и холодные, они, по сути дела, пока еще не были локомотивами. Ведомые маневровыми паровозами, они двигались, скрежеща по рельсам прокаленными морозом колесами, к главному корпусу депо, и было трудно различить, какой из них поновее, а какой постарее, какой покрасивее, поопрятнее, а какой закопчен так, что окраску не разберешь. Сейчас все они выглядели схоже: корпуса их непроницаемым слоем покрыла изморозь, и моментами казалось, что эти безгласные, безвольные исполины выпилены из какого-то белого камня. Впрочем, и маневровые паровозы, тянувшие их, были густо белы; чернели лишь те места, что обдавались паром и свежим, не успевшим остынуть дымом. Мороз хотя и полегчал, но держался между сорока и тридцатью пятью.

Заправку производили в цехе промывки. Здесь стоял крутой запах паровозной грязи, плавали клубы пара, заволакивающие целые участки помещения; было тяжело дышать, ело глаза. Пар клубился от локомотивов, пар образовывался из студеного воздуха, который врывался сюда, когда открывались ворота, впускающие и выпускающие локомотивы.

У Федора Гавриловича распухли веки, да и вся голова, казалось, распухла; без конца щекотало в горле. Паровозы цепочками стояли на ремонтных канавах, между цепочками протянулись узкие, длинные пролеты, по ним более всего и ходил Федор Гаврилович. Его нет-нет да обволакивало дымом; не видя ничего вокруг себя, он натыкался на что-нибудь и ушибал ноги.

Настроение у него было, однако, по-прежнему превосходное. Подсмеиваясь над физическими муками, кои с непривычки приходилось ему терпеть в этом нелюбимом, издавна лишенном его внимания цехе, он прохаживался между локомотивами и, высоко подняв голову, развернув плечи — так, что верхняя часть его рослой, массивной фигуры казалась неестественно откинутой назад, — сочным густым баском поторапливал мастеров, бригадиров, рабочих.

Федор Гаврилович поставил себе целью до приезда Орлова вывести на линию весь резерв. Его не поколебали ненормальности, обнаруженные в первых же локомотивах, — высокий прокат бандажей, загрязненность котла, разболтанность механической части. Тавровый верил в свою звезду. Мало заботясь о состоянии машин, он нажимал на темпы заправки.

Федор Гаврилович мылся после суточного бдения, когда в душевую ворвался дежурный по депо:

— Товарищ начальник, вы здесь?

Тавровый отвел голову в сторону от струи, фыркнул, сплюнув воду.

— Ну, что такое?

— Товарищ начальник, двести семьдесят третья растянулась.

— Как?! Где?

— Возле Каплунова, на подъеме.

«Растянуться» — значит не вытащить состав, остановиться на перегоне.

— Сейчас же высылайте второй паровоз!

— Уже отправил.

Это был лишь первый удар. За ним последовал новый, более сокрушительный: одна из машин порвала состав, его пришлось выводить частями, и перегон оказался на значительное время закрыт для других поездов. Затем «растянулась» еще одна машина. Другие хотя и не вставали в пути, но не выдерживали скорости. Движение на участке сбилось, затормозилось, спуталось. Крутоярск-второй затопили составы.

Причину катастрофы было нетрудно установить: в депо бесцеремонно нарушалось важнейшее правило — отправлять паровозы в резерв только хорошо отремонтированными.

Постановкой машин в резерв ведал Соболь.

Тавровый взревел:

— Разгильдяй! Халтурщик! Чистюля!.. Жоржик с патефоном, а не командир. Сниму к чертовой матери. Разжалую… Под суд!

Впрочем, страшные угрозы и эпитеты эти даже не дошли до ушей Соболя. В отчаянии и бессильной ярости Тавровый один метался по кабинету. Он сознавал, что и пальцем не тронет своего заместителя. Не тронет не только потому, что он — сын Александра Игнатьевича Соболя, и не только потому, что сам же Федор Гаврилович добился утверждения его в должности зама. Выяснилась одна убийственная подробность: исправно работали лишь те паровозы, которые были поставлены в резерв при Лихошерстнове. Прежний начальник депо сам проверял, в каком состоянии отправляются локомотивы в резерв, да и Соболь при неусыпном контроле Лихого вел себя иначе.

Пришла беда — открывай ворота. Начали отказывать и те паровозы, что не ставились в резерв. Число их было значительно, поскольку депо еще далеко не полностью укомплектовали тепловозами.

Тот, кто имел дело с паровозами, знает, что есть выражение: «Котел бросает воду». Оно означает, что котел дает некачественный, разжиженный водой пар. Вода вместе с паром проникает в цилиндры машины — производительность машин падает, локомотив слабеет.

«Котел бросает воду» — эти три слова чаще всего употреблял новый заместитель начальника депо по эксплуатации, когда он после очередного ЧП на перегоне докладывал Тавровому результаты расследования. «Бросает воду» грязный, запущенный котел; и, слушая нового своего зама, Тавровый всякий раз вспоминал статью в стенгазете, которой он так возмутился и в которой как раз говорилось о плохом качестве промывочного ремонта паровозных котлов, — вспоминал и едва не рвал на себе волосы.

Орлов приехал ночью. Пассажирский поезд, к которому был прицеплен его вагон, не останавливался в Крутоярске-втором. Вагон отцепили на городской станции и там же поставили в тупичок. Сцепщик еще не отъединил от него маневровый паровоз, как по ступенькам вагона поднялся монтер телефонной связи. Вскоре на коммутаторе услышали первое требование нового абонента:

— Начальника депо Крутоярск-второй.

— Квартиру или кабинет? — торопливо, с придыханием спросила телефонистка.

— Попробуйте кабинет.

…Тавровый помчался в город на грузовой автомашине. Легковой у депо еще не было — прежний начальник полагал, что можно и грузовой великолепно обойтись. «На вокзал, пулей!» — только и сказал он шоферу. Тот гнал, не щадя ни машину, ни седока, ни себя, — благо ночь, дорога пуста, ни встречных, ни попутных. На рытвинах Федора Гавриловича отбрасывало от сиденья. Он то ударялся головой о потолок кабины, то налетал боком на согнутый локоть шофера, то сваливался на дверцу. Впрочем, Федор Гаврилович почти не замечал всего этого. Он уже видел себя стоящим перед Орловым, чувствовал его уничтожающий взгляд, слышал его голос. Охваченный страхом и паникой, тщетно силился он продумать, как ему надо держать себя, тщетно пытался заранее сформулировать свои ответы. Мысль его работала беспорядочно. «Я тепловозник. Тепловозы работали хорошо… — возникали в голове обрывочные, мало связанные между собой фразы. — …Соболя щадить не буду. Соболь, подлец, во всем виноват… Заместителя по эксплуатации совсем недавно прислали…»

Не снижая скорости, машина сбежала к реке. На льду дорога была ровнее. Машину уже не бросало как прежде. И мысли Федора Гавриловича тоже стали немножко ровнее, логичнее, хотя в нем не убавилось возбужденности и страха. «Но ведь это же правда, правда, — убеждал он себя, обращаясь вместе с тем к воображаемому Орлову. — Понадеялся на Соболя. Виноват, что понадеялся. Признаю, товарищ Орлов, виноват. Но откуда мне было знать, что он такой. Я новый человек. Только-только принял депо. А тут — тепловозы, реконструкция, строительство. Голова кругом. День и ночь приходится на ногах. Непосредственно все силы кладу. Вы сами знаете, товарищ Орлов, все силы…»

Шофер прибавил газу. Машина, взвыв, помчалась еще быстрее. Впереди, в тумане, мерцали, приближаясь, тусклые огни города.

На привокзальной площади не было ни души. Тавровый выбрался из кабины, толкнул дверцу — она оглушительно хлопнула.

Вагон стоял неподалеку от перрона. Тщательно занавешенные окна роняли короткий свет на междупутье. Тавровый постучал. Открыла проводница.

В салоне за большим овальным столом сидел высокий, прекрасно сложенный человек в темно-синем гражданском костюме. Наклонив черноволосую крупную красивую голову, он пил маленькими глотками густой крепкий чай и слушал, что говорил ему Инкин, сидевший в неловкой, напряженной позе на диване с непочатым стаканом тоже очень густого крепкого чая. У Инкина была обложена ватой и забинтована шея — болело горло; начальник отделения вышел из дома лишь по случаю приезда Орлова.

Сделав один шаг от двери, Федор Гаврилович представился — против воли очень громко — и замер, вытянувшись. Хозяин вагона поставил стакан и угрюмо кивнул на кресло против себя.

IV

Орлов привык бодрствовать по ночам. Собственно, еще совсем недавно среди ответственных командиров транспорта вообще считалось нормальным уезжать со службы под утро и появляться в полдень.

Орлов занимал видные посты в министерстве вот уже восемнадцать лет. Пять лет из них пришлись на войну, а в войну командиры транспорта вообще мало спали и мало были дома. Да и после войны не скоро еще полегчало. Орлов втянулся, и, хотя в последние годы большинство его товарищей работало по ночам лишь в исключительных случаях, он не смог переломить себя. Впрочем, он и не очень старался перемениться. Не очень старался не только в силу того, что транспорт есть транспорт, он никогда не «ложится спать», причем наиболее критические ситуации чаще всего возникают именно ночью; и не только в силу того, что ему не сиделось и не лежалось дома, он вечно тревожился — как там, что там? В ночных бдениях была для него своя романтическая прелесть. Ехал ли он на машине по безмолвным, чистым, будто оголенным и раздвинувшимся улицам Москвы, шел ли по ним пешком, открывал ли окно в своем кабинете — он чувствовал, как величаво покоен мир; где-то в подсознании трепетала, согревая, немножко гордая, немножко грустная, отрадная мысль: вот все люди спят, а ты не спишь, ты трудишься для них, ради них, и пусть они спят, пусть видят хорошие сны, а ты должен бодрствовать, должен трудиться — в этом твоя доля, твое призвание, твое счастье.

Огромное помещение будущего цеха подъемочного ремонта тепловозов озаряли вспышки электросварки. Слушая начальника строительного участка, Орлов несколько отвернул от него свое лицо — иначе свет электросварки бил в самые глаза. Они шагали вдоль подмостей по сухому, вязкому и пыльному песку. Песок этот был всюду, где строители сняли старый пол, но еще не успели положить новый.

Несмотря на ночь, работы шли полным ходом. Орлов категорически запретил распылять силы стройучастка — все до последней лопаты было брошено на реконструкцию депо Крутоярск-второй.

В цехе уже заделали проломы, включили отопление. Орлов удовлетворенно слушал начальника участка. Он хорошо знал, в каком состоянии был цех до его приезда, и видел, что сделано много.

Осмотр близился к концу. Неподалеку от двери Орлов остановился, чтобы еще раз окинуть помещение взглядом.

Рядом равномерно гудели два колесообточных станка. Один из токарей, оставив свое обычное место, подошел к товарищу, работавшему за ближним к Орлову станком. Токари заговорили о чем-то; о чем — Орлов не мог слышать, но то, что рабочий оставил станок именно сейчас, при нем, Орлове, не ускользнуло от его внимания и неприятно задело его. Конечно, станок продолжал выполнять свою операцию — медленно вращалась колесная пара и резец снимал с поверхности бандажа ломкую стружку; кратковременная отлучка токаря, в сущности, решительно ничего не значила. И все-таки естественно было бы именно в присутствии его, Орлова, проявить старание и уж во всяком случае не покидать рабочее место.

Внезапно в цехе погасла электросварка и одновременно, словно по команде, оборвалась дробь пневматического молота, разбивавшего последние островки старого пола. В помещении стало необыкновенно тихо, и тогда за гудением ближнего станка Орлов услышал отчетливое, нарочито громкое восклицание:

— А-а, все они на один манер — выпихоны!..

Орлов невольно обернулся. Токарь, что оставил свой станок, только и ждал этого. Он сомкнул рот, плотно, демонстративно зло — так, что на побледневшем лице остро выступили скулы, — и посмотрел в глаза Орлову. В долгом, упорном взгляде его была вызывающе открытая, лютая неприязнь.

«Выпихоны — это, очевидно, те, что выпихивают, — думал Орлов, открывая увесистым, изогнутым под прямой угол ключом наружную дверь своего вагона. — Я выпихиваю на линию паровозы, я — выпихон».

Он мрачно усмехнулся. Возможно, в другое время, услышав это слово — «выпихоны», он от души посмеялся бы, даже постарался бы запомнить его: Орлов любил ловкие, хлесткие выражения. Но сейчас в нем слишком сильно говорило возмущение.

Он не был бездушным, черствым сухарем и хорошо сознавал, как трудно в эти дни людям. Аврал, который он объявил на ремонте паровозов, потребовал предельного напряжения сил. Да, трудно, очень трудно. Но что поделаешь — надо. Надо!

А разве себя он щадит? Разве найдется здесь, в этом депо, еще кто-нибудь, кто работал бы столько же, сколько работает он сам?

Включив в салоне свет, Орлов снова вспомнил — «выпихоны» — и снова вложил свое возмущение в быстрое движение головой и короткую усмешку.

«С кем хотел поговорить? Ах да, с главным управлением кадров». По местному времени три часа, — значит, в Москве только час. Возможно, заместитель министра по кадрам еще у себя. Ну, если его нет, так есть же кто-нибудь в главке.

Порывшись в карманах, он нашел листок из настольного календаря. На листке — Орлов вырвал его в кабинете главного инженера — были записаны работники депо, о которых он собирался говорить с Москвой. Фамилии и должности их он помнил отлично, но боялся, что перепутает имена и отчества.

В списке значились: Кряжев Кузьма Кузьмич, старший машинист тепловоза, Добрынин Афанасий Алексеевич, машинист тепловоза, Булатник Геннадий Сергеевич, мастер цеха топливной аппаратуры, Добрынин Максим Харитонович, слесарь цеха топливной аппаратуры. Должности всех четырех Орлов записал очень сокращенно — некоторые слова заменяла одна лишь первая буква, и сейчас, пробегая глазами список, он быстро расшифровывал свои знаки. Потеплело на душе, забылась неприятная сцена в цехе подъемки.

Какие люди! Какое сознание долга, какая самоотверженность! Скажи самые громкие слова, и они не прозвучат излишне громко.

При первой же возможности надо представить к правительственным наградам. А пока — знак «Почетному железнодорожнику». Всем четверым.

Он знал: при любом штурме, при любой атаке нужен пример. Здесь, в Крутоярске-втором, ему не пришлось долго искать — опытный глаз его сразу же остановился на этих четверых. Кряжев и Афанасий Добрынин водили, несмотря на мороз, поезда полуторного веса; Булатник и Максим Добрынин, авторы и создатели великолепнейших, уникальнейших приборов в цехе топливной аппаратуры, перешли в цех промывочного ремонта, и в общей неразберихе, которая царила здесь в связи с невероятным наплывом паровозом, уже проглядывала настойчивая, творящая работа их мысли. Они уже были героями, но никто не называл их так. Орлов назвал, и голос его прогремел по всему депо. Орлов повел людей на штурм, эти четверо были его знаменем.

Теперь главный рубеж взят — локомотивов достаточно, узел почти расчищен, задержки поездов на линии прекратились. Еще немного, и все направление заработает в хорошем — ровном и бодром — ритме. Главный рубеж взят — герои должны получить награды. Без промедления, теперь же — как в бою.

…Игорь Соболь сидел в своем кабинете, сумрачном, подслеповатом и потому всегда кажущемся грязным и тесным. В настольном стекле отражалась одиноко горящая потолочная лампочка; там же, в стекле, Соболь видел отражение своего лица. Собственно, четко отражалась лишь половина лица, другая половина пришлась на табель-календарь, лежащий под стеклом, и обрисовывалась смутным розоватым пятном.

Через закрытую дверь, через стены и пол в кабинет проникало разноголосое гудение станков механического цеха. Стул, на котором сидел Соболь, и стол, на который он опирался локтями, мелко дрожали.

Соболь не думал ни о чем определенном. Он устал от своих мучительных дум, каждый день повторяющихся, одинаковых, в сущности бесплодных, начинающих вызывать отвращение. Сколько бы он ни ломал голову, сколько бы ни страдал и сколько бы ни бесновался, ничего не менялось в его положении — немыслимом, нестерпимом, диком.

Сейчас он лишь то и дело поглядывал на часы и каждый раз с острой разочарованностью отмечал, что прошло всего две-три минуты, хотя ему представлялось, что прошло по меньшей мере семь-восемь.

Он ждал обеденного перерыва. В перерыве можно хотя бы пойти домой (в столовой Соболь не хотел показываться). Он словно забыл, что это повторялось каждый день — в перерыве он шел домой, но дома ему было столь же скверно, как и здесь, в кабинете.

Соболь обхватил руками голову. Ладони легли на лицо, явственно ощутилось их холодное прикосновение. Но странно, ему все-таки показалось, что это ощущает не он, а кто-то другой, что вообще не он, а какой-то другой, совершенно такой же, как он, человек сидит сейчас в пустой сумрачной комнате и что не с ним, Соболем, а с этим другим человеком случились все те беды, о которых он, Соболь, знает. Удивительная, жуткая и приятная раздвоенность. Как во сне. А может быть, действительно все это лишь сон? Если бы!..

Соболь переменил позу, странное состояние исчезло.

Внизу, в цехе, видимо совсем рядом с железной, пристроенной к стене лестницей, которая вела сюда, в кабинет, раздались отрывистые гудки — что-то вез автокар, Потом, когда гудки умолкли, там же, возле лестницы, необыкновенно выделившись, будто вынырнув из общего шума цеха, прозвучал возглас:

— В перерыве эмульсии добавь!

И снова говор станков, немолчный, дружный и слитный, как говор реки.

Жизнь депо текла своим чередом. Впрочем, Соболь меньше всего мучился тем, что он оказался выключен из нее. Если бы он мог уехать отсюда! Если бы вообще мог что-нибудь предпринять!

Орлов сказал: «Вы отстранены от работы».

И все.

«Вы отстранены…» На время? Или он будет все-таки снят? Если снят, то как? Приказом по дороге, с шумом, с треском, в назидание другим? Какое решение примет Орлов?

Поскольку отстранен не значит снят, Соболь считал, что он должен пунктуально являться в депо. Да он бы и не смог иначе — муки неизвестности гнали его прочь из дому. Час за часом просиживал он у телефона в своем (пока он еще считал его своим) кабинете. Но его не вызывали, ему не звонили.

Сегодня телефон тоже был нем.

В голове Соболя своевольно и беспорядочно протекали вялые, безрадостные мысли и воспоминания.

Он подумал о письме одному своему институтскому другу, которое он уже написал и которое еще не отправил. Не отправил и, наверное, не отправит — зачем разносить по свету весть о своем позоре. И все-таки нестерпимо хотелось написать кому-нибудь — рассказать, как ему сейчас тяжело и горько. Кому написать? Матери? Нет, матери нельзя. Написать матери — значит открыться отцу, принудить его вмешаться. Спасай, папочка, терплю бедствие. Нет, нет, никаких писем.

Ему вдруг вспомнился тот далекий день, когда в депо вывесили на него карикатуру и когда впервые здесь, в Крутоярске-втором, он почувствовал себя невероятно мерзко и одиноко. Он пошел тогда к маленькой библиотекарше. Вспомнились луг за поселком, тропка вдоль последней изгороди, желтые цветы ромашки, слепящее солнце над лесом. Девочка ступала возле тропки. Сжав ладони замочком и положив на них подбородок, она слушала, тихая, задумчивая, сострадающая. А он, Соболь, все говорил, говорил, и ему делалось легче и легче…

Потом представилась другая картина: в длинном больничном коридоре он, заместитель начальника депо Соболь, разговаривает с врачом. Это женщина средних лет — она представилась ему сейчас так явственно, как если бы он только вчера встречался с ней, — медлительная, полненькая, с удивительно розовыми, округлыми щеками, округлым лбом и глазами несколько навыкат, тоже вроде округлыми. Он слушал, что она говорила ему о состоянии ее больной Оленевой, а сам краем глаза заметил, как в дверях одной из палат появилась маленькая фигурка. Страшно маленькая, худенькая — совсем девочка. Хотя он сразу узнал Лилю, ему в первое мгновение даже как-то не поверилось, что это она. Как изменил ее больничный наряд — этот долгополый халат, которым она, сильно запахнувшись, обтянула себя, эти шлепанцы, надетые на босые, поразительно белые ноги. Лиля замерла в дверях. Соболю не удалось разглядеть выражение ее лица, но он чувствовал, что она видит его, смотрит на него. Внезапно она отошла от дверей — куда, к кому, он уже не мог проследить. Потом возле врача остановилась сестра. Выждав немного, сообщила: «Вы знаете… Оленева просила никого не пускать к ней». «Как это? Почему?» — удивилась врач. Сестра развела руками: «Вы знаете, она говорит, ей очень нездоровится». «Нездоровится? — переспросила доктор. — Гм…» Некоторое время все трое молчали. Хотя выражение изумленности и тревоги еще держалось на лице доктора, Соболь почувствовал, что она не просто изумлена и встревожена, она насторожилась вдруг, и эта настороженность относилась к нему, Соболю. «Гм… Вы меня извините, я должна пройти к ней… Ничего не понимаю». Но, кажется, она кое-что понимала. Зато Соболь понимал все. Он выскочил из больницы с таким ощущением, как будто ему, как мальчишке, дали щелчок по носу. Стыд и злость.

Вспомнилась комнатка-клетушка в глухом коридорчике за раздевалкой во Дворце культуры металлургов. Уязвленный случившимся в больнице, Соболь снял с себя запрет на свидание с танцовщицей и в тот же вечер явился к ней. Она встретила его так, как если бы они расстались только утром. «А-а, Игорь-Игорек, Игорушечка-игрушечка! Я просто без ума, милый!.. Что это?.. Мускат, Массандра! Боже, какая прелесть!..» Потом, остывший и пустой, сидел он возле ее ног на кровати. «Милый, я хочу вина». Он потянулся к столику, но задел стул; ее белье соскользнуло со спинки стула на пол. Он поднял его и снова потянулся к столику, ветхому, рассохшемуся, но из дорогого дерева, с резным орнаментом. Это был не ее столик — клубный, из реквизита. На столике, возле зеркала, лежали коробки, баночки, тюбики — все это было тоже казенное, из клубной гримерной. И стулья, облезлые, обшарпанные, были, конечно, тоже не куплены — скорее всего, их списали за ненадобностью из клубного инвентаря. Ничего настоящего и ничего своего. Какой-то искусственный мир… Около столика на стене, прикрытые бумагой, висели платья. Соболь знал, что его подружка без конца перешивает и перекраивает свой скудный гардероб — лишь бы не походить на других, лишь бы обращать на себя внимание. А в сущности все на живую нитку, крикливое и жалкое… Он налил ей вина. Она выпила, откинулась на подушки; ее нагота была неприятна ему. «У нас красивая любовь, милый». Его передернуло. «Что ты понимаешь в любви, кошка!» — едва не сорвалось у него с языка. Полный отвращения к себе и к ней, он начал одеваться.

…Внизу, в цехе, возле лестницы снова прозвучал возглас:

— Бригадиров тоже к Тавровому.

Возглас этот оборвал ниточку мыслей — Соболя бросало в жар от каждого лишнего упоминания о Тавровом.

Он в ярости забегал по кабинету. Представилось: Тавровый как ни в чем не бывало идет по депо вместе с Орловым… Вывернулся, уцелел. Предал своего заместителя и уцелел.

Гул станков в цехе начал вдруг ослабевать. Казалось, кто-то большой и сильный, долго бушевавший там, внизу, решил наконец утихомириться. Вот уж только в одном месте слышится его гудение. Наконец он угомонился и там. Умолк, замер. Над цехом повисла тишина.

Выждав, когда большинство рабочих уйдет в столовую, Соболь вышел из кабинета. Позвякивая железными уголками сапог о железные ступеньки лестницы, сошел вниз. На последней ступеньке невольно задержался; по цеху, наклонив, как всегда, узкое, носатое лицо, как всегда озабоченный и стремительный, шел Добрынин. «Вот кто сейчас торжествует, — подумал Соболь. — Колдун носатый, ведь будто в воду смотрел со своей заметкой». Заставив себя сдернуть руку с лестничных перил, Соболь с какой-то истошной гордостью высоко, выше обычного, вскинул голову и зашагал навстречу слесарю. Они сблизились. Добрынин тоже поднял голову, быстро, резко, как всегда. Соболь приготовился встретить насмешливый, уничтожающий взгляд. Приготовился и осекся: Добрынин поздоровался, коротко и просто; в глазах его мелькнуло что-то похожее на сострадание.

Соболь был уже далеко за депо, у переезда, когда его по имени и отчеству окликнула сзади курьер.

— …Насилу догнала. Вас просят к начальнику депо. Срочно.

Дверь в кабинет Таврового была распахнута. Входя, люди снимали шапки и замолкали, завидев Орлова, сидящего в конце кабинета, рядом с начальником депо. Хотя в кабинет собрали стулья едва ли не из всех комнат конторы, свободными остались всего лишь несколько мест неподалеку от Орлова. Но люди стеснялись идти туда и примащивались где-нибудь на занятом уже стуле, попросив подвинуться.

Около Орлова за столом для совещаний шелестел приглушенный, невнятный разговор. Там сидели руководители депо — все, за исключением Соболя. Но самому Соболю в голову не приходило, что он сидит отдельно, в другом конце кабинета, хотя сейчас уже имел право сидеть там же, возле стола. Он еще не совсем опомнился от той фразы, которую шепнул ему Тавровый, когда несколько минут назад они встретились в дверях кабинета: «Все улажено, Игорь Александрович, вы остаетесь замом».

Соболь провел по лицу ладонью и только тут заметил, как он вспотел: оттого, что переволновался, и еще оттого, что сзади припекала батарея. Топили в депо не скупясь — свой уголь, своя котельная.

Поднялся Орлов.

— Разрешите начать, товарищи. Мы собрали командиров и партийный актив, чтобы зачитать приказ министра о награждении группы работников депо. Правда, нам уж вот теперь стало ясно, что мы сделали ошибку, — надо было собраться в клубе, пригласить весь коллектив. Обмишулились, одним словом, задним умом крепки. — Улыбнувшись, он виновато развел руками. — Ну, ничего не поделаешь, откладывать нельзя — я должен срочно выехать.

Он задумался на мгновение, слегка наклонив красивую, крепко посаженную голову. Завитки волос, густо-черных, без малейших признаков седины, соскользнули на широкий, в глубоких складках лоб.

— Прежде чем огласить приказ, разрешите подвести некоторые итоги. Ваш коллектив с честью вышел из трудностей…

Хотя все эти дни Соболь старался метеором проскакивать через помещения депо, хотя никто ничего не рассказывал ему о положении дел в цехах, он не мог не видеть, не чувствовать, как невероятно много за невероятно короткий срок переменилось в жизни депо волею этого человека. Поражал темп, взятый на ремонте паровозов, — они словно с конвейера сходили. Но еще более изумлял перелом, наступивший вдруг в работах по реконструкции депо. Откуда что взялось — и строители, и материалы, и даже оборудование. На глазах менялся облик целых участков.

Теперь, слушая и не слушая Орлова, Соболь смотрел на него завороженными глазами.

— …Ничто не устоит перед вашей самоотверженностью, вашим энтузиазмом, — долетало до Соболя с того места, где возвышалась красивая фигура Орлова. — Здесь, в Крутоярске-втором, высоко несут знамя великого почина. Рабочие вашего депо умеют побеждать любые трудности…

Речь его была короткой и жаркой. Заключая, он взял со стола телеграмму.

— А сейчас разрешите огласить приказ министра. — Он поднес листок ближе, откашлялся и, повысив голос, начал читать: — «О награждении наиболее отличившихся работников локомотивного депо Крутоярск-второй. За самоотверженный труд, инициативу и находчивость…»

Вместе со всеми Соболь аплодировал каждой зачитанной Орловым фамилии. Но сам он думал не о награжденных, а о том, что можно так вот оперативно отличать и награждать, так вот, запросто переговорив с министром, все решить. Соболя всевластно захватило чувство восхищения человеком, посверкивающим впереди над столом знаками отличия высшего комсостава транспорта. Только к Орлову было приковано его внимание.

Орлов сел.

Из-за стола поднялся Тавровый.

— Когда, товарищи, будут непосредственно вручаться награды, я думаю, это произойдет скоро, мы соберем весь коллектив — так сказать, исправим ошибку. А теперь, товарищи, может быть, кто хочет выступить?

По рядам пробежало движение — головы повернулись в сторону героев собрания. Они сидели хотя и не рядом, но все в одном конце, недалеко от двери. Максим Добрынин, ссутулившись, спрятав лицо, нервно вытирал ветошью руки. Гена Булатник изумленно, оторопело смотрел на Таврового; казалось, он совсем не верил в случившееся и ждал какого-то нового сообщения, опровергающего первое. Афанасий Добрынин ребячески широко и смущенно улыбался. Кряжева не было.

— Так кто же? — снова обратился к собранию начальник депо. — Кто-нибудь непосредственно из награжденных?

Награжденные продолжали молчать.

— Дайте им опомниться, — заметил, улыбаясь, Орлов.

В рядах сдержанно рассмеялись.

— В таком случае, товарищи… — начал было Тавровый, но в этот момент Максим Добрынин выпрямился и вскинул над головами впереди сидящих зажатый в руке пучок грязно-бурой ветоши.

— Можно мне?

— А как же! — Тавровый зааплодировал. Его дружно поддержали все собравшиеся.

Максим Харитонович переждал, когда утихнут хлопки, переступил с ноги на ногу.

— …Значит, так. За награду спасибо, постараюсь оправдать. За хорошие слова о крутоярцах тоже спасибо, товарищ Орлов. Что ж, слова правильные. Народ тут у нас действительно в основном крепкий, сознательный, как следует быть, — рабочий класс, одним словом.

Говорил он гладко — не сбивался, не мямлил, но голос его ломался и дрожал. Недовольный этим, Добрынин сделал паузу и принялся ожесточенно натирать руки ветошью, будто хотел вогнать в эти движения свою взволнованность.

— Приезд ваш мы почувствовали, — продолжал он уже более твердо. — Ничего не скажешь, расшевелили вы и строителей и снабженцев. Небось не только в управлении дороги, но и в министерстве кое-кого на ноги поставили. Результаты, конечно, налицо. Их только слепой не видит. Но я лично вот что хочу сказать.

Он снова потер руки ветошью. Стало видно, как на лице его проступила бледность.

— Вы, товарищ Орлов, в цехе подъемки, конечно, бывали, станки колесообточные, конечно, видели. Пятьдесят градусов ниже нуля у нас было — пятьдесят градусов на воле, пятьдесят градусов в этом цехе, — а станки работали. А почему было пятьдесят градусов в цехе, вы хорошо знаете. Замечу, что в некоторых других цехах немногим легче пришлось. Оборудования нет, материалов нет, помещений, можно сказать, тоже нет. Тут, знаете, не до красивых речей, тут очень серьезные слова напрашиваются.

Голос его опять начал ломаться и дрожать, но теперь он уже не обращал на это внимания.

— Почему, товарищ Орлов, реконструкция депо началась, когда мы уже на новую тягу перешли? Почему вы не продумали, не подготовили все заранее, как следует быть? Цельный год или поболее томили нас неопределенностью — то ли электровозы, то ли тепловозы, то ли прежняя тяга останется, только вторые пути построят? И вдруг трах-бах — присылаете тепловозы. Нате, товарищи крутоярцы, эксплуатируйте. Как? С чем? С какой базой? На голом месте?!

Соболю показалось, что у него остановилось сердце. Он хорошо видел окаменевшую фигуру Орлова, завитки черных волос, упавшие на красивый лоб, неподвижные глаза, полуспрятанные под густыми бровями, смотревшие куда-то вниз, на чернильный прибор или на дальний край стола. Вот сейчас поднимутся они, эти глазам и возмущенно, гневно спросят собравшихся: «Что он несет, этот ваш оратор? Как вы допускаете?» Хотелось опередить этот его взгляд и во всю силу легких крикнуть Добрынину: «Прекрати!»

— …Конечно, вы знали, товарищ Орлов, что крутоярцы чертом вывернутся, а выход из положения найдут. Они не скажут: «не можем», «невозможно». Не существует для них таких слов. Люди сознают — надо. Государству надо, транспорту, самим себе. Разве станешь свой транспорт расстраивать, своему государству ущерб наносить? Нет, не станешь. Но сознательностью и героизмом одних нельзя покрывать плохую работу других. Нельзя, товарищ Орлов.

Лицо Орлова дрогнуло, брови подались вверх… Что скажет? Что сделает?.. Нет, Орлов лишь коротко — настолько коротко, что Соболь даже не уловил выражения его глаз, — глянул на Добрынина и снова понурился.

Добрынин прошелся по лицу ветошью, замолчал, переводя дух. Но не сел. Собравшись с мыслями, продолжил:

— Вот какая получилась речь. Испортил я торжественность момента. Но не сказать не мог. Обязан был сказать, чтобы вы знали… Конечно, мы не слепые. Мы видели, как вы у нас нынче старались. Все в цехах да в цехах. Вроде как в атаку нас водили, как на войне — взятие крепости. Это, конечно, хорошо, когда полководец на штурм крепости солдат ведет. Но еще лучше было бы, если бы он умел крепости без лишней солдатской крови брать. Слишком дорого обходится победа. Слишком дорого, товарищ Орлов… А за добрые слова о нашем коллективе еще раз спасибо. И еще добавлю для справедливости, что, конечно, солоно нам досталось не только потому, что реконструкция депо запоздала. Новое дело никогда легко не дается. К тому же морозы завернули. Но ничего, как видите, крутоярцы не спасовали. И впредь не спасуют, если что. И знамя великого почина, про которое вы тут сказали, знамя коммунистического труда, поднятое нашими отцами на первых коммунистических субботниках, мы несли, несем, будем нести и детям нашим в надежные руки передадим.

Добрынин сел, потрогал почему-то карман гимнастерки, подернул плечами. Стул скрипнул под ним и замер.

В другом конце кабинета поднялся Орлов, поднялся едва ли не тотчас же, как только слесарь кончил, но заговорил не сразу — долго стоял в раздумье, опершись руками о стол. Соболь покосился на Добрынина. Лицо слесаря было строго и почти спокойно, глаза сосредоточенно, твердо смотрели на Орлова, и показалось вдруг, что Орлов потому и поднялся с места, чтобы постоять вот так, опустив голову, перед этим требовательно пристальным, выжидающим взглядом.

— Я мог бы, — услышал наконец Соболь голос Орлова, — очень много сказать о трудностях, смею вас заверить, больших трудностях, с которыми и мы, товарищ Добрынин, сталкиваемся там, у себя, наверху. Я мог бы очень долго объяснять, почему так неудачно получилось у нас с вашим депо… Я говорю — у нас, ибо ведь не один я отвечаю за реконструкцию тяги.

Орлов умолк на мгновение, механически поправил отогнувшуюся полу пиджака. Было слышно, как прошуршал его рукав, как стронулось задетое ногой кресло.

— …Но факт остается фактом… Постараемся, чтобы не повторялось. Я доложу министру, видимо, доложу на коллегии…

Вот так.

Он опустился в кресло. По кабинету пробежал глухой, осторожный шумок: несколько человек покашляли, несколько человек переменили позы. И опять установилась тишина.

Настенные часы звучно щелкнули стрелкой. Тавровый посмотрел в их сторону, так, впрочем, и не поняв, сколько они показывают, и, забыв про длинную речь, которую он заранее написал и которая лежала перед ним, в растерянности и поспешности объявил совещание закрытым.

Вместе со всеми Соболь направился к двери. В толпе его несколько раз нечаянно подтолкнули; но он не замечал этого. Им все еще владело состояние легкого шока. Все происшедшее представлялось совершенно невероятным, чем-то таким, чему просто трудно поверить.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

«Милая Света!

Спешу ответить на твое паническое письмо. Но прежде — главная новость: завтра приезжает профессор, меня должны показать ему. Как он скажет, так и будет.

А теперь о твоем письме. Глупышка, с чего ты взяла, что я неискренна с тобой? Клянусь, все обстоит, как я написала. Ну зачем я скрывала бы? Думаешь, легко скрывать?

Правильно, меня перевели в хирургическую палату. Но, во-первых, это совсем не значит, что меня должны сразу же оперировать. Ведь не об удалении какого-нибудь аппендикса идет речь. Впрочем, чего я распространяюсь, разве письмо не говорит само за себя? Ну разве у меня были бы силы писать его, если бы я, как это ты вообразила, лежала сейчас после операции?

А во-вторых, не подумай, что я уже сдалась, отступила. Нет, все продолжается, Света: лечение, режим и, самое главное, поддержание веры в себя. Собственно, даже не поддержание веры. Нет, я действительно верю, что справлюсь сама. Верю. Я начинаю день с этого слова, Света, я повторяю его, когда ложусь спать. Верю, верю, верю.

Сначала я наотрез отказалась уходить из терапевтической палаты, хотя зав отделением заверяла, что никто меня не собирается оперировать, что им просто нужно здесь место. Конечно, я сразу разгадала, что это лишь уловка. Еще бы, в эти дни мать была сама не своя, все твердила: «Только не соглашайся на операцию, только не соглашайся!» Ясно, что ее уговаривали, хотя она и скрывала от меня. Словом, я взбунтовалась. Я сказала: «Ах, вам нужно место? Так получайте его!» Забрала постель и ушла. У нас перед рентгеном есть коридорчик, в котором часто кладут новеньких, когда палаты переполнены. Там ширма есть и кровать всегда стоит. Я взяла и перешла туда.

А потом устроила себе допрос: чего ты, собственно, боишься? Самой обстановки хирургической палаты? Или того, что заведующей отделением будет легче уговорить тебя? Тогда грош цена твоей вере. Нет, голубушка, не уподобляйся страусу, не прячь голову в кусты.

Я согласилась, но попросила, чтобы меня оставили под наблюдением Улановой. Я тебе писала, это мой лечащий врач. Знаешь, прежде мне не раз приходилось слышать, что все врачи бездушные формалисты. Даже когда я, бывало, смотрела кинофильм, то всегда думала, что это только на экране они такие идеальные, такие замечательные. А теперь вот, когда я думаю о своей Улановой, у меня другой раз прямо слезы навертываются. Сколько она возится со мной! Конечно, не со мной одной. Такой уж она человек. И живет-то на территории больницы. Но больные говорят, у нее есть один недостаток: она немного слабохарактерна, не может настоять на своем перед заведующей отделением. Я уверена, что Уланова и сейчас против операции. Она мне прямо об этом не говорит, но я чувствую. А зав отделением, видимо, нажимает на нее. Она за операцию, это ясно. Я знаю почему — она трусит, что у меня снова случится кровотечение, ухудшится состояние. Это ведь тень на больницу: лечили-лечили, а получилось ухудшение.

Теперь вот ждут профессора. Он совсем старенький, даже глуховат, а больных прослушивает замечательно. Это все говорят. Он не просто ухом слышит, а как-то еще и костью чувствует, когда к больным прикладывается, — так у него все натренированно.

Профессор приезжает в Крутоярск только раз в месяц. Ему показывают немногих, но Уланова сказала, что меня нынче покажут обязательно.

Боже, как я волнуюсь!

Что еще написать? Даже не могу как следует собраться с мыслями.

В больницу привезли моего соседа по дому, Хисуна. Угрюмая такая личность. Ужасно пьет. Ну вот, его на днях привезли сюда. Он вывалился из товарного вагона на станции, при маневрах. Конечно, был пьяный. Мне Рита обо всем рассказывала. Чего ему вздумалось на тормоз лезть? Как только жив остался. Я продолжаю шить мешочки для тонкой очистки топлива. Какое все-таки безобразие: в депо их присылают по 15—20 штук в месяц, а требуется 150—200. Конечно, я-то рада, что могу помочь, я шью с удовольствием, но все-таки безобразие.

Рита только и говорит что про Геннадия Сергеевича. Как они любят друг друга! Он замечательный, Геннадий Сергеевич.

Нет, не могу больше писать. Докончу завтра, когда у меня все выяснится. Что-то будет завтра?..»

II

В углу, на белом как снег потолке, протянулась, ломаясь, тоненькая трещина. Хисун смотрел на нее бездумно и долго, пока не устали глаза и трещина, а с ней и весь угол потолка не заколебались и не поползли куда-то. Хисун закрыл глаза, и, как это часто бывало, когда он закрывал глаза, перед ним в густой черноте поплыли, кружась, цветные огненные хлопья — оранжевые, красные, желтые…

Рука болела в запястье. Хисун слегка — насколько позволял гипс — пошевелил пальцами; боль, казалось, прекратилась, но затем началась опять, тихая, ноющая, надоедливая до тошноты.

Зачесалось лицо под бинтом. Хисун осторожно просунул палец здоровой руки под бинт, потер. Головой старался не двигать: от резких движений через лоб и через висок к затылку пробегала стремительная, как электрический ток, боль. Палатный врач сказал, это пройдет. Рука тоже заживет. «Воистину отделался ты легким испугом, — шутил он. — В рубашке родился». А могло бы кончиться иначе. Вообще мог бы быть конец всему. Хисуну снова, в который уж раз только за сегодня, сделалось жутко. Явственно представилось: на рельсах лежит смятое, исковерканное тело — его тело.

Странно, а в тот момент совершенно не испугался, хотя в голове вспыхнула абсолютно трезвая, отчетливая и одинокая в какой-то удивительной пустоте мысль: «А ведь я под колеса лечу». Потом столь же отчетливо на страшно малое мгновение перед глазами возникло исхудалое, полудетское лицо жены; его сменило лицо сына, серьезное, насупившееся; затем почему-то мелькнула белобрысая физиономия Юрки Шика; Юрка улыбался, но от него несся громкий, пронзительный женский крик… Уже в больнице Хисун понял, что кричала какая-то женщина, проходившая по путям.

В тот день возле конторы депо ему повстречался Захар Кондратьич Городилов, старший машинист сорок седьмой, или просто «старший», как звал его Хисун. Машинист получил зарплату, Хисун же шел за ней. Походило, что это были последние деньги, которые они заработали вместе, на одном паровозе. В депо прибыла новая партия тепловозов. Паровозы почти в полном составе снимались с линии — отправлялись на другие дороги, передавались на заводы, ставились в запас.

— Ну, Анатолий, — здороваясь, Захар протянул непомерно длинную свою руку, — хочу оформляться на карьер. Покуда место есть, надо пошевеливаться, не то вовсе без работы накукукаешься.

— Ты же вроде на маневровые собирался?

— Занято все.

— А в город, на пассажирские?

— Да ты чо мелешь-то! На маневровые не выходит, а ты — пассажирские!

— Иван Кондратьевич сумел вон.

— Сравнил! Брат-от, он хоть всю железную дорогу на чо другое замени, не отступит — отвоюет место, ни копейки не потеряет. Иван-от, он не нам с тобой чета… Ладно и на карьер. Ты тоже поворочай мозгами-те. Сымут с эксплуатации сорок седьмую, где робить будешь?.. Ну, прощевай покуда!..

Он был хороший, добрый человек, Захар Кондратьевич. Хисун с тоской смотрел на его присогнутую, покачивающуюся в такт шагам длинную спину. Было горько и больно не только оттого, что Захар Кондратьевич покидал сорок седьмую, и не только оттого, что ему, Хисуну, тоже предстояло проститься с ней; на душе скребло от мысли, что даже Захару Кондратьевичу приходится оформляться на карьер. Прежде туда спроваживали самых отпетых, таких, на кого уже махнули рукой: неисправимых бракоделов, лодырей, раззяв. Ездили они там на столь же безнадежно плохих паровозах; случалось, что по пьянке сваливали машины в траншею, калечились, шли под суд…

Получив зарплату, Хисун зашагал в сторону вокзала, к пельменной. На переходном мосту, заслышав по радио голос маневрового диспетчера, подумал: «Переквалифицироваться бы, зараза, в составители или сцепщики. Им что паровозы, что тепловозы — один хрен».

Именно оттуда, с сортировочных путей, где главным образом и работают составители и сцепщики, и унесли его вечером санитары «скорой помощи». Забравшись на тормозную площадку — как ни пьян был, а сумел каким-то чудом, — Хисун свалился с нее, когда вагон тряхнуло на стрелке.

Больные в палате, как и во всей больнице, делились на «ходячих» и «неходячих». Сейчас «ходячие» собрались возле чьей-то кровати у самых дверей и довольно азартно, хотя и вполголоса, обсуждали разные международные новости. Внезапно разговор прервался. Кто-то вошедший произнес:

— Здравствуйте, товарищи.

Хисун бережно повернул голову. В дверях стоял секретарь партбюро депо Овинский. Завидев Хисуна, кивнул и улыбнулся сдержанно, едва ли не одними глазами.

Усевшись на краешек постели — стула поблизости не оказалось, — Овинский сообщил, что виделся с врачом; пересказал, о чем они говорили, повторил шутки врача: «Повезло вам, легким испугом отделались, в рубашке родились».

После паузы спросил:

— Зачем вас на сортировку-то понесло?

— Не знаю… — Хисун лежал на спине, уставившись в знакомую трещинку на потолке. — …Может, поглядеть хотел…

— Маневров не видели, что ли?

— Не знаю… Может, поучиться хотел, зараза.

— Поучиться? После пельменной? Ничего не скажешь, момент подходящий… У кого же поучиться-то?

— Составительские бригады при любой тяге остаются…

— А-а… Понятно…

Овинский усмехнулся, покачал головой.

— Скажите, Анатолий, разве прежде мыслима была станция без стрелочников? А теперь что в Крутоярске-втором? Централизация стрелок. Нет стрелочников. Нет!.. Спохватись вовремя ваш старший машинист Захар Кондратьевич Городилов, начни, как другие, учиться в вечерней школе, — работать бы ему сейчас на тепловозе, водить поезда на главном ходу. А где он сейчас?.. Но он уже пожилой человек. Вам же еще жить и жить. Вам еще сына вырастить надо… Вот вы едва не угодили под колеса. Чудом избежали смерти. Но есть другая смерть. Не физическая, а иная. Думаю, вы понимаете меня.

Хисун перевел взгляд на потолок. Долго молчал. Лицо его в белом обрамлении бинтов казалось восково-желтым.

— Что же вы мне посоветуете? — тихо произнес он наконец.

— Прежде всего бросить пить.

— Ну, брошу. А дальше что?

— Дальше?.. Приглядимся к вам, проверим вас основательно. Если на прежнем поставите точку, пошлем на курсы тепловозников. Вас можно послать — у вас семилетнее образование.

Хисун горько усмехнулся.

— Вы что, не верите мне? — спросил Овинский.

— Вам-то я верю…

— Так что же?

На какое-то время снова установилось молчание.

— Говорят, у вас отчетное собрание будет, — неожиданно для Овинского сказал Хисун.

— Да, будет.

— Ну вот.

— Что — ну вот?

— Говорят, не выберут вас…

— Кто говорит?

— Захар Кондратьевич хотя бы.

— Он же беспартийный, откуда ему знать?

— А брат его, он-от все знает, даром что в пассажирском депо теперь… Да вы и сами вроде уходить собрались.

— Сам? Это что, тоже Ивана Грозы версия?

— Слухи такие ходят…

— Вздор!.. Вздор, Анатолий, вздор. Не выберут — другое дело. Но сам!..

Овинский отрицательно покачал головой. Потом, потерев колени худощавыми подвижными руками, добавил тише:

— Сам ни за что… У меня, брат, в депо долгов полным-полно.

— Какие же у вас долги?

— Какие?.. Да вот хотя бы перед товарищем Хисуном долг… Давнишний, еще с осени.

Лицо Хисуна дрогнуло, странно сморщилось. Шмыгнув носом, он отвернулся и сказал сипло:

— Что ж вы, о каждом человеке помнить должны?

— Должен, Анатолий, должен… И вообще если уж серьезно судить, так я по-настоящему-то только начинаю работать. Только начинаю.

Он встал.

— Выздоравливайте. И хорошо подумайте обо всем, что я вам сказал. Время у вас для этого сейчас есть. Ну, до свидания!..

Выйдя из корпуса, в котором лежал Хисун, Виктор Николаевич остановился, собираясь у кого-нибудь спросить, где помещается туберкулезное отделение.

На деревьях больничного сада галдели птицы. В воздухе вместе с едва ощущаемым ветром проносились трепетные струи тепла. Снег между деревьями лежал грязный, осевший. Садовые дорожки поблескивали сырой ноздреватой наледью. Был апрель.

Корпус, который искал Овинский, оказался несколько поодаль от других корпусов больницы. Отдавая шинель няне, Виктор Николаевич заметил на лестнице женщину, в которой можно было безошибочно узнать врача, — халат не на тесемочках, как у сестер, а на пуговицах, сшит по фигуре; из верхнего карманчика выглядывала чашечка стетоскопа. Виктор Николаевич поспешил за женщиной. Поднимаясь по лестнице, женщина озабоченно наклонила голову, чуть шевелила губами и морщила в раздумье лоб.

Овинский догнал ее уже на втором этаже, на лестничной площадке.

— Простите, у кого я могу спросить о больной Оленевой?

— Оленевой? — Женщина торопливо вскинула округлые, выпуклые глаза. Она была уже немолода, но округлые, как и глаза, полненькие щеки ее окрашивал густой румянец. — Это моя больная.

— Как я удачно…

— Не совсем. У нас консультация.

— Тогда разрешите подождать.

— Вы родственник?

— Я секретарь парторганизации.

— Хорошо. Как раз Оленеву мы показываем сегодня. Консультация будет на первом этаже.

Виктор Николаевич уже шагнул было с площадки на лестницу, направляясь на первый этаж, как врач остановила его:

— Не исключено, что профессор порекомендует операцию. Я не утверждаю, но не исключено. В таком случае, прошу вас, пожалуйста, поддержите мать. Сама Лиля девушка мужественная, но мать просто в панике. Понимаете, ее муж, отец Лили…

— Я знаю.

— Пожалуйста! Дочь для нее — все.

Любовь Андреевна и Лиля уже ожидали в коридоре против кабинета заведующей отделением. Они сидели на жестком диване, выкрашенном в светлый больничный цвет. Дочь неестественно прямо и неподвижно держала голову и спину, ноги ее были тоже неподвижны, хотя они свешивались, не доставая пола. Мать, пригнувшись и покачиваясь, нервно мяла на груди руки. Вспышка изумления, вызванная приходом Овинского, почти не внесла изменений в их позы. Ответив на приветствие секретаря партбюро, мать и дочь в первое время молча и как-то испуганно косились на него, но затем, казалось, совсем забыли о нем.

Со стороны лестницы послышались неожиданно громкие в больничной тишине голоса. Особенно выделялся один — мужской, уверенный до грубости, срывающийся на крик. Можно было подумать, что там шла перебранка и что более всех бушует мужчина. Но вот в коридоре, сопровождаемый тремя женщинами-врачами, показался толстый, лысый, широконосый и большегубый, до уродливости некрасивый старик, и стало ясно, что никакой перебранки нет, что профессор просто глуховат и, как все тугие на ухо люди, разговаривает громко и что сопровождающие его врачи, отвечая ему, тоже вынуждены повышать голос.

Группа вошла в кабинет заведующей отделением, и некоторое время спустя Уланова, приоткрыв дверь, пригласила Лилю.

Профессор сидел расставив ноги, огромный живот его привалился почти к коленям. Продолжая говорить что-то, старик просматривал рентгеновские снимки, держа их поодаль от себя, на вытянутой руке. Положив последний снимок, повернулся к Лиле:

— Ну, голубчик, давайте-ка я вас послушаю.

Он не прибегал к помощи стетоскопа — ухом и всей головой плотно прижимался то к спине, то к груди Лили.

Заведующая отделением застыла у окна в прямой, строгой позе — как солдат на часах. Уланова приготовилась записывать то, что продиктует профессор. Пальцы ее, сжимавшие авторучку, ее глаза, лицо и вся фигура были устремлены к чистому листу раскрытой истории болезни.

— Одевайтесь, голубчик.

Профессор опять взялся просматривать снимки. Когда он брал их, они, сгибаясь, шуршали и прищелкивали в его руках, и это были единственные звуки, которые раздавались в кабинете…

— Пишите! — старик ткнул пальцем в сторону Улановой. — Полость размером в трехкопеечную монету, обнаруженная в октябре тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, сейчас не фиксируется на обзорном снимке и не прослушивается. Томограмма…

Профессор окинул быстрым взглядом замершую у дверей фигурку больной, задумался.

— Вы ступайте! — приказала Лиле заведующая отделением. — Вам потом скажут.

Но Лиля словно не слышала ее. Ноги у нее одеревенели, и вся она лишилась способности воспринимать что-нибудь, кроме того, что говорил сидящий посредине комнаты грузный, лысый, большегубый старик.

— Что она получает? — резко спросил профессор.

— Стрептомицин, — ответила заведующая отделением.

— А паск?

— Паск пока прервали. Паск и фтивазид бережем на случай, если операция…

— Операция? — Старик, откинулся к спинке стула. — Что еще за операция?

— Но кровотечение…

— Какое кровотечение? Пятьдесят шестого года?

— Нет, нынешнее, последнее.

— А вы уверены, что оно связано с легкими? Доктор Уланова права, кровотечение было абсолютно не характерное. Не нужно никакой операции. Все идет прекрасно.

У Лили закружилась голова. Она перестала ощущать ноги, руки, всю себя: она словно взлетела вдруг и, легкая, пустая, повисла в воздухе.

— Спасибо… спасибо…

— Не за что, — рявкнул профессор. — Вы молодец, голубчик. Вы просто герой у нас. Кто бы подумал: в таком хрупком теле — и такая воля. Ну идите, идите! Рад за вас. Так держать!

Лиля выбежала в коридор. Переводя дух, остановилась между дверью в кабинет и диваном. Любовь Андреевна приподнялась было, но силы отказали ей вдруг, и она снова села.

— Что? Что, Лиля? — спросила она, хотя на лице дочери все было написано яснее ясного. — Боже, ну что?

— Операции не будет. Он сказал: все идет прекрасно.

Лиля, зажмурившись на мгновение, обхватила голову руками.

— Все идет прекрасно… мама!

Любовь Андреевна вздрогнула. Даже сейчас, даже в такой момент она не могла не уловить, как произнесла Лиля это свое «мама!». Она дико, с мольбой, с недоверием посмотрела в глаза дочери. Лиля повторила:

— Мама, мамочка!

Две такие радости сразу — это было счастье, которое, казалось, не хватит сил вынести. Любовь Андреевна уронила на колени руки, осела всей своей разом расслабившейся фигурой.

— Ох, доченька! — простонала она.

Виктор Николаевич тихонько встал и пошел по коридору. За спиной он слышал какое-то движение, всхлипывания, шепот, поцелуи.

Едва Виктор Николаевич миновал больничную проходную, как совершенно неожиданно для себя увидел на другой стороне улицы знакомую сутуловатую фигуру Добрынина. Максим Харитонович был в своей обычной одежде: промасленная до блеска, будто кожаная кепка, кожаная тужурка, до того потертая, что она выглядела матерчатой, туго вправленные в сапоги брюки. Он поспешно отвернулся было от Овинского, но затем, насупившись, нагнув голову, быстро двинулся к нему через дорогу. Приблизившись, спросил с ходу:

— Как там?

Было заметно, как сильно он встревожен и как вместе с тем стыдится своего появления здесь.

Виктор Николаевич рассказал о результатах консультации.

— Ну, спасибо вам! — Добрынин вздохнул с глубоким облегчением.

— Мне-то за что?

— За добрые вести… И еще за то, что виду не подаете. Не стану хитрить — со смены сбежал. Крепился-крепился, и вот… Первый раз в жизни — с рабочего места, бросил все.

— Ничего, случается… Вы будете Любовь Андреевну ждать?

— Нет, нет. Идемте. Очень хорошо, что я вас встретил. Повезло мне. К ней, может, и не подошел бы. Не посмел.

Они двинулись по улице.

— Теперь я спокоен, — снова заговорил Добрынин. — Теперь мне ничего не надо. Лишь бы им хорошо.

— Их радость — нам радость, — заметил Овинский и добавил тише: — А вам и подавно.

Добрынин ниже наклонил голову.

— Спасибо… За все… За понимание, за доброту, за твердость. Я ведь знаю, как вас таскали из-за меня — и в райком и в горком. Потрепали вам нервы, знаю.

Он говорил правду. Овинскому действительно пришлось выдержать настоящий штурм. Сначала за него взялись в райкоме: инструктор, заведующий орготделом, третий секретарь — один за другим. Обвиняли в попустительстве, в либерализме, требовали обсудить и наказать Добрынина. Овинский стоял на своем: нечего обсуждать, не за что наказывать. Дошло до Ткачука, тот велел прекратить возню вокруг этого дела. Тогда жена Добрынина подняла на ноги горком. Слезы, истерика, шантаж заставили дрогнуть даже самых уравновешенных и испытанных людей. Снова Овинскому пришлось обороняться. Наконец, его пригласили к Хромову. «Виктор Николаевич, что, там действительно ничего нельзя спасти?» — «Ничего». — «М-мда… Я понимаю, она сама убила в нем все. Но ведь и он виноват. Куда прежде глядел?» — «Он уже достаточно наказан — своим несчастьем. Это посильнее всяких выговоров». — «Ну, смотрите там. Вам на месте, конечно, виднее».

— Со стороны вроде кажется, не добилась она ничего, — продолжал Добрынин, шагая рядом с Овинским вдоль больничного забора. Виктор Николаевич понимал, о ком он думал, произнося это «она». — А на самом деле не так — добилась. Сколько мне от разных людей наслушаться пришлось. Конечно, всех их обвинять тоже нельзя. Она жаловалась, они разбирались. То беда, что разбирались по-разному: одни с умом, с пониманием, а другие напролом — прямо с лапами в душу… Вот и выходит, добилась она. Ни одного цельного уголочка во мне не осталось, все чужими руками исхватано. Иной раз не то что другим, себе противен.

Неподалеку от трамвайной остановки он задержался.

— Ладно, чего уж теперь!.. Лишь бы им хорошо, — он кивнул в направлении больницы. Потом в обычной своей манере подернул плечами и спросил: — Вы сейчас в депо?

— Нет… еще задержусь… в городе, — ответил Виктор Николаевич с некоторым замешательством.

Добрынин уловил его смущение. Через силу улыбнулся:

— Тогда всего хорошего вам. Я в депо.

Он заспешил к остановке.

«Неужели так и сгинет у них все? — думал Виктор Николаевич. — Неужели один, до конца жизни?.. Нет, неправда!.. А почему неправда? Откуда ты знаешь? Что можешь сделать?»

Оглянувшись на остановку, он свернул на улицу, ведущую к реке.

Дела, которые намечались на эту поездку и которых скопилось немало, потому что Виктор Николаевич теперь редко навещал город, были завершены. Наступил момент, когда Овинский мог сказать себе: «Теперь к Алеше». И конечно, едва он мысленно произнес эти слова, как свое, личное, безраздельно завладев им, заглушило в нем все остальное.

Он давно не видел сына. До последнего дня Виктор Николаевич оправдывался перед самим собой тем, что события в депо — реконструкция, морозы, приезд Орлова, подготовка к отчетно-выборному собранию — захлестнули его. Но он обманывал себя, он просто боялся за свое еще не окрепшее душевное равновесие — первое же посещение дома на набережной могло взорвать его. Однако вчера вечером, намечая поездку в город, Овинский сказал себе, что больше откладывать нельзя, что он должен увидеться с Алешей, иначе мальчик начнет забывать его.

Миновав забор больницы, вытянувшийся ровно на квартал, Виктор Николаевич повернул в сторону реки. «К Алеше, к Алеше», — повторял он, стремясь думать только о сыне.

Но едва показался сад, едва Виктор Николаевич почувствовал близость дома на набережной, как ему сделалось жарко. «А вдруг сегодня!..» — вспыхнуло в голове.

«Опять!» Он произнес это с испугом и ожесточенностью. Повернув назад, приказал себе: «Не ходи!»

Он прошел назад всего несколько шагов, как у него защемило сердце. «А сын?» — гулко, требовательно спросил внутренний голос.

Он опять направился к реке. Зайдя по пути в магазин, в котором был телефон-автомат, позвонил, предупредил о себе. Трубку брала Антонина Леонтьевна.

Вот и набережная. Овинский повернул за угол; повернул и обмер — навстречу ему совсем близко шла Ира. Собственно, на его глазах она шла ничтожно малое мгновение. Едва Овинский вынырнул из-за угла, Ира, обомлев, как и он, остановилась.

III

Ночью у Тавровых случился довольно обычный в их доме переполох. Федор Гаврилович почувствовал боль в сердце, поднял жену, велел разбудить дочь. Прислушиваясь к сердцу и уставившись в потолок испуганным взглядом, Федор Гаврилович распорядился вызвать неотложку.

До приезда врача Антонина Леонтьевна, как всегда в таких случаях страшно взволнованная, близкая к панике, хлопотала около мужа. И, как всегда в таких случаях, Федор Гаврилович, требуя что-нибудь, не называл вещи своими именами. Сделав расслабленное движение рукой, он шептал: «Тоня, дай мне это!..» или «Тоня, дай то!..» Он полагал, что ввиду чрезвычайности обстановки жена обязана понимать, что означает «это» или что означает «то». Антонина Леонтьевна действительно, как правило, понимала, что он хочет, но случалось, что и ошибалась. Тогда лицо Федора Гавриловича искажала гримаса страдания. «Это, это!..» — повторял он нетерпеливо и раздраженно, перемежая слова стоном и конвульсивными движениями руки. Антонина Леонтьевна пугалась еще больше и металась вокруг постели.

Открывать дверь врачу побежала Ира. Это оказался уже знакомый ей врач — он не однажды посещал дом Тавровых с такого рода срочным ночным визитом. Поздоровавшись с Ирой, не спеша, без тени встревоженности на лице, даже как будто веселый и довольный, прошел к больному.

Потом Ира провожала его назад.

— Ложитесь, ложитесь, отдыхайте! — сказал он в дверях. — Уйдет ночь, уйдут и страхи.

Вскоре Федор Гаврилович уснул, но Антонина Леонтьевна долго еще дежурила около него, готовая в любую секунду откликнуться на малейшую тревогу мужа.

Утром приехал еще один врач, уже из железнодорожной поликлиники, и выписал Федору Гавриловичу бюллетень.

Во второй половине дня Федор Гаврилович, рискнув подняться с постели, прошелся по дому и заглянул в комнату дочери. Ира — она только что вернулась из техникума, — присев в углу рядом с Алешей, помогала ему строить башню из кубиков. Завидев отца, встала.

— Вот это зря, папа, — заметила она. — Лежать надо.

— Належусь, когда окочурюсь.

Отец тяжело опустился на стул и вздохнул с легким, чуть-чуть слышным (но все-таки достаточно слышным) полустоном — именно так, как вздыхают люди, которые чувствуют себя еще неважно, но стараются скрыть это. Хотя ночью Федор Гаврилович не перенес больших физических страданий, он, как и всякий раз, когда появлялись боли в сердце, изрядно перетрусил. Федор Гаврилович очень боялся умереть.

— Что там мама затевает на кухне? — спросила Ира.

— Пирог нечет. Свежий рыбы купила на базаре.

Пирог с рыбой мог заказать только отец. Отведя глаза в сторону, Ира произнесла:

— Мама так измучилась за ночь, не спала совсем.

— Надо же мне есть что-нибудь.

Он вздохнул, потер рукой около сердца.

— Опять болит? — спросила дочь.

Федор Гаврилович не ответил, намекая тем самым, что уж как-нибудь один справится со своей бедой.

— Что-то ты не нравишься мне сегодня, — сказал он.

— Я?

— Не такая ты какая-то. Болен вон я, а ты и не зашла.

— Ну что ты выдумываешь! Просто не успела еще.

Она обняла отца, поцеловала в голову. Федор Гаврилович взял руку дочери и долго держал, прижав к щеке.

— Не забывай, Ира, у нас с матерью только и отрады что ты да Алешка.

Как и в начале разговора, он издал едва слышный, придавленный, короткий полустон и медленно поднялся.

— Хватит мне, пожалуй, на ногах-то. Пойду к себе.

На этот день у Иры был билет во Дворец культуры металлургов, на концерт. Билет она купила уже давно — в концерте выступала одна московская знаменитость. Но оттого ли, что Ира, как и мать, почти не спала ночь, еще ли отчего-то — она сама толком не понимала — ей расхотелось вдруг идти. Ира уступила билет родственнице. Решила весь вечер пробыть с Алешей.

Билет она купила недорогой, на второй ярус, а родственница — это была тетя, сестра матери, — плохо видела. Ира пообещала ей театральный бинокль.

Сейчас Ира принялась искать его. Порылась в ящиках платяного шкафа — не нашла. Обследовала три ящика письменного стола. Остался последний, самый нижний. Туго, сверх краев набитый, он был словно на замке. Пришлось просунуть в щель нож, придавить содержимое. Ящик подался. Запахло слежавшейся бумагой.

Как давно — казалось, сто лет — не открывала она его! Чего только тут не было! Альбомы — для рисования, для открыток, для записей; свернутые трубкой похвальные грамоты — с первого класса по десятый; коробка из-под шоколадного набора с засушенными цветами и листьями, пионерский галстук, фигурки из пластилина, коллекция камней…

Ира перебирала, пересматривала, перечитывала все это с тем трепетным чувством умиления и грусти, какое всегда охватывает взрослого человека, когда ему доводится вдруг вступить в мир предметов и впечатлений своего детства.

На Дне ящика лежал сложенный в несколько раз лист плотной бумаги. Ира развернула его. Классная стенная газета. «Заре навстречу», февраль 1955 года. Самый крупный и яркий заголовок у первой заметки — «Награды комсомольцам». Ира начала читать заметку, и сильное волнение разом охватило ее.

«В день выборов в Верховный Совет РСФСР наши комсомольцы активно помогали на избирательном участке… Заместитель секретаря партийной организации отделения железной дороги Виктор Николаевич Овинский вручил…»

Перед глазами встал переполненный, шумный зал; на сцене — Овинский и директор школы: Ира вскакивает на сцену; Овинский протягивает ей однотомник Гоголя; руки их встречаются для рукопожатия…

Она ужаснулась, когда, словно очнувшись, осознала, как далеко зашла в своих воспоминаниях. Осаживая себя, холодея от испуга, воскликнула мысленно: «Ты что, в своем уме?»

Она принялась поспешно складывать назад все, что вынула из стола. С трудом задвинула ящик.

Потом, все еще взволнованная, встревоженная, спросила себя: зачем открывала ящик? Зачем? Наконец вспомнила — бинокль. А зачем бинокль? Ах да, концерт, знаменитость из Москвы. Куда же он запропастился, этот бинокль?

В кабинете Федора Гавриловича зазвонил телефон. Ира слышала, как мать поспешила туда из кухни, как взяла трубку, ответила кому-то сухо: «Здравствуйте» — и как после паузы, столь же сухо, добавила: «Хорошо».

Так она могла разговаривать только с Овинским. Ира бросилась в переднюю, навстречу матери.

— Он?

— Да. Сказал, придет минут через десять. Отец, слава богу, спит.

На крыльце дома Ира прикинула: откуда мог позвонить Овинский? Скорее всего с вокзала или из отделения железной дороги.

Подгоняемая еще не улегшимся испугом, той смятенностью и болью, которые всегда возникали в ней, едва намечалась опасность встречи с мужем, Ира почти бегом направилась по набережной в сторону, противоположную вокзалу и отделению железной дороги.

Конечно, она не могла и предполагать, что идет навстречу Овинскому.

IV

Они стояли друг против друга, ошеломленные, онемевшие.

— Прости, — просипел наконец Виктор. — Я не нарочно… Ходил в больницу, там двое наших лежат, из депо, помощник машиниста и библиотекарша… Сейчас вот оттуда…

Ира сделала быстрое, еле уловимое движение — то ли вздрогнула отчего-то, то ли подалась в сторону, намереваясь обогнуть Виктора и пойти дальше. Растерянный и покорный, Овинский тоже слегка стронулся с места — в другую сторону, готовясь уступить ей дорогу.

Но Ира осталась на месте.

Он почти не видел ее лица. Она низко наклонила его. На уровне глаз Виктора были зеленая вязаная шапочка и взбившиеся распушенные перед шапочкой волосы. На волосах, тая, поблескивали две крохотные снежинки. Пьяняще и тонко пахло духами.

Она продолжала стоять.

Возможно, с момента их встречи пролетело ничтожно мало времени, возможно, Ира просто не успела прийти в себя, но она продолжала стоять, она была рядом. Осознав вдруг реальность этого, Виктор ужаснулся: «Что же ты? Говори! Говори же что-нибудь! Ведь она может уйти. Она уйдет!..»

— Ира, выслушай меня… — начал он, хотя совершенно не знал еще, что будет говорить. — Прошу! Тебе ничего не стоит выслушать. Хотя нет, я понимаю, тебе очень тяжело. Я понимаю. Но выслушай. Только один раз. Обещаю тебе, только один раз. Дай мне объясниться…

Боясь, что Ира уйдет, он ужасно торопился. Он даже не очень старался угадывать по выражению ее лица, как она относится к его словам, — до такой степени он спешил, так боялся, что не успеет.

— За эти месяцы я много думал, Ира, и многое понял. Сейчас трудно сразу все вспомнить, но я главное. Выслушай, прошу! Это не займет много времени… Да, так вот, я многое понял, Ира, очень многое. Не знаю, возможно, это звучит слишком громко, но я хочу сказать, что я прозрел, что я сейчас совсем не тот… Прежде всего о моих столкновениях с твоим отцом. Не будем говорить, кто из нас был прав по существу. Не время сейчас. Но я хочу сказать, что, конечно, мне надо было объясниться тогда совсем иначе. Я же опустился до грызни, до скандала. Я только унизил себя этим. Вышел из берегов, распустил язык. Мерзко! Стыдно! Я хорошо сознаю… Но главное не это. Нет, не это. Я не с того сейчас начал. Совсем не с того. Главное — ты, главное — выбор, который встал тогда перед тобой: либо родители, либо муж. Ты выбрала их. Нет, нет, я не осуждаю. Сейчас я хорошо сознаю, почему ты выбрала их. В этом конфликте я был слишком суров с тобой. Может быть, до крайности суров. Почему? Откуда у меня это? Возможно, такую прожил жизнь. Мальчишкой ушел на фронт… Хотя я, кажется, начинаю оправдываться. Нет уж, чего там! В общем, только сейчас, только сейчас я по-настоящему понял, каково тогда было тебе. Изо дня в день тебя раздирали надвое. В конце концов в тебе не осталось ничего, кроме боли. Ничего… Впрочем, ты знаешь все это во сто крат лучше, чем я.

…Я никогда не переставал любить тебя — поверь, это так, — но я не сумел удержаться на уровне человека влюбленного. Вот еще в чем беда. Женившись, я сполз, незаметно для себя сполз с высоты, на которой был, когда ухаживал за тобой, когда дрожал за твою любовь. Это, видимо, случается и у других мужчин. Можно понять, объяснить, но этому нет оправдания, я понимаю.

…И потом — мой эгоизм. Не знаю, откуда он взялся. Хотя нет, я, конечно, знаю откуда. Я получил тебя. Удовлетворенность переросла в самоуверенность. А от самоуверенности один шаг до эгоизма. Плюс моя несдержанность, невоспитанность, наконец, просто глупость.

…Мне трудно собраться с мыслями. Наверное, надо сказать больше, но как-то не могу вспомнить, хотя очень много передумал и понял.

…Но выслушай самое главное. Представь, что ты встретила сегодня совсем незнакомого человека. Хотя нет, это очень трудно вообразить. Но во всяком случае, можешь ты допустить, что я стал другим, совершенно другим, и, допустив эту мысль, захотеть узнать, каков я стал теперь. Второе знакомство. Только знакомство. Я молчу о большем. Я не говорю — начать все сначала. Хотя, конечно, какое это было бы счастье — начать все сначала.

…Я сбился, не то говорю. Я понимаю, тебе больно. Прости, сбился. Так вот, я прошу о немногом, очень немногом. Могли бы мы просто встречаться изредка, чтобы ты узнала меня? Просто встречаться.

…Я не тороплю тебя. Не отвечай мне сейчас. Обдумай все одна, а потом напиши. Но обещай, что напишешь!..

Пока он говорил все это, они ходили по одной стороне квартала взад и вперед, от угла к углу. На одном конце квартала стоял старый двухэтажный дом с кирпичным низом и деревянным бревенчатым верхом, на другом конце — цветочный магазин, уютное, опрятное сооружение с двумя широкими окнами по обе стороны двери.

Когда Виктор произнес свое «Но обещай, что напишешь!», — они были возле цветочного магазина.

— Скажи, ты ответишь, ты напишешь? — повторил он, останавливаясь.

Не поднимая лица, Ира сделала медленный кивок. Овинский судорожно вздохнул.

— Ну вот. Ну и все. И все. Больше мне ничего не надо. И все…

Он огляделся по сторонам, словно ища подсказки — как быть дальше, что говорить, что делать? На глаза ему попалась вывеска магазина — короткое «Цветы».

— Подожди меня! Я сейчас. Одна минута. Прошу, подожди!

Он влетел в магазин. На прилавке желто-зеленой горкой лежали мимозы. Овинский выгреб из бумажника деньги.

— Пожалуйста, на все. Не знаю, сколько тут. Только скорее!

«Подождет или не подождет? Подождет или не подождет?» — металось в его голове, пока продавщица ветку за веткой брала с прилавка цветы. Горка на прилавке заметно убавилась — букет получался огромный.

Ира стояла там же, на краю тротуара.

— Возьми, прошу!.. Ну вот, теперь все. Теперь все.

Он быстро пошел от нее.

Повалил вдруг снег, медленно, бесшумно, влажными, крупными хлопьями.

Снег падал на мимозы. Крохотные желтые головки цветов и остроконечные зеленые листочки выглядывали из белого опушения.

Прохожие, несмотря на густой снегопад, не могли не обратить внимания на огромный букет, а обратив внимание на него, невольно охватывали пристальным любопытствующим взглядом хозяйку букета. Рассеянная, погруженная в себя, она брела так же медленно и тихо, как медленно и тихо продолжал падать на землю снег.

Все было позади — встреча с Овинским, квартал между полукирпичным двухэтажным домом и цветочным магазином, лихорадочная речь мужа; позади была запоздалая вспышка изумления, когда Ира осталась одна, когда, словно очнувшись, ощутила в руке цветы, запоздалый бунт: «Как ты могла принять! Как он смел!..»

Все было позади, и все было как в полусне. Сейчас она брела потрясенная, усталая, мирно безразличная ко всему. Она продолжала удивляться себе, не понимать себя, но у нее не было ни желания, ни воли разобраться в себе. Вопросы — «Почему ты слушала его? Почему взяла цветы? Зачем обещала, что напишешь?» — продолжали вставать перед ней, но они были странно лишены силы, и она не пыталась ответить на них. Она решила, что, конечно, откажет Овинскому во встречах, и в решении этом тоже было больше усталости и безразличия, чем гнева и протеста.

Уходя в поспешности из дому, Ира забыла ключ. Она позвонила.

Увидев букет, Антонина Леонтьевна отступила, пораженная.

— Откуда?..

— Так… купила… — сказала Ира первое пришедшее ей в голову и заторопилась мимо матери по коридору. Ира не умела лгать и понимала, что ей не удастся обмануть мать. Впрочем, ее совсем не заботило, удастся или не удастся.

Раздеваясь в передней, она спросила:

— Алеша во дворе?

— Да… Я приготовила его к свиданию с  н и м.

Ира скрылась в свою комнату.

Мать долго не входила к ней. Наконец в передней зашлепали ее туфли. Открыв дверь, Антонина Леонтьевна сделала шаг в комнату и остановилась.

— О н  не был здесь… — сказала она срывающимся голосом.

Ира ничего не ответила на это.

— Откуда у тебя эти цветы?

Дочь снова смолчала.

— Эти цветы от него?

Было совершенно ясно, от кого цветы, и все-таки мать повторила:

— От него?

Ира кивнула.

Антонина Леонтьевна кинулась прочь из комнаты. Сначала она метнулась в кабинет мужа, оттуда, закрыв почему-то за собой дверь, назад — в переднюю. Там замерла.

Какое-то время Ира сидела без мыслей. Потом она прислушалась к передней. Но за дверью и во всем доме царила абсолютная тишина. Заволновавшись, Ира задержала дыхание, сильнее напрягла слух. По-прежнему ни звука — ни шороха, ни вздоха, ничего. Казалось, в передней никого не было. «Боже, что это? Что с ней?»

Она бросилась к двери.

Антонина Леонтьевна, уставив глаза в одну точку и сгорбившись как старуха, сидела возле вешалки.

— Уйди! — отчетливо прошептала она.

— Мама!

— Уйди!

— Хорошо, но ты выслушай, мама!..

— Не хочу. Уйди! Ты мне не дочь. Ты хочешь убить нас. Ты хочешь убить отца, ты хочешь убить отца.

Ира остановилась, пораженная. Нет, не сами эти слова матери потрясли ее. И даже не то, что она сразу вспомнила — отец дома, отец болен. Ее потрясло, что до сих пор она совсем не думала об этом. Она забыла, что отец болен. Забыла! Папе ночью было плохо, к папе вызывали неотложку, а она забыла, а она забыла!..

Ира бросилась к матери:

— Мама, прости!

Антонина Леонтьевна уткнулась головой в колени. Ира прижала ее к себе, покрыла поцелуями трясущуюся голову.

— Прости! Больше никогда! Больше никогда! Прости!

Но долго еще Ире пришлось возиться с ней. Они пробыли в передней до тех пор, пока не проснулся Федор Гаврилович.

Когда Ира вернулась в свою комнату, в мыслях ее была спокойная, холодная ясность.

Вырвав из тетради листок, она написала:

«Ни о каких встречах не может быть и речи».

Почтовый ящик был недалеко от дома.

V

Кряжев вернулся из рейса. Когда сдавал маршрутный лист, нарядчик сообщил ему:

— Овинский тебя разыскивал. Просил зайти.

Кузьма Кузьмич, не задерживаясь, пошел в партбюро.

Овинский встал ему навстречу. Поздоровались, энергично тряхнув друг другу руку. Помолчали. Овинский закурил.

— Был я сегодня у Хисуна, — начал он. — Врач говорит, выпишем недельки через две, но дома еще придется побюллетенить.

Кряжев бросил рассеянно:

— Легко отделался.

И тотчас же добавил с увлечением:

— Виктор Николаевич, знаете, что Булатник с Добрыниным затевают?

— Знаю, АРМ — автоматический регулятор мощности двигателя. Геннадий Сергеевич мне рассказывал. Свою конструкцию предлагают.

— Нужный прибор. Очень. Если получится, это будет новое слово в эксплуатации тепловозов. Мы договорились проводить испытания на моей машине.

Секретарь партбюро в раздумье потер лоб:

— Тепловозы… Эксплуатация… АРМ… Я не об этом хотел говорить с вами, Кузьма Кузьмич.

Машинист вскинул на секретаря партбюро недоумевающий взгляд. Потом вспомнил начало разговора. Пожал плечами:

— Поправляется Хисун-то, чего еще.

— Вы должны навестить его, Кузьма Кузьмич.

— Я?! Хисуна?

— Да, Хисуна.

— Это еще зачем? Посочувствовать? Пожалеть? Хватает их, жалельщиков, помимо меня. Лечебницы вон для алкоголиков. Вытрезвители со льготным обслуживанием. Построили бы лучше хороший скотный двор.

— Зло вы, однако.

— Да уж вот так.

— Но я слыхал слова посуровее. От одного машиниста. Он так сказал: будет какой-нибудь пьянчуга на рельсах валяться, не остановлю поезд. График мне дороже, чем всякая дрянь. Страшные слова, а понять можно. Наболело. Сколько пьют! Бедствие, настоящее бедствие!.. Так что же, возмущаться и ничего не делать?

Овинский встал, заходил по кабинету.

— Каждый такой Хисун — это же уйма черт-те как растраченных сил, душевной энергии, каждый мог бы вдвое, втрое лучше служить обществу.

Он сделал паузу, присел рядом с Кряжевым. Продолжил с горечью:

— …Пусть девяносто процентов вины на мне, но остальные десять, они ведь на вас, Кузьма Кузьмич. Перешли на тепловоз и забыли про Хисуна. А я знаю, вы навещали сорок седьмую. Но вы навещали машину, вы о ней беспокоились. Вдумайтесь только, о машине беспокоились, а про человека забыли. Ведь еще немного, и завоевал бы парень доверие. Можно было бы послать на курсы переподготовки. Упустили. Момент упустили. Повторяю, девяносто процентов вины на мне. Буду поправлять. Но и вы про свой должок подумайте.

Кряжев достал платок, вытер лицо, шею.

— Где он лежит, Хисун-то?

Овинский назвал корпус и номер палаты.

VI

Минул еще месяц. Наступил день отчетно-выборного партийного собрания. Откладывали его несколько раз — сначала морозы помешали, а потом другие непредвиденные обстоятельства. Впрочем, райком не торопил.

…Семен Корнеевич Сырых нажал кнопку, спрятанную под тяжелой портьерой у входа в зрительный зал клуба. В фойе и гардеробной, перекрывая жужжание голосов и шарканье ног беспорядочно движущихся, толкущихся людей, задребезжали звонки.

Закончился второй перерыв.

Федор Гаврилович занял свое место в президиуме собрания. Рядом с ним уселся щуплый, подвижной, хитренько и весело прищуренный, как всегда, секретарь райкома Ткачук. За ним на председательском месте уже ерзал Сырых — страшно озабоченный, лохматый, полный вечной своей суетливости и вечной боязни чего-то.

Остальные члены президиума еще не поднялись на сцену.

Свободно, широко положив большие руки на стол, накрытый красным сукном, несколько наклонившись вперед всей своей массивной, приметной фигурой, Федор Гаврилович спокойно поглядывал через квадратные — без оправы — стекла очков в заполняющийся зал. Поза, в которой он сидел, была удобной, привычной. Она выработалась за многие годы горсоветовской деятельности. Куда бы ни приезжал тогда Федор Гаврилович, он знал, что место его только за почетным столом на сцене. Тавровый до такой степени свыкся с этим местом, до такой степени врос в него, что потом, после своего крушения, он, оказываясь на каком-нибудь собрании, в каком-нибудь зале, никак не мог примениться к рядовому своему стулу или креслу, узкому, тесному, ограниченному соседними стульями или креслами. Он словно разучился сидеть: ныли спина и шея, поламывало колени; ему вроде бы даже и воздуха не хватало, и все хотелось как-то иначе расположиться, чтобы лучше дышалось.

Сейчас он опять сидел за столом, застланным красным сукном, на глазах у множества людей. Конечно, не прежний масштаб, не двухъярусный зал Дворца металлургов, в котором обычно проводились городские конференции и собрания, а все же прежнее, привычное легко вспомнилось, восстановилось. Федор Гаврилович будто влез вдруг в старый свой любимый пиджак или в старую свою любимую пижаму.

Впрочем, и душевное состояние Таврового вполне соответствовало его свободной, спокойной, уверенной позе. Дела депо продолжали идти в гору. Встряска, перенесенная Федором Гавриловичем зимой, когда отказали паровозы, когда приехал Орлов и думалось, что от него, Федора Таврового, останется одно лишь мокрое место, забылась. Успехи депо, непоколебимое сознание собственной главенствующей роли в этих успехах давали право не вспоминать пережитое.

Немножко волновало само собрание, но это не была боязнь за его результаты; просто не терпелось, чтобы собрание поскорее кончилось и задуманное, намеченное осуществилось.

Незадолго до собрания Тавровый пригласил к себе Сырых.

— Хочу рекомендовать тебя секретарем партбюро депо. Понял? Не подведи!

Семен Корнеевич вскинул испуганные глаза:

— Меня! А Виктор Николаевич?

— Он, очевидно, уйдет от нас в отделение.

У Федора Гавриловича были некоторые основания заявлять так: Инкин действительно пытался заполучить Овинского. Сырых дернул плечами, суетливо потер руки:

— …Это ведь как партийная масса решит, Федор Гаврилович…

— Ну, знаешь, начальник депо тоже не последняя спица в колеснице. Важно, чтобы тебя непосредственно в бюро избрали. Понял?

— Понял, Федор Гаврилович… Но, сами понимаете, бюро тоже по-разному может…

— А я на что? Или ты сомневаешься, что меня изберут?

— Что вы, Федор Гаврилович! Какое же бюро без начальника депо? Это уж закон.

С первых же минут собрание посулило удачу: Сырых не только избрали в президиум (Тавровый сам выдвинул его кандидатуру), но и поставили председательствовать.

Когда же начались прения по отчетному докладу, в душе Федора Гавриловича погасли последние угольки сомнений. Овинского критиковали жестоко. Критиковали за то, что сделано, но сделано плохо, и за то, что вовсе не сделано, просто упущено; критиковали за начатое, но не доведенное до конца, и вовсе не начатое, а лишь запланированное; критиковали за разбросанность — бывает, что секретарь разом хочет всюду поспеть; критиковали за характер — резок; критиковали за образ жизни — поселился в Лошкарях, а держится вроде бы особняком…

Зло — злее других — обрушился на Овинского машинист Иван Городилов (он хоть и перевелся в пассажирское депо, но еще не снялся с учета в парторганизации):

— …Мы, товарищ Овинский, имеем полное право спросить с вас за помощника машиниста Хисуна. Почему он искалеченный в больницу попал? А потому, товарищи, что нет у вас, товарищ Овинский, заботы о людях. А партия учит нас более всего на свете людей ценить. Люди, товарищ Овинский, есть самый дорогой капитал. Что получилось с Хисуном? Поначалу, как мы вас избрали, вы решили вроде бы доказать нам — на квартиру к Хисуну ходили, на лучший паровоз перевели. А теперь, в свете, так сказать, последних фактов, всем ясно-понятно, что не Хисун вам был нужен. Себя показать хотели. Пустили пыль в глаза и забыли про человека. В итоге человек едва не погиб. Это что? Это же форменное безобразие! Какой из вас, товарищ Овинский, партийный руководитель?..

Слушая Ивана Грозу, Федор Гаврилович испытующе косился на сидящего рядом секретаря райкома. Припомнил, как при последней беседе в райкоме Ткачук, пряча в прищуре глаза, заявил: «Зачем опережать события? Подождем, какова будет воля коммунистов». Ишь какой демократ отыскался! Воля коммунистов! Дай волю, так наломают дров. Кандидатуру секретаря непосредственно райком подбирает — так было, есть и будет. Воля коммунистов! Демагогией занимаетесь, товарищ Ткачук. А ларчик-то просто открывается — неудобно своему ставленнику по шапке давать. Воля коммунистов! Что ж, слушайте, какова она, воля коммунистов.

Даже те, кого Федор Гаврилович считал приближенными Овинского, — они выступали главным образом во второй половине прений — критиковали секретаря. Конечно, тон их выступлений был иной — сожаление или досада, но критика все равно есть критика. Пытались, правда, остановиться на заслугах Овинского, но все это Федор Гаврилович находил весьма сомнительным. А когда вспомнили морозы — Овинский, дескать, был там, где особенно трудно, — Федор Гаврилович даже возмутился в душе: кто тогда был вправе себя жалеть? Уж если о примере говорить, так надо начальника депо вспомнить — он в те дни вообще дорогу домой забыл. Это при его-то здоровье!.. К истории Хисуна вдруг вернулись. Кто это сделал? Ах да, напарник Кряжева, Афанасий Добрынин. Секретарь партбюро, дескать, держит сейчас Хисуна в поле своего внимания. Так сейчас, а где раньше был?.. Хисун, как выписался из больницы, к ним, к Афанасию Добрынину и Кряжеву, на тепловоз ходит. Ну и что? Жизнь заставила… Пьяным его вроде больше не видели. Так на какие шиши ему пить — он до сих пор бюллетенит… Столь же сомнительными, жиденькими казались и другие заслуги Овинского, о которых говорили его доброжелатели.

Нет, товарищ Овинский, нет — не вытащить вас вашим адвокатам.

Досталось в ходе прений и самому Федору Гавриловичу. Он принимал критику терпеливо, почти благодушно. Что это за партийное собрание, если на нем не пощиплют хозяйственного руководителя. Валяйте, валяйте! Критика есть движущая сила. Не забывайте только, что депо-то преуспевает. А кто начальник депо?

Лишь одна неприятная мысль, возникая время от времени, несколько мешала Федору Гавриловичу во всей полноте предаться торжеству победы над Овинским: в депо уже второй день шла финансовая ревизия. Что там вырисовывается, Федор Гаврилович еще не знал. С ним ревизоры пока не беседовали.

Заполнившийся зал угомонился.

Семен Корнеевич поднялся, суетливо поправил что-то на столе. Постучал по графину карандашом, хотя было достаточно тихо.

— Приступаем, товарищи, к выборам партийного бюро. Количественный состав бюро предлагается оставить прежним — девять человек. Возражений нет?.. Нет. Прошу называть кандидатов в список для тайного голосования. Только давайте, товарищи, соблюдать порядок. Пожалуйста, поднимайте руки.

Но, как это всегда бывает, в первый момент никакого порядка не получилось. Из разных концов зала посыпались возгласы:

— Максима Добрынина.

— Кряжева.

— Таврового.

— Афанасия Добрынина. Сырых забарабанил по графину:

— Товарищи, так нельзя. Не все сразу. Я записал Таврового, Кряжева, Максима Добрынина. Кого еще? Прошу, Кузьма Кузьмич!

Кряжев, сидевший неподалеку от сцены и терпеливо де ржавший вытянутую руку, не спеша поднялся.

— Предлагаю внести в список для тайного голосования товарища Овинского.

Слова попросил Тавровый.

— Предлагаю записать товарища Сырых.

Когда число кандидатов достигло четырнадцати, подвели черту.

Отвода ни один из названных не получил.

Итак, четырнадцать. Девятерых изберут, пятерых забаллотируют. Девять и пять — в какое из этих двух чисел попадет Овинский? Нельзя сказать, чтобы вопрос этот неотступно терзал Федора Гавриловича все последующее время, пока избирали счетную комиссию, пока принимали резолюцию собрания, пока опускали в урну бюллетени и пока ждали результатов подсчета голосов. Однако Федор Гаврилович нет-нет да возвращался к нему беспокойными мыслями: «Кряжев выдвинул Овинского-то. Не кто-нибудь, Кряжев… А-а, ерунда! Что он, выразитель настроения масс? Просто у него альянс с Овинским, еще после того случая в Затонье… Не отвели, оставили в списке. Ну и что? Никого из четырнадцати не отвели…»

Наконец, после третьего за собрание, самого долгого перерыва, снова задребезжали звонки. Люди повалили в зал. Никто не садился. Столпились в проходах и у сцены. Федор Гаврилович остановился возле ближнего к сцене входа в зал.

— …Выдано бюллетеней 153, признано годными 153, — читал председатель счетной комиссии, главный инженер депо. — Занесенные в список кандидаты… — Оторвавшись на мгновение от протокола, он пояснил: — Я зачитываю, товарищи, по алфавиту. Итак, занесенные в список кандидаты получили…

Федор Гаврилович старался запомнить цифры, касающиеся тех кандидатов, к которым у него был особый интерес.

— …Добрынин Максим: 129 голосов — за, 24 — против.

«Солидно прошел, черт возьми», — комментировал мысленно Федор Гаврилович.

— …Кряжев: 136 голосов — за, 17 — против.

«А все-таки 17 против».

— …Овинский — 125 голосов…

Вторая цифра уже не дошла до ушей Таврового — пораженный, он на какое-то время лишился слуха и видел лишь, как двигался рот председателя счетной комиссии…

— …Сырых… — донеслось затем до него, — 74 голоса — за, 79 — против…

«Провалили».

— Тавровый: 73 голоса — за, 80 — против.

«Что такое?! Что он говорит?» Федор Гаврилович едва не повернулся к кому-то стоящему рядом, чтобы переспросить цифры, но в следующее же мгновение, охваченный жаром, осознал, что, конечно, он не мог ослышаться, а председатель счетной комиссии не мог ошибиться. Тогда значимость услышанного встала перед ним во всей своей ужасающей полноте.

— Таким образом, — читал дальше председатель счетной комиссии, — по большинству…

Хорошо, что выход из зала был рядом. Федор Гаврилович пошел по пустому фойе, а сзади, через открытые двери, догоняя его, звучало:

— …Избраны: Кряжев — 136 голосов, Добрынин Максим — 129 голосов, Овинский — 125 голосов…

VII

Две недели длилась ревизия. Затем ревизоры уехали назад, в областной центр, а вскоре туда были вызваны Тавровый и главный бухгалтер депо Савич.

По возвращении — это было в короткий субботний день — Тавровый подписал неотложные документы, обошел, как обычно, цехи и уехал домой, отдыхать с дороги.

В бухгалтерии до поздней ночи горел свет. Собственно, свет горел лишь на столе Савича. В окна была видна склонившаяся возле лампы до горбатости сутулая фигура главного бухгалтера. Савич перелистывал подшивки бумаг и щелкал на счетах. Когда рука главного бухгалтера протягивалась к счетам, вслед за ней в ту же сторону обращалась его рыжеватая, коротенькая, клинышком бородка; рука возвращалась к бумагам, и бородка становилась в прежнее вертикальное положение.

Многие рабочие третьей смены, проходя мимо окон бухгалтерии, видели его в эту ночь.

Под утро он повесился у себя во дворе, в сарае.

В понедельник в Крутоярск прилетел самолетом Александр Игнатьевич Соболь.

Помещения бухгалтерии почти повсюду одинаковы: столы отделены деревянным барьером; над барьером невысокая надстройка из стекла, в которой сделаны окошечки для посетителей; над крайним окошечком — обязательно крайним — прямо на стекле надпись: «Главный бухгалтер».

Перед таким вот окошечком с надписью остановился в раздумье Александр Игнатьевич. Стол за окошечком пустовал. Дешевенький чернильный прибор из прозрачной, розоватого цвета пластмассы, стаканчик для карандашей — тоже из пластмассы, но темно-коричневый, непрозрачный, счеты, оловянная пепельница, лампа с зеленым куполообразным абажуром располагались на столе в строгом порядке, чистенькие, хорошо сбереженные, хотя, возможно, за все двадцать три года, что проработал в депо Савич, он не сменил на своем столе ни один из этих предметов. И, наверно, в ночь на воскресенье, уходя из бухгалтерии в последний раз, он сделал то же, что делал всегда, когда уходил отсюда: смахнул со стола соринки, вытряхнул в корзину содержимое пепельницы, поставил ее точь-в-точь на прежнее место и в прежнее положение, поправил счеты и другие сдвинувшиеся предметы, придвинул вплотную к столу стул — так, что спинка стула аккуратно пришлась посредине стола.

Александр Игнатьевич — он третьи сутки как приехал в Крутоярск-второй — уже достаточно много знал о Савиче. Это был исполнительный, безотказный, как машина, труженик — само усердие и само бескорыстие.

Был.

Экономисты управления дороги спустили в депо слишком жесткий финансовый план. Они не учли всех трудностей реконструкции, а главное, не предусмотрели полностью, как возрастут в период смены локомотивов расходы на зарплату. Паровозники учились на курсах переподготовки, уезжали в другие депо за опытом, а вместо них здесь, в Крутоярске-втором, кто-то должен был работать.

Савич слал в плановый отдел протесты, но там, в надежде, что как-нибудь обойдется, старались не обращать на них внимания: пересмотр финансового плана — хлопотное, канительное дело. А рабочим надо было платить. Савич выворачивался — брал вперед премиальные, командировочные и иные деньги, показывал дутую экономию топлива, шел на другие приписки.

Банковские ревизоры докопались до его манипуляций. Сообщили начальнику дороги, и тот, вызвав Таврового и Савича, в горячке бросил в лицо бухгалтеру: «Мошенничество!»

Теперь, когда Александр Игнатьевич достаточно хорошо понимал — хотя и ни в какой мере не прощал — поступки Савича, ему предстояло позвонить в управление, открыть начальнику дороги глаза на правду. Тяжелая задача. Начальник дороги был горяч, но справедлив, к себе строг. Каково-то будет ему увидеть себя в ряду невольных виновников гибели человека.

Конечно, он обрушится на плановиков, хотя на душе у него вряд ли станет от этого легче. Александр Игнатьевич и сам испытывал злую потребность немедленно позвонить плановикам и сказать им несколько крепких слов. Но самая настоящая ярость поднималась в нем, когда он думал еще об одном действующем лице этой печальной истории — Федоре Гавриловиче Тавровом.

Соболь откладывал решающее объяснение с ним. Сейчас он намеревался пойти в его кабинет, чтобы позвонить начальнику дороги, и предвидел, что именно сейчас объяснение состоится.

Александр Игнатьевич еще раз посмотрел на окошечко под надписью «Главный бухгалтер». Ему живо представился склонившийся над столом сосредоточенно занятый человек с очень сутулой, почти горбатой спиной и клинообразной бородкой; представилось, как он пишет, листает бумаги, щелкает на счетах.

Рассказывали, что Савич редко уходил из бухгалтерии раньше десяти — одиннадцати часов вечера. В последнюю ночь он проверил расчеты за уголь, который выдавался работникам депо для отопления квартир, привел в порядок документы кассы взаимопомощи, написал пояснительную записку к деньгам, собранным на вспашку коллективных огородов. Конечно, он делал это не только потому, что не хотел оставлять после себя хвосты: пояснения, пометки этого человека легли на бумаги как отчетливая печать его изумительного бескорыстия.

Тавровый встретил заместителя начальника дороги беспокойным, щупающим взглядом. Он тоже предчувствовал решающее объяснение.

Александр Игнатьевич закурил, поискал глазами, куда положить спичку. Тавровый пододвинул к нему пепельницу.

Перед основательным, массивным Федором Гавриловичем худощавый, подобранный заместитель начальника дороги выглядел мальчиком. Усевшись, они оба положили руки на стол. Пальцы Александра Игнатьевича, подвижные, тонкие, с красивыми, выпуклыми продолговатой формы ногтями, вращали спичечную коробку; пальцы Федора Гавриловича, большие, пухлые, с ногтями, заплывшими едва ли не со всех сторон, короткими, будто обрубленными, барабанили по настольному стеклу.

Соболь решил не тянуть.

— Скажи, Федор Гаврилович, ты уверен, что имеешь право оставаться здесь после всего, что случилось?

— Это как это?.. Что именно случилось?

— Хм… Что ж, изволь. Во-первых, тебя забаллотировали в партбюро, а во-вторых — Савич.

— При чем тут Савич?

— Брось! Ну что ты в самом деле — я же не маленький.

— Александр Игнатьевич, давай, знаешь, так, официально. Опираться на факты. А намеки, предположения — это, знаешь, не пройдет.

— Конечно, вина твоя ускользает. Ее не ухватишь, как собаку за хвост.

— Александр Игнатьевич, я попрошу!..

— Не верю, что ты ни о чем не догадывался.

— А я официально заявляю! Что я, свят дух? Принял производство — черт ногу сломает. Нахозяйничал тут ваш Лихой. Только мне и делов что в бухгалтерии штаны протирать.

— И все-таки не верю.

— Ну знаешь!..

— Но даже если предположить, что ты действительно ничего не подозревал, ты все равно должен был принять на себя хотя бы половину удара. В конце концов, Савич не ради своего кармана выворачивался. А ты начисто отмежевался от него. Бросил в одиночестве. Представляю, как ты вел себя после разноса у начальника дороги. Небось в разных купе сюда ехали?

— Все догадки строишь. Факты где, факты?

— Я не следователь.

— Ну и передавай, передавай дело следователю. Официально.

— А совесть твою на очищение кому передать? Не понимаю, как ты можешь ходить здесь, людям в глаза смотреть?

— Александр Игнатьевич!

— Не кричи. Я по особому праву с тобой разговариваю. Ведь это я тебя сюда посадил. Не очень-то приятно вину с тобой делить, перед женой Савича, перед тремя сиротами.

Тавровый подскочил в кресле:

— Вы что? Вы что говорите-то! Я буду жаловаться. В партийные органы. В министерство поеду. С больной головы на здоровую валите. Непосредственно у себя разберитесь, в управлении, в плановом отделе.

— Ишь ты, какой громкий стал! — Соболь усмехнулся горько. — Как же, депо сейчас в славе. Крутоярские тепловозники повсюду гремят. В газетах о них пишут. В «Гудке»! Еще бы тебе не храбриться за их спиной.

— То есть как это за их спиной? Да я день и ночь. Как лошадь в мыле.

— Что ж тебя при выборах партбюро так плохо оценили?

— Потому что я не Лихой. Порядок навел. Принципиально. Разгильдяям, болтунам поблажек не даю.

— А Лихошерстнов, значит, давал?

— Им хоть апостола посади, все равно Лихого вспоминать будут. Свой в доску.

— Однако Овинского не прокатили. Тоже ведь новый человек… Нет, Федор Гаврилович, я, брат, тертый-перетертый, кое в чем разбираюсь. Конечно, не мне решать. Посадить тебя сюда было легко, а вот как сейчас быть? Попробуй поставь вопрос перед министерством. Вы что, скажут, спятили? Полгода не прошло, как назначили человека. Депо, скажут, поднял. Да-а, сейчас тебя голыми руками не возьмешь. Но мнение свое о тебе я где надо и кому надо выскажу. Хоть это я тебя сюда рекомендовал, но выскажу. Черт с ним, пусть падет позор на мою голову… А теперь разреши, я позвоню начальнику дороги.

— Мне что, выйти?

— Как хочешь.

Тавровый взял со стола фуражку.

— Междугородный вот этот.

По мере того как Александр Игнатьевич рассказывал о Савиче, начальник дороги делался все молчаливее. Под конец он уже не задавал никаких вопросов, и Соболю приходилось то и дело произносить: «Ты слушаешь?»

Когда Соболь изложил все, установилась долгая пауза.

— Ты когда выезжаешь? — спросил начальник дороги, хотя Александр Игнатьевич еще в начале доклада сообщил, что выезжает сегодня вечером.

Соболь ответил.

— Хорошо…

Но он долго еще не клал трубку. Наконец Соболь услышал, как рычаг неуверенно, глухо звякнул.

Александр Игнатьевич взял из пачки «Казбека» папиросу, размял ее. На стол упало несколько табачных крошек. Соболь рассеянно смахнул их.

«Как же ты, тертый-перетертый, не разглядел прежде Таврового? В сущности, ведь это ты подвел начальника дороги.

Не перебарщивай — у начальника дороги своя вина.

Но ты! Разве в тебе не шевельнулись сомнения, когда Тавровый пробивался сюда, к этому вот кабинету? Почему заглушил их? Почему не сказал себе: стоп! надо повременить, проверить.

Вот тебе урок: есть в душе хоть маленькая тревога — не торопись с решением.

А партийное собрание! Начальник дороги сказал, когда узнал о нем: «Случайность. Новый человек, вот и забаллотировали». А ведь, конечно, скребнуло у него там внутри. Отмахнулся — только назначили. Не менять же. Да и депо в гору идет.

И ты не возразил?

А что оказалось? Никакой случайности. Потому и забаллотировали, что раскусили. Дрянь как руководитель, дрянь как человек.

Неужели для того, чтобы ты узнал все это, нужно было, чтоб погиб Савич?

Вот тебе второй урок: никогда не игнорируй результаты выборов в партийный орган. В конечном счете в них — высшее выражение контроля парторганизации над командиром.

И не оглядывайся на успехи предприятия. Видишь, как здесь, в Крутоярске-втором, получилось, когда ударили морозы: коллектив — Кряжевы, Добрынины, Булатники — не отступил, не дрогнул, пробился к победе; Овинский — черт возьми, если разобраться, мальчик еще! — возглавил борьбу. А Тавровый твой — номенклатурная персона, в каких вон чинах ходил — раскорячился как корова на льду. А ведь там, в управлении, на вышке, и впрямь казалось, что Тавровый всему голова. Вот тебе, братец, еще один урок».

Через открытую форточку в кабинет ворвался могучий трубный голос проходящего поблизости тепловоза. Чуть слышно, протяжно и тонко зазвенели на столе крышечки чернильного прибора.

Александр Игнатьевич тяжело вздохнул и встал. В главном корпусе депо ждали дела. Надо было проверить некоторые соображения по технологическому процессу ремонта тепловозов, а заодно еще раз повидать Игоря.

В коридоре конторы Соболь, не задерживаясь, скользнул взглядом по двери с табличкой «Партбюро». Вчера он ознакомился с личным делом Овинского, засек основные детали биографии. Соболь и прежде, в Москве, да и после Москвы, вел свою мысленную кадровую картотеку, держал ее в особом отсеке памяти. Она никогда не была большой, росла туго, порой убывала быстрее, чем пополнялась. И вот новое назначение. В сущности, Соболь пока продолжал знакомиться с магистралью, и до поездки сюда, на Крутоярск-второй, тот особый отсек памяти оставался свободен. Теперь положено начало, теперь есть первенец — Овинский. Даже возникло было дерзкое: а что, если вместо Таврового?! Да, были моменты — подмывало рискнуть. Остерегся: рано, рано!

Соболь вышел из конторы. Не в первый раз с отрадой подумал, что картотека открыта, что в Крутоярске-втором зреет крепкий, масштабный работник, «общевойсковой» командир: по образованию и первым послеинститутским годам — движенец, а нынче вот и в локомотивном хозяйстве обкатался, да еще в какой обстановке! Внезапно Соболь почувствовал странное беспокойство. С чего оно? Какая затерявшаяся в заботах последних часов тревожная мысль стоит за ним? Опять все то же — Тавровый? Александр Игнатьевич легко, не напрягая механизма натренированной памяти, пробежал по цепочке нынешних встреч и раздумий, с ними связанных, и сразу наткнулся на то, что искал. Нет, Тавровый тут ни при чем. Связано с тем же Овинским.

Соболь принадлежал к той когорте командиров среднего государственного звена, для которых служба была не просто делом их жизни, но и, в сущности, их домом. Во всяком случае больше домом, чем сам их дом. В Москве на Большом Садовом кольце в квартире под самой крышей добротного, давней кладки дома, высоко взметнувшегося, хотя всего лишь пятиэтажного, у Александра Игнатьевича имелся кабинетик с окном, обращенным не на улицу, а на крыши соседних домов. Прелюбопытное это было окно. Единственное на всем отвесе высоченной стены, оно глядело словно со скалы. Собственно, это были три оконца, три щели. Одно окно, расщепленное причудой строителя натрое. Еще до вселения сюда, еще при осмотре квартиры, хозяйка очень точно сориентировалась: при таком трехглазом, полустрельчатом окне сам бог велел обставить комнату под восточный колорит, но, натолкнувшись на равнодушие или даже противодействие мужа, отступила. Ее деятельности по наводнению комфортом и охорашиванию других помещений квартиры он не мешал, но нельзя сказать, что не замечал ее. Даже нельзя сказать, что не ценил. Более того, участвовал иногда, по выходным дням — иногда, потому что обычно и в выходные он уезжал на службу, — выполняя просьбы жены что-то прибить, закрепить, повесить, вместить, подогнать. В ящиках его письменного стола были рассованы инструменты, дрели, электропаяльники, моторчик, тиски, которые при надобности прилаживались к подоконнику, бутылки с бензином, техническим спиртом, смазочным маслом, банки с клеями, суриком, впрочем, засохшим. Только бумаг в ящиках было мало, как мало было книг в кабинетике, — тощие стопочки на этажерке да на полке, венчающей спинку громоздкого дивана.

Зато на работе его служебный кабинет сражал посетителя стильностью обстановки, продуманностью местоположения каждой вещи, обилием книг — две трети их принадлежали лично Соболю, — незагроможденностью и вместе с тем присутствием всего нужного. Хотя Александр Игнатьевич отнюдь не прослыл кабинетчиком, легко срывался с кресла в командировки или отлучки на предприятия столицы, там, в своем служебном кабинете, у себя — это «у себя» он мог обронить даже дома, — Соболь пережил лучшее в жизни: моменты высшего удовлетворения делом и собою, без всякого, впрочем, самолюбования и переоценки собственной личности. Да, то был его истинный дом. Если бы в те годы ему предложили еще более крупный пост, он, конечно же не отказавшись — да и возможно ли отказаться, если партия сочла нужным предложить, — с тяжелым сердцем покидал бы свой кабинет. Так художник расставался бы с мастерскою, в которой создал самые любимые свои полотна. Но никакого повышения не произошло. Случилось противоположное. И нельзя сказать, чтобы неожиданное для Соболя… С Родионовым, председателем Совмина РСФСР, он дружил с молодости, с нижегородской комсомолии, и, когда в сорок девятом Михаила арестовали, Соболь, какая должностная дистанция их ни разделяла, с достаточным основанием предполагал: рано или поздно придут и за ним. Не пришли, не взяли. Может, потому, что Ленинград не проходил в биографии Александра Игнатьевича ни по прямой, ни по касательной, а может, потому, что Соболь не подвернулся под руку, когда сотворилось «ленинградское дело»… И все-таки аукнулось. Сейчас в памяти Александра Игнатьевича это странным образом совместилось со скорбным мартом пятьдесят третьего, вроде бы даже с тем днем, когда прошел он через Колонный мимо гроба Сталина. На самом деле минул еще почти год. Соболю дали понять, что он должен изъявить желание укрепить собою штаб одной из восточных магистралей. Именно эту версию — он выполняет долг, он едет по зову совести — Соболь изложил в семье. Жена с ее острым практическим умом сразу поняла: ей остается лишь делать вид, что она поверила. А он сделал вид, что не догадывается, что она догадалась. У нее хватило сметки и на то, чтобы ни на микрон не приоткрыть тайну детям. И что они пребывают в неведении, отец тоже видел… Да, остаточный магнетизм машины насилия действовал. Хотя каким же остаточным он был, если и сейчас, когда перевалил пик процесса реабилитаций, когда Двадцатый съезд вроде бы через все поры просквозил Соболя свежестью, слово «ответственность» вне воли Александра Игнатьевича, самостоятельно продолжает жить в нем во всей суровой гамме своих значений. С него, с этого слова, никак не спадут железные наслоения: на былое, романтическое и возвышающее «сознавать ответственность» напаялось «понести ответственность», на «чувство ответственности» — источник воодушевления и гордости, наросли представления — будто это было с тобой — о размашистом хлесте дверец автомобиля, взвизгнувшего тормозами у ночного подъезда, столь же бесцеремонно уверенных голосах и шагах, нетерпеливом, властно требовательном звонке в передней.

С какого момента пошло оно, это наслоение. Кто знает? Кто уловил? Возможно, для Александра Игнатьевича оно началось в тридцать… теперь уж он не помнил и не хотел помнить в котором году, когда в самый канун голосования в Верховный Совет Соболь и другие партактивисты областного центра, как и он, поднятые среди ночи, сновали по городу, заклеивали портрет кандидата в депутаты новым портретом, незнакомым, пахнущим типографией, пачкающим свежей краской. Удавив в себе едва подавшие голос вопросы и недоумение, перебегая от квартала к кварталу, делая жутковатое, неприятное, словно бы воровское дело, отводили душу тем, что палили беспощадными репликами по адресу человека, имя которого еще вечером было на устах, за кого были восторженно готовы отдать голоса утром.

Соболь не малодушничал даже в сорок девятом и пятидесятом, когда почти не сомневался, что последует за Родионовым. Ждал своего часа не в трусливой дрожи, а в работе над укреплением духа, в мужественной готовности нести свой крест. Пусть ты не осознаешь вины, но есть какие-то высшие соображения, есть какие-то предопределения в общей громаде дел и жизни партии, согласно которым с тобой должны поступить вот так или вот так. Как многие его товарищи и коллеги, Соболь звал себя солдатом партии и, как и они, был близок к тому, чтобы упиваться позой самопожертвования, готовностью войти в костер, почти сладостным сознанием обреченности во имя интересов и постулатов партии.

Да, он уцелел. Но с течением лет все более усекал себя внутренне. Дошло до того, что даже наедине с собой он не давал свободы раздумьям, следил за соблюдением границы, очерченной официальными документами и выступлениями, сделался строг даже к подбору слов, в которые облекал мысли. Когда же Соболь все-таки нарушал табу — в последнее время это происходило чаще и чаще, — он не то чтобы впадал в испуг, но досадовал и гнал из головы еретическую вольность, отвлекающую его от практического направления душевной и мысленной деятельности.

Вот так он и жил. Трудился до изнеможения, подгоняемый все той же многозначностью слова «ответственность» — то ли стимул оно, то ли кнут, — понимая с горечью, что, не изнуряй он себя, не балансируй на пределе, от него было бы куда больше пользы. Выпадали, впрочем, ему и моменты окрыленности результатом своих усилий, и близкое к упоению упорство в решении очередной задачи, и счастье видения общих перспектив движения страны и народа. А дом, семья… Что ж, жена не работала, он достаточно обеспечивал ее, чтобы там было все в порядке.

Пожалуй, нынче он мог бы считать себя довольным или почти довольным жизнью, если бы… если бы не потеря старых товарищей, которым доверялся полностью и которые полностью доверялись ему, ни тоска одиночества, несмотря на всеминутное общение с людьми, и ни тоска по далеким-далеким временам молодости и свободы, когда Соболь знать не знал о внутреннем прокуроре, который черт знает с какой поры расселся в нем, неусыпно контролирует и утесняет. И все-таки, да, да, все-таки в последнее время он нет-нет да, удивляясь себе, игнорировал этот прокурорский надзор.

Вот и вчера, когда Соболь узнал о беде Овинского, он вспомнил о своем старом друге, кадровом партработнике, у которого тоже рухнула семья и так же рано, как и у Овинского. Тогда, слушая, как выговаривался друг, избывая боль, Соболь ломал голову: ну почему, почему у честнейшего человека, истинного партийца, партработника, с которого, как принято в партии, тройной спрос за моральный облик, почему у него такой крах? А друг будто угадал мысли Соболя: «Понимаешь, отчуждение. Я молчал обо всем, что было у меня там, в обкоме, вообще за пределами дома. Ее вопросы пресекал. Партийная дисциплина, партийная тайна, понимаешь. О своих делах рассказывала только она. А у меня рот на замке. Сначала ее раздражало, потом стало угнетать, наконец, бесить. А я все надеялся: привыкнет, смирится. Нет. Начались отлучки из дома, поиски другого общества…» Вспомнив эту грустную историю, Александр Игнатьевич предположил, что нечто подобное могло быть и у Овинского. Ведь в горкоме работал. Пусть не главная причина краха, как, наверно, и в том случае, а все же, возможно, и это сыграло… И вот тут Александр Игнатьевич в очередной раз или даже с небывалой еще безоглядностью пренебрег прокурорским надсмотром… Партийная тайна. Почему тайна? Партия, она же создавалась для народа, во имя народа. Почему же теперь райкомы, горкомы, обкомы — места, где варятся секреты? Партработники, они что же, каста? И они что же, над партией? А сама партия — лишь некая поднадзорная масса? А народ, у которого партии положено быть на службе? На службе, не более!.. О-о, это был такой рейд за черту, какого Соболь никак от себя не ожидал. Отрезвленный окриком прокурора, шелестом некоего развернувшегося холста с обжигающе черно начертанным на нем словом «ответственность», Александр Игнатьевич поспешно вернулся в круг, в крепость… Это было вчера, но и сегодня, сейчас вот, идя из конторы в депо, он почувствовал, как тронул его холодком отголосок вчерашнего. «А, к черту!» — зло отругнулся он, весь подтянувшись, спрямившись, как если бы шагал в строю, и даже едва не одернул мундир, едва не застегнул раздражающий шею крючок воротника.

Он нашел сына в механическом цехе и вместе с ним поднялся по крутой железной лестнице в ту подслеповатую комнату, которая громко именовалась кабинетом заместителя начальника депо по ремонту.

Игорь включил верхний свет. Отец огляделся — он впервые был здесь.

— Мда-а, — протянул он, — апартаменты.

— Мое рабочее место в цехах, — глухо отозвался Игорь.

— Так уж все время и в цехах. Разве не случается, что надо с кем-нибудь в тишине потолковать? А эта конура, она к беседе-то не располагает. Даже дух какой-то нежилой. Нельзя, Игорь, нельзя так! Люди в походе, в палатке стараются элементарный уют создать. А у тебя все как времянка, все без души! Нельзя, нельзя! Вели побелить, покрасить, мебель поставить. Обживай!

Сын потупился:

— Хорошо, папа.

Он сидел на грязной, узкой скамье. Александр Игнатьевич охватил его взглядом — всего, от кирзовых сапог до светлых, послушно и красиво лежащих волос. В том, как он сидел — согнувшись, понурившись, и в том, как он произнес свое «Хорошо, папа», была незнакомая отцу покорность. «Мальчик мой!» — произнес Александр Игнатьевич мысленно, и слова эти прозвучали в нем совершенно небывало — страшно сильно и больно. Он весь содрогнулся от них; жгущий ветерок пробежал через лицо.

Он сел рядом с Игорем и насилу сдержался, чтобы не взять в руки, не прижать к груди его голову.

За дни, что Александр Игнатьевич пробыл в Крутоярске-втором, они провели вдвоем в общей сложности каких-нибудь два, ну три часа. Конечно, мало, непростительно мало.

Впрочем, беда была не в этом. Издавна, еще с детских лет Игоря, так повелось, что в те редкие минуты, когда они оставались вдвоем, обычно говорил только отец. Поводом для их бесед были какие-нибудь прегрешения мальчика — получил двойку, нагрубил учителю. Александр Игнатьевич говорил сыну строгие, справедливые и умные слова. Но у него хватало времени лишь на то, чтобы высказаться, и не хватало на то, чтобы выслушать.

Теперь, в этот приезд в Крутоярск-второй, открыв, что Игоря не любят в депо, во всех подробностях узнав, как он опозорился зимой с ремонтом паровозов, с постановкой их в запас, Александр Игнатьевич сделал внушения, дал советы, высказал много хороших мыслей; но сын отмалчивался, и у Александра Игнатьевича не было уверенности, что он с достаточным вниманием выслушал его.

Хромоногая скамья время от времени поскрипывала под ними. Игорь, морща лоб, глядел на носки своих сапог. Его руки, худощавые, как у отца, с длинными пальцами и длинными, красивыми ногтями, лежали на коленях и чуть заметно мяли одна другую.

«Заберу его отсюда. Заберу, и точка! — с жаром подумал вдруг Александр Игнатьевич. — Ну почему я не могу? Что за преступление! Будем все вместе».

Он встал и прошелся в волнении. Еще раз охватил взглядом сына. «Ну и прекрасно. Заберу, и точка. Она тоже этого хочет. Все вместе. Прекрасно!»

Жена настоятельно требовала, чтобы к ее приезду Александр Игнатьевич перевел сына из Крутоярска-второго. Теперь, когда муж получил подходящую квартиру по новому месту работы, она заканчивала сборы, и он ожидал ее со дня на день.

Ему вспомнилось ее последнее письмо — в нем тоже говорилось об Игоре. «Она имеет право требовать, — все так же горячо подумал он. — Глупо упираться…»

Он продолжал убеждать себя, но теперь, когда он вспомнил ее письмо, рядом с его удовлетворенностью и решимостью потихоньку зашевелилось смутное, смешанное чувство не то досады, не то горечи. Оно было знакомо ему, это нудящее чувство, — он испытал его, когда читал письмо. Потом улеглось, забылось. Теперь ожило.

Жена подробно, мелочно описывала, как она упаковалась — что погрузила в вагон, а что отправила контейнером, что послала багажом, а что берет с собой, по билету. Пианино, на котором, кстати сказать, никто в семье играть как следует не умеет, и посуда, одежда и мебель, пылесос и ведра — не письмо, накладная. Никакого проблеска живой мысли. Бесконечный перечень предметов и бесконечное число орфографических ошибок.

Какой грустный парадокс: у одного человека — два абсолютно несхожих лица. Для постороннего глаза — дама, преуспевшая во всех отношениях, сама гордость и само достоинство: одежда, прическа, умение держать себя — все совершенно, почти величественно; в письме — крошечный мирок и дикая безграмотность; в сущности, она осталась все той же официанткой фабрики-кухни, куда бегал когда-то рабфаковец Сашка Соболь.

Александр Игнатьевич снова опустился на скамью рядом с Игорем, достал свой «Казбек» и долго смотрел на нераскрытую пачку. Показалось на миг, что синий всадник на этикетке вырос, дрогнул и в самом деле поскакал по синим горам. Александр Игнатьевич покосился на сына, продолжавшего покорно и отчужденно молчать. Вспыхнула и поразила неожиданная мысль: а ведь Овинский немногим старше Игоря, почти ровесники, но разве сравнишь!

Он сунул папиросы в карман.

— Мда, жизнь… Что поделаешь! Ты приезжай на день-два. А еще лучше на недельку. Как получится. Мать соскучилась. Да и нам с тобой надо бы как-то… Когда ты после института поехал в Среднюю Азию, я был очень рад за тебя. А теперь… Теперь, извини, но мне кажется, ты просто хотел демонстративно попачкать руки в мазуте, в цеховской грязи… Нечто вроде сеансов общения с производственной глубинкой. Примет человек несколько сеансов и козыряет: прошел школу, теперь подавайте пост. Извини, что я так. Извини!.. Конечно, я утрирую, но по сути… Что проку, что в трудовой книжке записано: был бригадиром, был мастером. Пустые чемоданы, самого-то багажа пока нет. И вообще разве в должности суть? Главное не она… — Александр Игнатьевич с раздражением подумал, что, наверно, это или подобное этому он уже говорил Игорю, и, скорее всего, не раз. И все-таки продолжал: — И вот еще что. Не обижайся, родной, но это имеет к тебе прямое отношение. Что значит много знать? В конечном счете это значит много взять от людей. А мудрость, поверь, живет не только в высоких кабинетах. Кто бы ни был перед тобой, пусть самое маленькое должностное лицо, пусть вахтер — у него своя мудрость. Я говорю общеизвестные вещи. Наверно, так… Да не наверно, а… — Он перебил себя. — Да, да, банальности. Вот именно банальности. Но, но!.. Истина всегда звучит банально, если просто слушаешь, но не принимаешь, не вбираешь. Разберись во всем этом. — Прозвучало почти категорично. Недовольный собой, Александр Игнатьевич сделал паузу. — …Знаешь, здесь есть очень интересные личности. Присмотрись к Овинскому. Да и к другим. Уверяю, пойдет на пользу. Люди тут как на подбор. Приглядись. Подумай обо всем. И напиши. Хотя нет, лучше приезжай. Честное слово, вырву время, возьму денька два за счет отпуска, махнем куда-нибудь вдвоем — в лес, на озеро. Приезжай! Вот нынче же, как только мы с матерью устроимся, и приезжай. Вроде на новоселье.

Сын ниже наклонил голову:

— Хорошо.

Александр Игнатьевич глянул на часы:

— О-о, как мы с тобой!

Он поднялся.

— Пройдем-ка в цех подъемки. По дороге главного инженера прихватим. Да он, наверное, уже и ждет меня там.

Возле двери он обнял Игоря за плечи:

— Держись, родной! Будь молодцом. Жизнь — это, брат, крутизна. И не минуешь, не обойдешь стороной. А уж нам-то с тобой, железнодорожникам, хорошо известно, что значит брать крутой подъем. Но надо брать. Как иначе? Иначе нельзя.

Они вышли на лестницу.

— Понимаешь, — Александр Игнатьевич усилил голос, перекрывая шум механического цеха, — мне думается, у вас в подъемке серьезные просчеты. Ведь в перспективе средний ремонт тепловозов, а практически и капитальный. Неважно, что вы со временем получите цех большого ремонта. Все равно увязка уже сейчас…

Они спустились по лестнице. Продолжая говорить, Александр Игнатьевич рассеянно отвечал на приветствия, легко, привычно обходил автокары и лежащие на полу громоздкие детали.

…Вечером на городском вокзале Игорь вместе с отделенческим начальством проводил отца. Александр Игнатьевич уехал в небольшом салон-вагоне, прицепленном к дальнему пассажирскому поезду. Прощаясь с сыном, он торопливо и несколько неловко потряс его за плечи.

В ожидании пригородного поезда Игорь присел в конце полупустого чистенького перрона. Возле входа в вокзал заметил статную фигуру Риты Добрыниной. Девушка держала в руках объемистые свертки.

Подумал: к свадьбе готовится, счастлива. Гешка тоже счастлив.

Ты что, завидуешь? Счастье в Лошкарях?!

А вот Овинский сюда из города. Ну что из города — неважно. Из горкома! Положим, его особые обстоятельства погнали.

С чего ты о нем? Из-за отцовского — «Присмотрись к Овинскому»? Дает Александр Игнатьевич. Сыскал эталон. Но если по-серьезному, по-земному, то ситуация, Александр Игнатьевич, в Лошкарях такая: Овинский вошел в фавор, в депо не засидится, скорее всего опять в горком, и уж, будь уверен, не на прежнюю должность. (Тягачок. Есть резон ухватиться.) Черт, а ведь мы почти однокашники! В один год окончили. Неважно, что мы с Гешкой Московский транспортный, а он Ростовский, все равно нержавеющее студенческое братство, корпоративные чувства, и все такое. Так что пока Овинского не забрали… Одинок, как, впрочем, и ты, товарищ замнач депо, тем более пойдет на сближение. Как это: никакая блоха не плоха. Вот такой расклад, Александр Игнатьевич. «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень…» Интересно, кто волна, кто камень, кто стихи, а кто проза? А-а, фиг с ним! Что до тычков и плевков тогда, зимой, — придется забыть.

Надо — забудешь.

…Игорь знал: отец не поможет ему выбраться отсюда. Правильный товарищ. Ортодоксальный товарищ. И при всем том, как шпала антисептиком, пропитан наивностью. Неистребимо. Поколение глухих… Да, знал, предвидел, а все-таки ждал желанных слов. Знал, что их не будет, а ждал.

Он посмотрел туда, где скрылся поезд отца. Повторил: «Поколение глухих». Добавил: «И слепых. Кому всю жизнь молились?! И нас повязали. А теперь словно красного петуха в душу. Разом все выгорело. Не в кого верить и не во что».

Ах как нравился ему этот напористый ход его мыслей, хотя были они всего лишь фасадом! На самом деле он ни в кого и ни во что не верил, хрущевский съезд, низвергнувший бога, только поощрил еще до того поселившееся в нем, Игоре Соболе, безверие. А сейчас там, за фасадом, проскользнуло: опустошенной душе все прощается.

Такая вот возникла инверсия: Двадцатый съезд задним числом обернулся для Игоря чем-то вроде индульгенции.

В ту сторону, куда ушел поезд отца, уже спешил товарняк. Подпрыгивал на стрелках, покачивался тяжелый хвостовой пульман. Но Игорю продолжал видеться салон-вагон, коричневатая, под дуб, торцовая дверь, обрезавшая состав, два буфета — два уменьшающихся круглых зеркальца. «Обойдемся без душеспасительных бесед», — послал он вслед вагону.

Он испытывал какое-то глубинное, странно холодящее отвердение, ожесточающую, почти мстительную решимость. Пожалуй, она не относилась к отцу. Эту отверделость, эту решимость он ощутил как нечто материальное. Как мускул. Или даже как готовый скользнуть в руку веский предмет. Орудие. И если жизнь — труднопроходимый лес, заросль, есть чем прорубаться к цели, сколько ветвей ни предстоит отсечь.

Соболь пожурил себя: что за самурайский душок! Но когда он встал, вздохнулось легко, тело радовало возрожденной крепостью.

VIII

Ира заканчивала последний чертеж к отчету о практике. После практики — каникулы.

Через открытое окно в прохладную комнату тянуло зноем. С реки доносились пароходные гудки.

Позади дома, во дворе, взревела автомашина. Потом прозвучал чей-то возглас, хлопнула закрывшаяся дверца — все это было хорошо слышно, потому что на кухне окна тоже держали открытыми, — и машина, слегка сотрясая дом, тронулась. Вот она вползла в проход между боковой стеной дома и забором, вот выкатила за ворота, повернула, еще раз взревела и, набавляя скорость, стуча разболтанным кузовом, проехала перед окнами Иры по немощеной пыльной дороге.

Отец продал комплект оборудования для водяного отопления дома. Приобрел его, когда еще был председателем горисполкома, но так и не использовал — отсоветовали врачи: печное отопление лучше для здоровья, суше воздух. Ограничился лишь тем, что установил более современное водоподогревающее устройство в ванной комнате.

Какое-то время спустя размеренные, тяжелые, шаркающие шаги отца послышались в сенях. Войдя в переднюю, он остановился, зашуршал бумажками.

— Получай, казначей!

Мать перестала греметь кастрюлями.

— Все в порядке? — Она произнесла это рассеянно, почти равнодушно, как всегда, когда речь заходила о деньгах.

— Как сговорились, — ответил отец.

Он зашаркал дальше. Ира наперед знала: сейчас он пройдет в свой кабинет, опустится за письменный стол, автоматически проведет ладонью по сукну, будто стирая пыль, потом вынет из пижамы колоду карт, перетасует не глядя и примется раскладывать пасьянс. К пасьянсу Федор Гаврилович пристрастился в последнее время. Когда Ира заставала за этим занятием отца, она старалась не смотреть в его сторону.

Прежде по воскресеньям отец обязательно хотя бы часа на три-четыре уезжал в депо. Сейчас ему некуда было ездить. В воскресенье он вообще не выходил из дома. Впрочем, и в будни Ира, явившись с завода, где она проходила практику, неизменно заставала его за пасьянсом, только не в кабинете, а в столовой, и создавалось впечатление, что отец так и не выбирался из дома. Обедали. Затем опять этот бессмысленный пасьянс, но уже в кабинете. В кабинете, который ломился от книг.

Во время обеда отец или молчал, или с многозначительным торжественным видом сообщал что-нибудь касающееся жалоб, которые он послал в Москву: тот-то или тот-то слыхал, что там-то или там-то ожидают приезда того-то или того-то, или тот-то слыхал, что вопрос обсуждался или будет обсуждаться у того-то или того-то… Слушая и не слушая отца, Ира не раз с болью спрашивала себя: неужели он действительно верит, что вернется в депо, что его перемещение назад, в отделение, теперь уже не заместителем начальника отделения, а всего лишь заместителем начальника отдела, будет отменено?

Ира знала о событиях, которые предшествовали этой последней перемене в судьбе отца. Сначала ей был известен — от матери — лишь скупой перечень их: отчетно-выборное собрание в депо — отца не избрали в партбюро, а Овинского избрали, хотя отец считал, что его должны «прокатить на вороных»; финансовая ревизия в депо и смерть бухгалтера; крупный разговор отца с заместителем начальника дороги… Ира позвонила Игорю Соболю. Она не могла не позвонить, потому что не могла больше противиться себе, своему желанию узнать то, что не знала или была не в состоянии увидеть мать. Они встретились. Особенно страшной была правда о гибели Савича.

Ира крепилась. Что бы ни произошло, что бы ни говорили про отца, он отец. Он отец — этим исчерпано все.

Потом, когда последовал завершающий удар — отца перевели в отделение, — она принялась разжигать в себе мысли о самопожертвовании. Она видела себя единственной опорой отца и матери в настоящем и будущем, с упоением воображала, как посвятит себя заботам о них.

Хотя в доме не ощущался особый недостаток в деньгах, она даже решила, что ей надо перевестись на вечернее отделение техникума и устроиться куда-нибудь на работу. Но стало жалко последних каникул, и она отложила свой план до осени.

…В чертеже осталось сделать лишь надписи. Ира принялась подтачивать карандаш. Она заострила его так тонко, что им можно было уколоться, как булавкой. Но в последний момент она слишком нажала на карандаш. Он хрустнул. И хотя отломилось лишь самое острие, хруст прозвучал на всю комнату. Ира почему-то даже чуть вздрогнула, а затем с внезапной ясностью услышала тишину комнаты и свое дыхание.

Обычно она пела, когда чертила. Сейчас, услышав свое молчание, она отметила с горечью, что ей совсем не хочется петь. Заглушая в себе эту горечь, она постаралась сконцентрировать все свое внимание на подтачивании карандаша.

— Ирка! — послышался голос отца. — Сбегай посмотри, я, кажется, калитку на задвижку не закрыл.

— Сейчас, папа.

Она доточила карандаш, собрала в бумажку очистки, чтобы выбросить их.

В передней задержалась на мгновение.

На кухне, поглощенная своим занятием, строгая, почти торжественная, пробовала что-то из кастрюльки мать; в кабинете, медлительный, насупленный, важный, раскладывал карты отец… Ира поспешно повернулась к выходу.

Во дворе, возле сарая, в тени сидел Алеша и лепил что-то из песка. Странно, Ире не захотелось даже подойти к нему.

Как и с уличной стороны, дом смотрел во двор пятью окнами. Три из них — окна кабинета отца и спальни родителей — были завешены шторами, от солнца. Миновав последнее из завешенных окон, Ира обогнула огромную металлическую бочку для дождевой воды, стоявшую на самом углу, повернула к воротам и, изумленная, замерла.

Боковая стена дома была глухой, забор напротив нее высок; вся эта коридорообразная часть двора, ограниченная стеной и забором, была хорошо скрыта от людского глаза.

У ворот, в самом углу, стояли двое. Конечно, они попали сюда через калитку и, конечно, похозяйничали немножко — закрыли ее за собой.

Они не видели Иру, они вообще не видели ничего вокруг. Кажется, они были совсем молоды, и, возможно, поцелуй их был первым поцелуем в жизни, а возможно, и нет. Ира не разглядела ни их лиц, ни их одежды; когда она, затаив дыхание, едва ли не на цыпочках скользнула назад, за угол, в памяти ее отпечаталось лишь общее выражение трепетной слитности двух юных фигур.

Пробегая мимо окон, она пуще всего боялась, что Алеша окликнет ее и спугнет тех двоих.

Дом встретил ее полумраком передней и гнетущей тишиной комнат; в кабинете — Ира снова живо представила себе это — сидит отец и раскладывает карты, он медлителен, важен, мясистая рука небрежно движется над столом…

В своей комнате она повалилась на кровать и зарылась лицом в подушки.

Она долго лежала без мыслей и без воспоминаний. Потом перед глазами мелькнули те двое, а затем, казалось бы, совсем незвано, непонятно, как и отчего, перед ней встало вдруг лицо Овинского. Изумленная и взволнованная этим видением, она в следующее мгновение еще более поразилась, почувствовав, как ей не хочется отгонять его. Лицо мужа смотрело на нее небывало отчетливое, привычное, понятное, близкое — свое, как она сама.

Видение исчезло так же само собой, как и появилось. Ира крепче обхватила руками подушки. Острой болью сжало сердце, и стало, как никогда, ясно, как неизменно любила она своего Виктора — любила вопреки всем мукам и болям, которые ей пришлось перенести из-за него, вопреки своему гневу и своему отчаянию, вопреки ее убежденности, что он ужасно тяжелый, невыносимый человек, вопреки своему стремлению заверить себя, что никогда не любила его, наконец, вопреки жалости к родителям, сознанию того, что уйди она с Алешей к мужу, и у отца с матерью ничего не останется в жизни, что своим уходом она убьет их, — любила вопреки всему на свете.

Загорячило щеку. Первая слеза была мучительной, выдавленной. За ней на щеку скатилась вторая, третья. Эти были уже легче, желаннее. Тогда прорвалось — слезы хлынули потоком.

Она плакала долго. Плакала, почти ни о чем не думая. Просто плакала, наслаждаясь обильными слезами, чувствуя, как они смывают тяжесть и как все лучше, свободнее, чище становится на душе. Так весенний ливень очищает землю, рушит наледь, уносит остатки снега, грязь, слякоть.

Наплакавшись вволю, она села с ощущением удивительной ясности и цельности в себе. Подумала просто: «Надо написать ему».

Неожиданно вошла мать. Еще с порога хотела было сообщить что-то, но запнулась, испуганно поднесла руку к груди.

— Что ты, Ира?

— Ничего… Ничего, мама…

— Боже, что с тобой? Вся в слезах.

— Ничего… Пройдет… Ничего. Ты что хотела?

— Что хотела?.. Ах да, звонил он.

— Звонил? Когда?

— Только что.

Ира встала, провела ладонями по глазам, по лицу. Подошла к столу, потрогала рейсфедер, рейсшину, опустилась на стул. Мать с нарастающей тревогой следила за ней.

— Ты… ты остаешься?

— Не знаю… Ты иди, мама.

— Но он звонил. Он скоро…

Ира повернулась к матери:

— Иди, иди!

Антонина Леонтьевна метнулась к двери. Но не вышла: взявшись за дверную ручку, застыла на месте. Лицо ее изменилось: сделалось жестким, бледным — будто вырезанное из дерева.

— Так.

Это ее «так» прозвучало, как стук деревянной колотушки.

И все-таки Ира повторила:

— Иди, мама!

Оставшись одна, Ира подошла к зеркалу, вделанному в дверцу платяного шкафа. Какое-то время она была почти спокойна. Вытерла кончиками пальцев уголки глаз, широким движением руки отбросила назад рассыпавшиеся волосы, скользнула привычно требовательным взглядом по обнажившейся красивой линии шеи и по всей своей стройной, тоненькой фигуре. Затем, скинув халатик и открыв шкаф, протянула руку за платьем и только тогда, — взявшись за платье, коснувшись его телом, — пораженная, осмыслила, почувствовала с внезапной полнотой, что с ней случилось, к чему она готовится, чего ждет. Снова вспомнились вдруг те двое. В сладостном испуге сжалось, замерло сердце. Потом застучало — сильнее и сильнее, громче и громче. Все вокруг отодвинулось, отступило, утратило реальность — предметы комнаты, стены, зеркало, отражение в нем. Остался только нарастающий стук сердца да еще мятущиеся, странно невесомые, будто чужие руки: они с лихорадочной поспешностью что-то расчесывали, поправляли, одергивали…

В передней раздался короткий резкий звук. Это был звонок. Сейчас он прозвучал совершенно незнакомо. Он даже не походил на звонок. Просто дернулось что-то, зло, нервно.

Ира ухватилась за край шкафа.

Открывать никто не вышел.

Звонок повторился, и только тогда Ира осознала, что теперь, конечно, никто не откроет, что ей надо самой сделать это.

Добежав до парадного входа, она скинула крючок и, даже не толкнув дверь, побежала назад.

У себя в комнате встала возле самого окна, опершись заложенными назад руками о подоконник. Вся сжавшись, она смотрела вниз, и, когда дверь комнаты отворилась, Ире были сначала видны лишь ноги Виктора.

Собравшись с силами, она выпрямилась.

Боже, какой худой! Копна волос да глаза.

Он пошевелил ртом, глотнул, метнулся по сторонам тоскующим взглядом.

— Я звонил по телефону, предупреждал. Тебе передали?

— Да.

Ей сделалось вдруг страшно, — может быть, она уже опоздала, может быть, он уже не хочет ее видеть?

— Да, мне передали, — повторила она чуть слышно.

— И ты!..

— Как видишь.

За это ничтожно малое мгновение в его глазах сменились испуг, настороженность, недоверие, ненависть.

— Ира!

Она кивнула, жалко улыбнувшись, и тогда из глаз его брызнула такая радость, что Ира, словно обожженная ею, вся содрогнулась. Сделалось горячо сердцу, по лицу побежали холодные струйки слез.

— Ира! Ира!

Он подошел к ней, но, не смея еще коснуться ее, замер совсем близко, так близко, что Ира ощущала его дрожь. Тогда она сама сделала короткое движение к нему.

Может быть, он обнял ее, а может быть, она лишь припала к нему головой и плечами — Ира не отмечала, не помнила… Она вся растворилась в своей радости, утрачивая ощущение веса, ощущение себя самой. Но где-то рядом молчали, прислушивались отец и мать — этого Ира не забывала. Поборов себя, насилу оторвав себя от него, она прошептала:

— Пойдем отсюда… Куда-нибудь.

Дверной замок мягко щелкнул. Но Виктор медлил. Ира подняла на него спрашивающий взгляд и прочла на лице его ту же робость и растерянность, которую уловила, когда они еще проходили по мосту над станцией, и незнакомое, загадочное место это — Крутоярск-второй — как на ладони открылось перед ней. Тогда она не спросила Виктора, что с ним; окидывая взором станцию, депо, поселок и лесистые, крутые горы вокруг, жадно вбирала в себя первые впечатления.

В городе она сама сказала ему:

— Пойдем к тебе. Поедем… Я хочу посмотреть, как ты живешь.

И вот дверь его комнаты. Овинский пропустил Иру вперед. Потянулся было к выключателю, но опустил руку.

— Вот… тут и живу… Очень плохо, да?

Только теперь она поняла его.

Наскоро заправленная казенная койка, одинокий стул посредине комнаты, а в конце комнаты, возле окна, тоже одинокий, голоногий канцелярский столик, застланный поверху изодранной в углах газетой; на столе стакан, бумажный кулечек, очевидно с сахаром, и хлеб — прямо на газете. На стене два гвоздя, с одного свешивается спецовка, с другого — шинель.

Что ж, комната как комната. Голо, конечно, и не прибрано, но какой с тебя спрос, милый ты мой холостяк.

На мгновение перед глазами ее встал дом на набережной — просторный, покойный, но такой далекий сейчас и ненужный.

Она снова окинула взглядом его комнату и улыбнулась: глупый, глупый, как плохо ты еще знаешь свою Ирку.

Оборачиваясь к нему, Ира бессознательно сделала обычное свое движение рукой вверх, к виску, мягко откидывая назад волосы, обнажая шею и не закрытую платьицем частичку плеча — движение, которое Виктор так любил в ней, и когда-то Ира хорошо знала это. Помедлив чуть, она подняла голову; ее лицо, ее глаза открылись ему. «Наконец-то!» — выдохнул он, но Ире казалось, что не он, а она сама прошептала это последнее слово.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Здравствуй, Света!

Здравствуй, мой храбрый альпинист. Еще вчера ты штурмовала высоты науки, а ныне покоряешь горные вершины. Вчера — колба, сегодня — альпеншток. И то и другое подвластно тебе.

Видишь, каким «штилем» я изъясняюсь. Иначе с тобою нельзя: ты у меня личность совершенно исключительная. Вот уж не думала не гадала, что мой ученый химик решит вдруг штурмовать горные кручи.

Твои мама и папа клянут на чем свет стоит этот альпинистский лагерь. Они так надеялись, что увидят и расцелуют тебя еще в июне, как только начнутся каникулы. Рита бы сказала: «Черт, а не ребенок».

Я с удовольствием прочла экзотические названия мест, в которых ты пребываешь. В них слышится бурное течение горных рек, от них веет прохладой вечных снегов. Ну, скажи, что я не поэт!

А я и впрямь стихи слагаю. Вот приедешь, покажу свои опыты. И вообще мне хочется произносить только необыкновенные слова. Не говорить, а декламировать. Ходить, декламировать, размахивать руками. Чувствовать себя Маяковским.

Светка, мне просто не верится. Я здорова. Здорова! Иду по нашей улице Ухтомского — под ногами земля, по сторонам дома, окна, а вверху березы, грачиные гнезда и небо. И я в этом мире как все, как равный, ничего не висит надо мной. Здорова, здорова!

Наши Лошкари прелестны сейчас. Столько зелени. Меня даже не тянет в мой уголок сорока восьми красавиц, к моей Лисвешурке. Конечно, я люблю их, я буду бегать к ним, но потом, потом. А сейчас хочется оставаться на людях. Когда я иду по поселку или по депо, со мной без конца здороваются. И мне ужасно нравится. Все шла бы и здоровалась. И разговаривать ужасно хочется, отвечать на вопросы — как лечилась, что перенесла, как победила.

Нет, я разревусь от счастья. Лучше уж больше не буду писать об этом.

Представь себе, сегодня побывала на тепловозе. Да еще на каком! На тепловозе Кряжева. Меня взял с собой Геннадий Сергеевич.

На тепловозе чувствуешь себя совершенно особенно. Мне трудно передать. Я прямо дыхание затаила. Сначала огромные машины. Более всего дизель поражает. Ведь снаружи-то тепловоз не очень уж велик, а тут целый мир. И все живое, все дрожит, пульсирует, все полно какого-то нетерпения. Потом кабина. И снова поражаешься — как высоко над землей, над путями. С трех сторон тебя окружает сплошное окно, куда ни повернешься — все видно. Возле тебя рукоятки, рычаги, приборы. Просто не терпится хотя бы притронуться.

Но ведь это на стоянке. Воображаю, какое волнение я испытала бы во время поездки.

Только теперь я по-настоящему поняла Риту и, честно говоря, завидую ей. Через два года она кончает техникум, начнет ездить помощником машиниста на тепловозе. А затем машинистом, как Кряжев.

Мне же отделение, на котором она учится, пока недоступно. В машинном отделении тепловоза скапливаются газы, поэтому у помощника машиниста должны быть очень хорошие легкие. А машинистом не станешь, пока не поездишь помощником.

Но зато ничто не мешает мне получить специальность техника по ремонту тепловозов. Так что исканиям моим, Светочка, приходит окончательный конец. В августе подаю заявление, становлюсь заочником техникума. Вот так. Это уж серьезно, никакого детства.

На тепловозе Кряжев и Геннадий Сергеевич при мне занимались своим изобретением. АРМ называется. Необыкновенно умное устройство. Человек, да и только. Когда я мельком услышала это АРМ впервые, так и подумала: кто-то из наших, из деповских, с такой странной фамилией. АРМ, если тепловозу тяжело на подъеме, скажем, приводит в действие резервы мощности двигателя, а на спуске наоборот. И все это абсолютно самостоятельно, без участия машиниста. АРМ — автоматический регулятор мощности (замечаешь, какая я становлюсь просвещенная). И Кряжев с Геннадием Сергеевичем — творцы его. Как раз при мне они устранили последние заминки. Знаешь, я наблюдала за ними с трепетом, даже со страхом каким-то. И вместе с тем такая во мне гордость за них, такое волнение! Удивительные люди, удивительный мир. Все на тепловозе Кряжева удивительное.

Была не была, открою тебе один секрет. По-моему, в меня влюблен Юра Шик. На тепловозе мы довольно долго были вместе, и я почувствовала. Я и прежде, когда он в последний раз приходил ко мне в больницу вместе с Ритой, кое-что заметила, но, знаешь, как-то не верилось. А теперь почти уверена.

Увы, я никогда не смогу полюбить его. Не смейся, это серьезно. Конечно, он замечательный. Я тебе не писала еще, что тепловоз Кряжева завоевал звание тепловоза коммунистического труда. Один в депо. И не только в депо — на всем отделении, кажется, даже на всей дороге пока ни один локомотив не получил такого звания. А Юра — правая рука Кряжева. И собой он просто прелестен. Волосы необыкновенно светлые, почти белые, ресницы тоже невероятно белые и длинные, а глаза голубые. Если его нарисовать в красках, пожалуй, не поверят, скажут, выдумала.

Но ведь он мальчик, совсем мальчик. Дело не в годах. Годами-то он старше, чем я. И все-таки для меня он мальчик.

В девятом классе мы влюблялись в своих ровесников. А однажды, помнишь, мне нравился даже мальчик из восьмого класса. И в сущности-то это ведь совсем недавно было. Но как я повзрослела с тех пор, сколько пережито, какой груз лег на душу. Пойми меня правильно, я не хочу сказать, что меня гнетет этот груз. Но он все-таки есть. Есть даже сейчас, когда я так счастлива. Он как целые годы, как возраст.

В твоем письме есть один осторожный вопрос. Ты спрашиваешь, не сменился ли в депо кто-нибудь из начальников, кроме Таврового. Я понимаю, кого ты имеешь в виду. Нет, Света, он остался, хотя, говорят, у него зимой были очень большие неприятности. Более того, он и живет все там же, в одном доме с нами.

Оставим эту горькую тему.

К работе я уже приступила. Светка, мне просто стыдно вспомнить, как я относилась к делу. Сидела себе и книжечки почитывала. Только такой начальник, как Сырых, мог терпеть меня. Но его, пожалуй, и осуждать нельзя. Он сам-то ничуть не больше, чем я, понимал, как должна работать библиотека. А нынче я поднялась в свой мезонин и ахнула. Узнать нельзя. Стеллажи переставлены и занимают много меньше места. Зато появилось что-то вроде маленького читального зала. Столы, стулья, настольные лампы — все честь честью. Вдоль стен витрины новинок, подборки литературы по темам. Кругом разные плакаты, стенды, рекомендательные списки. Я готова была сквозь землю провалиться — до того мне сделалось стыдно перед моим теперешним начальником.

Вот что значит поставить знающего человека во главе дела. Мне даже страшновато — смогу ли быть достойной помощницей? Буду стараться.

Кстати, о Сырых. Он теперь работает слесарем. Знаешь, он изменился как-то, вроде бы уж не такой затюканный, как прежде.

Мама шлет тебе привет.

Впрочем, хватит недомолвок. Вон сколько понаписала, а главное-то все откладываю, все хитрю.

Так вот, Света, ты должна знать: в нашей маленькой семье ничего не изменилось и, очевидно, уже ничего не изменится.

Я долго умалчивала об этом. Есть вещи, о которых как-то трудно писать. Я многое поняла, многое переоценила, и, наверное, многое еще мне предстоит понять и переоценить.

В тот день, когда меня выписывали из больницы, я сказала маме: давай я лучше уйду в общежитие. Мама ответила: «Не будем об этом, не будем никогда. Постарайся забыть».

Пишу письмо в своем мезонине — в библиотеке. Засиделась, уже поздно, а спать идти не хочется. Это, наверное, потому, что за сегодня я многое успела. А знаешь, когда разойдешься, усталости не чувствуешь — все бы делала и делала еще что-нибудь.

У меня открыты настежь окна, и я хорошо слышу наш узел — и депо, и станцию. Вот оторвалась сейчас от письма и разом как-то услышала все — и диспетчерское радио, и маневры, и звон чего-то металлического в депо. Слышу, как поезд отправился со станции. Может быть, его повели Кряжев и Юра Шик.

У нас здесь любят говорить: транспорт никогда не спит, транспорт работает без сна. Сколько раз при мне произносили эти слова, а, пожалуй, я вот сейчас впервые как следует ощутила, что они значат. И вообще тебе не кажется, что ночью как-то лучше слышишь и чувствуешь жизнь?

Между прочим, из моего мезонина видны огни станционных светофоров. Я открыла, что издали эти огни кажутся звездами. То зеленые, то желтые, то красные, они горят день и ночь. Бессонные звезды, горите, горите!

Да, Светочка, миновал год, как ты уехала в Москву: ты закончила первый курс университета, а я познала свой Крутоярск-второй. У меня тоже был свой курс обучения. И еще неизвестно, чья учеба была серьезнее, кто из нас больше получил.

Помнишь, однажды весной мы побежали из школы к реке. В городе только подсохло, помнишь? Хотя нет, это, кажется, без тебя. Да, правильно, это мы с Шуркой. Теперь я уж точно вспомнила. Кстати, ты поздравила Шурку? Она прислала мне коротюсенькое письмо. У нее сын. Подумать только, у Шурки сын!

Да, так мы с Шуркой побежали к реке. День был хотя не очень пасмурный, но холодный, ветреный. На улицах серо так, неуютно было. Мы выскочили на берег, и как раз выглянуло солнце. Но лучи упали не на наш берег, а на тот. И все на том берегу показалось нам совершенно другим, чем у нас. Главное, что там все зеленело: даже земли совсем не видно — сплошная трава. Казалось, там уже настоящее лето. А у нас торчали из земли реденькие росточки. Холодно, ветрено. И не пахнет летом. Мы с Шуркой, не долго думая, к переправе. Махнули через реку. Выпрыгнули на берег, припустили через поселок. Визжим от восторга: вот, думаем, сейчас поваляемся на траве. Выскочили на луг — и ничегошеньки не поймем. Земля сырая, холодная, травка жиденькая, реденькая. Тут мы оглянулись назад, на наш берег. И что же мы увидели? Буквально на том же месте, где мы стояли каких-нибудь полчаса назад, земля как ковер. Сплошная трава, яркая, свежая, прелестная. И вообще вся набережная в цвету, в зелени — глаз не отнимешь.

У Шурки такая мина, словно ее надул кто-нибудь самым бессовестным образом. Ну и у меня на лице что-нибудь в этом роде. Поглядели мы друг на друга и давай хохотать.

Вот, Светочка, так и в жизни. Всегда кажется, что самое настоящее, самое интересное, красивое где-то вдали, в другом месте. А возле тебя одна проза. На самом же деле ничего подобного. Просто надо уметь видеть, как говорят у нас на Урале, разуть глаза.

Закругляюсь, дорогой мой альпинист. Как приедешь, потащу тебя в наш Крутоярск-второй. Ужасно хочется познакомить тебя со всеми и всем. Твоя Лиля.

Светочка, я писала письмо несколько дней и вот уже готовое распечатала. Случилась беда: Добрынин ударил жену, не совладал с собой, она упала, обо что-то сильно расшибла голову. Он сразу же сказал Виктору Николаевичу Овинскому, что натворил. Я узнала раньше мамы, но «доброжелателей» хватает, и хотя она мне ни звука, по ней видно — тоже уже знает. Светочка, пытка какая-то: заговорить с ней об этом не могу, но и отмалчиваться не легче. Господи, что же это?! Опять затаскают человека. Даже суд не исключен. Одна надежда — наш секретарь партбюро Виктор Николаевич. Но разве он всесилен? Ну почему, почему у нас хватает людей, готовых распнуть ближнего своего? В каких парниках они выращиваются? Или возникают сами собой. Так что же, они и при коммунизме будут! Что ты думаешь об этом? Нет, не пиши, лучше мы при встрече. Еще раз твоя Лиля».

КРАСНОГРУДАЯ ПТИЦА СНЕГИРЬ

ПИРОГОВ

I

Он снова не смог повидать жену: в больницу все еще не пускали, хотя эпидемия гриппа утихла и пора было снимать карантин. Поджидая врача, встал в вестибюле неподалеку от лестницы и оглядывался на окошечко, в которое отдал передачу и откуда должен был получить ответную записку жены.

Записку принесли прежде, чем появился врач. Целое письмо. Видимо, Злата написала заранее, а сейчас лишь добавила сверху торопливое: «Зачем так тратишься, Олегушка, у меня полна тумбочка, ничего не покупай». Пирогов читал бегло и, нервничая, косился на лестницу: вдруг врач уйдет из больницы каким-то другим выходом? Да и боялся не узнать — представлял ее лишь по описанию жены. Это была второй лечащий врач Златы в больнице. Первый, мужчина, был терапевтом — Злату положили из-за осложнения после гриппа, а потом перевели в хирургическое отделение.

Но он легко узнал ее: молодая, быстрая. Эффектная высокая прическа. Сбегая по лестнице, врач сосредоточенно думала о чем-то. Внизу задержалась у зеркала, окинула себя придирчивым взглядом… Пирогов медлил. Он страшился того, что мог услышать… Врач приняла от гардеробщицы плащ, поставила на диван небольшой изящный портфельчик, и тогда Пирогов подошел и назвал себя.

— Будем оперировать. — Она сказала это, надевая плащ. — Но сначала, возможно, сделаем пункцию.

— Пункцию… Понятно… И что?

— После пункции, видимо, тотчас же будем делать операцию. Пункция покажет.

— Значит, будете вырезать?

— Не вырезать, а удалять. — Врач сделала широкое крестообразное движение рукой по правой стороне груди. — Сразу же удалять тут все. Всю грудь.

— Понятно… — Пирогов разом словно бы отупел, утратил способность думать, утратил память. — Понятно…

— Впрочем, мне кажется, что делать пункцию не обязательно. Возможно, будем сразу оперировать.

— Понятно… — Весь запас его слов сузился до этого идиотского «понятно». — Понятно…

Врач взяла портфельчик:

— Вот так.

— Спасибо!

Она кивнула и поспешила к выходу. Надо было спросить, почему она считает, что пункцию, возможно, делать не обязательно, а если все-таки будут делать, то когда. Или даже надо было, не труся, не прячась за надежду на лучшее, спросить, кто будет оперировать… Много чего надо было бы спросить. Пирогов усмехнулся: «Понятно».

Нестерпимо захотелось курить. Он вышел на больничное крыльцо, набил табаком трубку и, сделав несколько долгих, глубоких, почти судорожных затяжек, перечитал записку Златы.

«…Тебе не кажется, что и это письмо Вадима какое-то возбужденное? Что с ним творится? Хоть бы одним глазком, хоть бы разок глянуть на нашего сынулю… Олегушка, не напрасно ли ты, родной, потерял связь с Бакониным? Он уехал, и ты будто отрезал. Ведь тебе так хорошо работалось с ним. Напиши Баконину, ладно? Очень прошу тебя, не откладывай! Просто напиши, восстанови связь…»

Пирогов читал записку и понимал, что́ стоит за всем сказанным в ней: Злата допускала, что может произойти самое худшее, она готовится к этому самому худшему, и думы ее — о сыне, о муже, о том, как будет им житься в случае, если… Кажется, он прослеживал логику ее рассуждений. Злата хорошо знает историю отношений его и Зоровой. И если разрастется конфликт, если мужу придется уехать, то куда же, как не к Баконину. Значит, надо восстановить связь с Бакониным, готовить на всякий случай позиции.

Наверно, она писала записку ночью, чтобы ей никто не мешал.

Перед глазами Пирогова встала палата. Он был там, когда в больницу еще пускали. Четырехместная палата. Кровать Златы у окна, слева, а возле двери, справа, кровать, на которой лежит обреченная, доживающая последние дни, а может быть часы, женщина. Ушедшие глубоко под восковой лоб глаза, высохшая шея… Пирогов содрогнулся.

Он спустился с крыльца и пошел не по аллее, которая вела к воротам и на которую Злата наверняка смотрела, а в сторону от аллеи, возле стены, — так он не был виден из окна. Пирогов чувствовал, что был бы просто не в силах изобразить улыбку, если бы пришлось с аллеи посмотреть на окно и помахать жене рукой.

«Одно к одному…» — услышал он вдруг и тотчас же понял, что сам произнес это. Механически произнес вслух фразу, которую бог знает сколько раз мысленно, а возможно, вот так же, вслух, произносил в эти дни. «Одно к одному…» К тому, что случилось с ним самим — снова была комиссия, и его полуавтомат снова не приняли, хотя за все годы работы над этим изобретением Пирогов никогда не был столь неколебимо уверен в успехе, — к тому, что случилось с ним самим, добавилось еще более страшное — внезапно обнаруженная опаснейшая болезнь жены.

«Одно к одному. Одно к одному…»

Свою беду он скрыл от Златы. Она спросила в записке, была ли комиссия, и он ответил, что нет, не была, специалисты из управления дороги не смогли приехать, заняты, и все на время откладывается.

Он ничего не ел сегодня, даже утром, перед работой, и, придя домой из больницы, сварил картошки. Вид еды вызывал отвращение. Не притронувшись к ней, Пирогов ходил по кухне и курил, курил. Пощипывало сердце, и не кончалось ощущение тошноты, делавшееся сильнее, противнее, когда он останавливался или, тем более, садился.

В комнате зазвонил телефон. Скорее всего звонили из цеха. Старший мастер.

Так и оказалось.

— Вы дома, Олег Афанасьевич? Я насчет вагоноверта — опять у нас хомут.

«Хомут» значит неполадка. Неверно смонтировали — нахомутали.

Старший мастер умолк выжидательно. В другое время Пирогов ответил бы, что тотчас же едет в депо, хоть и конец рабочего дня и конец недели, — ждите! В другое время он вообще не стал бы заходить домой, поехал бы из больницы в депо.

Сейчас сказал:

— Ладно, разберемся в понедельник.

Не лучшее решение. В цехе уже все знали о странной выходке комиссии; настроение, особенно у конструкторов, было препаршивое. Самая что ни есть черная меланхолия. Пирогов велел всем переключиться на вагоноверт, о полуавтомате не говорить, не вспоминать. Поручил старшему мастеру следить за этим. А теперь вот обрекал конструкторов на бездействие: они, видать, уже отчаялись найти, где «хомут», — иначе не было бы этого звонка — и снова начнут мусолить в разговорах историю с комиссией.

Старший мастер не клал трубку.

— До понедельника! — сказал Пирогов. Предотвратил вопросы о жене.

Телефон стоял в той комнате, где Пирогов работал, когда был дома. На кульмане развернутая схема полуавтомата; модели, макеты его узлов на столе, на подоконнике… Пирогов поспешил вернуться на кухню, чтобы не видеть всего этого.

Черт знает как планируют проектировщики! В иных домах кухня хозяйке, что называется, в бедрах жмет, а в иных хоть танцы устраивай. У Пироговых как раз была с размахом. Пустынная сейчас, она выглядела особенно большой. Как, впрочем, и вся квартира.

«Надо, надо поесть», — подумал он. Подошел к холодильнику, чтобы достать масла. На холодильнике лежала абонементная книжка, — Злата подсчитала, сколько следует уплатить за электричество и газ. Подсчитала, а уплатить уже не успела… С тихого двора доносилось равномерное чирканье. Пирогов прислушался, посмотрел в окно. Дворничиха чиркала в садике метлой, смахивала с подсохшей аллеи черные прошлогодние листья. Земля по обе стороны аллеи была пегая. Апрельское солнце добирало с земли остатки ноздристого грязного снега и льда.

Пирогов забыл, зачем подошел к холодильнику. Вспомнив, снова приказал себе: «Надо, надо!»

Он положил в тарелку куда больше картошки, чем положил бы обычно. Зажег плиту, поставил чайник и налил заварки в глубокую, побуревшую внутри чашку, из которой уже несколько лет пил чай — крутой, крепкий — только он. Сел за стол, предвкушая не удовольствие от еды, а удовольствие от чая. Ел ложкой, чтобы поскорее покончить с картофелем. Горящая конфорка издавала за его спиной глухое ровное гудение.

Он смотрел на синий, стершийся во многих местах узор по краю тарелки, и ему вспомнилось, что это единственная уцелевшая тарелка из тех шести, которые он и Злата купили сразу же, как только поженились, — в год окончания войны. Это было не здесь, в Ручьеве, а в Старомежске. Вспомнилось, как продавщица, щупленькая девушка в черном халате и синих нарукавниках, разложила по прилавку все шесть тарелок и постукала по каждой карандашом.

И еще тогда купили мясорубку и коричневую эмалированную кастрюлю. В том же хозяйственном магазине, напротив Центрального рынка. Каменный двухэтажный дом старой постройки. Он был облицован глянцевыми плитками, белыми и голубыми. На всей улице, да, пожалуй, и во всем городе не было второго такого нарядного дома; в нем еще до революции торговал посудой и всякими хозяйственными изделиями какой-то купец.

Мимо него Пирогов ходил в вечерний техникум. Наверное, еще и потому так хорошо запомнил тот дом. Поламывало ноги — за день составитель поездов Пирогов проделывал по станции с полсотни километров.

Злата настояла, чтобы он поступил в техникум. Хотела даже, чтобы он пошел на дневное отделение, но тут уж Пирогов взбунтовался. Он не мог допустить, чтобы они жили на одну ее зарплату да на мизерную стипендию в то полуголодное послевоенное время.

Они приехали в Старомежск со строительства грандиозного моста — стратегического объекта военного времени. Сняли шестиметровую комнатушку у женщины, которая и сама не была владелицей дома — в войну эвакуировалась и арендовала дом у хозяев, уехавших на Дальний Восток на заработки. Она предоставила молодым узенькую железную кровать без сетки, положила на прутья доски. Матраца у хозяйки не нашлось, и Злата распорола старую военную шинель мужа, разгладила швы и рубцы и аккуратненько, кусок к куску, без единого зазорчика, застелила доски. Не для мягкости — для тепла. О мягкости они и не думали: в войну на фронтах привыкли ко всякому. Постельное белье — целых две смены, и одеяло у них было. Было даже что-то вроде покрывала: реденькая холстина от какого-то большого мешка вполне приятного песочного цвета. Злата выстирала ее, выгладила и, накрыв ею постель, осталась очень довольна и горда.

Они были молоды, засыпали на этих досках так крепко, что однажды Пирогов, свалившись среди ночи с кровати — она и на одного-то была узка, — ничего не почувствовал и продолжал спать на полу.

…Он отхлебнул чая, закурил и, унимая внутреннюю дрожь, еще раз перечитал записку жены. «…Напиши Баконину, ладно? Очень прошу тебя, не откладывай! Просто напиши, восстанови связь». Она знает, с какой стремительностью может развиваться ее болезнь, она торопит его, пока в состоянии проследить, послушался ли он. Немыслимо! Какой-то кошмарный сон. Не может быть! Не может же быть!

Конечно, он напишет, коли она того хочет. Не сегодня, не завтра — какое уж в эти дни письмо! — но она хочет, и он напишет.

О чем? Не плакаться же, не рассказывать же Баконину, как было с комиссией… Ладно, там видно будет.

Одно к одному…

В прошлом году и в предыдущие годы тоже приезжали комиссии и тоже отмечали в акте, что полуавтомат нуждается в доработке. Пирогов, как ни мучительно было разочарование, убеждался — акт составлен верно, доводы вески, он, Пирогов, приперт к стене, и надо трудиться над конструкцией дальше. Нынче же комиссия ни в чем не убедила его; несовершенства, обнаруженные ею, малосущественны, их можно было не записывать в акт или же перечислить где-то в примечании, указав, что они легко устранимы в процессе эксплуатации. Нынче все было иначе — не просто разочарование, а нестерпимая обида, сознание невероятной несправедливости, и вопрос, который не могло заглушить даже случившееся со Златой: отчего они так?

Всего лишь полмесяца назад, готовясь к приезду комиссии, Пирогов не в силах был отойти от окончательно смонтированной установки. Великолепнейшее, совершеннейшее творение. Чудо-сооружение, чудо-здание без единого изъяна. Значительнее его для Пирогова не существовало ничего на свете. Оно высилось надо всем на земле, казалось, заслоняло даже само солнце. Пирогову трудно было уйти с того тупика на станции Ручьев-Сортировочный, где смонтирована система… Теперь, после комиссии, он ни разу не навестил его. И на Сортировку старался не ездить. Однажды все же пришлось. Проходя по станции, бросил короткий взгляд в сторону тупичка: приводные механизмы возле рельсов, грубо сваренные металлические шкафы с аппаратурой, небольшое строение с релейными устройствами, сам тупичок — все выглядело умершим и чужим.

Снова позвал телефон.

Звонил Камышинцев.

— Ты чего дома? Заболел?.. А я в депо, к тебе в кабинет названиваю. Тут вот какое дело, Олег… Встретиться бы.

— Когда? — Пирогову захотелось поскорее уйти из пустой квартиры.

— Хорошо бы сейчас. Я у себя на Сортировке.

II

Большинство горожан говорят о своем Ручьеве по-обычному — город; железнодорожники чаще употребляют другое выражение — узел. Не потому только узел, что здесь перекресток двух линий, но и потому, что в Ручьеве добрых полтора десятка всяких железнодорожных предприятий: и станции, и локомотивное депо, и вагонное, и дистанция пути, и многое другое. Наконец, в Ручьеве штаб отделения Средне-Восточной дороги. Все это завязано в один узел.

Станции две. Они отдалены одна от другой и зовутся Ручьев-Центральный и Ручьев-Сортировочный, короче — Сортировка. Локомотивное депо, где работает Пирогов, — возле первой, а живет он возле второй. Прежде чем стать начальником экспериментального цеха, он работал на этой второй. Но в судьбу его Сортировка вошла значительно раньше.

Одиннадцать лет назад в хмурый ветреный день Пирогов — он тогда работал в управлении дороги — приехал в командировку в Ручьев. Город этот Пирогов хорошо знал и любил приезжать сюда. Он нравился ему больше, чем огромный Старомежск, с его вот уже, наверно, второй век не меняющимся центром, пыльными однообразными улицами с тяжеловесными домами на два-три этажа, мрачноватыми магазинами с их складами-подвалами, из которых тянуло запахом прелости и гнили… Ручьев же был современен, просторен, чист и одет в зелень.

В то давнее-давнее, сырое и холодное мартовское утро и случилось несчастье в бригаде Николаева — лучшей на дороге бригаде башмачников. Пирогов приехал понаблюдать ее в деле. И вот случилось.

Он шел вдоль путей Сортировки. Шел не по путям, а сбоку — было скользко. Накануне вечером лил холодный колючий дождь, на твердой, смерзшейся земле каждую ямку, каждый бугорок словно стеклом застлало. А ночью землю запорошило. Наледь, коварно прикрытая снегом, — чего уж хуже! Пирогов представлял, как становится на колено башмачник, встречая бегущий вагон или несколько сцепленных вагонов — сцеп: под коленом песок — в гололед башмачники обязательно посыпают песком возле путей, — сует под бегущее колесо увесистое металлическое приспособление — башмак. И, представляя себе это, Пирогов клял погоду, будучи не в силах отогнать мысль: а вдруг рабочий опустится коленом как раз на ту точку, где песка недостаточно или песок сдуло, вдруг скользнет колено, рабочий потеряет равновесие…

«Башмачник» — экое вроде безобидное название!

И ведь нельзя обойтись. Чудеса современной техники — и башмачники. Вроде бы дикость, черт побери, а нельзя иначе. Вот тебе одно из противоречий жизни: разумом понимаешь — опасная работа, а закрыть профессию эту нет возможности. Есть сортировка вагонов, есть сортировочная горка — есть и башмачники. Надо притормозить вагон, бегущий с горки, иначе налетит он с маху на те, что уже стоят на подгорочном пути.

Имеются механизированные горки — пневматические механизмы задерживают бег вагона, — но это лишь кое-где. Хорошо бы, конечно, изобрести… Впервые он подумал об этом еще в техникуме. Да, хорошо бы изобрести что-то среднее между дорогостоящей механизированной горкой и башмаком. Автоматическое устройство, которое могло бы класть башмак на рельс. Механические руки вместо рук человеческих. А башмачник будет стоять в стороне и лишь нажимать кнопки.

Пирогов подошел к горке.

Паровоз толкает перед собой вагоны. Передний вагон достиг гребня горки, паровоз остановился, остановился состав, а вагон, оторвавшись от состава, словно капля от сосульки, скатился по другую сторону гребня и устремился к одному из путей сортировочного парка. Паровоз снова начал надвигать состав на горку, и еще вагон скатывается вниз. Состав таял, а внизу, на подгорочных путях, делали свое дело Николаев и его товарищи. Паровоз уже сам взошел на горку, ему оставалось столкнуть последний вагон, и вот тогда произошло: Пирогов заметил, что на террасу башнеобразного, обильно остекленного здания станционной диспетчерской выбежали двое. Задержавшись на миг на террасе и поглядев на подгорочные пути, они кинулись вниз по наружной лестнице. Башмачники, работавшие неподалеку от склона горки, тоже побежали куда-то. И было видно, хотя и смутно — повалил крупный снег, — что и дальше на подгорочных путях бегут к какому-то одному месту люди.

…Когда прибыла «скорая», башмачник был уже мертв. Позднее от его жены узнали, что он вышел на работу больным. В смене никому не сказал об этом. Закрутившись между своими рабочими позициями, он, сам того не замечая, встал перекурить не сбоку пути, а прямо на путь…

Вечером Пирогов сидел один на один с начальником станции Бакониным в его огромном квадратном кабинете, похожем скорее на не очень уютный холл, чем кабинет. Автоматически перебирая накопившиеся за день бумаги, Баконин говорил:

— Ведь, кажется, все учтено. Каждая мелочь… Где должны лежать башмаки, как лежать. Как брать башмак. Состояние рабочего места, расстановка людей… Ну все, все! И на тебе!

Пирогов знал Баконина еще по тем временам, когда тот был в Ручьеве начальником политотдела отделения. Баконин тогда не просто понравился ему, а вызвал чувство, близкое к влюбленности. С первой же встречи. Баконин вышел из-за стола, улыбнулся открытой, не дежурной, не деланной улыбкой, подал руку, широко поведя ею, словно бы хотел хлопнуть Пирогова по плечу, а пожимая руку Пирогова, тряхнул ею по-дружески, по-свойски. Разговор он вел цепко, увлеченно. Он весь погружался в разговор, и было видно, как ему нравится погружаться в разговор, как вообще нравится ему его работа… И собой Баконин был хорош. Коренастая, плечистая фигура — этакий упругий, крепкий и ладный дубок. Лицо без округлости, без жирка, даже несколько заостренное, но не худое, в глазах живой блеск — словно множество хрусталиков играли там, широкий лоб и завидно густые, черные и тоже поблескивающие волосы.

Когда политотделы на транспорте закрыли, Баконин стал начальником Сортировки.

Теперь стряслась вот эта беда, и было вдвойне больно, что стряслась она у Баконина.

— Ну почему ничего нет, кроме механизированных горок? — продолжал Баконин, посматривая усталым жестким взглядом на бумаги. — Всяких этих конструкторских бюро, проектных, научно-исследовательских институтов не счесть. И ни черта!.. Сколько раз приходилось читать в газетах: человек заблудился где-нибудь в тайге или в горах, и на поиски его, на помощь ему поднялись сотни, тысячи людей. Набат… Или такое: человек получил сильные ожоги. Нужна для пересадки кожа. И что же? Сразу найдутся сотни добровольцев отдать свою кожу. Перенести адскую боль, но помочь другому. Помочь одному человеку? А башмачников на транспорте тысячи. Дня не проходит без беды. Какого же черта ученые, конструкторы?! Будто не осведомлены, не в курсе…

В тот вечер Пирогов едва не признался, что давно исподволь подумывает о механических руках для башмака, что в общих чертах уже давно видит это устройство в воображении своем.

Даже переключился на уточнения: каков может быть привод, какова система управления… Накапливалось нечто практическое… Не признался, потому что не представлял, насколько серьезно у него все это, как далеко он зашел. Надо все вспомнить, суммировать! Разобраться! А там… Там видно будет.

Это было как разгадывание ребуса, шарады, как увлекательная игра, удовольствие — в свободный час поразмышлять над конструкцией, прикинуть то один вариант, то другой, делать наброски, в которых, однако, выражалась лишь самая общая мысль, общее направление. Но приходил момент, когда надо было приступать к подробным расчетам и чертежам, и Пирогов внушал себе: а поломаю-ка я голову еще над одним вариантом. Что, если, скажем, гидравлический привод?..

Он чувствовал, что уходит от наиболее трудного. Но насколько трудного, не имел понятия. Не имел понятия, каков он, истинный процесс конструирования машины. Он не знал тогда, что мало загореться желанием конструировать. Более того, мало открыть в себе задатки конструктора — способность увидеть то, чего нет в природе: машины еще нет, а уже видишь ее, знаешь, какова она. Всего этого очень мало. Ты положи на бумагу то, что видишь. Положи в деталях, до каждой гаечки. Каждую рассчитай и вычерти. И не один раз, потому-то из множества вариантов надо установить лучший. Чертить, чертить и чертить, вычислять, вычислять и вычислять. Песчинка к песчинке.

А Пирогов знай упивался процессом обдумывания. Полусознательно обманывал себя, малодушничал, уступая лени.

Он и Злата были в кино. Сеанс окончился, цепочки людей в рядах кресел медленно потекли к проходам, и тогда Пирогов обратил внимание на молодую женщину и девочку лет пяти. Оставшись на месте, женщина помогала девочке одеваться. Было поздно, у девочки слипались глаза, но она не капризничала, в полудреме механически просовывала руки в рукава пальто, которое держала мать, механически поднимала голову, когда мать завязывала у ее шеи тесемки шапочки… В памяти Пирогова не сохранилось, в каком кинотеатре это было, что за время года стояло, как назывался фильм и о чем он, но тех двоих он запомнил, видимо, навсегда. Странные проделки памяти. Почему одно она не бережет, а другое заботливо откладывает в свои отсеки? Все словно вчера: пустеющий зал кино и в нем, как островок, те двое; мысли о них — мать еще совсем молодая, но нет у нее, видимо, никого, кроме дочери, даже не на кого оставить ребенка, а в кино хочется, ах как хочется, все вокруг ходят! Люди, люди, почему происходит такое?!.. И боль, возникшая тогда, удивительная боль, возвысившая душу, — она тоже свежа, будто все было вчера… Придя домой из кино, Пирогов сел работать. Уложил спать Злату, укрыл потеплее сына и, ничуть не насилуя себя, приступил к делу. Таким вот неожиданным образом случился перелом.

Одиннадцать лет минуло с тех пор. Если бы он знал! Какая элементарная, безобидная на первый взгляд задача, а одиннадцать лет минуло. Крепкий чай, погасшая трубка во рту — курить он выходил в коридор, — черный полушар пластмассовой настольной лампы, опущенный низко к бумаге, чтобы свет не тревожил жену и сына. Сколько раз казалось, вот оно, окончательное решение проблемы. Вот оно: еще рывок — и победа!.. И снова разочарование: не то, не так.

Желание оказать Пирогову всяческую помощь изъявила коллега по управлению дороги Ксения Зорова, она же соседка по дому, друг семьи Пироговых. Союз был недолгим: неудачи Пирогова охладили Зорову.

А он не отступал. Только отдалился от коллег. Ни на минуту не задерживался после окончания рабочего дня, тотчас закрывал стол, быстро уходил, чтобы сесть за другой стол — тот, что дома; не участвовал в перекурах или тех обычных коротких разговорах, которые возникали в коридорах управления или на лестничной площадке.

Одиннадцать лет. Семь здесь, в Ручьеве. Теперь уж и Баконина — именно по его вине Пирогов четыре года спустя после несчастья в бригаде Николаева расстался с управлением, со Старомежском, — уж и Баконина нет в Ручьеве: он главный инженер на одном из отделений той же Средне-Восточной дороги. Вместо него на Сортировке Алексей Камышинцев, муж Ксении Зоровой. До перехода в экспериментальный цех Пирогов работал под его началом.

Семь лет в Ручьеве — изрядный кусок жизни. А с башмаконакладывателем связано одиннадцать лет. За это время было, наверное, не менее одиннадцати различных по своей авторитетности комиссий и не менее одиннадцати раз выносились заключения, в которых вслед за кисло-сладкими, либо за официально суховатыми, либо за горячими словами одобрения идеи следовал перечень несовершенств конструкции. Нынче Пирогов ждал только признания. Это было ожидание победы, к которой он шел через жертвы и адский долголетний труд. Нынче он был уверен: башмаконакладыватель доведен до конца, до точки.

В день приезда комиссии была продемонстрирована работа всех узлов полуавтомата. Закончили вечером, а на другой день утром один из членов комиссии словно бы между прочим сообщил, что их председатель уехал ночным поездом. «Как?!» — произнес пораженный Пирогов. А может быть, это его «как?!» было лишь немым внутренним вскриком. Член комиссии продолжал бодро излагать, что заключение почти готово, осталось лишь кое-что уточнить, что члены комиссии прекрасно справятся без председателя, что достигнутое Пироговым трудно переоценить, но нужна кое-какая доводка, некоторые частности… а Пирогов чувствовал, как ему стало трудно дышать, как тесно, жарко и тошно сделалось внутри, распирает грудь, распирает горло и по лицу ползет холод.

«Одно к одному…» — снова произнес Пирогов, подходя к Сортировке, но тотчас подумал, что нет, все же это не так: одно одному не ровня. Перед угрозой, нависшей над Златой… Только бы Злата!..

…Сейчас, после того как он прошел несколько кварталов от дома до станции, мысли его были уже не столь беспорядочны. Но бог мой, если бы она могла принести облегчение, эта вновь обретенная способность управлять своими мыслями и воспоминаниями!

КАМЫШИНЦЕВ

I

Сначала ему позвонил коммерческий директор химкомбината — заместитель генерального. Начал нахраписто: «Алексей Павлович, друг бесценный, чего вагоны не подаешь?»; потом изумление, даже оторопь: «Как это — не дашь?»; угрожающе: «Ты что, хочешь остановить наши заводы-клиенты?»; дипломатично: «С Бакониным мы всегда находили общий язык». Наконец, когда Камышинцев сказал упрямо: «У вас две с половиной сотни неразгруженных вагонов. Больше не дам ни колеса», — коммерческий вякнул: «Ну смотри!»

А через полчаса позвонил генеральный. Сам. В Ручьеве его частенько именно так и звали — «сам». Впервые позвонил Камышинцеву. Обычно любые переговоры с железнодорожниками он вел не ниже, чем на уровне начальника отделения дороги.

Он не пытался сломить. Задал несколько вопросов, выслушал объяснения — ни в том, ни в другом у него, в сущности, не было нужды — и сказал со спокойной улыбкой в голосе:

— И позиция у тебя… — он запнулся, видимо, забыв фамилию Камышинцева, и, может, посмотрел на календарь или какой-нибудь листок бумаги, где эта фамилия была записана, — …у тебя, Камышинцев, правильная, и держишься ты правильно, а вагоны все-таки дашь.

Теперь оставалось ждать звонка «папы». Он позвонит — в этом нет никакого сомнения, — напустится на него, Камышинцева, и велит дать вагоны. «Папа» будет в своем репертуаре.

Камышинцев и предположить не мог, что общепринятое в отношении Веденеева — «папа» — он будет произносить с такой ядовитой иронией. Пожалуй, он жаждал звонка, жаждал получить злое удовлетворение — убедиться, как начальник отделения опять славирует.

Но зачем все-таки звонил ему, Камышинцеву, «сам»? С чего этот пируэт?

…В углу на специальной подставке развернутым строем стояли знамена. Кабинет был просторен, и это позволяло установить знамена вот так широко, торжественно.

Камышинцев привык к ним, обычно не обращал внимания на них, тем более что в их строю вот уже долгое время ничего не менялось. Но сейчас он пробежал глазами на первой странице свежего номера «Гудка» перечень предприятий транспорта, награжденных переходящими знаменами и премиями, — пробежал не потому, что станция Ручьев-Сортировочный могла быть в этом перечне — какое уж там знамя, какая уж там премия! — а просто потому, что надо же быть в курсе, и, пробежав сообщение, невольно посмотрел в тот угол кабинета, где стояли знамена. Яркий, праздничный строй их словно обжег его. Камышинцев отвернулся.

Последнее из знамен вручали вскоре после того, как он сменил на станции Баконина. Принимая награду на сцене Дворца культуры, Камышинцев испытывал неловкость: Сортировку чествовали за успехи, достигнутые при Баконине, и было бы, конечно, справедливее, если бы награду принимал Баконин или если бы он хотя бы стоял рядом с Камышинцевым во время торжественного акта. Но так уж заведено: теперешний руководитель — ты, тебе и принимать знамя. К тому же тогда станция, за многие годы великолепно отлаженная Бакониным, продолжала работать как совершенный механизм, подобно сердцу молодого, здорового человека.

Сейчас на столе лежал лист с цифровыми данными. Как и вчера, как и позавчера, как и во все предыдущие дни, сводка не содержала в себе ничего утешительного.

Но, как ни скверно выглядели цифры, это было бы еще ладно. Горько, больно, но не впервой. Еще более, нежели сводка, расстроили, заставили сокрушенно задуматься два других документа, лежавших на столе.

И еще письмо Оли. Оно тоже лежало на столе.

«Папулик, милый, отнесись к этому спокойно. Ведь уже случилось, чего ж теперь? Расписаться с Вадимом мы всегда успеем, главное — мы счастливы. Я хочу, чтобы ты просто порадовался нашему счастью. Нынче другое время, другие понятия, будь на их уровне, дорогой мой, золотой мой папулик. Разве было бы лучше, если бы я скрывала от тебя? Ты у меня лучше всех и все поймешь. Вадим тоже напишет Злате Георгиевне и Олегу Афанасьевичу. Только пока еще не соберется никак. Это я у тебя такая отчаянная…»

Всего лишь на первом курсе института. На первом!.. А Вадим! Ну что он — учится на курсах диспетчеров. Пушок один. Ни перышка. Что он, что она. Но стоило выпорхнуть из дома…

В коридоре послышались шаги. Рабочий день в конторе станции начинался и кончался рано, сейчас в коридоре было пустынно, шаги звучали гулко… Пирогов? Нет, он не успел бы так скоро. Да и не похоже. Кажется, женщина: шаги легкие, хотя и твердые, четкие. Камышинцев прислушался настороженно: вроде походка жены. Да, да, пожалуй, Ксения. Не очень-то кстати. И с чего вдруг к нему? Зачем?.. Ну, это уж начальству виднее — является, и все. Но вот-вот придет Олег, а отношения у него с Ксенией не ахти. Что по работе какие-то расхождения — это ладно. С кем не бывает. Другое хуже: старомежская история. Ксения оборвала тогда сотрудничество с Олегом. Конечно, никто не мог бы с уверенностью утверждать, даже сам Олег, что вдвоем они довели бы башмаконакладыватель до конца, но она оставила его одного — вот в чем штука. Не простил ей это Олег.

Камышинцев и Зорова уехали из Старомежска, когда ее назначили главным инженером на Ручьевский вагоноремонтный завод. РВРЗ. Или еще короче — вагонку. В то время печально знаменитую вагонку. На редком городском совещании не склоняли РВРЗ, в редкой газетной статье или сводке не позорили. Затюканный грязнуля завод. Ныне он в почете, ныне именуется предприятием высокой индустриальной культуры. С Ксенией связано это преображение. Чудо сотворила на вагонке… А не так давно случилось: внезапно умер главный инженер Ручьевского отделения — утром его обнаружила в кабинете уборщица. Довольно долго должность оставалась вакантной. Нод — так сокращенно именуется на транспорте начальник отделения дороги — Веденеев отвергал одну за другой кандидатуры, которые ему предлагали, и наконец сам: дайте мне Зорову. Поначалу она наотрез отказалась уходить со своего РВРЗ. Нод не отступал. Его поддержали горком и обком партии, и назначение состоялось.

А экспериментальный цех Пирогова в сфере влияния главного инженера отделения. Снова скрестились их пути.

Посетительница уверенно, без предварительного стука открыла дверь. Не ошибся Камышинцев — Ксения.

— Надеюсь, разрешите, товарищ начальник?

Кабинет большой; пока она шла от двери, Камышинцев спрятал в стол письмо дочери. Вспомнилась последняя Олина фраза: «Маме сообщи, когда найдешь подходящим». Единственное упоминание о матери. Зря она, конечно, так. Зря! Ох, Олька, Олька! Олька-своеволька. Письмо Оля послала на адрес станции, а не домой.

Он не встал навстречу жене, но все-таки распрямился, оторвав от стола длинное нескладное тело. Сказал, усмехнувшись:

— Сложные у нас теперь с тобой отношения. Не знаешь, как и держаться.

— Ну, это, милый мой, еще не самое трудное.

Он кивнул, согласившись. Спросил:

— Как понимать — официальный визит?

— Была на овощной базе, а к тебе заодно.

— На базе?.. Это что-то новое в функциях главного инженера отделения.

— Поручение горкома. Прежде все недосуг было. А нынче напомнили: никто, дескать, с тебя не снимал. Давнее поручение, еще когда я у себя на РВРЗ была.

— Хм… «у себя».

— Шут возьми, действительно! Привыкла. Так и кажется иногда, что я на время оттуда, не по-настоящему.

Ксения села возле его стола, достала из сумочки сигареты и спички.

— Ну и чехарда у вас на этой базе! — сказал он.

— Это почему же «у вас»?

— Ну, коли ты в данном случае представляешь городские власти… А я что? Мое дело вагоны подать. А у них там на базе то грузчики пьяные, то их вовсе нет, то склады не приготовили. Директора меняются — в лицо не успеваем запоминать.

— Это ты чересчур. А вообще-то верно. Смотреть горько. Такую прелесть отгрохали! Домина в полкилометра длиной, оборудование но последнему слову, а хозяева — дрянь.

База напомнила Ксении ее РВРЗ. Перед самым уходом оттуда построила два красавца цеха. Учла новейшие требования эстетики. Да и в старые цеха теперь любо войти — цветники, фонтаны. Ремонтные канавы облицевала метлахской плиткой и алюминием. А прежде в них залезать страшно было… Э-э, да только ли это она сделала на своем РВРЗ… Что называется, держала руку на пульсе современной технической мысли. Какой стал завод!.. И вот распрощалась. Даже насладиться как следует не успела.

Закурив, она расстегнула пальто.

Как у большинства курящих женщин, лицо ее отличала бледность. Но оно было красиво. Отточенность черт. Да и бледность красивая. И курила Ксения красиво, и сидела красиво — этакая изысканность позы. Небольшая белокурая головка вскинута с достоинством.

Сказала:

— Во вторник банкет. Решили собраться в отделении, в красном уголке. В родных «папиных» стенах.

Двадцать пять лет, как Веденеев нодом в Ручьеве. По этому поводу и банкет.

— Начальник дороги должен приехать, — продолжила она. — Ну, не только ради юбилея, конечно. Но заодно и поздравить «папу», поприсутствовать.

Камышинцев сидел нагнув голову.

— Ты что, не собираешься прийти? — Ксения пристально глянула на упрямо молчавшего мужа. — Ну смотри, смотри…

Подавив возникшее было недовольство, подумала: в конце концов, я-то буду. Вполне достаточно.

Выпуская дым тоненькой струйкой, она оглядела кабинет. Камышинцев, следя за ней, отметил, как она чуть задумалась, задержавшись взглядом на знаменах.

Однажды Ксения бросила о Баконине: «Ради такого человека себя спалишь»… Ну, «спалишь» — это так, для яркости слога. Не такова Ксения, чтобы ради кого-то себя спалить. Но открывалось за этим словечком многое.

Камышинцев не мучился ревностью. Испытывал лишь горечь. Ксения сумела приучить его к мысли, что стала его женой по случайности; она не сомневалась — счастливой для него случайности. Она — как выигрышный билет, который был предназначен другому, но по странному стечению обстоятельств достался Камышинцеву.

Жена Баконина не сразу уехала из Ручьева с мужем, когда того назначили главным инженером на другое отделение. Более года жили порознь. Он там, она здесь. Почему? Все ли ладно в семье? И нет ли в том вины Ксении? Кто знает, кто знает.

Она положила на стол сигареты, сильнее распахнула пальто:

— Как дела?

Возможно, это был ничего не значащий вопрос: спросила, и все. И все-таки он задан был с оттенком официальности, требовательности — тоном, к которому Ксения привыкла, который сейчас, очевиднее всего, не замечала, но который заставил Камышинцева чуть заметно тоскливо вздохнуть.

Но отвечать надо было. Как главному инженеру отделения. Или даже как жене.

Он не стал ей говорить ни о звонке генерального, ни об ожидании звонка Веденеева. Оперативная работа — не сфера главного инженера. И слава богу!

— Вот почитай! — Камышинцев взял один из лежавших на столе документов.

Он был убористо отпечатан на машинке. Вверху посредине значилось: «Акт». Акт на него, Камышинцева. Акт — звучало коротко, как затрещина.

Он протянул лист жене. Та углубилась в чтение.

Камышинцев знал напечатанное почти наизусть. Акт с бесстрастностью судебного документа фиксировал количество часов, отработанных железнодорожниками Сортировки сверхурочно. Фиксировал помесячно. За полгода — пятизначная цифра. И заключение: подвергнуть начальника станции Камышинцева А. П. денежному штрафу. Сумма штрафа была весьма внушительна.

Сверхурочные — результат нехватки людей. Башмачников, стрелочников… Впрочем, в штате любого участка станции зияли бреши.

Ксения продолжала читать акт. Камышинцев покосился в сторону знамен. Глаз при этом не поднял, и увиделись ему лишь древки, утвердившиеся в гнездах подставки. Он не изменил порядка, заведенного Бакониным, — держать знамена в кабинете начальника станции. Когда вручили последнее знамя, велел нарастить подставку. Но сейчас подумал, что, пожалуй, надо поставить их где-нибудь в красном уголке или в коридоре конторы станции на видном, хорошем месте. Завоеваны они коллективом, и место ли им в кабинете? Мало ли что Баконин держал их здесь. Мало ли!.. Баконин, тот что ни месяц статью в газету давал, то в городскую, то в областную, то в «Гудок». И в журналы: тут тебе и техника, тут тебе и экономика. Станция Ручьев-Сортировочный со всех позиций… Корреспондентов сам к себе зазывал. Чего там, партийной скромностью не отличался, хоть и политработник в прошлом…

Он осадил себя: нельзя так о предшественнике, нехорошо это, некрасиво!

Но насчет знамен все-таки решил: завтра же с утра надо распорядиться, чтобы их перенесли отсюда.

Ксения читала акт со спокойной сосредоточенностью, как могла бы читать любой документ, который подали бы ей на доклад у нее в кабинете. Ее пальцы вращали лежавшую на столе спичечную коробку. Но вот неторопливо двигающийся по строчкам взгляд достиг того места, где определялось наказание и называлась сумма штрафа. Пальцы Ксении замерли, а затем она в легком раздражении оттолкнула коробку:

— Поздравляю! У одних мужья с премией, а у меня!..

Камышинцев был готов к такой реакции. Ксения была человеком бережливым, если не сказать сильнее.

Она пожалела, что не скрыла вспышку досады. Пусть она не заблуждалась на его счет — Алексей взял ношу не по плечу, — но трудностей у него действительно хватает. Нынче вообще на транспорте трудностей хватает. Особенно туго с кадрами. Люди уходят на заводы, на фабрики, в учреждения. Уходят потому, что там есть крыша и стены, и ты не знаешь ни лютой стужи, ни вьюги, ни проливного дождя, ни яростно пекущего солнца; уходят потому, что там не знаешь ночного труда и там тебя не держит в неослабном напряжении мысль о суровых последствиях любой твоей промашки. А платят столько же или даже больше. Вот и спотыкается великий железнодорожный конвейер… Если бы сейчас здесь был Баконин! Как он умел работать! С блеском справлялся. Со стороны казалось даже, что играючи. Ах, Баконин, Баконин!

Кивнув на листок, лежавший перед мужем, рядом со сводкой, она спросила:

— А это что?

Камышинцев протянул ей листок.

Заявление главного инженера станции: «В связи с переходом на другую работу прошу…» Он уходил в весьма авторитетное учреждение, уходил на работу, которую не назовешь второстепенной, но Камышинцев понимал: отпустить — вскоре же последует заявление от заместителя начальника станции, ибо, по существу, главинж не переходил на другую работу, а сбегал, капитулировал, и к этому же готов зам.

— Твоя, можно сказать, кадра. — Он следил, как она бежит глазами по строчкам. — Я на всякий случай Пирогова пригласил. Жду вот его.

— Пирогова? Хочешь предложить ему место главного инженера?

— По-моему, лучшей кандидатуры…

— Ты что, серьезно? — Рука Ксении, несшая сигарету к пепельнице, замерла.

— Был начальником отдела станций в управлении.

— Был да сплыл.

Камышинцев усмехнулся внутренне. Могла ли Ксения допустить одиннадцать-двенадцать лет назад, когда они жили бок о бок с Пироговым в общежитии в Старомежске, в длинном обшарпанном коридоре унылого двухэтажного здания, пропитанного запахом расположенной в полуподвале столовки, — могла ли тогда Ксения допустить, что будет вот так об Олеге! О-о, тогда среди многочисленных жителей коридора она выделяла лишь семью Пироговых. Выделяла, конечно, не из-за скромной, молчаливой Златы, а из-за главы семьи, молодого многообещающего начальника ведущего отдела ведущей службы. Кадровики, что называется, положили на него глаз еще когда он в управлении не работал. Специалист-практик: сцепщик вагонов, составитель поездов, дежурный по станции. Такие вот ступени прошел. Сам-то Олег в управленцы не рвался, не задирал голову, не поглядывал с вожделением вверх, как альпинист, зараженный стремлением совершить подъем, достичь высоких точек. Но кадровики-искусители предложили инженерную должность в управлении, а там пошло-поехало… Сколько раз тогда в момент ссор с женой Камышинцев слышал от нее: «Вот смотри — Олег Пирогов!..»

Она достала новую сигарету, зажгла спичку.

— Кстати, как у него с автобашмаком?.. Да, ведь тут комиссия была! Закрутилась я, так и не успела спросить.

— Не приняли.

— Опять?!

— Опять.

— С ума сойти! Честное слово, можно подумать, что он параноик… Посадим его к тебе в кабинет главного инженера, а он будет потеть все над тем же башмаком.

— Ну, если по справедливости, у него, кроме башмака, немало в активе.

— Все равно он более всего… Башмак — это у него неизлечимо.

— Теперь-то как раз, пожалуй, излечимо.

— Любопытно!

— Разве ты не читала?

— Брось загадки!

— Выходит, в отделении этого министерского приказа еще нет. Впрочем, пожалуй, понятно.

Он открыл ящик стола, взял типографски отпечатанный документ. Увидел письмо дочери и поспешно задвинул ящик, с невольной опаской покосившись на жену.

— Вот послушай: «Начальникам главных управлений…» Ну, тут перечень… Вот: «Приступить к широкой эксплуатационной проверке автоматических башмакоустанавливателей системы Н. И. Чистова». Ясно? Не Пирогова, а Чистова. Широкая эксплуатационная проверка. Погорел наш Олег. Опередил его этот Чистов.

— Та-ак… — протянула пораженная Ксения.

— Нокаут!

— Действительно… Это что за Чистов?

— Я звонил в управление. Сказали, какой-то инженер на Урале. И что обидно: у Олега-то, по сути, получилось уже, но у Чистова этого более эффективная конструкция.

— С ума сойти! Это сколько же он лет? Девять? Нет… одиннадцать! Одиннадцать лет!

— Понимаешь теперь? Башмаконакладыватель этот для него!.. Я же говорю тебе — нокаут.

— Пороха не изобрел, атом не расщепил… А ведь в самом деле, как начинал в управлении! Сейчас был бы начальник службы, а то и заместитель начальника дороги.

— Ну, тут, конечно, Баконин… Он все карты спутал.

— Как же так вышло, что приказ прислали тебе раньше, чем в отделение?

— Министерство предлагает каждой дороге выделить сортировочную станцию, где будет проходить проверку система Чистова. Управление дороги назвало Ручьев-Сортировочный. Вот и поспешили ознакомить меня.

— Ну уж нет. Никаких полумер! Курс на механизированную горку — и ни шагу в сторону. Будут потом кивать: у вас система Чистова! Суют кота в мешке… А ты согласился?

— Да нет, я тоже… Только по другим соображениям: Олега жалко. Представляешь, именно у нас начнут с этим Чистовым… Не подумали они.

— И ты что, — она кивнула на приказ, — хочешь Пирогову сейчас об этом?

— Чего откладывать.

— Он наверняка до сих пор убежден, что тогда, в управлении, я не захотела помогать ему. А меня загрузили сверх меры всякими общественными поручениями… Кто бы не захотел махнуть на все рукой и заняться изобретательством. Этак вскрылить, воспарить. Наверно, и я была бы не прочь. Еще в институте мои разработки отмечали. Кому не всласть. Но есть служба, должностные обязанности. Есть долг перед общим делом. Есть, наконец, семья, обязанности перед семьей. И коли ты не Лев Толстой, коли нет у тебя Ясной Поляны, потрудись реально смотреть на вещи. — Она задумалась, потом сделала короткое решительное движение рукой. — А-а, ладно, хватит! Давай-ка перейдем к более существенным вещам. Засади-ка ты своего главного инженера — и немедленно! — за план реконструкции. Чтобы он меньше в кусты смотрел. Пойдет к тебе Пирогов или нет — на воде вилами. Не откладывайте ни дня. Развернутый план. И не мелочитесь! За руку себя не хватайте. Радикальное переоснащение. Побольше дерзости! Основная сортировочная станция отделения должна иметь все, чем располагает новейшая эксплуатационная техника. Электрическая централизация стрелок, механизированная горка… Механизированная горка непременно. Дайте убедительный анализ. Докажите — без нее узел станет. Серьезный, глубокий документ. Остальное — моя забота, — Ксения умолкла, прислушиваясь к шагам в коридоре. — Пирогов?

— Похоже.

Пирогов шел от двери по большому кабинету, потрагивал рукой наружный карманчик пиджака. Знакомая Ксении привычка. Она знала Пирогова еще в те времена, когда железнодорожники были одеты в кители со стоячими воротничками, и в левом наружном карманчике Пирогов носил мундштук. Когда садился, вынимал его, хотя не обязательно тотчас закуривал. Потом он обзавелся небольшой прямой трубкой, держал ее уже в кармане брюк, но привычка пощупывать все тот же верхний наружный карманчик осталась… Ксения вспомнила, кто перетащил в Ручьев Пирогова. Необычный шаг. Все, что делает Баконин, необычно… Баконин увиделся ей: идет по коридору в горкоме, или в горисполкоме, или еще где-то по какому-то коридору. Коренастый, уверенный, размашистый. Идет и черпает радость из самого процесса ходьбы. Невозможно было не любоваться им.

Она встала и протянула руку:

— Здравствуй, Олег!

— Здравствуй… — он осекся.

— Да мы ж тут все свои.

— Здравствуй, Ксюша!

«Р» он произносил нечетко, получалось оно мягким, округлым, готовым превратиться в «л», и это странным образом шло его сухощавому, продолговатому лицу.

Сели. Камышинцев — на свое место за столом, Пирогов и Ксения — у стены. Стульев в кабинете было много, они вытянулись в один ряд у стен; их матерчатая обивка окантовывала кабинет малиновой полосой.

Пирогов тотчас достал трубку. Не закурил, но засунул в рот. Спросил:

— По какому поводу сюда? Как главный инженер или просто так, к супругу?

— Скорее — последнее. — Она улыбнулась. — В трудную для него минуту оказалась рядом. Как верная подруга, угадала чутким сердцем.

Пирогов не знал, как воспринимать ее слова. Выжидательно поглядел на Камышинцева. Тот взял акт, поднялся… Камышинцев был высок ростом, стол рядом с ним казался низеньким, обиженно жалким. Пирогову вспомнилась смешная картина: длинноногий Камышинцев стоит на коленях перед венским стулом и, склонившись к сиденью, изогнувшись дугой, всасывает вытянутыми губами пролитое в углубление стула вино. Было это в Старомежске, в управленческом общежитии. Камышинцев и Зорова пригласили в свою комнату Пироговых отметить какую-то семейную дату. Хозяин неудачно открыл шампанское. На счастье, стул, на который низвергнулась пенная струя, никем не был занят. Ксения сказала: «Ну вот, теперь мы с Олегом и Златой будем пить из бокалов, а ты, лакая из стула». Впрочем, потом все много над этим смеялись, и вечер прошел превосходно.

Камышинцев пересек кабинет и протянул было Пирогову акт, но Ксения сказала:

— Да ладно тебе с делами! Как дома, Олег? Что нового?

— Как там Злата? — добавил Камышинцев. Обернувшись к жене, пояснил: — Она на бюллетене сейчас.

Злата, как и в Старомежске, работала мастером пункта экипировки вагонов-ледников.

— Да?.. — рассеянно переспросила Ксения. — Что с ней?

Пирогову не хотелось рассказывать. Но и промолчать или сказать неправду он тоже не мог. Тем более что Камышинцеву следовало знать все: Злата — его работник.

— Она в больнице.

— Что ж ты мне раньше-то? Что-нибудь серьезное?

…Так и не показав Пирогову акт, Камышинцев вернулся на свое место за столом. Закурили. Все трое.

— Был на днях на твоем РВРЗ, — сказал Пирогов. Два «р» будто крутанулись у него на языке.

— И как?

— Что ж… не зря столько говорят и пишут.

— А ты не верил?

— Нет, почему же.

— Ну, а из-за чего конкретно приходил? Не ради же экскурсии.

— Тебе нетрудно догадаться.

— То есть? — произнесла она настороженно.

— Хотел еще раз убедиться, на верном ли мы пути?

— Значит, опять связано с вагонным депо? — Лицо ее посуровело.

Она чувствовала: сейчас повторится — она будет втолковывать ему свое, а он твердить свое. Этот человек, кажется, утратил способность понимать элементарную логику организации производства: не распылять усилия, браться за главное звено. А главное звено — локомотивное депо. Основа основ. Вагонное депо подождет. Столько вагонники терпели, потерпят еще немножко, что поделаешь. Да, у них в депо грязь, черные ремонтные канавы. Да, прошлый век. Будто она сама не усекла, знакомясь с отделением, что за хозяйство у этого растяпы Пудова. Но мы не сможем разом стать везде сильными. Укоротите эмоции, товарищ Пирогов! Побольше рассудка! Сказала твердо:

— Твой цех будет работать над заказами локомотивного депо. Такова стратегия — сначала выиграть на главном направлении.

— Вагонники больше нуждаются в нашей помощи.

Она вспомнила о Злате. Сделав над собой усилие, произнесла как можно мягче:

— Мне все-таки виднее, Олег.

— Я тоже не слепой. Неужели тебе людей не жалко? Душа ж болит. Видеть невозможно.

— Не будем спорить, кто лучше и дальше видит. Но учти, больше уговаривать не стану. Не оплатим ваши наряды, и все.

Опять она дала себе волю — уж последнюю-то фразу никак не надо было сейчас произносить. Недовольная собой, сказала, сменив тему:

— Ну, а что тебе больше всего понравилось на РВРЗ?

— Разреши иначе: что мне не понравилось.

— Ну, ну, интересно.

— А ведь у тебя там технологический процесс неправильно построен.

Улыбка, не сошедшая с ее лица, сделалась деревянной:

— Интересно!

— Что такое вагон? Это же коробка. Значит, вагон можно как угодно класть. Вращать. Надо что-то в днище сделать — положи вагон набок, чтобы не подлазить под него, чтобы не мучиться под ним в тесноте, согнувшись.

— У меня согнувшись никто не работает. Вагон стоит над ремонтной канавой.

— Верно. Так нужны ли канавы? Несподручно же. Вагон-то над головой. Руки у рабочего все время вверх подняты. Утомительно. Принцип весь порочен. Оборудование, инструментарий и прочее у тебя там — блеск, но все это великолепие к порочной технологии прилеплено. Лакированный лапоть.

— Вон даже как — лапоть!

— Подожди, Ксюша! Я ведь не виню тебя, а просто делюсь мыслями. Вагон должен вращаться. Именно такую вращающую машину мы хотим дать вагонному депо, Пудову.

— Лапоть, значит. Предприятие, которое стало гордостью Ручьева, — лапоть?! — Она поднялась. — Извини, мне пора. Желаю, чтобы у Златы все обошлось. — Возле двери обернулась: — Алексей, не забудь купить что-нибудь на ужин и завтрак. Холодильник опять пустой.

— Слушай, Олег… — Камышинцев энергично потер шею, подбородок. — Слушай, пошли ты все к черту! Возвращайся к нам, на станцию.

Пирогов посмотрел на него с удивлением. Не очень-то складно получалось у них, когда Камышинцев заступил на место Баконина. Новый начальник станции считал: в штате значится не изобретатель Пирогов, а старший инженер Пирогов. Изобретательство — это хорошо. Какой дурак будет отрицать. Пожалуйста, всячески поддержу, морально и даже материально, но есть рабочее время и есть нерабочее. В нерабочее ты, товарищ Пирогов, изобретатель, а в рабочее — старший инженер. Липу он, Камышинцев, покрывать не будет. Баконин покрывал, а он не будет…

— Что-то я не понимаю…

— Погоди, Олег, все по порядку. С башмаком у тебя…

Ах, как к месту было бы сказать о Чистове! Но сейчас, когда такое со Златой! Нет, сейчас ни в коем разе.

Черт, а приказ министерства насчет башмака Чистова на столе. Вот он. Глянет Пирогов случайно…

— Минутку, Олег! Мне тут нужно, чтоб не забыть.

Камышинцев придвинул к себе приказ. Сцепив перед собой руки и таким образом почти загородив от Пирогова листок, сделал вид, что читает.

— Ага, ясно.

Он положил приказ в стол. Как раз рядом с письмом дочери. Подумал: «Надо еще и насчет этого».

— С башмаком у тебя — сам знаешь. Прости! Но куда от фактов. Уехала комиссия, опять не подписала. Сколько еще можно, Олег?

— Это мое дело.

— Да ведь не одному себе принадлежит человек. Вспомни, как у тебя в управлении поначалу шло. Теперь бы ты…

— Министром был.

— Не знаю, каких степеней ты достигнешь в своем изобретательстве, а на практической работе еще можешь рвануть. Стоит тебе захотеть. Это я, брат… не получается, не дано. Сидел в Старомежске дежурным по отделению. Что за работенка, сам знаешь: целый день как на вилах. А все ж ясен круг задач, ясны указания… А тут! Передать не могу, как трудно. Другое дело ты: всеми станциями дороги руководил… А сейчас как раз… на вот, прочти. — Он протянул заявление главного инженера. Выждал, когда Пирогов пробежит его глазами. — Пусть он катится колбаской по улице Спасской, а ты на его место садись. А хочешь — на мое. Я главным инженером у тебя буду. Вспомни, как мы в войну вместе, на проливе. Какими темпами строили — самим не верится. Давай и сейчас в одной упряжке — организаторскую работу, оперативное командование. Пример людям покажем. Хватит тебе у институтов хлеб отбивать! Сколько сил в один только этот башмаконакладыватель! Если бы твое упорство во что-то настоящее…

— А это, значит, не настоящее?

— Да процесс-то идет совсем в другом направлении. Механизированные горки!

— Ты прекрасно знаешь, сколько их пока в стране.

— Но зачем же отживающее, уходящее совершенствовать? Кому в голову придет сейчас улучшать конструкцию паровоза, если он — вчерашний день транспорта? Или зачем, скажем, устраивать автоматизацию на льдопункте, когда вагоны-ледники тоже уходят в прошлое? Вагоны-рефрижераторы на транспорт вовсю поступают.

— Пока еще не вовсю.

— Но тенденция-то какова? Бессмыслица все это, Олег.

— Бессмыслица?.. Конечно, нам с тобой в жару немного постоять возле ледяного бунта даже приятно. Даже удовольствие. А ты поработай денек с вагонеткой, покатай. Загрузи ее льдом у бунта — ноги до костей холодом пробирает, по спине стужа ползет, а потом с вагонеткой на эстакаду, на солнцепек. Взмокнешь на эстакаде от жары — и опять с вагонеткой к бунту, в стынь…

Он говорил это, и ему рисовалась знакомая картина хозяйства Златы: ледяной бунт, желтый поверху, потому что обсыпан опилками; высокий, как обрыв, как стена дома, голубой срез бунта; колея для вагонеток, берущая начало внизу, у среза, и уходящая к деревянной эстакаде, а потом по наклонному подъему — на эстакаду; длинная рампа на эстакаде, и вровень с ней, рядом с ней прерывистой лентой крыши вагонов-ледников с открытыми люками, в которые сыплют лед… Ему виделось, как рабочие катят вагонетки. И с ними Злата. Когда кто-то из рабочих, заболев, не выходил, она тоже становилась к вагонетке… Проект механизации льдопункта Пирогов подготовил давно, еще при Баконине. Но даже Баконин считал: подождет. На льдопункте людей всего ничего, есть более важные участки. И Камышинцев тянул — по тем самым мотивам, что выложил сейчас. А Злата соглашалась и с Бакониным, и с Камышинцевым: да, будущее за рефрижераторами, да, есть более важные участки. Она такая, Злата, менее всего о себе.

Тоска снова свежо, остро заныла в нем.

— Тенденция, говоришь? Эх, Алеша, жизнь-то у человека всего одна. О перспективах труби, да не забывай: одна жизнь-то у каждого.

Камышинцев мысленно клял себя: идиот, дубина, остолоп несчастный, надо же было именно сейчас о льдопункте!

— Ну ладно, Олег, не будем! Отвлеклись мы. Не спеши отклонять мое предложение. Стоящее место. А то оглянуться не успеешь, как место-то только в автобусах будут уступать. Ты верно сказал: одна жизнь-то.

Выждав немного, Камышинцев сказал:

— А у меня к тебе, Олег, еще кое-что. — Он достал из стола письмо дочери.

Читая письмо, Пирогов несколько раз подносил огонь к трубке, хотя она продолжала гореть, придавливал тлеющий табак пальцем и курил неторопливыми рассеянными затяжками.

— Каков сюрприз? — сказал Камышинцев.

Пирогов молчал.

— Как думаешь, встречались они здесь? Или у них все там, в Старомежске, закрутилось? А-а, не все ли равно, в сущности… Ну что ты как в рот воды?

Пирогов странно посмотрел на него:

— Слушай, а ведь она будто чувствовала.

— Кто — она?

— Злата. Будто знала. Сегодня написала в записке: с Вадимом что-то произошло. Так и пишет: что-то случилось.

— Может, он ей…

— Ни намеком.

— Мать… Вообще Злата твоя — о-о!..

Опять ляпнул не к месту. Камышинцев страдальчески сморщился.

— Пойду. — Пирогов встал.

— Что делать-то будем? — растерянно произнес Камышинцев.

— А что мы можем?

— Нажать, чтобы расписались?

— Они и без нажима, коли сами решат.

— Тоже верно.

— Слушай, ты не дашь мне письмо? Я бы его ей…

— Видишь ли, я еще Ксении… Хочу вот сейчас, как домой приду.

— А-а… Ну, я так расскажу. Как считаешь?

— Конечно, конечно.

Пирогов был уже у двери, когда Камышинцев напомнил:

— Так пойдешь ко мне главным? Позвони.

Пирогов чуть пожал плечами и не ответил.

Он не заметил, как дошел до дома. Остановился на лестнице: а что дальше? Опять одному в пустой квартире?.. Пирогов спустился и побрел на улицу.

«А может, и в самом деле, — подумал он вяло, — чем так вот на ножах с Ксенией, пойти к Алешке главным?..»

Подумал и забыл об этом.

«А Вадим-то!»

Бывало, в Старомежске малыш-сын просил отца: «Пойдем по незнакомым улицам гулять!» Погожим летним вечером Пирогов брал сына за руку, и они шли на те улицы, которых Вадик еще не видел. Редко это выпадало сыну — вечно занят по вечерам отец: то техникум, то институт, — но все-таки выпадало. А еще Вадик любил кататься на трамвае. Куда автобусу или троллейбусу до трамвая! Гремит по рельсам, названивает. Большой, яркий, сверкающий. Только в первом классе Вадик был, а вернется мать со смены, он просит три копейки — покататься на трамвае. Злата ему: «Подожди, папа придет. Может, он вместе с тобой». Сын: «Папа опять чертить будет. Я лучше сам».

Пронеслись годы, как тот громыхающий трамвай. «Пойдем по незнакомым улицам гулять». А нынче… Пирогов поразился простой и только сейчас отчетливо вспыхнувшей мысли: а ведь он и Злата становятся или вроде бы даже стали родней Камышинцеву и Ксении.

Оля… Оля Зорова. Коридор управленческого общежития в Старомежске. Вадик и Оля — бегают по нему с хохотом. Оля светловолосенькая, в мать. На голове огромный розовый капроновый бант. Цветное платьице: розовый горошек по белому фону. И серый фартучек с розовой окантовкой, на кармашке вышит заяц… Вадик уже тогда отличался крепостью сложения. Он словно подчеркивал, сколь хрупка Оля. «Иван Поддубный», — говорили о нем с улыбкой. Обнимет Олю или просто возьмет ее за руку, основательный, серьезный, — снова у всех улыбка: вот это по-мужски!

Оля… Она словно бы передразнивала Пирогова, словно бы утрировала маленький дефект его речи, и совсем не выговаривала «р». Как, впрочем, и «л». Декламировала стихи про слона, которому во сне привиделись ужасные вещи. Вместо «слон» у Оли получалось «сон».

Как мохнатый сон, сон,

Видел страшный сон, сон,

Что мышонок у еки

Азавав его в кочки.

Здесь, в Ручьеве, Пирогов много слышал о ней. Еще бы: солистка в балете. А балет этот — гордость ручьевцев. Но года два назад ее имя исчезло с афиш. Говорили, что-то случилось со здоровьем.

Еще тогда, в Старомежске, она любила танцевать. Не копировать то, что танцевали взрослые на домашних вечеринках, а подражала балеринам. Крохотная девочка пыталась творить. Она импровизировала, с ходу выдумывала свое. Выразительные движения, мимика. Танец-высказывание, танец-монолог.

Оборвалась связь родителей, оборвалась дружба детей. Все кануло в прошлое. Дети росли, не встречались. И вот… Какие только неожиданности не преподносит жизнь! Там, в общежитии, Ксения, бывало, поймает Вадика в коридоре, потискает, умиленная, и скажет: «Ах ты мой зятек!..» А сейчас на́ тебе!

II

Сегодня поздно вечером Камышинцева ждала одна небольшая радость. Каким напряженным ни был день, он уже с утра тайно предвкушал ее — предвкушал передачу футбольного матча по телевидению. Наши играли за рубежом. С отъездом Оли в Старомежск футбол, хоккей были для Камышинцева едва ли не единственной отдушиной. Минуты, в которые он забывал о тяготах и горестях.

Идя домой, вернулся мыслями к Пирогову.

Ах, Олег, Олег, какую кривую описала твоя жизнь! И как тут опять не вспомнить Баконина. Кабы не он — права, права Ксения, — Олег ого какой бы пост сейчас занимал… А может, и нет. Может, если бы даже не встрял Баконин, Олег все равно бы в управлении не усидел.

А Злата-то! Неужели и впрямь потеряет он ее? Сделают операцию, протянет годик и…

Олег без Златы! Вообразить невозможно.

Весной сорок пятого она сама открылась ему в любви. Да еще и люди были при этом. Так вот вышло, что принародно открылась. Там, на проливе. С тех пор они вместе.

И еще: был на проливе момент, когда они оба — Камышинцев и Пирогов — приблизились к той черте, за которой кончается все. К самой кромке, самому краю… Как раз в тот день, когда Злата принародно открылась Олегу в своей любви. Как раз в тот день…

Камышинцев вышел на хорошо освещенный бульвар. Он был широк, и озаренный прожекторами Дворец культуры железнодорожников, стоявший не в ряду домов, а поперек бульвара, оставил по обе стороны от себя еще достаточно простора.

Дворец напомнил о дочери. Подумалось было: а может, не стоит сегодня показывать Ксении письмо? А то она и футбол не даст посмотреть. Но Камышинцев тотчас осадил себя: нет, решимость — это как гребень. Удалось оказаться на гребне — удержись.

Помня наказ жены, он купил в гастрономе колбасы и сыру. Возле дома глянул на окна квартиры. Одно из них рдяно светилось. Зажжен торшер, жена дома. Значит, разговор состоится… Ах, Алексей Павлович, Алексей Павлович, далеко тебе по части решимости до собственной дочери! Не монолит. Оказывается, питал-таки тайную надежду: жена придет поздно, он будет смотреть футбол, ну и все отодвинется…

III

Журнал, который лежал перед Ксенией на письменном столе, не отличался завлекательностью названия — «Электрическая и тепловозная тяга». Кому что. Впрочем, она не читала его сейчас, лишь склонилась к нему, стоя на коленях в кресле, опершись о стол локтями — поза, любимая ею с детства, — и неподвижно смотрела на большой настольный блокнот, по которому прошла четкая граница света, падавшего от торшера красноватым кругом.

Она давно уже стояла так вот на коленях в кресле, надвинувшись далеко на стол, склоненная над ним, и, может быть, давно уже смотрела на коричневую, сделанную под кожу обложку блокнота, не видя его.

Расставшись на Сортировке с мужем и Пироговым, Ксения вернулась в отделение и узнала: приходил Баконин. Накоротке поговорил о разных разностях, сказал, что приехал забрать родителей жены, и поспешил к старикам. Надолго ли в Ручьев? Зайдет ли в отделение снова? Где будет еще?

Приходил как раз в то время, когда ее в отделении не было. Как раз в то время!

Значит, забирает тещу и тестя. Значит, можно поздравить вас, Галина Ивановна: слепилась семья.

Галина Ивановна — жена Баконина.

Когда он получил новое назначение, Галина Ивановна осталась в Ручьеве. Минул месяц — она здесь, а он там. Три месяца — она здесь, он там. Полгода, год… Это любящий-то супруг?.. Живет как ни в чем не бывало без любимой жены. А любящая жена не едет к мужу. Не-ет, что-то у них не так. Скорее всего нет любимой жены. Любящая жена есть, а любимой нет. И семьи по сути нет… Только через полтора года она уехала к нему. Видно, как-то поладили. Смирился Баконин. Старой партийной закалки человек. Прежними категориями мыслит: никаких разводов, женился — живи. Не срамись, не марай партийной чести. А нынче за тещей и тестем приехал.

А если не за ними? Если только говорит, что за этим приехал в Ручьев?

Ощущение того, что Баконин где-то совсем рядом, ощущение его присутствия, его близости сделалось вдруг столь отчетливым и сильным, что подумалось: вот она встанет сейчас, вот пройдет несколько шагов до входной двери, распахнет ее — и он там, у двери: стоит, улыбается.

Из передней послышалось — теперь уж это не было фантазией, — как поворачивается ключ в замке. Алексей.

Войдя в комнату, он быстро глянул на стенные часы. Это не ускользнуло от обостренного взгляда Зоровой.

— Что, небось опять хоккей?

— Ну, еще не сейчас… Футбол… Все равно ты ничего не смотришь… Ужинала? Я принес.

— Сделай себе яичницу.

— А ты?

— Ладно, ладно. Иди поджарь.

Она без обиняков давала понять: хочу быть одна. Но он, постояв в нерешительности, присел на кресло.

— Тут вот какая история… В общем, на вот, прочти. От Ольки. — Он протянул ей письмо.

— Когда пришло? Я открывала ящик, ничего не было.

— Ну… ты прочти, прочти!

Она побежала взглядом по строчкам. Лицо ее сделалось алым, глаза то расширялись, то щурились в изумлении и гневе.

Прочла один раз, потом второй — медленно.

Сложила листок, вложила в конверт и даже клапан конверта с подчеркнутой тщательностью закрыла.

— Ну что, добренький папа?

Он знал: надо молчать. А она пусть выхлестнет все. Да и что, собственно, он мог сказать?

— Возьми эту мерзость! — Ксения швырнула письмо на стол. — Возьми и радуйся. Радуйся! Млей от счастья!

Ее слова почти не задевали его. Главное, он решился, показал письмо, и она знает все. Не то чтобы гора с плеч, и все-таки он испытывал некоторое облегчение.

— Скажешь ты что-нибудь или нет? Она тебе пишет. Тебе, а не мне.

Он пожал плечами.

— Когда ты получил это?

— Утром.

— И скрыл. Я была у тебя, а ты — ни слова. Может, вообще хотел утаить?

— Ну что ты в самом деле? Подумай, что говоришь? Тебя же хотел пощадить.

Она закурила. Камышинцев сидел, согнувшись, на краю кресла и тер шею. Было жалко жену. Понимал и ее гнев, и ее боль.

— Нет, какова, а? — снова заговорила Ксения. — Уже живут. Как все просто! Чего ж написала? Тогда и писать нечего. Или на тот случай, если родители потребуются? Как же без родителей? Мало ли что… Чуть что — помогите! И так каждые полмесяца посылаем. Теперь давайте больше. Как же без родителей? Вот так вот взять и сойтись — это мы можем, а если что случится, если беременность… — Ксения внезапно умолкла и посмотрела на мужа: — Постой, а может, она уже? Потому и написала, что — уже. Ну нет! Я ей не нянька. Ну нет! Я ей не…

— Думаю, написала бы, — сказал Камышинцев. — Не скрыла бы.

Пожалуй, он и в самом деле был уверен: дочь не скрыла бы. От него, во всяком случае. Вот так же, как сейчас, написала бы ему. Но не матери.

Она прочла его мысли.

— Нет, посмотрите, какова, а? «Дорогой папочка, мы с Вадимом…» А матери ни полслова. Чтобы уязвить, чтобы поглубже, побольнее.

В этот момент Камышинцев полусознательно, сам от себя того не ожидая, глянул на стенные часы. Может, он потом даже чуть покосился с тоской на телевизор. А может, нет. Все произошло в единый миг.

— Что? Футбол? Тебе бы только футбол! Тебе бы только глазеть, как двадцать или сколько там болванов гоняют мяч! Что тебе еще, кроме этого?! На что еще хватит! На, смотри! — Она рванулась к телевизору, нажала кнопку и тотчас ушла в спальню.

Камышинцев достал из письменного стола пачку «Беломора», взял пепельницу и, выключив телевизор, ушел на кухню. Дома он курил только там. И какое бы ни было время года, открывал фрамугу. Издавна так — берег здоровье дочери. Теперь уже стало привычкой — уходить курить на кухню. И еще это стало прикрытием уединения. Впрочем, кухня вообще была больше его территорией, нежели жены, — Ксения не очень-то занималась хозяйством.

Переболел ли он уже Олину новость или еще будет вдосталь переживаний — это уж его собственное. Сопереживания, сближения, которое обычно наступает у супругов в трудные моменты, он знал, у них не будет.

В передней зазвонил телефон. Камышинцев прошел к нему, взял трубку.

Нод.

— Извини, Алексей Павлович, что беспокою дома. Доброго здоровьечка!..

«Доброго здоровьечка!..» Ясненько. Все ясненько по вступлению: сейчас скажет насчет вагонов для химкомбината. Генеральный нажал.

А надежда, оказывается, была, теперь Камышинцев понял это. Была тонюсенькая ниточка надежды: может, нод все-таки поддержит, может, все-таки согласится, что надо наказать химкомбинат, не давать вагоны. Теперь ниточка оборвалась. Чудес не бывает.

Он почти не слушал нода.

А как бушевал «папа» каких-нибудь десять часов назад у себя в кабинете! И совещание-то созвал именно потому, что вагоны превращаются в склады на колесах на подъездных путях клиентуры, а железнодорожные командиры не проявляют требовательности. Какую мрачную картину нарисовал, как сгустил! Негодовал, взвинчивался. Дойдя до высшей точки кипения, долго балансировал на предельной ноте, наэлектризовывал присутствующих демонстрацией своей потрясенности… Сначала он не называл Камышинцева, хотя Сортировка, как и химкомбинат, была в подтексте. Но вот появилась секретарша и что-то шепнула Ксении, та вышла, и нод, прорабатывавший в этот момент обычного именинника всех совещаний, начальника вагонного депо безответного бедолагу Пудова, навалился на Ручьев-Сортировочный. Послышалось: «Только на химкомбинате сотни невыгруженных вагонов! Мы схватили за горло дорогу. Начальник дороги звонит каждый час…» И еще круче: «Это граничит с преступлением. Нет, это и есть преступление!..» Как обычно случалось, он умолк вдруг и после паузы произнес негромко: «Может, кто-то на меня обидится за слишком сильные слова. Прошу извинить! Но ведь невозможно терпеть…» И новая спираль.

Сейчас, подобно доброй реченьке, журчал в телефоне ровный голос. В нем были и дружеские интонации, и участие. Даже вразумляя: «Как — не дашь вагоны? Шутка ли — химкомбинат! У генерального прямой провод с Москвой», — нод добавил сочувственно: «Куда денешься, что поделаешь».

И эта шитая белыми нитками уловка, этот маневр удались: Камышинцев размяк. Когда Веденеев сказал: «Распорядитесь, пожалуйста», — ответил: «Хорошо». Повесив трубку, Камышинцев связался со станционным диспетчером и приказал подать вагоны на фронты погрузки химкомбината.

Подумал горестно: ну и дерьмо я, ну и тряпка! Гнать меня с Сортировки поганой метлой.

Повздыхал, поутюжил шею. Вернулся на кухню, присел у окна. Во второй раз за сегодня подумал с удивлением: с какой стати ему-то генеральный звонил?

На улице было тихо. Дворец культуры сиял всеми своими окнами. За ними двигались силуэты людей. Что там сегодня? Вечер танцев? Концерт?.. Не счесть, сколько раз в такую или более позднюю пору стоял он вот так же у окна, смотрел на подъезд Дворца и ждал, когда между колонн на широкой лестнице покажется Оля. Обычно появлялась она не одна, с подружками. И руководительница театра балета маленькая, изящная Галина Ивановна Баконина часто была вместе с ними. Если она с ними, Олю скоро домой не жди. Провожаются до глубокой ночи. Возбуждены, увлечены — говорят, говорят… Или же только вдвоем выбегут — Оля да Наташа Николаева, тоже солистка балета, племянница знаменитого бригадира башмачников. Спорхнут быстро-быстро по ступенькам, болтая о чем-то… Наташа худенькая, стройная, легкая: на высокой шее — маленькая аккуратненькая головка. Оля чуть полнее, ростом пониже. Волосы спадают на спину и плечи светлым потоком. Удивительные Олины волосы — шелковистые, густые, слегка вьющиеся. Где бы ни случалось появляться Оле, на них обращали внимание, оборачивались. Можно было подумать, что она только и делает, что ухаживает за своими волосами, всячески холит их. На самом деле ее чудесная прическа не стоила Оле почти никаких усилий: просто выпала ей такая вот удача, редкостные эти волосы. Перед тем как бежать на работу или во Дворец, лишь чуть задержится в передней у зеркала, небрежно проведет раз-другой щеткой по волосам.

Щетка и сейчас в передней, большая, овальная, с мельхиоровой оправой и ручкой. Оправа в одном месте помята и надтреснута. Ксения оставила эту заметку.

В балет Олю определила мать. Еще в Старомежске. В детскую студию. В семьях управленцев повелось вдруг: кто отдаст ребенка иностранному языку учиться, кто — музыке, кто — фигурному катанию… Или и тому, и другому или даже и третьему. Камышинцеву это было не по душе: родители выламываются друг перед другом, а ребятишки лишаются детства. Сам он рос в приволье… Ксения ревностно следила за успехами дочери. Правда, только поначалу. Что до Камышинцева, то область эта — музыка, балет — всегда была далека ему. Когда уже здесь, в Ручьеве, он встречался дома с подругами Оли но балету, то чувствовал себя не в своей тарелке и избегал сколь-нибудь долгого разговора с ними. Спектакли балета Камышинцев почти не посещал, не пытался ради них разорвать круг служебных дел, в котором он вращался с утра до ночи. Впрочем, он вообще ходил во Дворец главным образом на конференции и торжественные и не торжественные собрания.

Но, конечно, слава Оли была приятна ему.

А Ксения все более определенно склонялась к мысли — Камышинцев чувствовал: верной мысли, — что дочери надо поступать в институт. Балет балетом, но… Камышинцев хорошо сознавал, как мало останется ему в доме, если девочка уедет. Но что поделаешь, дети взрослеют и уезжают. Извечно так. Он сам расстался с отцом и матерью в восемнадцать. Уехал из родного дома за год до войны. Проходил призывную комиссию в военкомате. Врач сказал: «У него сердце свистит». Не совсем в порядке было, значит, сердце. Военком повернулся к Камышинцеву: «А сам-то ты как настроен?» И он ответил: «Хочу как все. Буду служить». И он уехал. Единственный у отца с матерью. Как и Оля — тоже единственная. Только у отца с матерью все было не так, как у него с Ксенией: взаимность с первой встречи до седин… Во всяком случае, он не возражал, когда Ксения все энергичнее и решительнее нажимала на дочь. И Оля наконец уступила — скорее не категорической позиции матери, а молчаливой мольбе отца — уехала сдавать вступительные экзамены в Старомежск в технический вуз.

Было воскресенье, когда Камышинцева и Ксению разбудил ранний телефонный звонок. Трубку взял он.

— Папулик, я здесь, в Ручьеве. Сейчас приеду автобусом.

Отец обомлел:

— Провалилась?

— Нет.

— Тогда почему?.. — Но он уже понял «почему».

— Я не стала сдавать дальше. Папулик, милый, я не могу.

Отец и мать встретили Олю в передней. Она опустила чемодан возле зеркала, механически взяла щетку, провела ею по волосам.

Разговор начала мать:

— Это что, шутка? Юмор?

— Нет, не юмор.

— Сегодня же вечером ты уедешь назад.

Дочь отрицательно покачала головой.

— Ольга, немедленно выбрось из головы!

— И не подумаю.

Пожалуй, отцу она не ответила бы вот так колко: «И не подумаю». Нашла бы какие-то иные слова. В первый момент, во всяком случае. Но и отец не отрезал бы, как мать: «Немедленно выбрось из головы!»

— Ольга, ты с первым же поездом… — снова сказала мать.

— Нет.

— Ты не посмеешь!

— Посмею.

— Ольга!

— Подожди, Ксюша, — вмешался отец, — подожди! Позволь мне.

Не счесть, сколько раз Камышинцев был свидетелем такого вот неразумного поведения жены — ее ненужного диктаторства. Казалось бы, Ксения хорошо знала, что на холодность дочь отвечает холодностью, на резкость — резкостью; дочь не терпит диктата — уязвленная, теряет контроль над собой, в гневе, все более и более возбуждая себя, может наговорить самые жестокие, несправедливые слова, не считаясь с тем, что перед нею отец и мать… И все-таки Ксения снова и снова повторяла ошибку.

— Скажи, Оля, — Камышинцев превозмогал волнение, — скажи, ты что, решила совсем не поступать в институт?

— Не знаю.

— Хотя бы на заочное. Твой балет… Ты же понимаешь… Нужна профессия. Ты же согласилась, нужна профессия.

— Время покажет. Пока устроюсь на работу.

— Опять чертежницей? — бросила мать.

— Ну и что?

— На шестьдесят рублей, которых тебе не хватает на чулки?

— Ничего, хватит. — В голосе дочери, потеплевшем было, когда заговорил отец, снова зазвучали жесткие нотки.

— Еще бы! Когда знаешь, что тебе на блюдечке…

— Обойдусь без блюдечка. Ничего мне…

— Оля! — попытался остановить ее отец.

— Ничего мне от вас не надо…

— Оля!

— Устроюсь на работу и уйду в общежитие.

Камышинцев повернулся к жене:

— Пожалуйста, Ксюша, оставь нас! Пожалуйста!

Уйти, не сказав что-то такое, что хоть немного утолило бы боль и что тешило бы душу хотя бы ничтожным, хотя бы иллюзорным сознанием победы — последнее слово все-таки осталось за мной, — уйти без этого Ксения не могла.

— Вот что, Ольга, мое терпение кончилось.

— Мое тоже.

— И прекрасно. — Вот тогда Ксения и сорвалась: — И прекрасно. В таком разе можешь что угодно, куда угодно. Можешь… — Она выхватила у дочери щетку и швырнула ею в дверь. — На все четыре стороны!

Наверное, сказала и обмерла. Но что сказано, то сказано.

Конечно, никуда Оля из дома не ушла: Камышинцев при немом поощрении Ксении и затаенном удовлетворении ее убедил дочь не делать этого.

Теперь, когда отец был один на один с дочерью, он иногда звал ее Олька-своеволька.

Те слова матери — «На все четыре стороны» — Оля не забыла, Она и не старалась забыть. Недостатки людей досаждают нам в той мере, в какой мы сами склонны обращать на них внимание. Оля как раз старалась обращать внимание на то, что можно было отнести к недостаткам в характере матери. Она опиралась на это в своем упрямстве — не делать первого шага, не прилагать усилий к тому, чтобы снять или хотя бы ослабить напряженность.

На другой год врачи определили, что Олино сердчишко начало слишком пошаливать. Не до балета. Пришлось ей все-таки поступать в институт. Камышинцев расстался со своей Олькой-своеволькой.

В конфликте Ксении и дочери он не искал удовлетворения. И то, что Оля написала нынче только ему, не породило в нем даже намека на злорадство. Он понимал, что Ксении больно, и жалел ее.

Он вытянул из пачки вторую папиросу и прикурил от первой. Издавна Камышинцев курил только «Беломор». От иных папирос или от сигарет кашлял.

Во дворе заиграл оркестр. Его было чуть слышно — медленная танцевальная мелодия. Казалось, она звучала откуда-то из глубины тихого весеннего вечера.

На кухню вошла Ксения. Налила из крана теплой воды в резиновую грелку. Она всегда прикладывала к затылку теплую грелку, когда боялась, что у нее начинается приступ мигрени. Но сейчас воду она могла налить и в ванной, однако вошла на кухню — туда, где был муж.

— Болит? — спросил Камышинцев.

— А-а!.. Ты хоть знаешь что-нибудь о нем?

— О Вадиме?.. Кое-что. Немного от Златы, немного от отца.

— Ну!

— Был помощником машиниста. Вроде неплохим. Вдруг электрослесарем в цех перешел. А потом вообще черт-те что: на станцию.

— На Сортировку?

— Нет, на Ручьев-Центральный. То ли сцепщиком, то ли еще кем-то. А теперь вот в Старомежске, на курсах диспетчеров.

— Туда, сюда!

— Да, картина складывается…

— И Ольга с ее переборчивостью… Да еще с ее художественной натурой. Что у них общего?

То, что Ксения услышала сейчас, и то, что именно этот парень, похоже порядочный шалопай, теперь около Ольги, — стоило Ольге оказаться одной, он тут как тут! — сплелось для Ксении в один клубок, который неизбежно покатился в сторону четы Пироговых. Точнее — в сторону Пирогова. Вырастил!

«Лакированный лапоть», — вспыхнуло в ее памяти.

Она вернулась в спальню. Ей нельзя было волноваться: тогда уж непременно начнется приступ. Но попробуй тут не волноваться. Видно, без таблетки не обойтись.

Ксения включила ночник, достала лекарство из низенькой тумбочки возле кровати. Со второй тумбочки, стоявшей у мужниной кровати, взяла бутылку боржоми. Приняв таблетку, глубже запахнула халат. Ее знобило: верный признак того, что может разыграться приступ.

Но лекарство было сильнодействующее, голова вдруг сделалась ясной, легкой, будто остуженной.

В соседнюю со спальней комнату вернулся муж. Зашелестела бумага. Скорее всего, он сел за стол и перелистывает журнал.

— Чего матч не смотришь?

— У тебя же голова…

— Ладно, ладно.

— Так уж осталось-то…

— Хоть счет узнаешь. Включай! Только негромко.

Неужели это навсегда? Камышинцев, телевизор, этот дом… Из вечера в вечер, из года в год. Неужели ничего больше не будет?

Ксения не делала секрета из того, что живет с Камышинцевым неважно. Могла позволить себе пошутить в таком, к примеру, духе: «Шляпку, чтобы нравилась, мне труднее купить, чем мужа найти». Наверно, это было близко к истине.

За Камышинцева она вышла в сорок девятом году. Встретилась с ним в доме отдыха, что был недалеко от большого южного города, где Ксения родилась и где тогда училась в институте. В том же городе жил и Камышинцев. Вместе с Ксенией в доме отдыха было еще несколько студентов, и все они знали о потрясении, пережитом ею примерно год назад. Она полюбила своего однокурсника. Он — его звали Юрой — тоже полюбил ее, и они расписались. Свадьбу праздновали два дня. Первый день в доме жениха — там молодые и должны были в дальнейшем жить, второй — в доме невесты. У родителей Ксении был свой небольшой дом в окраинной части города — пять кварталов от последней трамвайной остановки.

Случилось так, что на второй день свадьбы вечером жених и невеста в разгаре веселья пошли проводить до трамвайной остановки давнего друга Юриной семьи, его школьную учительницу.

Трамваи ходили редко, пришлось долго ждать на остановке, и молодые возвращались уже около одиннадцати — пора довольно поздняя по тем неспокойным и трудным послевоенным временам, когда на базаре высоко ценились вещи — одежда, часы и прочее — и приходилось остерегаться бандитов. Неудивительно, что улица, которой шли Ксения и Юра, была пуста.

С противоположной стороны из тени дерева вышли двое, пересекли улицу.

— Бежим! — шепнула Ксения.

Но Юра даже не ускорил шаги. Те двое заступили дорогу. Оглядели сшитый к свадьбе Юрин костюм. Один сказал:

— Скидывай все! И чтобы не базлать!

Юра не двигался. Может быть, он обдумывал, как обороняться; может быть, просто тянул время, надеясь, что на улице появятся прохожие… Кто знает, что он думал в тот момент?

— Отдай им, Юра! Ну их! — крикнула Ксения.

Тогда те двое оглядели ее.

— В белом… Не невеста ли?

— Невеста, а, фрайер?

— А ничего-о!

И один схватил ее за руку. Юра бросился на него, бандит увернулся, а второй, не спеша, достал нож и, шагнув вплотную к Юре, сделал два коротких движения на уровне пояса. Юра согнулся и стал медленно садиться на корточки. Бандиты сорвали с него пиджак, сняли часы и неторопливо пошли по улице.

Ксения стояла, немая от ужаса. Юра подполз к забору, прислонился к нему спиной. И только тогда она закричала. Наверно, она не звала на помощь, а просто кричала безумное, страшное: «А-а-а!..»

Юра спросил:

— Они и тебя?

Она замотала головой:

— Нет, меня нет.

Он сказал:

— Слава богу! А меня два раза на самую глубину.

Она снова закричала, на этот раз: «Помогите!» — и кинулась к ближайшему дому, начала колотить по окну. В доме даже не зажгли свет. Она бросилась к следующему дому, но оттуда уже выбежали женщина и мужчина, вооруженные ломом. Потом еще появились люди.

Юра умер, едва его привезли в больницу.

В большом городе, конечно, далеко не все знали об этой истории. Но Камышинцев знал. Так сложилось, что он в подробностях услышал о ней от кого-то.

В доме отдыха он свел знакомство со студентами. Однажды отмечали чей-то день рождения, и Камышинцев возьми да и примись рассказывать за столом ту историю. Не будь Камышинцев под хмельком, он остановился бы — заметил бы, что за столом воцарилась тишина, что сосед подталкивает его коленом. Но Камышинцев продолжал, и вдруг одна из студенток закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Ему рассказали, в чем дело. Разом протрезвевший, он побежал искать ее, но не нашел. А потом ему сказали, что она просила передать, что ни в чем не винит его. Ему посоветовали не тревожить ее. Весь остаток дня он старался не показываться ей на глаза, даже ужинать не пошел. Все-таки на следующий день она уехала.

Но в городе они встретились снова. Чистая случайность. Он полюбил ее. А Ксения?.. В том, что они снова встретились, ей увиделось некое знамение. Да и почему ей было проходить мимо его чувства? Чем он плох? Человек искренний, цельный, чистый. Не растратил, не разбазарил себя, как иные, в увлечениях и похождениях… Работает диспетчером на железной дороге, получает хорошо — многим инженерам до него тянуться и тянуться. К тому же намерен заочно окончить транспортный институт… А что она? Уже вдова, хоть замужем не пожила.

Они поженились.

Ксения сохранила за собой фамилию первого мужа. И дочери дала ту же фамилию — Зорова.

Возбужденный голос спортивного комментатора вторгся в тишину квартиры. Ксения прикрыла дверь спальни.

Может, Баконин тоже сейчас смотрит этот футбол. Всего три-четыре квартала отсюда живут старики Галины Ивановны. Вот тут, недалеко. Сегодня пятница. Скорее всего, он пробудет в Ручьеве субботу, часть воскресенья и уедет, чтобы в понедельник прямо с поезда успеть на работу. Скорее всего, так. Поможет старикам собраться, отправит контейнером вещи и уедет. Последний раз здесь.

Где можно его встретить? Как можно встретить? Взять и пойти туда, к старикам? Прямо так вот взять и пойти?

Камышинцев как-то рассказывал, что Злата сама призналась в любви своему Пирогову. «Принародно» — так сказал Камышинцев. Сколько ей было тогда? Двадцать, двадцать один… Ну, в двадцать-то!.. Тебе вдвое больше.

И что? Чем меньше осталось, тем дороже то, что осталось.

Злата призналась своему Пирогову — и какую они прожили жизнь!

В том, что Ксения завидовала Пироговым, особенно в пору их жизни в управленческом общежитии, она знала давно. Но даже сегодня!.. Даже сегодня, когда Пирогов сказал о болезни жены, даже сегодня она, Ксения, услышала в себе — невероятно! — отголосок той зависти.

Ее передернуло: ну нет, было бы чему сейчас завидовать.

А ведь Баконин высоко ценил Пирогова. У них дружба.

У них дружба… Ксения замерла, осененная неожиданной мыслью: Баконин непременно будет у Пирогова. И там его можно увидеть.

Трансляция матча продолжалась. Было слышно, как ревет стадион; захлебываясь, частил комментатор. Непостижимо, как можно рассказывать что-то в таком сумасшедшем темпе. А комментатор все прибавлял и прибавлял и, наконец, ликуя, завершил: «Итак, матч между…» Камышинцев выключил телевизор.

Ксения позвала мужа:

— Ну, кто победил?

— Наши. Два гвоздя заколотили.

— Слушай… завтра я пойду к Пирогову. Насчет Ольги и… От этого разговора никуда не уйти.

— Это так. Только Олег-то сам знает лишь от меня. Вадим ему еще не написал.

— И не напишет. Вот увидишь. Такой не напишет. Зачем он будет?

— Но что Олег-то может?

— Пусть подумает. Я завтра же прямо с утра.

— Что ж…

«Пожалуй, Олегу-то сейчас не до всего этого», — усомнился он.

Задребезжал телефон. Он стоял на трельяже. Ложась спать, они переносили телефон в спальню. Трубку взяла Ксения.

— Здравствуйте, Зоренька! — услышала она голос генерального. — Не разбудил?

— Что вы!

— Как разворачиваетесь на новом месте? Небось скоро Ручьевское отделение все знамена и премии заберет. Я собираюсь в Москву на телевидение написать, чтобы о Ксении Анатольевне Зоровой рассказали в передаче «Очевидное — невероятное».

— Смейтесь, смейтесь!

— Ничуть, Зоренька, ничуть. Вы прелесть у нас, чудо! Впрочем, вы это отлично знаете. А ведь я, собственно, хотел с вашим супругом. Можно ему трубочку?

Передавая трубку, она успела шепнуть: «Сам».

— Ну что, Алексей Павлович, чем все с вагонами кончилось? Только нервы себе пощипал.

«Даже узнал имя-отчество», — отметил изумленный Камышинцев.

— Закроем вопрос, Алексей Павлович. Забудем. Я с предложением. Позволь прямо. Слышал, у тебя на станции не очень клеится. Переходи ко мне начальником транспортного цеха. — Генеральный сделал паузу.

Молчал и озадаченный Камышинцев.

— Так как же? В зарплате не потеряешь. Наоборот… Да ты не боись! У нас попроще. Хотя, конечно, мой транспортный цех — хозяйство внушительное. Не зазорно возглавить. Честно скажу тебе, не везет мне. Сколько деятелей на этом участке сменил! Один закомбинируется вконец, другой трепач, третий в загул ударится. Фатально! Мне сюда такой, как ты, принципиальный парень нужен. Честняга и скромняга. Люблю донкихотов. Рядом с ними сам лучше становишься. Подумай! Я не шучу. На той неделе позвоню. Спокойной ночи! Да, чуть не забыл: поздравляю! Наши-то выиграли. Ах, какие две банки вкатили!

Камышинцев слышал, как на другом конце провода цокнул рычаг, но сам он не сразу положил трубку. Лишь приопустил ее. Сел на кровать.

— Чего это он? — спросила Ксения. — С вагонами что-нибудь?

Он решил: не надо ей об этом.

— Да, обычная история.

— С ним не поспоришь.

БАКОНИН

I

В эту ночь Пирогов хоть и поздно, но уснул. Во сне он видел себя и Злату молодыми. Они шли от станции — той станции, что была на строительстве моста через морской пролив. И вокруг все было как там: площадки, на которых грудились материалы, прибывшие на стройку, тупиковые ответвления от станции, на которых стояли вагоны-теплушки строителей… Он и Злата прошли станцию, и по обе стороны пути возник густой еловый лес, весь в снегу. А за этим лесом, за снегами был фронт и, кажется, шли бои… На Злате было новое ситцевое платьице, наверно, только что вынутое из чемодана, даже невыглаженное, но до ароматности свежее, чистое. Злата шла легко, быстро. Куда, к кому? Она уходила, а Пирогов рвался остановить ее. Остановить, обнять. Как он хотел обнять ее! Как желанна она была и как он любил! Но Злата не позволяла обнять себя. Она упрямо уходила куда-то, к кому-то. Пирогов догнал Злату, схватил за руку. Он готов был ударить ее и закричал, взвыл от адской душевной муки… Он проснулся в дрожи, сердце его гулко билось.

Правда и неправда смешались в этом сне. Злата никогда ни к кому не уходила от него. Никого другого у нее никогда не было. И вторая неправда, маленькая, но все-таки неправда: когда он полюбил Злату, фронты были уже далеко, война приближалась к концу.

Но в главном — в том, как полюбил Пирогов Злату, — сон был правдой. Если допустить на миг, что она решила бы уйти от него, он кричал бы в ярости и муке.

Когда он полюбил Злату, ему было двадцать четыре. Он словно шел к этой любви — любви к Злате — в течение всех прожитых им лет. Жажда любви накапливалась, нарастала в нем. Он пришел к ней, своей любви, и то, что произошло, было во сто крат сильнее, чем это могло представиться. Но чем дольше он и Злата были вместе, тем полнее открывалось счастье, тем сильнее — его любовь к Злате и жажда любить ее.

Он видел во сне себя и Злату молодыми, такими, какими они были много-много лет назад, но сейчас, в том сне, чувства его были столь же сильны и жарки, как тогда, много-много лет назад.

В окно светило яркое солнце, суля погожий день.

Вчера вечером Пирогов обнаружил дома записку Баконина. Она лежала на полу, у порога:

«Дорогой Олег Афанасьевич, очень жалею, что не застал вас. Приехал сегодня утром, перетаскиваю к себе предков супруги. Но надо бы повидаться. К нам не приглашаю, у нас все вверх дном, даже присесть негде. Сами понимаете, сборы в дорогу. Не сможете ли быть дома завтра часов в десять-одиннадцать утра? Приду непременно».

Злата хотела, чтобы он, Пирогов, написал Баконину, а Баконин сам пишет ему записку, Баконин в Ручьеве. Стоило Злате пожелать, чтобы муж восстановил связь с человеком, которого они оба столь высоко ценят, как он оказался в Ручьеве. Но Злата хотела, чтобы связь была восстановлена потому, что готовится к самому худшему, что может произойти с ней самой. Так доброе оно или злое предзнаменование, неожиданный приезд Баконина?

Зазвонил телефон. Необычно громкие, нетерпеливые звонки… Междугородная.

— Говорите со Старомежском.

Почти тотчас голос Вадима: «Алло-о!»

Вопросы: как вы там, что у вас? Произносилось это не то чтобы скоропалительно, а все же в темпе, Вадиму не свойственном. Острил и балагурил при этом. Пожалуй, отец не помнил его столь раскованным, легким на речь. Уклончивость ответов отца Вадим не замечал. Да он, наверно, и не слушал их. Его будто несло на волне.

— Хочешь поговорить со своей соседкой, папа?

— Соседкой? Какой?

— Соседкой по дому. Угадай! Да не-ет, не смо-о-жешь. Я помогу. Бывшая твоя соседка. По общежитию, здесь в Старомежске. Симпа-ти-чная соседка. По-моему, и ты, и мама были неравнодушны к ней… Оля Зорова, папа.

— А-а…

— У нас есть много чего рассказать. Я напишу. Мы вместе с Олей напишем. Может, я даже прилечу на день-два. Оля не может, у нее институт. А что, мама на работе?

Нетвердое «Не на работе, но… ее сейчас нет дома» не насторожило Вадима.

— Передаю трубку, папа.

Смущенный, тихий голос Оли:

— Здравствуйте, Олег Афанасьевич! Удивлены? Пожалуйста, повидайтесь с папой. Он, наверно, получил мое письмо.

— Заканчивайте! — вмешалась телефонистка.

— Обязательно повидайтесь! — повторила Оля.

— Заканчивайте! Пробежала секунда, другая…

— Оля! — крикнул Пирогов. — Оля, передайте Вадиму, что мама в больнице.

— Мама?

— Его мама в больнице.

— …кончилось. — В трубке запели гудки.

Пирогов прошел в комнату сына.

Квартира эта возникла на горизонте, когда еще жили в управленческом общежитии в Старомежске. Пирогов продолжал возглавлять отдел и бился над своим полуавтоматом. Управленцы знали, какой целью он задался. Поначалу загорелись: давай, давай! Нужное дело, великое дело! Тяжеленько, правда, совместить и службу, и это… Ничего, отвечал он, выдюжу. Здоровьем отец с матерью не обидели. Отец, бывало, шутил озорно, когда соседи восхищались его крепышами ребятами: «А как же, мы с матерью для себя старались…»

Но шло время, и на Пирогова стали поглядывать косо. Нельзя сказать, что он не справлялся с работой как начальник отдела. Но теперь любую промашку отдела объясняли тем, что начальник его занят изобретательством.

С полуавтоматом все не ладилось и не ладилось. Кое-кто уже начал усматривать в упорстве Пирогова нечто ненормальное, нездоровое. Маньяк не маньяк, а навязчивая идея налицо.

А тут еще он задумал портативный передвижной механизм для очистки от снега стрелок. Снег… Сколько тонн его перебрасывает пара человеческих рук в метельный день, чтобы обеспечить путь поездам! Иная путевая рабочая, придя домой, долго не может распрямить пальцы — как держали лопату, так и одеревенели… Рядом с болью в душе знакомый уже зов — помоги!.. Пирогов не скрыл своего нового замысла от начальника службы Готовского. Но если бы даже и скрыл, тот узнал бы: свой снегоуборщик Пирогов делал под носом у управления, в мастерских дистанции пути. Начальник службы пришел в ярость: мало башмака, еще и… Ни успех снегоуборщика, принятого в серийное изготовление и принесшего автору не то чтобы громкую славу, а все-таки известность, ни другие менее значительные изобретения не повлияли на позицию Готовского.

Управление строило для своих работников дом. Список заселения подготовляли заранее. Начальник службы вызвал Пирогова:

— Насилу отстоял тебя.

— Почему насилу? Начальник дороги обещал.

— Говорю тебе: насилу отстоял.

Сказал это и отвернулся.

Правду ли он говорил? Сгустил ли краски? Во всяком случае, Пирогову давали понять: или отдел, или изобретательство. Список не окончательный, при следующем рассмотрении могут… Когда-то начальник службы во всем горой стоял за Пирогова. Когда-то слово дал: комната в управленческом общежитии — это временно. Когда-то… Теперь пойди Пирогов к начальству повыше, все равно спросят мнение Готовского. Да Пирогов ни за что и не пошел бы выше. Сочтут, что заслужил, — дадут квартиру, не сочтут… Он мог просить за других, за себя — никогда.

Злата спросила:

— Что слышно о списках?

— Составлены.

— И мы…

— Есть, есть, — ответил он поспешно.

Она посмотрела на него вопросительно и тревожно:

— Правда есть?

Обычно он ничего не таил от нее. Сказал:

— Пока есть.

Остальное Злата поняла сама.

Они готовились ужинать. Злата достала клеенку, накрыла ею стол. Села, медленно провела рукой по клеенке, разглаживая ее.

— Олег, может быть, хватит? Ты не можешь больше тут и там. Либо служба, либо… Формально они правы.

— Итак, служба? Все к черту и только служба? Все, все к черту?

— Я сказала: либо, либо.

— Жить на одну твою зарплату?

— Год, полтора… Как-нибудь, пока не кончишь.

— И застрять в этой комнате, в этом коридоре! Десять семей!

Он чувствовал, что говорит так, как если бы она была во всем виновата, и все-таки добавил с укоризной, чуть передразнивая ее:

— Либо, либо!

Злата пожала плечами и, отвернувшись, поднялась. Достала тарелки, хлебницу. Поставила их на стол. Потом подошла к окну, взобралась на подоконник и крикнула в открытую форточку:

— Вадик, ужинать!

Но голос ее дрожал. Короткая, столь малознакомая Пирогову ожесточенность быстро сменилась чувством раскаяния и жалости. Он подошел к жене, помог ей спуститься с подоконника.

— Ну, ну… прости! Успокойся!

Он привлек ее к себе:

— Прости! Не обращай внимания.

Она кивнула молча. Сжала губы. Но не расплакалась. Злата редко плакала.

В это время в дверь постучали.

Это был тогда уже знаменитый Баконин. Войдя, улыбнулся своей открытой, обвораживающей улыбкой:

— Примете, Олег Афанасьевич?.. Что, как снег на голову?

— Да, действительно… — в некотором замешательстве произнес Пирогов. Хотя он знал, что Баконин приехал на совещание, встречался с ним днем в управлении, но увидеть его у себя дома никак не ожидал. Пригласил: — С нами ужинать!

— Не откажусь.

При нем была коричневая кожаная папка. Одна сторона ее выгибалась круглым горбом, до предела натянув застежку. Баконин расстегнул папку — в ней оказалась бутылка коньяку.

— Не рассердитесь? — Баконин улыбнулся Злате.

— Да нет, что вы!.. Только как же так — гость, и… мы бы сами…

— Все правильно.

Она посмотрела на него пытливо:

— А вы, собственно…

— Кто, хотите вы сказать? Не беспокойтесь, свой брат — железнодорожник.

Пирогов, спохватившись, сказал жене, кто перед ней.

Конечно, она была наслышана о нем.

Вадик задерживался. Злата, извинившись перед гостем, еще раз взобралась на подоконник. Небольшая ростом, она поднялась на цыпочки к форточке и позвала сына. Баконин следил за ней, любуясь ее свободными, легкими движениями. Потом, когда она спрыгнула с подоконника, взгляд его остановился на обширном рабочем столе Пирогова. Стол этот Пирогов сделал сам: и столешницу, и тумбы с ящиками. И полки над столом сделал сам. Стол выделялся — не только потому, что был самодельный, и не только потому, что обширностью своей он не соответствовал скромной величине комнаты: обращали на себя внимание слесарные тиски, металлические и пластмассовые детали, инструмент. Эта мастерская в миниатюре размещалась на ближнем к окну конце стола. Середину занимала чертежная доска, а на другом конце стола лежали чертежные принадлежности, логарифмическая линейка, грудились чертежи и листы бумаги с записями.

— Олег Афанасьевич, а ведь я вас сватать пришел.

— Вы? Меня?

— Переезжайте в Ручьев.

— Переезжать? Зачем?

— Разве не помните: у Баконина есть вакантная должность старшего инженера станции.

— Ну и что?

Пирогов и в самом деле не представлял, что хочет сказать гость, и, лишь когда тот посмотрел ему в глаза долгим пристальным взглядом, понял: Баконин предлагает ему поехать в Ручьев старшим инженером станции. Ему, начальнику отдела в управлении, — инженером на станцию. Он рассмеялся:

— Ну что вы, Михаил Сергеевич!

И вдруг уколола мысль: а не опережает ли Баконин события? Может быть, его, Пирогова, снимают, и Баконин каким-то образом знает об этом?

В комнату вбежал Вадик:

— Мама, я…

И осекся: мать и отец не обратили на него никакого внимания; они сидели в оцепенении перед незнакомым человеком, и в комнате стояла тишина.

Мальчик произнес:

— Здравствуйте!

— Здравствуй, здравствуй! — ответил гость.

Снова стало тихо.

Гость застегнул папку, кнопка звучно щелкнула.

— Позвольте, я все-таки доскажу. Мне кажется, Олег Афанасьевич, вам нужны условия. — Он кивнул в сторону рабочего стола Пирогова. — Я смог бы вам их создать.

Супруги переглянулись. Ход их мыслей был одинаков с первых же слов Баконина. И они знали это. Теперь они так же совершенно одинаково, одновременно, как если бы они были один человек, почувствовали, что, кажется, их первоначальное предположение ошибочно.

Все-таки Злата решила проверить:

— Когда возникла у вас эта… эта…

— Эта мысль?

— Да.

— Не то чтобы давно, но и не сегодня. Должен признаться, одно время я сам ходил вокруг идеи механического башмака, как кот вокруг горячего блина. А потом узнал, что вы… Разведал получше. Вы встали на верный путь.

— Встал. Вот когда дойду?

— Дойдете!.. А этот ваш снегоуборщик! Правда, один изъян есть — не обижайтесь! К сети подключается. А ему бы автономное электрическое питание, чтобы в любых условиях можно… Извините, увлекся! Механизация — это у Баконина пунктик. Бзык!

Он рассмеялся, заметив, как улыбнулась Злата.

— Что, Злата Георгиевна, знакомые напевы?.. Представляю, представляю. Наверное, и вам покоя нет. Видимо, изобретательство — это такая штука… Стоит начать, а потом!.. Одержимость.

— Он говорит иначе, — Злата кивнула на мужа, — нудьга.

— Не спасешься, не спрячешься, — сказал Пирогов. — Даже во время отпуска. Нудит и нудит. Тут вот, в душе, в сердце: как сделать это, как сделать то.

— Проклятье или счастье… — произнес в раздумье Баконин.

— Не знаю. Одно помню постоянно, каждый час, всюду: нужно, нужно!

— Понимаю. Очень хорошо понимаю. — Он помолчал немного. — Так взвесьте мое предложение, Олег Афанасьевич. Старший инженер станции — это для оклада, а заниматься вы будете, я вам твердо обещаю, вот этим. — Он сделал движение головой в сторону рабочего стола Пирогова. — Не спешите с отказом. Но и тянуть… Бог с ним, с управлением, а!.. Замену вам найдут, не беспокойтесь. Там-то заменить вас не столь уж сложно. А вот здесь!.. — Выразительным движением головы он показал все туда же, в сторону стола. — Правда, оклад у меня не бог весть… Ничего, компенсируется: за изобретение ведь полагается. Зато квартира есть. — Баконин воодушевился. — Я потому именно сейчас с вами об этом, что у меня квартира для вас есть. Отличная, черт возьми, квартира из трех комнат. Веденеев не возражает. Я даже прикинул, в какой комнате вы работать будете. Тихо, окна в садик… Сколько всего накопилось, Олег Афанасьевич! Хвала вам и честь за снегоуборщик и все другое, но ведь это только начало. А башмак? Какая горячая точка! Все наши беды тут будто в фокусе. Не знаю, как там, что там в институтах, в конструкторских бюро, но мы-то тоже кое-что можем, Олег Афанасьевич. Кто-то должен подталкивать. Припекать, простите, за тем, кто… Прорубаться!.. И потом, черт возьми, когда хоть что-то тобой сделано!.. Ведь для чего-то мы родились? Для чего-то родились, а?

Когда Баконин ушел, Злата произнесла взволнованно:

— Ну и как?

— Мм-да-а!.. — протянул он, счастливо возбужденный и ошеломленный одновременно.

— Давай все спокойно взвесим.

И они стали взвешивать, перебирать плюсы и минусы предложения Баконина. Пирогов даже взял лист бумаги, разделил его сверху вниз чертой. В первой половине листа они написали все, что было «за», а во второй — все, что было «против». Но они знали, что им дорога лишь первая половина.

Возможно, если бы предложение исходило не от Баконина, они не пришли бы к решению уже в тот же вечер. Но, пожалуй, никто другой на дороге и не осмелился бы на такое предложение.

…Вот так и оказались они в этой квартире, в Ручьеве. Семь лет, как они здесь.

В комнате сына у изголовья кушетки на полу лежали гантели. Пирогов рассеянно взялся за одну, но лишь чуть оторвал от пола. Чтоб поднять, требовалось охватить гантель как следует и напрячь всю силу руки. Вадим управлялся с этими увесистыми штуками словно с катушками ниток. Не сказать, чтобы фигурой он богатырь. И вверх не больно вымахнул. Но коренаст, плотен, объемист. Друзья, Вася Николаев и Саша Виткалов, острят: Будка. Или еще прозвище: Тара. Неразлучная троица — со школы. Зовут себя Тара, Бара, Растабара. Вадим — Тара.

В квартиру кто-то позвонил. Пирогов направился в переднюю. Открыл — и замер в изумлении.

— Хочешь не хочешь, а принимай. Признаться, боялась, что еще спишь. Разговор у меня к тебе не минутный, так что я, пожалуй… — Ксения показала движением головы на вешалку.

— Конечно, конечно.

Он провел ее в свою рабочую комнату. Как ни избегал он в эти дни заходить туда, больше пригласить гостью было некуда: беспорядок.

Предложил Ксении стул, а сам привычно сел на подоконник.

— Хотя расстались мы вчера с тобой без поцелуев… — сказала она. — Ты, конечно, догадываешься, насчет чего я собираюсь?..

— Пожалуй. Насчет Оли и Вадима.

— Пока у меня ничего конкретного. А Злата знает? Ты ей расскажи. Непременно! Вы, отцы… — Она достала из сумочки сигареты: — Разреши?

— Ну разумеется.

Затянувшись сигаретой, Ксения огляделась мельком. Слесарный верстак; примыкающая к нему, скрепленная с ним, убирающаяся при надобности полка-столешница; папки, рулоны чертежей. Почти все как в Старомежске. Но против стола высился чертежный станок — кульман; этой внушительной вещи прежде у Пирогова не было. Окно без занавесок — оголенный квадрат; это лишало комнату уюта, зато в каждом ее закоулке было светло… Ксении вспоминалась комната конструкторского отдела, в которой работала она когда-то. А следом картины еще более давних дней: институтские аудитории, защита диплома… Странная, необъяснимая тоска шевельнулась в ней.

— Где бы… — она стала искать глазами, куда стряхнуть пепел.

Пирогов принес пепельницу из комнаты, в которой спал, прихватив трубку и табак. Поставил пепельницу перед Ксенией и, вернувшись на подоконник, закурил сам.

— Ольга только-только начала наконец думать о серьезных жизненных планах, — продолжила Ксения. — Поступила в институт… — Слова не шли, Ксения насиловала себя. — Я думала, что ты уже что-нибудь решил.

Он слегка развел руками и ничего не сказал.

— Как странно бывает в жизни. Когда-то все мы в Старомежске… А сейчас у нас с тобой даже по службе далеко не идиллия.

Он потрогал верхний кармашек пижамы.

— Когда-то в Старомежске работала молодой, подающий большие надежды конструктор. — Два «р» в слове «конструктор» горошинами накатились одно на другое. — Вполне могло статься, что на транспорте уже давно был бы башмак-автомат.

— Если бы я не прекратила наше сотрудничество — ты это хочешь сказать? Подвела тебя?

— А может, и себя?

Безобидный, в сущности, даже лестный намек вдруг задел ее. Наверно, потому, что не забылось чувство грусти или даже сожаления, которое с такой внезапностью возникло в ней, когда она оглядела кабинет-мастерскую Пирогова. «Ну, предала я себя или нет — не твое дело, — подумала она. — Ты, значит, в жизни бескорыстный творец, планируешь для себя на будущее только работу, дело, а я, значит, планирую только продвижение по служебной лестнице».

Положив сигарету, чуть придавив ее, она сказала:

— Возможность что-то делать для людей прямо пропорциональна нашей должности, Олегушка.

— Это тоже верно. — Он разогнул скрепку и стал прочищать ею трубку над листком бумаги. — А не зря ли вы Олю в институт этот? Может, ей все-таки по линии искусства? Мы, родители, как считаем: вспоили, вскормили, вырастили, значит, имеем право диктовать. Не переносим, если не по-нашему. Вроде бы не детей, а себя в детях любим. Не сможет, наверно, Оля без балета. Разве уж потом когда-нибудь сама она… Сама.

— Что ты о ней знаешь? Ну откуда ты можешь знать?

Он ответил не сразу. Усмехнулся и впервые за все время их разговора посмотрел на ворох чертежей у окна, на верстак, потом перевел взгляд на кульман…

— Знаю… Немало знаю…

Она догадалась, какая связь между ним, Пироговым, и Олей видится ему. Он сказал вдруг:

— А может, и правильно. Рвать — так сразу. Отсечь. Избавиться.

В передней раздался звонок Пирогов встал:

— Наверно, Михаил Сергеевич Баконин. Обещал зайти. Он приехал.

Ксения смотрела вслед Пирогову, и все, о чем она и он говорили только что или пять, десять, тридцать минут назад, забылось.

Лишь теперь она почувствовала, как велика была ее надежда встретить Баконина у Пирогова, надежда, вспыхнувшая еще ночью, — сколь сильно в ней ожидание исполнения этой надежды.

Она замерла, прислушиваясь: а вдруг не он?

Но это был Баконин — из передней донесся его голос.

II

Времени у Баконина было мало, хотя встал он сегодня рано и уже много успел сделать: упаковал часть имущества, договорился о перевозке вещей автомашинами на станцию и об отправке их дальше железной дорогой… Обстоятельства потребовали побывать на Сортировке. А побывав там, он не смог не зайти к своему преемнику.

Баконин знал: былая слава Ручьева-Сортировочного растрачена. Плохо сейчас работает станция, плохо. Почему — тоже знал: не тот человек начальником поставлен… Дома, одеваясь, сказал тестю: «Как на пепелище иду».

Но было и еще кое-что, добавляющее горечи. Баконин был недоволен своей нынешней должностью. Конечно, отделение — это размах. А все ж он не первое лицо. И не в том только закавыка, что привык к самостоятельности. И не в том еще, что как ни хорош был его нынешний начальник, а все ж нет-нет да и оказывалось, что по-разному смотрят они на одно и то же. Не получал он полного удовлетворения от самой своей работы, от характера ее. Кабинет, расчеты, проекты… Его тянуло к людям, ему хотелось иметь дело с ними, а не с бумагами. Он скучал по командирскому посту, жаждал его, жаждал работы, таким постом определяемой. Жаждал столь сильно, что порой делал то, что должен делать начальник отделения, а не главный инженер. Тогда нод настороженно косился на него.

Баконин недолго пробыл у Камышинцева. Увидел Камышинцева и вдруг растерялся. Как себя вести? Пристыдить? Отругать?.. Словом, встреча вышла неловкая. Баконин испытывал досаду и с трудом скрывал ее. К тому же он спешил. Во всяком случае, он убедил себя, что у него нет и минуты. В одиннадцать надо к Пирогову, да и домашних хлопот не оберешься: как приехал в Ручьев, словно в штопор вошел.

Он заметил, что кабинет странно опустел. Что-то изъяли из него. Очень важное, значительное. Что?.. И тотчас же понял: нет знамен. Баконин похолодел. Отобрали?.. Да нет, чушь! Так не бывает, чтобы отбирали… Сами спрятали? Стыдятся показывать?

Он не удержался, спросил:

— Где же?.. — показал на угол.

— Только что перенесли в красный уголок. Я велел. Коллектива заслуга — там им и место.

«Это уже по моему адресу, — отметил Баконин. — Я, значит, коллектив не уважал».

Но по дороге к Пирогову он подумал, что Камышинцев мог иметь в виду другое: знаменам не место в кабинете именно сейчас… И все равно ты не прав, Камышинцев. Это же малодушие, черт возьми! Да, знамена — укор тебе. Но они еще и призыв. Тоже к тебе, Камышинцев, обращенный призыв. Да, совершена ошибка: не того человека назначили начальником Сортировки. Но коли уж случилось, коли уж вверена тебе станция, Камышинцев, постарайся одолеть себя. Переделаться, переплавиться. И знамена — к этому призыв. И еще: это призыв ко всем людям Ручьева-Сортировочного. В кабинет собираются на каждодневные планерки, совещания. А сколько людей вообще приходит сюда! Целый день один за другим… Наконец, новички, поступающие на работу. Никто из них не минует кабинета начальника станции. Человек входит и видит шеренгу знамен — есть в биографии Сортировки заслуги и победы.

Он обозлился на себя: ты бы Камышинцеву обо всем этом.

Еще когда Камышинцев работал в Старомежске, Баконин кое-что слышал о нем. Порядочный, честный парень. И большой скромник. В конце сороковых годов не пошел на очередную перекомиссию как инвалид Отечественной войны. До этого он получал маленькую пенсию, но его избрали освобожденным секретарем партийной организации, и Камышинцев счел, что ему, партийному руководителю, не пристало получать от государства еще какие-то деньги кроме оклада.

Его всегда избирали на какие-то общественные посты. Был членом профсоюзного комитета всей дороги — дорпрофсожа.

Знал Баконин и то, как о нем самом отзывается Камышинцев: много кричит о себе, саморекламой занимается. Это у Камышинцева тоже от скромности. Хотя сами по себе такие суждения — несусветная чушь. Достиг чего-то — расскажи всем, как достиг. Глупо, черт побери, сидеть помалкивать: мы-де люди скромные. В обязанность командирам надо вменить… Но Камышинцев вот такой.

И если бы только скромность эта излишняя… Исполнитель, а не командир — вот в чем беда. Не хозяин, нет.

Но Камышинцев Камышинцевым. Для Баконина было куда важнее встретиться с Пироговым.

— Мне здорово повезло, что я застал вас здесь, Ксения Анатольевна.

— Повезло? В каком смысле?

— Предложение, которое у меня имеется к Олегу Афанасьевичу…

— И которое вы собираетесь обсудить с ним с глазу на глаз за моей спиной…

Баконин рассмеялся. Прошелся по комнате, потрогал логарифмическую линейку, лежавшую на столе-верстаке. Скользнул взглядом по кульману, подошел к нему ближе, внимательно осмотрел чертеж.

— Все правильно, все правильно. Извините, Ксения Анатольевна, я хотел бы сначала об одной частности. Остальное потом. Хорошо?.. Олег Афанасьевич, но ведь привод полуавтомата можно великолепно использовать в других машинах? Оригинальнейшая конструкция. Ну ладно, пусть обскакал вас этот Чистов. Что поделаешь? Но привод-то…

У Ксении перехватило дыхание.

— Какой Чистов? — произнес Пирогов.

Баконин почувствовал, как у него похолодел лоб. «Боже мой, он еще не знает!.. Запутать? Увести разговор в сторону?.. Поздно. Если бы я не замолчал, не остановился! Теперь поздно».

— Что за Чистов, Михаил Сергеевич?

Баконин сел.

— Какой Чистов? — повторил Пирогов.

— Главный инженер одной дистанции пути на Урале.

— Я не о должности.

Баконин метнул взгляд в сторону Ксении, словно ища ее помощи, в растерянности повел руками.

— Что говорить?.. Я ж уже…

«Точка. Значит, с башмаком точка, — с удивительным спокойствием подумал Пирогов, — И хорошо, что так. И превосходно. — Им овладела холодная, злая радость. — И превосходно! Дело с концом. Избавление. Свобода».

Спросил:

— Его предложение принято? Есть официальные решения?

— Да, приказ министерства об эксплуатационной проверке.

— Вон как! Даже эксплуатационной.

— Да, уже.

— Что ж, его можно поздравить.

— Можно. Даже нужно.

— Пошлю телеграмму на красочном бланке с цветочками. Любопытно только, скажет ли ему о чем-нибудь моя фамилия?

— Кто знает. По-моему, он не подозревал о вашем существовании.

— Молодой?

— Не представляю. Наверно, у него вышло как-то случайно. Озарение. Всплеск. Что называется, подарок судьбы.

— Что у него — пневматика? Гидравлика? Электричество?

— Подробностей я еще не знаю. Да и не все ли равно, Олег Афанасьевич.

— Да, важен конечный результат.

Пирогов повернулся к Ксении:

— А ты, значит, пощадила? Хранила в тайне? Чудачка, ведь рано или поздно…

Ксения промолчала.

Она понимала, что вряд ли Пирогов способен сейчас говорить с Бакониным еще о чем-либо, что, вероятнее всего, он хотел бы, чтобы его оставили одного. Им надо уйти: и ей, и Баконину. Они могут уйти. Вместе… Прежнее волнение пробудилось в ней.

Баконин тоже сознавал, что Пирогов хочет остаться один, что сейчас бессмысленно говорить не только об использовании привода башмаконакладывателя, но и о других куда более важных предложениях, с которыми он, Баконин, пришел сюда. И все-таки он продолжал сидеть, будучи не в силах оставить Пирогова одного. Баконину казалось, что еще можно сказать какие-то слова, которые утешат, будут поддержкой.

Ксения поднялась:

— Я, пожалуй…

Пирогов согласно кивнул. Он сделал это так поспешно, с таким открытым выражением того, что его удовлетворяет ее уход, что и Баконин выпрямился, невольно приготовившись встать. И все же он не встал, и тогда Пирогов посмотрел на него с такой досадой и нетерпением, что Баконину ничего не оставалось, как подняться…

Пирогов жил на боковой тупиковой улице, но сегодня здесь было оживленно. В середине ее стоял роддом — улица так, без обиняков, и называлась: Родильный тупик, — и по случаю субботы возле него собралось много посетителей. У окон первого этажа шелестел тихий разговор. Мужья ухитрились забраться к самому подоконнику — натаскали откуда-то кирпичей. Посетители же, которые пришли к роженицам, стоявшим у окон на втором и третьем этажах, что-то кричали, подкрепляя слова жестикуляцией… Солнечный теплый день, радостное оживление людей, пришедших к роддому, счастливые улыбки рожениц — все это слилось воедино.

— Хватит вам, Михаил Сергеевич! Не вы — так кто-нибудь другой. Забудьте! Хватит!

— Да, конечно. Что уж теперь…

— О чем вы еще собирались Пирогову?.. Впрочем, не вовремя вы. У него сейчас столько серьезных осложнений… Но я, кажется, догадываюсь: собираетесь снова увезти его с собой? Умыкнуть, как тогда, в Старомежске?

— Вы ясновидящая как всегда. Отпустите?

— Узнаю Баконина: сразу быка за рога.

— Времени в обрез.

— Как работается на новом месте?

— Ничего, кручусь. Вторую механизированную горку планируем. Деньги дороге вот-вот спустят.

— Слышала.

Баконин снял плащ:

— Теплынь-то какая.

На нем был серый, отлично сшитый костюм. Рубашка, как всегда, белоснежная. Ксения понимала, что вчера и сегодня, а скорее всего, и ночью он занимался у стариков упаковкой вещей — перетаскивал, поднимал, сколачивал, увязывал… Но вот он вышел на люди, и словно бы ничего такого не было… И все это — прекрасный костюм, белоснежная рубашка, галстук, блеск густых черных чистых волос, — все это часть самой сути его: чистотой, кружащим голову запахом чистоты пронизано все существо этого человека.

— Как же насчет Пирогова? — спросил Баконин. — Если я его уговорю, препятствий чинить не станете?

«Что ты все о нем, о нем!» — воскликнула Ксения мысленно.

— Михаил Сергеевич, вам не кажется, что вы его несколько переоцениваете? Согласитесь, на фоне нынешних поразительных открытий, технических чудес… его поделки…

— Без Пироговых не было бы Циолковских, Королевых, Курчатовых… Вершины пирамид не вырастают из ничего. Кроме того, Пирогов особый вид созидателя: воинствующая доброта. Я бы сказал — атакующая… Ну, а если с точки зрения практики дела…

Ксения остановилась и, откровенно игнорируя то, что он говорил, прерывая его, спросила:

— Когда вы едете?

— Пока трудно сказать.

Баконин посмотрел на свою спутницу и тотчас отвел взгляд. Оттого ли, что на душе скребли кошки — надо же было ляпнуть у Пирогова, такую весть обрушить на человека, — оттого ли, что Зорова с удивительным безразличием отнеслась к происшедшему там, у Пирогова, Баконин чувствовал, как в нем растет странная, неожиданная неприязнь к ней. Бывает так: под влиянием момента опрокидывается, летит кувырком то, что жило в душе теплым тревожным кусочком. Сейчас все раздражало, все отталкивало в Зоровой: ее подтянутая фигура и высокая грудь, манера держаться, как-то слишком спрямив себя и вскинув голову, отточенные, холодно-правильные черты лица… Все, все в ней утратило былое очарование. А ведь прежде!.. Что это такое было? Влюбленность? Увлечение? Кто знает? Но разговаривать с нею, смотреть на нее всегда доставляло наслаждение. Волновало.

— Забираю стариков: вроде бы Галя начинает наконец приходить в себя, осваивается там у нас.

«Какая еще Галя? — не поняла в первый момент Ксения. — О ком он?.. Ах да!..» Впервые при ней он назвал жену не по имени-отчеству, а так вот — Галя.

— Дьявольски трудно ей это дается. В сущности, я совершил преступление. Честное слово, увезти Галю отсюда было преступлением. Она столько отдала Ручьеву!.. Все ее годы здесь — подвиг. Я ничуть не преувеличиваю: настоящий подвиг. — Баконин испытывал необходимость говорить, говорить. Возникло чувство странной неловкости перед Зоровой и вместе с тем ощущение какой-то нечистоты, противной замутненности в себе. — Начала с небольшого детского кружка. А теперь народный театр, теперь только в детской студии двести человек. Ее первенькие, ее старшенькие сами ведут занятия в студии. Ну, да вы все отлично знаете. Ваша Оля… Правда, она пришла позже… Подумать только: на самодеятельной сцене «Спартак», «Жизель», «Эсмеральда»… Когда у нас родился сын, Галя брала его на репетиции. На одной руке сын, в другой — микрофон. Она подает команды своим ученицам, делает замечания, словом, руководит репетицией и баюкает ребенка. Она и педагог, и режиссер, и художественный руководитель, и либреттист. А помимо всего — декорации, костюмы, парики… Эскизы декораций — она. Эскизы костюмов — она. Един бог в ста лицах. И вот результат — настоящий театр. Порой в городе забывают, что это самодеятельный коллектив: требования — как к профессиональному. Я боюсь, вы знаете, я просто боюсь, что во второй раз ей такое не совершить. Просто не хватит душевных сил. Слишком много она оставила здесь. Слишком много. Очень, очень возможно, что здешний театр — пик ее жизни… А что делать? Дьявольское противоречие! Я терпел без нее полтора года, но больше не смог.

«Значит, вот как все обстоит: налицо счастливая семья, счастливая, розовая — розовее некуда — картина, а твои предположения, твои такие логичные системы рассуждений несусветная чушь».

— …Меня можно осудить, но нужно и понять…

«Осудить… понять… На черта ты мне обо всем этом?.. Но какая демонстрация супружеской верности. О-о! Какая гармония!..» Ярость душила Ксению. Невыносимо хотелось сказать ему что-то такое, что ошпарило бы его как кипятком. Но у нее достало выдержки. Остановившись, она протянула руку:

— Простимся. Всяческих вам удач. Мне надо в отделение.

У себя в кабинете Ксения достала из сейфа папку с бумагами, которые еще вчера намеревалась изучить. Злость на Баконина не прошла, но возбуждение улеглось. Ксения села за стол, открыла папку и снова задумалась… Да, все это было — горечь, обида и даже — словно ее обманули — гнев. И чувство потери. Будто она долго несла мучительно счастливый, хотя и мучительно тяжелый груз, чтобы отдать его и тем самым доставить небывалую, неиспытанную радость себе и тому, кому этот груз предназначался, но когда было совсем близко до того места, к которому Ксения шла, груз упал, разлетелся на мелкие кусочки, и она ступает по его обломкам. Все это было. Но что же выходит в конечном счете: Галина Ивановна Баконина действительно жила полтора года вдали от мужа из-за своего самодеятельного театра? Она любит мужа, муж любит ее, и все-таки полтора года в разлуке? Это не в романе, не в фильме — в жизни, тут вот, рядом. Да полно, правда ли?

Теперь уже не надежда побуждала ее думать так, а утешающая потребность верить: все-таки за полуторагодовой разлукой Бакониных что-то скрывается.

Она начала читать первый документ, вшитый в дело: «Пропускная способность на участке Ручьев — Харцыз ограничивается недостаточной длиной путей на станциях…» Остановилась на миг, подумав: «А насчет механизированной горки, коллега Баконин, мы еще поглядим. Только бы спустили деньги дороге» — и продолжила чтение документа.

III

Баконин колебался: не вернуться ли к Пирогову?.. А для чего? Утешить, ободрить? Чем? Какими словами? Сказать недосказанное: хочу опять перетащить к себе? И что это — бальзам? И потом, глупо: прибегу снова — ах, мой бедный, ах, мой милый, поедем со мной!.. Еще согласится ли? Не надо сейчас о переезде. И бежать к нему незачем. Справится сам. Кто-кто, а Пирогов справится. Придет в себя, придет. Наконец, есть Злата Георгиевна. Уж она-то отыщет слова. Такая женщина!..

Он решил, что повидает Пирогова завтра. Лучше всего изложить предложение в присутствии Златы Георгиевны. Как тогда, в Старомежске, в общежитии. Завтра-то он, очевидно, застанет Злату Георгиевну дома.

Ему нужен был Пирогов. Позарез. Может, даже нужнее, чем в тот момент, когда Баконин перетащил его в Ручьев из управления дороги, понимая, как поможет Сортировке изобретательский талант Пирогова. Но сейчас Баконин связывал с Пироговым реализацию идеи такого размаха, что дух захватывало. В масштабе всей Средне-Восточной дело. Все отделения включались в орбиту. А если осуществится, то пойдет по другим дорогам страны. Непременно. Важно начать… Но инженеры в службе движения — у Готовского — указали на уязвимое место в технологической цепи. Баконин сам видел его и все-таки был убежден, что идея уже сейчас практически осуществима. Да, есть слабое место, но его можно укрепить в процессе реализации замысла. Начинать надо, начинать! Готовский же и ноды не то чтобы отвергли идею, а затеяли волынку: устрани изъяны, вот тогда… Устранить мог Пирогов — придумать конструкцию для того звена технологической цепочки. Он мог сделать это и здесь, в Ручьеве. Но еще лучше, если Пирогов переберется к нему, Баконину. Сегодня, идя к Пирогову, Баконин верил — уговорит, увезет. Ну, не тотчас, разумеется. А хорошо бы и тотчас. Дело не терпит, как не терпел и сам Баконин. И вообще ему не хватало Пирогова. Порой он испытывал то чувство крайней досады, какое может испытывать рабочий, у которого нет под руками необходимого инструмента. Ну как если бы надо было что-то паять, а паяльной лампы нет. Ее держат другие руки, в других руках полыхает огонь. И может, используют-то они его, этот огонь, плохо. Не туда, куда нужно, направляют пламя.

Баконин шел по улице, именуемой Железнодорожная. Он хаживал ею бессчетное число раз, когда жил в Ручьеве. Начались особо примечательные кварталы ее — пять домов и для станционников удалось ему построить здесь. Ох и наполучал он за эти дома синяков!.. В первом квартале — в той половине его, где сейчас стоят дома военного ведомства, — прежде были бараки. Три единственных сохранившихся к тому времени в городе барака. Они смотрели на Железнодорожную торцами. К крылечкам, вросшим в землю, подступали лужи. Стены до окон подперты завалинами из земли — для утепления. Бараки были тем более грязны, безобразны, что об их виде никто не беспокоился — обречены на слом. Но шел долгий спор между Бакониным и военными: кому строить дома на месте бараков. Вооруженные силы победили. Но это уже без него. Теперь здесь стояли два таких же, как у станционников, пятиэтажных дома. Новеньких. Еще не совсем выветрился запах краски и известки. И асфальт на тротуаре черный — не успел обесцветиться на солнце… Баконин миновал эти два новых дома. Дальше уже все свое. Конечно, он возвел не бог весть какие архитектурные шедевры. Сейчас это в глаза бросалось: панельные коробушечки. Балкончики будто курятники. Минуют годы, и, чего доброго, эти дома и сотни их близнецов в Ручьеве снесут, как те бараки. Со временем каждый дом будет произведением искусства. А сегодня дай необходимое. Не до эстетики. Черта ли человеку в архитектурных уникумах, если у семьи на все про все десять квадратных метров!.. У Баконина потеплело на душе: вот они, его дома. Два здесь, три дальше. Живут люди. Живут в домах, о которых он с сознанием своей правоты и победы мог говорить — мои, баконинские.

Антигосударственная практика, беззаконие, торгашеские сделки, афера, преступные действия — какие только слова не обрушили на него. По нарастающей. Когда шел на это заседание, держал голову прямо. И на заседании, хоть и бухало глухим колоколом сердце, не сник, не пал духом, но подумал: похоже, на этот раз снимут. Ну и пусть их! Баконин проявит себя на любой работе и где угодно. Только бы не суд!.. Обошлось строгим выговором с последним предупреждением. Выручил Марк Денисович Долгушин, бывший начальник политотдела дороги. К тому времени политотделы ликвидировали, Долгушин был заместителем начальника дороги… «С последним предупреждением», потому что Баконин уже имел строгача за строительство Дворца культуры. Хотя и громкая, но давняя история; строгач успели снять, но на том заседании напомнили. В перерыве Баконин стоял один у окна, в приемной, и смотрел на улицу. Кто-то тронул его за плечо. Баконин обернулся — Долгушин. «Ничего, Миша, крепись!» С Долгушиным были еще кое-кто, смотрели с таким состраданием, будто Баконин стал калекой. «Да вы что? — выдохнул он. — Вы что! Дома-то есть! Стоят дома-то, заселены. А на остальное мне!..»

А строгача за Дворец культуры схлопотал, когда еще работал начальником политотдела отделения, в пятидесятых годах. Тогда Долгушин буквально спас. Горой встал за Баконина… Был в Ручьеве железнодорожный клуб — перестроенное складское помещение, одно из владений бывшего купца первой гильдии, мукомола. Зал на триста пятьдесят мест, сцена с кузов автомашины. Акустика — ну какая акустика в складах? Дальше шестого-седьмого ряда половину слов не услышишь. Да и видимость — час отсидишь, шея ноет: выворачиваешь ее так и этак… Фойе одно. Туалет и буфет рядом. Звали клуб смешно и странно — «Кильдим». Старожилы утверждали, что вроде бы от сторожа, который стоял когда-то при складах, — Кильдима, Кильдина или Кильдира по имени. Какой он был национальности, и вовсе никто не знал. Привилось почему-то «Кильдим» — и пошло.

Баконин по каким только лестницам не хаживал, в какие кабинеты не пробивался, стремясь добыть средства для строительства Дворца культуры в Ручьеве. Куда там! В то время кое-где в стране еще мрачнели следы военных разрушений. Все ж напору Баконина уступили — дали на капитальный ремонт клуба. Считай, что и это удача… Капитальный ремонт, говорите? Ладно, пусть так. Переводите деньги, закрываем клуб, начинаем работы.

Он поднял на ноги всех промышленных тузов города. И городские строительные организации тоже подбрасывали что могли. Умел Баконин где уговорить, а где нажать: коли вам придется туго, от нас понимания тоже не ждите; а железная дорога, она, матушка, ох как часто выручает.

Веденеев поахивал, но не мешал.

Словом, когда по каким-то делам приехало в Ручьев высокое финансовое начальство, «Кильдим» уже сидел, как улитка, в коробке нового здания. Правда, и его наружные стены нарастили в высоту — приспосабливали целиком под большой зрительный зал. Начальство взъярилось, да не ломать же? Ручьевцы получили Дворец культуры. И сейчас еще на узле, да и в городе, можно услышать — ДК имени Баконина.

Заработал строгача за ДК и Веденеев. Безоговорочно признал себя главным виновником.

Веденеев… Виталий Степанович Веденеев. Уж на что Баконин сейчас главинжем на другом отделении, но и он до сих пор мысленно зовет его «папа». А ноды иногда зовут его Теркин. Не потому, что похож на Василия Теркина. Зовут за побитое оспой лицо. Полное, грубоватое, что называется мужицкое. И еще эта квадратная планочка усов. Черт-те зачем он их носит. Нелепость какая-то. Глянет иной и сразу подумает: нет, такое не от избытка интеллекта. А за этой внешностью — романтик дела, романтик транспорта прежде всего. Лирическая душа, можно сказать. Однажды шли они — Веденеев и Баконин — в зимний день от Сортировки по перегону. Железная дорога делала поворот, скрываясь за лесом, и далеко меж елей проглядывал кусочек огня семафора. «Смотри, Миша, он будто на ветви сидит». Семафор горел красным светом, и, помолчав, Веденеев добавил: «Будто снегирь на ели замер. Красногрудая птица снегирь…» Как-то был Виталий Степанович уполномоченным обкома партии на хлебозаготовках. Село, в котором жил, отстояло от железной дороги на пять километров, но Веденеев дня не мог вытерпеть, чтобы не смотаться на станцию, на железку, хватить паровозного дымочка — тогда электровозов еще не было, — послушать, как вагоны на стыках стучат.

Завтра его юбилей. Нет на транспорте второго такого командира, чтобы четверть века нодом. Двужильным, нет — трехжильным надо быть. Сколько раз за эти десятилетия менялось руководство в городе, в области, и с приходом новых лиц дули сквозняки, а Веденеев оставался на своем посту.

Вверх Виталий Степанович не пошел после истории с одним весьма высоким чином. Приехал тот чин в Ручьев в разгар лютой зимы. Расшивать узел. Вместе с Веденеевым зашел как-то в помещение нарядчика локомотивных бригад, попросту «брехаловку», — в ожидании наряда на поездку машинисты рассказывали всякие байки, упражнялись в острословии, жестоком и свойском. И конечно же дулись в «козла». На «лезь под стол». «Ну что, нод, забьем?» — сказал чин. Под большого демократа работал. Что оставалось Веденееву — сел, хотя и знал, с какими доками придется схлестнуться. Проиграли, конечно. Чин, очевидно, не сомневался, что машинисты учтут его чин. Машинисты не учли: «Под стол, под стол!» Тот им: «Что вы, братцы, с моей-то комплекцией! — Был он действительно грузен. — Пусть уж тогда нод за меня». В «брехаловке» сделалось тихо, все уперлись взглядом в Веденеева. Он понял: полезет один — ему этого не простят. Сказал: «Нет уж, вместе проиграли, вместе и туда…» Стол длинный. Веденеев полз за толстым бабьим задом партнера и думал: «Залез я под стол начальником отделения, а кем, интересно, вылезу?..» Пробовал или нет чин свести счеты с Веденеевым, в точности неизвестно. Говорят — пробовал, но Долгушин помешал — он тогда уже в министерстве работал. Уцелел Веденеев. А вот большего Долгушин, видимо, сделать не смог: застрял Виталий Степанович в нодах. После уж и чин лишился своего чина, а Веденеев все сидел в Ручьеве, — привыкли к этому, словно ему на роду написано.

А завтра — юбилей.

Баконин миновал два «своих» дома. Когда шел возле них, узнавал: вот эти окна — квартира такого-то, вот эти — такого-то… Станционников квартиры, его людей — с Сортировки… Ему вспомнилась квартира Пироговых. Сегодня у них было как-то не ухожено, не прибрано. Не видно хозяйкиного глаза, ее рук. И почему ни вчера вечером, ни сегодня не было дома Златы Георгиевны? Уж сегодня-то, зная, что он, Баконин, придет, она непременно дождалась бы… Зорова сказала о Пирогове: «У него сейчас столько серьезных осложнений». Осложнений. Значит, что-то еще помимо Чистова. Что? У кого узнать?

Улица выводила к путям Сортировки. Баконин поднялся в рубку маневрового диспетчера и позвонил в локомотивное депо, в экспериментальный цех. Он не сомневался: хоть и выходной, в экспериментальном кто-нибудь есть. У Пирогова работали такие же, как и он, одержимые.

Трубку взял один из конструкторов. Рассказал, что со Златой Георгиевной.

— Еду туда, — сказал Баконин.

— В больницу?

— Куда же еще.

— Вот это верно. Прижмите врачей: какого дьявола темнят!

IV

Ему не удалось повидать Злату Георгиевну. Конструктор из экспериментального забыл о карантине. Но, наверное, дежурный врач в виде исключения разрешил бы пустить Баконина в палату, если бы не случилось непредвиденное. Дежурила как раз тот врач, на попечении которой была больная Пирогова. Баконин попросил вызвать врача.

Они прошли в одну из комнат приемного отделения. Врач указала Баконину на стул. Сама она села напротив на шаткую кушетку.

— Картина в общем-то ясна, но мы еще не делали пункцию.

— Для чего пункция, если картина ясна?

— Для чего? — Она улыбнулась снисходительно, опустила руки в карманы коротенького изящного халатика. — Чтобы полностью убедиться.

— Так делайте!

— Сделаем.

— Когда к вам поступила Пирогова?

— Ну… сначала она была в терапевтическом отделении.

— А сколько времени она у вас, в хирургическом?

Врач выпрямилась:

— Послушайте!..

— Черт побери, а если вы ошибаетесь? Человек убежден, что у него рак, человек сражен, убит, а у него не рак.

— В данном случае это исключено. Уверяю вас!

— Спасибо! Но уверения — это… Почему вы тянете? Мне кажется, нужен фактический материал.

Врач все более не нравилась ему: молода, похоже, излишне самонадеянна, к тому же весьма занята собой. Баконин, очевидно, проникся бы еще большим недоверием к ней, знай он, что врач эта с Ручьевым прощалась — ее пригласили в областной центр, в институт. Пункцию больной Пироговой она откладывала, потому что была загружена и увлечена несколько более важными для нее, кандидата наук, делами. Впрочем, она действительно не сомневалась в диагнозе.

Поднявшись с кушетки, сказала холодно:

— Фактического материала достаточно.

Баконин тоже встал. Не из вежливости и не оттого, что считал разговор оконченным.

— Когда вы сделаете пункцию?

— На той неделе.

— Вы можете сказать точнее?

— Не могу.

— Я должен уехать. Я прошу вас, сделайте сегодня, завтра!

— Сегодня в операционной нет персонала. Завтра его тоже не будет — воскресенье.

— Сделайте завтра! Вы же явно затянули. Исправьте ошибку! Иначе я подниму всех здесь, в Ручьеве.

— Пожалуйста, поднимайте.

— Я хотел бы повидаться с больной.

— У нас строгий карантин.

Она вышла.

Баконин позвонил Веденееву по автомату возле больницы. Было вполне логичным просить вмешаться именно нода: Злата Георгиевна не только жена уважаемого на железнодорожном узле человека, но и сама железнодорожница. Оказалось, что «папа» на линии и что будет поздно вечером. Да хоть бы и ночью, думал Баконин. Подниму и ночью.

Ах, Пирогов, Пирогов! Какой жестокий узел завязался!.. Из Ручьева он, конечно, пока никуда.

И эта неизвестность со Златой Георгиевной. Ничего нет хуже неизвестности. А Веденеев будет только вечером или даже ночью. Ждать — вот чего Баконин не только не любил, но и не умел, не мог.

Он остановил такси, поехал в отделение дороги и там с помощью диспетчеров нашел на линии Веденеева.

ВЕДЕНЕЕВ

I

Едва выйдя от нода, Камышинцев связался по телефону с «самим». Генеральный ответил: приезжай.

Наверно, мало кто решил бы так, как решил он, Алексей Камышинцев. Но каков он есть, таков и есть. Другой бы поставил нода на место. Олег Пирогов к примеру, будь он начальником Сортировки. Да, может, так оно и произойдет, может, вернется Олег на станцию. А ему, Камышинцеву, не дано: не тот характер, чтобы восстать. Да и не в одном характере дело. Станцию завалил. Где уж тут голос поднимать.

Вчера на селекторном нод завелся в очередной раз:

— У нас создались трудности с кадрами специалистов, а я не вижу, чтобы командиры принимали меры. На Сортировке главный инженер едва уходить собрался, начальник станции ему — зеленый свет…

И понесло.

А сегодня утром пригласил к себе. Хоть бы сегодня-то угомонился. Юбилей. Дома бы, что ли, посидел, пока начнутся торжества в его честь, настроился на соответствующий лад. Нет, неймется.

Нод был при параде. Не только золото знаков отличия, но и сукно черного форменного костюма отливало блеском. Лицо особо тщательно выбрито, наверно, отмассажированно: даже оспенные рытвины не так заметны.

— Я насчет твоего главного, Алексей Павлович. Придется отпустить. На серьезное, важное дело идет человек. Грех мешать.

Вот так, ни больше ни меньше. Нажали — и полный назад.

Тогда-то Камышинцев и принял решение. Надо уходить. Есть предложение генерального — самое время позвонить ему.

Хорошо, ну нельзя более как хорошо, что генеральный ответил: приезжай. Без оттяжки, без назначения дня встречи.

Путь был не близкий. Комбинат и городок химиков построили в стороне от основной части Ручьева, за массивом леса. С умом расположили.

Когда Камышинцев вошел в приемную, секретарша генерального воскликнула сокрушенно:

— Как нескладно получилось! — Она даже руками всплеснула. — У нас секретарь обкома. Сейчас там. — Кивнула на дверь кабинета. — Нагрянул в Ручьев раньше, чем ждали.

— Так я в следующий раз, — тотчас отреагировал Камышинцев.

Ох, слабость человеческая! Вроде бы как решительно был настроен, а услышал слова секретарши — и почувствовал вдруг несказанное облегчение.

— Знаете, я все-таки доложу.

— Что вы? Неудобно.

— Нет, нет, я доложу.

Из кабинета генерального она вышла довольная:

— Пожалуйста!

Нарочитый жест «самого»: чуешь, Камышинцев, как я к тебе — такой гость у меня, а принимаю.

Хозяин кабинета и секретарь обкома сидели в стороне от письменного стола, за длинным столом для заседаний. Они поздоровались с Камышинцевым, генеральный указал на стул и, видимо продолжая прерванный разговор, спросил секретаря обкома:

— И что, уже подписано постановление?

— Да, все уточнено. Создается порядка семидесяти пяти стройуправлений. Площадка — примерно сто квадратных километров. В разгар работ будет осваиваться до миллиона рублей капиталовложений в сутки.

— В сутки?!

— Представляешь, какая ляжет нагрузка.

— М-да-а, есть из-за чего засомневаться.

Они повернулись к Камышинцеву. Генеральный сказал:

— Ну что, Алексей Павлович, будем считать, что ударили по рукам?.. Я доволен. — Заметил секретарю обкома: — Думаешь, почему его к себе сманиваю? Потому что цапается со мной.

— А ты не давай повода, наводи у себя порядок.

— Я и навожу. Гоню в шею своего транспортного деятеля.

— Цапаетесь, а вагоны даете, — бросил Камышинцеву секретарь обкома.

— В том-то и дело, — не дал ответить начальнику Сортировки генеральный, — что на своем стоит.

— Значит, нод дает? Не поддерживает вас, товарищ Камышинцев? Не хочет ссориться с местным воротилой. Это что, характерно для товарища Веденеева? Стиль?

Камышинцев молчал.

— Не хотите заглазно. Понимаю… Впрочем, молчание ваше тоже ответ.

Возвращаясь с химкомбината, Камышинцев задумался по поводу цифр, которые поразили даже привыкшего к масштабам генерального. Вполне вероятно, что эта грандиозная стройка затевается где-то неподалеку от Ручьева. И вполне вероятно, что именно Ручьевское отделение имел в виду секретарь обкома, когда сказал: «Представляешь, какая ляжет нагрузка!..» Ну и бог с ней, с той нагрузкой! Скоро это не будет касаться его, Камышинцева.

II

Официальное чествование «папы» состоялось в конце рабочего дня. Приехали секретарь горкома и председатель горисполкома, директор ручьевских заводов, трестов, управлений. Из Старомежска прислали начальника отдела кадров дороги — зачитать приказ: тут и благодарность за многолетнюю службу, тут и премия в размере месячного оклада. Пурпурная папка, в которую вместе с приветственным адресом был заключен приказ, первой легла на стол Веденеева. Зачитал приветственный адрес своего отделения Баконин. Потом оглашали адреса ручьевцы, стопа папок на столе росла. Она продолжала расти, когда адреса уже не оглашались — слишком много времени это бы отняло, — а лишь подносились Веденееву.

Вечером «папу» чествовали свои. Чаркой.

И словом.

Баконин тоже был приглашен. Считался своим.

Застольные речи походили на пышные венки, которыми увешивали нода. Он выслушивал стоя, не сгибаясь под их весом. От его коренастой фигуры веяло крепостью, голову он держал прямо, и, как обычно, дыбились его еще темные, хотя и поредевшие — с просветом, — волосы. Хмурился, сдвигая брови.

Один за другим поднимались начальники отделов. Они говорили о достоинствах Веденеева. Одно достоинство, второе, третье… А разве их мало? Разве их надо выискивать? Каждый называл новое. Говорили правду — никто не смог бы опровергнуть и слова. Но была другая правда. Баконин хорошо знал о ней. С годами «папа» менялся. Чем дальше, тем стремительнее развивался этот процесс… Осознавал ли Веденеев ту, вторую правду? Если бы он мог посмотреть на себя со стороны! Если бы каждый его день и час фиксировался добросовестной, бесстрастной кинолентой! Содрогнулся ли бы он в изумлении, сделался ли бы мерзок сам себе, если бы увидел в такой вот хронике те моменты, когда он противоречил сам себе, двурушничал, актерствовал. Когда менял решения и позицию. Паниковал, взвинчивался, изводил себя и людей. Или лента показала бы ему то, что он и сам о себе знает?.. Наверно, так. Он оправдал бы себя вот такого. Он оправдал бы себя, потому что был таким ради одного: удержаться на своем посту. Остаться в упряжке, тянуть воз. Работать, работать, работать. На полную силу. Даже сверх того.

Речи продолжались. Старшая телефонистка отделенческого узла связи: «Мы с вами двадцать пять лет. Начался двадцать шестой год, и от имени наших женщин я подношу вам двадцать шесть гвоздик. Двадцать шестая только начала распускаться». Букет гвоздик в эту весеннюю пору — апрель. Невероятно! Как если бы над городом, еще не освободившимся кое-где от снега, встала радуга. Большие, как на подбор, гвоздики были свежи. Казалось, их красный бархат еще хранил свежесть земли, на которой они выросли. Откуда они? С Кавказа? Из Крыма? Каким чудом доставлены?.. Поездной диспетчер, секретарь комсомольской организации: «Пройдут десятилетия, и, когда самый молодой из наших нынешних комсомольцев станет самым старым работником отделения, он будет говорить: я работал еще при Веденееве. Мы, молодые, любим вас и выразить это поручаем…» Стремительно поднялась самая юная из девушек, подбежала к Веденееву; невысокая ростом, хрупкая, она привстала на цыпочки, обвила руками его шею и неловко, с громким, совсем детским причмокиваньем поцеловала в щеку. Потом опрометью бросилась на свое место, а «папа», вытирая слезы, повторял: «Ну черти! Ну черти!»

Потом к Веденееву по очереди подходили подзахмелевшие командиры, обнимали, что-то поверяли ему. Пройдошный начальник пассажирского отдела, которого благодушно звали то оруженосцем нода, то Санчо Панса — вхож в дом Виталия Степановича, при нем и при его супруге порученцем состоит, — прильнул к «папе» так, что его насилу оторвали. Он прослезился, Санчо, и, наверно, был искренен в этот момент. Никак не мог пробиться к юбиляру недотепистый и суетошливый начальник вагонного депо Пудов, простая душа, терпеливо сносивший любые нападки нода. Когда наконец его черед пришел, он — Пудов есть Пудов — что-то опрокинул на столе, что-то разбил, завершив на этом вечер.

III

А начальник дороги не приехал. Веденееву хотелось верить, что не смог. Или просто не удостоил? Ладно бы и так, хотя когда-то работал в Ручьеве под его, Веденеева, началом, приятелями считались, семьями дружили. Ну было и было, а сейчас вот не удостоил Глеб Андреевич, не снизошел, — обычная история, когда человек высоко взлетит… Веденеев усмехнулся: ах как хочется тебе верить, что именно так — не смог или, на худой конец, не снизошел, и тревога, с недавнего времени поселившаяся в тебе, — пустое. Мнительность, не более. Ничего не назревает, ничто тебе не грозит.

Была глубокая ночь. Жена и дети спали. Веденеев приехал только что. Шофер донес до дверей квартиры тяжелую стопу приветственных адресов. Открыв дверь и приняв от шофера папки, Веденеев осторожно прошел в комнату, считавшуюся его кабинетом. Опустил на письменный стол несколько разъехавшуюся ношу. Цветастая стопа — красные, синие, коричневые папки, глянцевые и матовые.

Итог.

Не может ли статься, что окончательный итог?

Перед глазами проходили лица командиров; звучали речи — слова, слова… Память ломилась от них.

Спать не хотелось, даже ложиться не хотелось. Через несколько часов снова в отделение. Он приедет туда, как обычно, к восьми, хотя начало рабочего дня в отделении в девять. В коридорах будет тихо, но, если прислушаться, до тебя донесутся невнятные, отдаленные возгласы поездных диспетчеров, сидящих в своих задрапированных звукопоглощающей материей комнатах в конце второго этажа. Там сердце отделения, туда сходятся нити управления движением. Он разденется в кабинете и пройдет туда, чтобы погрузиться в хитросплетение событий, которые вершатся на станциях и перегонах, распластавшихся по территории целой области… Если бы завтра была суббота или воскресенье, он все равно поехал бы к восьми в отделение. Пусть на два-три часа, но поехал бы. А случалось, он задерживался на весь день. Выходной может быть у отдельного железнодорожника, у железной дороги дней отдыха не бывает, и коли ты начальник отделения или начальник станции, ты ответствен за течение дел не только в свои рабочие дни, но и в те дни, которые считаются твоими нерабочими днями. Впрочем, об этом — об особой своей ответственности, о долге — Веденеев не думал, когда отправлялся в отделение субботним или воскресным утром. Просто ему хотелось ехать туда.

Он поправил стопу папок, рассеянно прошелся взглядом по обширному письменному столу и увидел выглянувшую из-под газеты записную книжку, истрепанную, выцветшую. И распухшую — оттого, что в нее были вложены листки разного формата, старые, как она сама, и не очень старые.

Вчера забрался в тот ящик стола, где хранились фото и всякие дорогие сердцу памятные документы. Естественное занятие в юбилей. Перебирал, всматривался, вчитывался. Достал и ее — ту записную книжку. Перечитал всю. А на место положить забыл. Ну оказия!

Пожалуй, лишь один Миша Баконин не остолбенел бы, узнав, что он, начальник отделения дороги Виталий Степанович Веденеев, пишет стихи. Да и Миша, наверно, и тот бы подивился: «Смотри ты!»

Впрочем, пишет — это неточно. У последнего четырехлетняя давность. Сотворил его, имея в виду совершенно определенную предназначенность. И ведь верил: вызовет к себе того бородатого мальчишку, руководителя эстрадного ансамбля Дворца культуры. Вспышка отваги. Он был зол на них, ребят из ансамбля. Черт знает как зол! Что за программа: все о любви да о любви! Да и о ней-то не душой, а больше горлом. С завыванием. Вопят о любви весь вечер. Вот именно — вопят. Но не в том лишь дело, что вопят. Ничего своего, железнодорожного — вот что бесит… Верил, что вызовет и скажет: вот тебе текст, вот тебе мелодия, — не запомнишь, спустимся в красный уголок, я напою, а ты на ноты запиши. А оркестровку — или как там у вас называется — уж постарайся сам. Включи в программу. Наше — кровное, железнодорожное. Выражение нашего рабочего, железнодорожного патриотизма… Да, когда сочинял — двух ночей не пожалел, — верил: вызовет, вручит. Потом отрезвел. Не отдал. Схоронил в записной книжке.

Эх ты, несостоявшийся Лебедев-Кумач!

Веденеев спрятал блокнот.

Спать, как прежде, не хотелось. Сейчас бы включить электрофон. Что-нибудь мажорное. Фортепьянные этюды Скрябина. Или что-нибудь рахманиновское.

Он сел в кресло. Большое, глубокое, кожаное. Такие часто встречаются в старомодных домашних кабинетах заслуженных людей. Мать купила его в комиссионном магазине, оценив за прочность и размеры, отвечающие ее собственным внушительным габаритам. Давно купила. Облупившееся, но все еще могучее, с толстыми подлокотниками и высокой широченной спинкой, оно всем видом своим отбивало охоту передвигать его даже во время генеральной уборки в доме. Стоит в углу монументом. А в доме его любят. Дети Веденеева, когда были маленькими, забирались в кресло с ногами почитать, послушать разговоры старших, пригреться, укрывшись бабушкиным платком.

Сейчас матери дома нет. В гостях в Киеве, у среднего сына, профессора. Оттуда собирается в Москву, к младшему, генералу. Кочует, гордая приметным положением детей и тем, что дала жизнь разлапистому роду; величественная, далекая от мелких забот, неколебимая в уверенности, что и профессор, и генерал, и начальник отделения дороги никогда не сойдут со своих возвышений. Мы — Веденеевы!

Знала бы она, какую тревогу таит нынче ее старший сын.

Он улавливал при разговоре по телефону с главком или обкомом партии незнакомую резкость. Хуже — что-то похожее на неуважительность. И холодные нотки в голосе секретаря горкома, и несдержанность, раздражительность генерального… А может, все-таки это фантазии? Фокусы возраста? Шестьдесят четыре брякнуло. Мнительность и прочее. Но успокоенность не приходила. Или была короткой… Вот уже недели три, как он отметил какую-то перемену к нему начальника дороги. Вроде бы все прежнее: почти приятельское обращение; при случае свойское подзуживание и реакция на все, что несет в себе заряд смешного, дает повод пошутить. Но общения стали пореже, покороче. Когда было основание рассердиться, Глеб Андреевич стал проявлять странную, оскорбляющую терпимость. Словно жалел.

На юбилей не приехал. Хорошо, что матери нет, что она не знает об этом.

Если случится, если окажется, что все это не домысел, не мнительность одна, какой удар для нее! Как незыблем мир, так незыблемо для нее положение сыновей. Мы — Веденеевы!

Он собирался утром на работу, когда позвонил Глеб Андреевич:

— Знаю, ты у нас птичка ранняя. Или разбудил?.. Нет? Ну после вчерашнего-то простительно и прихватить часок-другой. Ты, брат, извини, что я не приехал. Не смог. Ну никак… Получишь дорожную газету, сохрани. Там наш приветственный адрес напечатан. Но я тебя все-таки поздравляю. Велели мне у вас на пленуме горкома поприсутствовать. Так что засвидетельствую лично.

IV

Пленум горкома состоялся во Дворце культуры химиков, то есть не в самом Ручьеве, а там, где химкомбинат и его поселок. Железнодорожников покритиковали — без этого в последнее время не обходилось ни одно заседание городского или областного масштаба, — но именинниками были не они, а работники торговли, городской службы быта, и, когда Глеб Андреевич, Веденеев и Зорова ехали с пленума, в машине царило благодушное настроение.

Начальник дороги сидел рядом с шофером. Сидел прямо, не сделав и четверти оборота к своим спутникам, и Веденеев, разговаривая с ним, подался к нему. Не то чтобы приник ухом, а все ж наклонился.

— Слышал, Баконин тут у вас, — сказал Глеб Андреевич. — По личным делам?

— Не только, — отозвался Веденеев.

— Да? — Глеб Андреевич вскинул брови. На широкий низенький лоб густо набежали складки. — Наверно, насчет своей новой идеи. Твоей поддержки добиться хочет?

— Был разговор.

Начальник дороги несколько повернулся к сидящим сзади, на груди сверкнула гранями Звезда Героя.

— А как ваша позиция, Ксения Анатольевна?

— Остается отрицательной, — подчеркнуто твердо сказала Зорова.

— Поглядим там. Изучим, посоветуемся.

— Ну, ко мне-то он не только из-за этого, — добавил Веденеев. — Больше насчет Пирогова. Вернее, насчет жены Пирогова.

— А что с женой Олега Афанасьевича?

Зорова не без легкой ревности отметила это уважительное — «Олега Афанасьевича».

— …Конечно, я тотчас нажал, пункцию сделали, — рассказывал Веденеев. — Теперь мой секретарь каждый день справляется, есть ли результат.

— А тут еще поражение с этим автобашмаком, — вставила Зорова. — Прямо скажем, пшиком все кончилось.

— Ну?.. Обидно!.. Потускнел что-то Олег Афанасьевич. Сначала целую пачку выдал. Один снегоуборщик чего стоит. А в последние годы ничего такого выдающегося… А может, и не потускнел. — Глеб Андреевич устремил на дорогу задумчивый взгляд. — Просто слишком уж слепящее светило было рядом — Баконин. Похоже, чем больше Пирогов на Ручьеве-Сортировочном работал, тем сильнее баконинская слава гремела, а?

— И все-таки если по большому счету взять, — заметила Зорова. — Пирогов как изобретатель несостоялся.

— Так, может, его на какую-нибудь приличную должностягу забирают.

— Камышинцев зовет его к себе. С Сортировки главинжа забирают.

— Ну, это получается возвращение на круги своя.

— Но он же не главинжем, а старшим инженером был.

— А-а, я и забыл. Все равно разница не столь уж…

— Это так. Но в принципе вы правы, Глеб Андреевич, насчет того, чтобы передвинуть его.

— …А может, и не надо трогать.

— Утерянных лет ему, конечно, не вернуть, но хоть успеет наверстать что-то на какой-нибудь серьезной инженерно-административной работе.

Она не понимала толком, отчего в ней возник этот зуд: взять и переставить Пирогова. Оттого, что он гнет свою линию в экспериментальном? Но разве у нее, Зоровой, не хватит воли и средств заставить его подчиниться? Так что же? Какой бесенок вдруг заерзал в ней?

— Пусть сам разберется, — буркнул начальник дороги.

Шофер спросил:

— Может, через часовню поедем? На город поглядим.

— Давай.

Старая часовня стояла на возвышенности, с которой Ручьев был как на ладони.

— Глеб Андреевич, — сказала Зорова, — а вы у нас Серкова забираете.

— Чего?

— Наш урб в управление дороги уходит.

Глеб Андреевич изумленно вскинул брови. Лоб его собрался в крупные складки.

Урб — участковый ревизор безопасности движения. По весу что-то среднее между заместителем нода и начальником отдела.

Зорова и сама была поражена внезапностью своего предложения. Вспомнила о Серкове и сразу почувствовала: нашла. Не было еще осмысленной мотивировки. Чистая интуиция: это то, что надо.

— Пирогов — урб? — Озадаченный начальник дороги уткнулся взглядом куда-то под ноги. Низкий лоб, глаза навыкате, он походил сейчас на большую замерзшую птицу. — Сразу на такой пост? Как считаешь, Виталий Степанович?

— Признаться, теряюсь.

— Нет, серьезно, — воодушевилась Зорова, — тут есть над чем подумать. Вот вы говорите, Глеб Андреевич, «сразу». А по-моему, для бывшего начальника отдела станций в управлении дороги это даже скромно.

— Так ведь сколько лет прошло! — возразил Глеб Андреевич.

— Опытный инженер, — продолжила наступление Зорова. — Из практиков. Движенческое хозяйство знает до самого донышка. Да и в других отраслях транспорта компетентен. Универсальные знания. Именно то, что необходимо ревизору.

— Виталий Степанович, смотри ты, как она… — Глеб Андреевич поднял руку, покрутил растопыренными пальцами: так он делал каждый раз, когда подбирал выражение поточнее, — …на ходу вооружилась.

— Найдите в моих доводах хоть одно слабое место. — Теперь она уже и сама, к собственному изумлению, убеждалась, сколь логично ее предложение. И еще: на миг высветилась мысль — с Пирогова спадет ореол исключительности, экстраординарности. — А личные качества? Трезвенник. Приедет с ревизией — на бутылку оглядываться не будет. Настоящая гроза для нерадивцев. Нет, я уверена, Пирогов как урб будет посильнее Серкова…

Та вспыхнувшая, мелькнувшая мысль забылась. В Ксении во весь голос заговорил главный инженер, второе лицо на отделении, разделяющее с Веденеевым ответственность за огромное хозяйство… Глеб Андреевич слушал ее с возрастающим вниманием. Он даже повернулся к ней и пристально поглядывал на нее. Пожалуй, эта пристальность, этот раздумчивый взгляд не соответствовали не столь уж значительному для начальника дороги предмету разговора. Зорова с удивлением отметила это. Сбитая с толку, подумала: как понимать — произвела впечатление?

Отметил это и Веденеев.

Нынче, по приезде Глеба Андреевича в Ручьев, он, Веденеев, зашел к нему в салон-вагон и вроде бы уловил в его глазах какую-то недосказанность… А может, что-то иное. Может, и не было ничего. Выдумки. Но ощущение опасности не проходит и ноет, ноет в душе.

— Проект любопытный… — Глеб Андреевич покашлял, покрякал. Была у него и такая привычка. Он словно бы давал себе время для поиска ответа, — Пока это так… область предположений. Будем считать, что интересно поговорили.

Он повернулся к лобовому стеклу машины и замолчал, глядя на бегущую под колеса дорогу.

«Ничего, мы еще к этому интересному разговору вернемся, — думала Зорова. — Вот так-то, Пирогов. Я для тебя как для друга. Все забыла, все простила. А ты и не подозреваешь».

Она растрогалась, даже голова чуть закружилась и затуманилась.

Возле часовни вышли из машины. Встали на белесой гравиевой обочине шоссе.

Наверно, в прежние времена город выглядел отсюда, с возвышенности, как скопище пропыленных, полузрячих хибар, изрезанное трещинами улиц. Во всяком случае, в такую вот, как сейчас, весеннюю пору, когда обнажается все безобразное, что в другие времена года бывает скрыто снегом или зеленью, город, наверно, выглядел именно так. Да и теперь еще кое-где в окраинных местах молодые улицы прорубали себе путь через чащу серых, дряхлеющих домов, сараев, покосившихся заборов. Словно куски нищенского рубища разбросаны по земле меж магистралей, сияющих белизной домов и гладью асфальта.

Начальник дороги обозревал Ручьев и морщил лоб. Без фуражки, форменной, генеральски внушительной, — вместе с плащом он оставил ее в машине — небольшая голова Глеба Андреевича выглядела несоразмерной размаху плеч, усиливая его сходство с птицей. Пожалуй, это впечатление сгладилось бы, будь у Глеба Андреевича волосы погуще, попышнее. Да и причесывал он их гладко, низенько — на пробор. И вообще, по давнему мнению Зоровой, которое она никому не высказывала, у него уж очень ординарная внешность. Не ярок, нет. И породы не чувствуется.

Но Звезда Героя!.. Ах, как она отличала! Что ни говори, сразу человек становится непохожим на остальных, неровня остальным.

Будучи главным инженером РВРЗ, Зорова несколько раз бывала у Глеба Андреевича в управлении. Когда ей надо было добиться чего-нибудь для своего завода, она не очень-то уповала на телефон, а уж тем более на переписку. Предпочитала личные контакты. Знала: другому откажут, а ей не смогут. «Очаровательная ведьмочка», «Прелестная колдунья» — это не сама она придумала. Кого-кого, а Ксению Анатольевну, Ксенечку, Зореньку, всегда находили время принять и генеральный, и секретари горкома, и директора промышленных гигантов в других городах, и управляющие снабженческих трестов. Разговор заканчивать не торопились — о деле ли он, не о деле ли. Почему человеку, везущему воз больших вседневных забот, не позволить себе приятное исключение?.. И обаяние, и хитрости чисто женские, и настойчивость — все в арсенале, все в ходу. Так же и в управлении дороги, хотя ездила туда редко, больше имела дело со своим главком, в Москве. Как и другие, Глеб Андреевич обнаруживал маленькие слабости. Да и какой же иначе он был бы мужчина…

Но о чем размышлял, что прикидывал он, когда пытливо поглядывал на нее там, в машине?

Она стояла чуть поодаль от Глеба Андреевича и Веденеева и чуть впереди их. Чтобы на город смотрели, но и ее видели. Ветерок то откидывал назад, то взбрасывал слегка вверх ее светлые волосы, обнажая высокую шею.

Как и мужчины, Ксения сняла плащ, оставила его в машине. Стояла открытая ласковой прохладе, наслаждаясь ею и думая вместе с тем свои затаенные и быстрые думы.

Она сама нарушила затянувшееся молчание:

— Смотрите, что у Камышинцева творится?

Железная дорога, убегая от симпатичной, маленькой издалека — будто игрушка — коробочки вокзала и огибая город по краю, втекала в большое поле Сортировки. Парки станции — один, другой, третий — были густо прострочены железнодорожными составами.

— Утром немножко расшились, — сказал Веденеев, — а сейчас опять по завязку.

— Как всегда, все в сортировочную горку упирается, — добавила Зорова подчеркнуто.

Сели в машину.

— Без механизированной горки мы в конце концов станем, — возобновила наступление Зорова. — А главк вместо реальной помощи предписывает возиться с освоением какого-то башмаконакладывающего устройства.

— Пироговский башмаконакладыватель? — переспросил, обернувшись к Зоровой, Глеб Андреевич. — Но вы же сказали…

— Конструкция уральского инженера Чистова.

— А-а, да, да, было что-то… Ну вот, — начальник дороги покрутил пальцами, — используйте. Для вашей же горки.

— Но это же кот в мешке, Глеб Андреевич! — смело возразила Зорова. — Не знаю, что они там, в Москве. Несерьезно же. Требуется радикальное решение. Мехгорка, только мехгорка!

— Максималист! — Начальник дороги тихо рассмеялся.

— Какой же максимализм, Глеб Андреевич? Насущное.

— Мы посылали в министерство письмо, но нам не дали денег. Не дали, что поделаешь.

— Баконину дали. Это будет у него уже вторая мехгорка.

Глеб Андреевич наморщил лоб, потер его концами пальцев — признак того, что он затрудняется ответить, что предпочел бы обойти задетую тему; покашлял — еще один признак нарушенного равновесия. С натугой подбирая слова, сказал глухо:

— У Баконина на отделении нагрузка — две ваших. Да и не мне менять решение министерства. — Он еще раз откашлялся. — Это ведь не стрелочный ноет переставить.

— Глеб Андреевич, я могла бы поехать похлопотать.

— В Москву?

— А что?

— Да нет, ничего… — Он опять потер свой гофрированный лоб. — Что ж, попробуйте. Это можно. — И заключил почти весело: — Валяйте!

Ксения ждала: добавит или не добавит? Скажет или не скажет: «Только не за счет Баконина…» Не сказал.

Как тянул он с назначением Баконина главным инженером отделения! И совсем не потому, что не хотел срывать его с Ручьева-Сортировочного. Совсем не потому. Говорят, началось после истории с Дворцом культуры. А-а, не все ли равно как и когда… Зорова оборвала эти свои мысли. Разрешение на поездку в Москву есть, и прекрасно! Осечки быть не должно. Первый шанс сделать для отделения что-то приметное, крупное. Шанс не должен быть упущен. Пусть придется дойти до министра. Либо отвоевать у Баконина, либо добиться, чтобы дали средства еще на одну мехгорку.

— Выходит, этот, как его… — произнес Глеб Андреевич, — ну инженер этот, уральский…

— Чистов, — подсказала Зорова.

— Ну да, Чистов. Выходит, он перечеркнул все Пирогову.

«Не скоро же до тебя это дошло», — отметила Зорова.

— Тут трагедия, а?

— Что и говорить, — отозвался Веденеев. — В страшную переделку попал мужик. И жена, и это.

— Ты, Виталий Степанович, сообщи мне, что эта пункция покажет.

— Сообщить-то сообщу… Главный врач больницы после моего звонка ознакомился с рентгеновскими снимками и прочим, что уже есть. Говорит, сомнений мало. Вообще дела неважные. Плохи, видно, дела.

ЗЛАТА

Два человека, разделенные цепью молчаливых, погруженных в полутьму кварталов и площадей, не спят. Каждый из них видит другого, словно бы нет этих кварталов и площадей, бесчисленных домов, словно бы они, эти двое, рядом, вместе.

Он:

«…Все сначала, родная моя! Все сначала, как жених и невеста. Тебя выпишут, я обниму тебя и выведу из больницы. И все заново. Вторая жизнь».

Она:

«…Возьмем такси. Шикнем. У меня есть деньги. Вот тут, в тумбочке. Я ведь ничего не покупала здесь».

«Только бы!..»

«Ведь может посчастливиться! Ведь может, может!»

«Знаешь, что я придумала? Мы уедем куда-нибудь. В путешествие. Все равно куда. Свадебное путешествие. У нас его не было, а теперь будет».

«Уговорю тебя поехать куда-нибудь. Хорошо, что я нынче еще не брала отпуск. Поедем сначала в Старомежск. Обойдем все-все наши места. Начнем с того дома, где снимали комнатенку, когда поженились. Хозяйка, наверно, и не узнает. Обязательно пойдем к роддому, где родился Вадим. Всюду побываем, все, все вспомним».

«На пролив — вот куда надо поехать. Повторим все сначала. Весь наш путь с тобой. С пролива и начнем. Со станции Правобережная. С вагончика, где я дежурил. Его, конечно, и в помине нет, но это неважно, мы вообразим».

«А еще поедем на пролив. Вспомним тот вагончик-дежурку. И вагон-теплушку, где я жила, вспомним. Станцию нашу. Вообще все строительство моста. Как началось у нас, вспомним… Тогда еще шла война».

«Ведь не в дежурке началось, не в тот день, когда ты там лежала без сознания, а теперь кажется, что именно в тот день. Отчетливо помню — словно вчера все случилось, — что было совсем иначе, что не могло начаться в тот день, никак не могло, а все равно теперь такое чувство, что началось именно в тот день. Я опаздывал на дежурство. Перемахнул лестничку. Помнишь эту деревянную лестничку перед входом в вагон-дежурку? Она тогда была обледенелая. А вагон стоял не на рельсах — прямо на земле, на траве. И трава была мерзлая, присыпанная крупинками снега. Я влетел в вагон и увидел у телефона моего сменщика Сашу Черникова. Он кричал что-то в трубку. Плетнева Ася Аркадьевна, наш начальник станции, стояла сбоку от двери, возле скамьи. А на скамье я увидел тебя. Ася Аркадьевна склонилась над тобой, а Черников, оказывается, вызывал по телефону медпункт.

Я спросил:

— Что случилось?..

— Потеряла сознание, — ответила Ася Аркадьевна. — Обморок.

Тогда это не могло удивить. На стройке всегда не хватало людей, а в те дни на мосту приходилось особенно трудно, и со станции работников перебросили туда. А нас на станции осталась лишь горстка. Каждый заменил троих, а то и четверых.

Тогда ты была для меня еще совсем не ты, а просто стрелочница Неганова. Я видел в тебе только работника моей смены. Я — дежурный по основной, головной станции огромного строительства, а Неганова — одна из моих стрелочниц. Я даже имени твоего не знал: приехал на стройку недавно.

Голова у тебя была всегда обмотана толстым платком. И вот только в вагончике, в дежурке, когда ты лежала без сознания, я впервые увидел тебя без платка. Он лежал под головой. Оказалось, что волосы у тебя темно-русые, почти черные, и стянуты в косу. И такие же темные брови… Обычно ты обматывала своим толстотканым платком и шею. Теперь шея была открыта, и я поразился, какая она хрупкая. Это было так неожиданно: нежная девичья шея над распахнутым воротом старой, замасленной телогрейки. И твои тяжелые рабочие ботинки, и грубые шаровары, и нелепая юбка поверх шаровар — все это так не вязалось с твоей тоненькой шеей, все казалось каким-то кощунством, жестокой насмешкой.

И вот еще что: уже в тот момент я подумал, что где-то встречал тебя прежде, еще до этой стройки.

Пришел врач. Осмотрел тебя, прослушал сердце и подтвердил: переутомление. Дал тебе что-то понюхать, что-то влил в рот, ты открыла глаза, нащупала руками края скамейки, ухватилась за них, чтобы подняться. Врач помог тебе и сказал:

— В постель, в постель!.. Кто ее проводит?

— Олег, давай ты, — сказала мне начальница. — Если что, так и на руках. Ничего, ничего, ступай! Я подежурю! Черников вымотался, сам еле на ногах держится.

Ты жила неподалеку от станции, в вагоне-теплушке. В твой вагон мне пришлось тебя даже внести: уж очень ты была слаба, едва не упала, когда я ступил на лестницу.

Как сейчас помню, у тебя там против двери стояла железная печь, а по обе стороны от нее вагон перегораживали занавески. За одной занавеской жила супружеская пара, а за другой — ты и еще три девушки.

Все были на работе, печь остыла. Я притащил обрезки досок, чтобы затопить ее. А ты раздевалась у себя, за полосатой, из матрасной ткани, занавеской. Тебя почти не было слышно. И когда я шел с тобой сюда, ты тоже молчала. Лишь когда спускались из дежурки, сказала: «Я дошла бы, напрасно вы…» Я подумал: такая ты всегда — молчком да молчком. Получишь задание и только головой кивнешь; даже если по телефону тебе что скажут, только и ответишь: «Я поняла». И никогда никаких ошибок.

Я высек огонь. Вся техника для этого была у меня с собой: патрон с куском веревки, пропитанной бензином, кремень, кусочек стали. Сунул лучину в печь и тогда услышал, как раздвинулась занавеска. Ты сказала:

— Спасибо!.. Теперь уж я сама. Мне совсем хорошо.

Ты стояла в створе занавесок и доплетала длинную свою косу. На тебе было помятое, но чистенькое ситцевое платьице; на ногах — матерчатые тапочки. Я поразился, какие они маленькие, эти тапочки; поразился твоим легким ногам. Ногам бегуньи. Да и вся ты была какая-то словно невесомая, воздушная.

Я сказал:

— Ну и прекрасно! Тебя как звать?

— Злата.

— Ты ложись, ложись!

— Я чуточку.

— Не думай! Отдохни как следует.

— Спасибо! Я немножко.

Ты сдвинула занавески, а я снова нагнулся к печке: не погасла бы. Открыл дверцу, подул несколько раз, пока не убедился, что огонь хорошо занялся.

— Ну, вроде все нормально. Пойду. Тебе ничего не надо?

— Спасибо, мне хорошо.

И вот тогда я спросил:

— Слушай, мы нигде раньше не встречались?

Ты помедлила чуть и ответила:

— Встречались.

— Что ты говоришь? Где?

— Вы откройте занавеску…

За занавеской были четыре полки — четыре постели. По две с каждой стороны, одна над другой. Как в четырехместном купе, только все сделано погрубее и места больше.

Ты лежала слева, наверху.

— Вы в самом деле не узнаете?

— Аллах его знает… Вроде бы где-то…

— Эшелон помните?

— Эшелон?

И я вспомнил: ну конечно, эшелон девушек-добровольцев. Ты была в нем. Я все вспомнил: смуглое лицо, черноглазая. И зубик тот же: передний верхний зубик, он чуть перекошен.

Только какой же из двух эшелонов? В сорок третьем меня дважды посылали в тыл, в командировку: принять девушек-добровольцев для нашего фронта. Первый раз летом — в республику Коми. И я вспомнил — ты из Сыктывкара. Именно поэтому, что ты из Сыктывкара, я и смог вспомнить. Ведь в Сыктывкаре я принял всего лишь несколько девушек — среди них тебя. А потом, плывя пароходом по Вычегде, останавливаясь у пристаней, мы принимали девушек из других районов республики. А в Котласе мы пересели в вагоны.

И вот через полтора года — встреча. И ты, и я оказались на проливе.

— Случается же!.. Ну, я пойду, а то там без меня…

— Может, и я? Мне уж лучше.

Я, конечно, не позволил. Велел лежать.

Но и после того обморока и того нашего разговора в вагоне-теплушке ты оставалась для меня стрелочницей, которой я отдавал приказания, обычно по телефону. При встречах я спрашивал, не останавливаясь, на ходу: «Ну, как дела?» Ты отвечала тихо: «Ничего» или «Хорошо». И этим все ограничивалось…»

«…А может быть, для меня началось еще в Сыктывкаре, когда я в первый раз увидела тебя? Большой грубый стол должен был служить трибуной. От него пахло рекой и вяленой рыбой.

Он долго, несколько лет стоял на берегу, на открытом воздухе, и на нем обедали грузчики. А сделали его, наверно, на плотах, и плотовщики ели на нем уху. Перед митингом стол поставили на мостки, ведущие к дебаркадеру. Провожающие — их было много, и мы, девочки, уезжающие на фронт, совершенно затерялись среди них, — провожающие столпились вокруг мостков.

На стол ораторы поднимались по одному. И ты тоже взошел один, снял пилотку, сжал ее в руке, и, когда говорил, звездочка пилотки посверкивала и чертила в воздухе резкие прямые линии.

А в речи удивительно симпатичное смягченное «р».

Потом мы плыли из Сыктывкара на пароходе по Вычегде, и ты принимал на сельских пристанях новые партии девушек-добровольцев. Те, что были на пароходе, сбегали на берег, рассыпались по лужайкам и опушкам. Приняв пополнение, ты спускался с дебаркадера и, шагая вдоль берега, звал:

— Дачники, на корабль!

Я засматривалась на тебя: прямой, стройный. У иного шея длинная или, наоборот, короткая. Либо голова какая-то маленькая, либо уши торчат. Или еще что-то не так. А у тебя ничего не бросается в глаза, но весь ты един и весь как творение искусства. Наверно, впервые в жизни я подумала: какое красивое создание — человек.

Значит, началось еще тогда. И суждено было случиться, чтобы меня взяли не в воинскую часть, а в полувоенный мостостроительный отряд, чтобы после фронтов, где мы восстанавливали мосты, я оказалась на проливе и встретила тебя. И суждено было случиться обмороку. И еще тому, что именно ты, а не кто-то другой принял меня от врача.

Возле вагона-теплушки я очень неуверенно поставила ногу на первую ступеньку лестницы — не нарочно, нет: просто я была еще слаба; может быть, я даже пошатнулась. И вот тогда — я даже не сразу сообразила, что же происходит, — тогда ты подхватил меня на руки. Тебе надо было сделать пять шагов по лестнице, и с каждым шагом ты сильнее прижимал меня к себе. Я знала, ты делаешь это, чтобы взять больше нагрузки на грудь, на плечи, на всего себя. Подымаясь, ты чуть откинулся назад, и у меня мелькнула мысль, что мы можем упасть. Но мысль эта ничуть не испугала меня. Наоборот, мне представилось, как твои руки еще крепче обнимут меня и мы летим, летим куда-то вместе…

Когда ты ушел из вагончика, я, лежа на своей полке, вспомнила тот миг во всех подробностях. Для меня словно повторилось все. Я вспоминала еще раз и еще… А потом мне стало стыдно: ведь я воображала, как обнимаю тебя, прижимаюсь к тебе. По-моему, я даже покраснела и, знаешь, повернувшись лицом к стене, будто в теплушке мог быть еще кто-то и мог угадать, о чем я вспоминаю, что воображаю.

У меня кружилась голова. Но, пожалуй, трудно было сказать, отчего она кружилась: наверно, все-таки не от слабости, а от волнения… Когда мы шли из дежурки, ты приобнимал меня, стараясь помочь идти, и у меня тогда тоже кружилась голова. И тоже, наверно, не только от слабости. Еще бы: до этого ты и здоровался со мной не каждый раз, проходил мимо, будто я была каким-нибудь стрелочным фонарем. Да нет, на фонарь-то ты как раз обращал внимание: в порядке ли?

Моментами я ненавидела тебя. И ненавидела себя: за свою робость, за свою беспомощность. Как-то у меня даже возникла мысль уехать со стройки.

Какие долгие, какие захватывающие нас обоих беседы вела я с тобой в мечтах! Но стоило встретить тебя…

Однажды я решилась. Ночью, когда мы строили на станции дополнительный путь. Сами добыли рельсы из бывших немецких траншей, землянок, дотов неподалеку от стройки, на Голом мысе, привезли их на станцию и в свободное от дежурства время строили тот путь.

И я решилась. С отчаяния. Мы сверлили ночью дыры в рельсах. Ручными станками — «трещотками». Ты сидел неподалеку от меня, тоже сверлил и время от времени окликал нас, боясь, что кто-нибудь уснет. И вдруг меня осенило: а что, если я притворюсь, что уснула?

Ты окликнул меня. Не услышав ответа, вскочил, подошел ко мне. Увидел, что я не сплю, уставился на меня удивленно. И я подняла глаза, я посмотрела на тебя так, как никогда не решалась смотреть. Но в ответ только и услышала: «Ты что, Неганова?» Ты даже не дождался, что я скажу, — убедился, что не сплю, и назад, к своей «трещотке».

И вот этот невероятный случай: ты привел меня в вагон, ты внес меня в вагон. Я лежу на своей полке и все переживаю заново. Исцеленная, забывшая о том, что совсем недавно свалилась без сознания возле одной из своих стрелок. Исцеленная тобой. В целом мире нет такого доктора!»

«…Мне чудилось, что я оказался в поезде. Знаешь, это было совершенно отчетливое ощущение. Вагон трясется, дергается, у поезда бешеная, жуткая скорость. И паровоз совсем рядом, гудки над самым ухом. Народу в вагоне — дышать нечем. Совсем нечем дышать!.. Куда несется поезд? И почему так много народу? Со всех сторон давят. Даже на меня уселся кто-то. Уселся, гад, устроился… «Опускайте! — слышу я. — Хорош!.. Ну вот, нормально. А то положили на доски..» Я подумал, что это говорят проводники, что они притащили что-то. Может быть, мешок картошки. Совести у людей нет: таскают в такой тесноте. Совести у людей нет!.. А потом мне показалось, что поезд остановился… «Как он?» — слышу я мужской голос. Ответила женщина: «Пульс выравнивается, товарищ полковник». — «В сознание не приходил?..» Я узнал по голосу того, кто спрашивал: начальник политотдела строительства Митрохин. Открыл глаза, но увидел не Митрохина, а моего друга Колю Романова, сотрудника нашей многотиражки. Лицо его было совсем близко; сначала оно лишь угадывалось — вытянутое, большеносое, но вскоре проступило четко. Затем я увидел двух женщин в белых халатах и Митрохина в шинели, в папахе.

Я спросил Романова:

— Коля, каким образом я здесь?

Он ответил, что меня вынес на берег главный инженер строительства. И тогда я вспомнил.

Я был в команде подрывников, которая обороняла мост от натиска льда на левой стороне пролива. Да, я вспомнил, как все случилось. Я долго не мог поджечь бикфордов шнур. И причиной тому был не ветер. Удавалось же со второй-третьей спички до этого, последнего, заряда. Просто я спешил. Не нервничал, нет. Но спешил: как-никак ослушался приказа. Когда я увидел красные ракеты — сначала справа, потом слева, — я сказал себе: еще один. Еще только один!.. А потом решил: еще… Только в те две проруби, что остались, что были проделаны во льду, чтобы и в них опустить заряды взрывчатки. Не пропадать же им, не зря же мои ребята старались!.. Но последняя оказалась не прорубью, а лункой. Глубокой — еще немного, и прошла бы через толщу льда, — но все-таки не прорубью, а лункой. Ребята бросили работу: увидев ракеты, не пробили лед до конца. Я мог лишь положить заряд в лунку, а не подвешивать его подо льдом, как подвешивал в прорубях. И шнур требовался короткий. Сколько времени прошло после ракет? Кто знает? Казалось, мало, казалось, совсем пустяк. Я подпалил наконец шнур и побежал. Побежал правильно, именно в том направлении, которое было заранее обусловлено и даже кое-где обозначено кострами. Но я почувствовал вдруг, что лед поворачивается подо мной. Я бежал правильно, а лед подо мной, поворачиваясь, как медленно начавшая работать карусель, увлекал меня назад. Конечно, я понял, что происходит, как сознавал и то, что шнур, который я только что подпалил, короткий… Потом увидел главного инженера, он размахивал фонариком, что-то крича, показывая куда-то. А потом был толчок в бок, кажется, даже не очень сильный, и все…

Я спросил Романова: как главный инженер? Коля ответил, что цел и невредим — отнес меня на берег, а сам назад, на лед, — что мост тоже в порядке. Романов замолчал, потому что Митрохин подал ему знак: хватит, дескать.

— Давайте, товарищи медики, лишних людей отсюда! — сказал полковник. — Сбежались!

Сбежались!.. Я обвел глазами вокруг… Стрелочник Борзаков. Косится опасливо на полковника, исхудавший, усталый, но улыбается мне во весь рот. Составитель поездов Голошубов. Лицо у него тоже обострившееся, сухое. Тогда нам всем доставалось — людей со станции опять позабирали. На мост пошел большой лед — самый грозный, весенний лед. Его гнали к нам северные ветры.

Сбежались!.. Так вот почему я слышал паровозные гудки: медпункт рядом со станцией.

Я снова огляделся и увидел тебя. В полуосвещенном углу.

— Давайте, давайте отсюда! — сердился Митрохин. — По местам, по местам!

Романов, Голошубов, Борзаков направились к двери.

— А вы что? — сказал Митрохин.

«Кому это он? — подумал я. — Ах да, там, в углу, Неганова».

— По местам, товарищи, по местам.

И вдруг из угла донеслось тихое, внятное:

— Ну и идите! Чего вы сами-то здесь? Только командуете.

Знаешь, сначала я был не столько поражен твоей дерзостью, сколько возмущен несправедливостью обвинения. Уж про кого-кого, а про Митрохина никак нельзя было сказать, что он только командует. И в первый миг мне захотелось крикнуть тебе: «Замолчи! Коли ничего не знаешь, так не суйся!» — но тут я увидел, как застыли возле двери пораженные Борзаков и Голошубов. И тогда я сам осознал невероятность происходящего: ведь это Неганова! Это Злата Неганова — самый скромный, дисциплинированный человек на станции!

А ты продолжала:

— Хорошо вам. Его чуть не убило, а вы!..

Вмешалась врач:

— Девушка, не забывайтесь! Вы же видите, все обошлось.

Ты словно не слышала ее:

— Сколько он без памяти лежал! Сколько лежал! Ведь без памяти, без памяти!

Распахнулась дверь, вошел командир одного из батальонов, работавших на стройке:

— Товарищ полковник, пятьдесят шестая, пятьдесят седьмая и пятьдесят восьмая опоры в опасном положении.

Я приподнялся. В затылке и в плече возникла нестерпимая боль, и по всему телу пробежали разряды тока. Ты бросилась ко мне:

— Только не вставай! Только не вставай!

Ты обняла меня. Обняла, обхватила за плечи и стала опускать на подушку.

— Только не вставай! Пусть что угодно, а ты не вставай! — По лицу твоему бежали слезы. — Пусть что угодно, а ты лежи, слышишь! Если бы ты знал, как я!.. Если бы ты знал! — И продолжала обхватывать меня, боясь, что я все-таки поднимусь.

А я и не думал вставать. Потрясенный, обессиленный, смотрел на тебя.

Ты вдруг прижалась мокрым лицом к моей руке:

— Лежи, лежи! Забудь обо всем! Если бы ты знал, если бы ты знал!..»

«…Ведь могло случиться, что я так и не открылась бы тебе, если бы не та весна, не тот ледоход. Или даже не так — если бы не твоя безрассудная смелость в тот ледоход. Отчаянная головушка, ты мог погибнуть тогда. Какое счастье, что обошлось. Ты отделался месяцем в госпитале. Но не случись тогда, ты, может быть, так ничего не узнал бы. Или даже если бы тебя принесли в другой медпункт, не тот, что был рядом со станцией, если бы я не увидела тебя восково-желтого, с закрытыми глазами…

А ты, выписавшись из госпиталя, прежде всего нашел меня, и мы двадцать пять лет вместе, и у нас Вадим.

Каждой ли так посчастливится? Встретила, полюбила раз и навсегда.

Снова я наплакалась, мой Олегушка. Хорошо, что в палате все спят.

Говорят, что завтра начнут пускать посетителей. Мы увидимся. Ты сядешь на этот вот стул, возле тумбочки…»

ГЛЕБ АНДРЕЕВИЧ

I

Посматривая на телевизор, включенный на малую громкость, Ксения читала и делала время от времени быстрые записи. Два-три занятия сразу — это для нее обычно, если она была в форме. Стояла на коленях в рабочем кресле, опершись локтями на письменный стол и придвинувшись к зажженной настольной лампе. Только Ксения могла писать в такой позе. Халатик ее вздернулся, нагие, длинные, девически красивые ноги открылись выше колен.

Камышинцев встал подле нее у окна.

— Ты что? — подняла голову Ксения.

— Слушай, почему меня не гонят со станции? Ведь у меня ничего не получается.

Она рассмеялась:

— Подай заявление: прошу снять как не обеспечившего…

— Это был бы честный шаг.

— Не можешь не блажить.

— Это был бы честный шаг.

Она посмотрела на него внимательнее:

— Ты что надумал?

— Мне предлагают на химкомбинат, начальником транспортного цеха.

— Ах, вот чего тебе «сам» звонил. Аж сюда, на квартиру! Значит, клюнуло у него? И сколько же он тебе обещает?

— Не в окладе дело.

— Ну да, ты же у меня бессребреник.

— В заработке я как раз могу выиграть.

— Любопытно! — Она помолчала. — Любопытно!.. Ну, допустим. А что по этому поводу скажут?

— Мне безразлично.

— Ну да, тебе-то!.. Зато мне… Скажут, расписался муженек у Зоровой. Завалил после Баконина станцию — и в кусты. Ну нет, уволь меня от такого позора. Надеюсь, ты пока не дал согласия генеральному? Ты мастер что-нибудь этак, не подумавши. Нет уж, друг мой, соберись с силами и тяни. Сделай выводы и тяни. Сбежать — это проще всего. Имей мужество.

— Мужество? Слушай, а в чем оно будет заключаться? Останусь, буду шлепаться. И что меня — за мои ляпы, за неспособность начнете каленым железом жечь? Положим, веденеевские штучки не удовольствие. Эти его спектакли, финты эти… Так ведь привыкну. И к выговорам привыкну. С занесением, без занесения. А снять меня все равно не снимете: не разложенец, не пьяница, не вор, не взяточник. В чем же мужество-то?

— Исправляй положение вещей.

— Эх, кабы Олег Пирогов на Сортировку пришел!

— Знаешь, ты об этом забудь. Но в одном ты прав — на изобретательстве Пирогову следует крест ставить. Кстати, и сам он… Когда я была у Олега насчет Ольки, у него проскользнуло: рвать так рвать. И в самом деле, надо круглым дураком быть, чтобы после этой истории с Чистовым, этого провала… А тут есть возможность переключиться на серьезные, реальные дела.

— Я ему почти то же самое…

— Есть мысль поставить его вместо Серкова.

Камышинцев долго молчал.

— Чья же это мысль?

— Если скажу, что моя, так что?

— И ты делилась с кем-нибудь?

— Знает нод. И Глеб Андреевич.

— И они согласны?

— Согласятся.

— Ты же знала, что я рассчитываю на него. Ты же знала!

— Да не пойдет он на Сортировку. Какой ему резон? А тут!.. И объективно он нужнее на месте Серкова.

— «Объективно»… Эх ты!

Камышинцев ушел на кухню.

Он стоял в темноте на привычном своем месте у окна, курил «Беломор», пытаясь успокоиться.

Вспомнилось, как приходил к ним недавно Вадим Пирогов. Узнал о болезни матери и приехал в Ручьев.

Еще в дверях Камышинцев увидел, как волнуется парень, как стесняется и робеет. Даже вспотел. Он, похоже, вовсе не из этаких ловких, нахальных. И не шустр. Даже по движениям видно, даже по увесистой, плотной фигуре. А тут и вовсе — сама неуклюжесть. И язык пудовый… А что, было бы лучше, если бы заявился развязный типчик? Наглец, сознающий, как крепко ухватил тебя за глотку?

Ксения не вышла в переднюю. Пришлось Камышинцеву идти к ней. Она занималась какими-то расчетами. Делала вид, что занимается. А щека белая.

— Ксюша, к нам гость.

— И что? — Она продолжала набрасывать на бумагу цифры.

Он понизил голос:

— Нельзя же… Я проведу его сюда. Надо посидеть, поговорить.

— Я работаю.

— Не на кухне же?..

— Ты можешь оставить меня в покое?

Если даже парень не слышал всего этого, то уж, несомненно, обо всем догадался.

Пройдя с гостем на кухню и испытывая невероятный стыд, Камышинцев не нашел ничего лучшего, как ляпнуть:

— Я сейчас быстренько в магазин. Дома нет ничего такого, для знакомства…

Наверно, прозвучало заискивающе. Мерзость!

— Спасибо, не беспокойтесь.

Гость поднял голову, посмотрел Камышинцеву в глаза долгим прямым взглядом, в котором не было ни обиды, ни удивления. Даже укора не было. Спокойная пристальность. Пожалуй, одно лишь можно было прочесть в этом взгляде — этакую фиксацию случившегося и чуть ироническое: «Ну, ну!»

— Извините, пойду.

Стало ясно, уже ничего не поправишь. Сейчас, по крайней мере.

На лестничной площадке Вадим сказал:

— Папе и маме я… Вы не думайте, я скажу, что все было хорошо.

Будто пощечину влепил, хоть и не хотел.

…Камышинцев смотрел в окно на бульвар и курил, курил.

А может, не одни деловые соображения руководят ею, когда она проектирует поставить Олега на место Серкова? Все хочет своими руками — и поднять, и унизить одновременно? Может, сама того до конца не сознает — с чего загорелась двинуть Олега в урб.

Кончились спички. Он взял из стола новую коробку. Чиркнул… Вспомнилось: он вошел в комнату, намереваясь сказать Ксении насчет химкомбината, и увидел ее стоящую в кресле на коленях, склоненную к столу, — гибко согнувшееся тело, охваченное тонким халатиком, длинные, высоко обнажившиеся ноги.

В нем вдруг заговорило волнение; была обида, была злость, а рядом поднялось вот это. Дико, непостижимо, что желанна только она. Господи, хоть унялся бы в тебе наконец мужик! В мужицкой силе твоей и слабость твоя.

Камышинцев раздавил папиросу и пошел в гостиную. Ксении там не было. Он прошел в спальню. Ксения сидела у трельяжа и делала маникюр.

Он сел подле нее на постель:

— А не бросит Олег экспериментальный. Не пойдет участковым ревизором.

— Пойдет как миленький. — Она отвела подальше руку, посмотрела придирчиво на ногти и снова принялась работать пилкой.

Он подумал: не обидел тебя бог практическим умом, а все-таки самоуверенности у тебя свыше разума.

— Не пойдет — вот попомни.

— Уж ты провидец!

— Провидец или нет, а только не надейся: Олег не клюнет на твой крючок.

— Что значит — не клюнет? Что значит — крючок?

— Прекрасно знаешь, что значит.

— Ты чего мелешь?

Муж посмотрел ей в глаза:

— Брось!

— Знаешь!.. — Она взорвалась. — Катись ты!..

С языка готово было слететь что-нибудь еще более резкое, жалящее. А случалось, что в моменты их столкновений с языка едва не срывалось: осатанел ты мне, убирайся вон, слышишь?! Но она останавливалась. Не потому, что этот дом был в такой же мере его домом, как и ее. Тоненько, остро укалывала боязнь. Боязнь чего? Она не смогла бы ответить. Не задумывалась над этим, не пыталась искать ответ. Но всякий раз что-то будто одергивало ее.

Муж вынул из заднего кармана тренировочного костюма, который надевал дома, спички, папиросы и поднялся.

Что произойдет дальше, Ксения знала. Он опять отправится на кухню. Сначала будет сидеть там неслышно, а потом займется чем-нибудь по хозяйству там, на кухне, или в ванной, или в передней… Потом тихий и виноватый вернется в спальню. Впрочем, чаще она засыпала до его возвращения. Но если не засыпала, то слышала, как он молча ложится на свою кровать, как не спит, осторожно пошевеливаясь. Потом он протягивал к ней руку и робко дотрагивался до нее. Но ведь и она не спала, потому что хотела его движения к ней. Хотела, ждала.

Бывало, что она не ждала — ей просто не спалось — и не отвечала на его мольбу. Но поразительно: сейчас, негодующая, взбешенная, она все-таки чувствовала — сегодня она не отвергнет его.

Муж не пошел на кухню. Остановился в гостиной, у двери на балкон. Чиркнула спичка, скрипнула дверь: муж перешагнул через порог, оставив дверь на балкон открытой.

Время от времени за окном, что было рядом с балконной дверью, появлялась красная точечка — огонек папиросы… И снова вспыхнула спичка… В спальню потянуло прохладой. Ксения запахнула халат на груди и подумала с неожиданной тревогой: не простудился бы.

Вернувшись с балкона, он переоделся в свой повседневный рабочий костюм. Сказал:

— Я уже был на химкомбинате, дал согласие генеральному. В присутствии секретаря обкома партии. Такой свидетель, что слово назад не возьмешь.

Он прошел в переднюю. Ксения услышала, как зашуршал плащ.

II

Камышинцев шел по безлюдной, слабо освещенной улице в стороне от бульвара.

Когда-то было преклонение. Даже в думах не было — будешь или не будешь подчиняться ей. Себя забыл. Все в тебе смято чувством к ней. Любишь каждую клеточку ее существа. Какая уж тут самостоятельность, когда есть только она, а тебя нет. И это было счастьем. Вершиной счастья, вершиной жизни… Что осталось сейчас? Что умерло, что живо?

Разве не по ее вине он и Пирогов, в сущности, потеряли друг друга как друзья? Хотя, конечно, и сами виноваты, не без этого… Казалось бы, нет войны, живи и пользуйся благом дружбы, дли ее. А вот… Не задумываемся в жизненных передрягах, что настоящее — цены нет! — а что суетное.

Тот день, когда Пирогов и Камышинцев едва не погибли, когда оба они приблизились к последней черте, к самому краю жизни, был ранней весной сорок пятого.

На проливе им никогда не случалось быть в деле бок о бок. Каждый выполнял свое. А если говорить о том дне или о той критической поре, когда на мост двинулся большой лед. Пирогов выполнял даже не «свое» — попросился в команду подрывников.

Тот день… Камышинцев стоял с командиром батальона на мосту, в самом начале его; они наблюдали, как ниже моста, где уже не было крупного льда, а плыла всякая ледяная мелочь, высаживались с катеров на пирсы команды строителей. Начальник стройки отдал распоряжение, чтобы на мосту прекратили всякие работы, сняли с опор людей. Движение поездов было тоже приостановлено. Опасно — лед нажимал. На мосту остались только подрывники, в их числе два взвода бойцов роты Камышинцева. Оборону держали на всем четырехкилометровом протяжении моста. Бросали заряды уже не сверху, с ферм, а спустились к нижней части опор, к самой воде. В азарте борьбы нет-нет да выбегали на лед… Взрывы вспыхивали беспорядочно: то несколько сразу, то с интервалами; то едва ли не в одном месте — один, второй, третий, — то на расстоянии друг от друга; то неподалеку от берега, то совсем далеко, в конце этой прерывистой грохочущей огненной цепи… И несколько смельчаков добровольцев вместе с главным инженером строительства — Камышинцев знал обо всем этом — действовали выше моста на противоположной стороне пролива, прямо на огромном ледяном поле, остановившемся у берега. С ними был Олег. Хотя вот этого-то Камышинцев еще не знал, когда стоял на мосту с командиром батальона… К пирсу причалил катер «Нырок», и они увидели, что на трап вынесли кого-то на руках. Среди помогавших нести был главный инженер, и, значит, беда случилась с кем-то из той команды… Камышинцев сбежал с насыпи к этой группе людей и, поднявшись на носки, увидел из-за согнутых спин серое, безжизненное лицо Пирогова.

Но он был жив, его унесли в медпункт, а Камышинцев получил приказание отправиться с катером на мост, снять подрывников с трех опор — пятьдесят шестой, пятьдесят седьмой и пятьдесят восьмой. Не то чтобы опоры считали обреченными, но положение их было угрожающим… Камышинцев и сейчас помнил номера этих опор. Он не забудет их никогда. А уж пятьдесят восьмую!..

Когда все, что с ним случилось на пятьдесят восьмой, было позади, когда он и ефрейтор Макатанов — эту фамилию Камышинцев тоже не забудет — выбрались из воды на подоспевший к ним буксир «Крутой», когда им дали выпить спирту, Камышинцев, согреваясь, оглядел стоявших вокруг матросов. Он прочел в их глазах не просто изумление, а что-то близкое к недоверию или даже страху. Так, наверное, смотрели бы на выходцев с того света.

Двадцать метров… Со стороны это, очевидно, выглядело иначе. Страшнее. Обреченнее, что ли. Шут его знает как. Падение с высоты двадцать метров вместе с мостовой опорой.

Сначала Камышинцев снял подрывников с пятьдесят шестой и пятьдесят седьмой опор. Нельзя сказать, что они сразу оставляли свои позиции, как только им подавали знак с катера. Куда там! Камышинцеву приходилось спрыгивать с катера на опоры моста и сгонять с них бойцов. Они были не только подрывниками, прежде всего они были строителями — они возводили этот мост. Они возвели его за одиннадцать месяцев! Железнодорожный мост через морской пролив. В штормы, сатанинские ветры, в стужу, не зная передышки. Никто не сдался, никто не выбыл из их рядов. Выбыли только погибшие в этом одиннадцатимесячном рывке… Строители со счастливым сознанием, что дадут кратчайший путь поездам на фронт, с предвкушением великой радости того дня, когда соединятся берега пролива. И они пережили этот день ликования — поезда пошли. Но строительство продолжалось, мост укреплялся. Теперь ему выпало самое ответственное испытание — весенний ледоход. Испытание мосту и им, строителям. Мост и они были единым целым. Лед — местные старожилы утверждали, что двадцать пять лет не было такого льда, — двинулся на них… Да, Камышинцеву пришлось с бранью, со всяческими угрозами сгонять подрывников с опор. И вот пятьдесят восьмая. Ее защищал ефрейтор Макатанов. Он даже не обернулся в сторону приближающегося катера. Глянул на него, лишь когда катер причалил; глянул — и заспешил готовить очередной заряд взрывчатки. Камышинцев выпрыгнул на железобетонный пояс, который связывал металлические сваи опоры у самой воды и на котором и был Макатанов. Ефрейтор с ненавистью посмотрел на Камышинцева и крикнул:

— Ложись!

Швырнул заряд. Камышинцев бросился на обледенелый бетон, спрятал лицо. Содрогнулся воздух, по спине прошуршали осколки льда и брызги… Потом, продолжая лежать, Камышинцев и Макатанов посмотрели друг на друга. Лицо у ефрейтора, как у всех подрывников, было черное, задымленное, в кровавых царапинах и ссадинах, засохших и свежих.

— Товарищ старший лейтенант, разве не видите — опора в порядке? Стоит опора — лучше некуда.

— Стоит, но каждую минуту может…

— На то я и здесь, чтобы она не упала…

— Вставай, пойдем!

— Товарищ старший лейтенант!

— Пойдем, тебе говорят!

— Ты что? Ты что, хочешь, чтобы она упала? Ты почему такой приказ отдаешь? Ни одна опора на мосту не упала. И взрывчатки у меня много. Вон сколько взрывчатки! Выстоит опора. Поезда пойдут. Уходите! Моя опора. Ничего с ней не будет, пока я здесь. Поезда пойдут. Уходите!

И вот тогда Камышинцев подумал, что опора и в самом деле выдержит, что еще немного усилий — и давление льда ослабнет. Стоит рисковать, стоит бороться, ибо, если опора упадет, движение по мосту не скоро удастся возобновить… Он вскочил и подал знак рукой, чтобы катер отчаливал без него.

Камышинцев готовил заряды, а ефрейтор бросал их. Сколько они боролись? Двадцать, тридцать минут?.. По бетону побежали трещины, а кучно уходящие далеко вверх трубчатые сваи опоры начали угрожающе сотрясаться. Камышинцев крикнул: «Все, все! Давай наверх!» На этот раз Макатанов подчинился, и они полезли по скобам, приваренным к одной из свай.

Добраться до верха, вскарабкаться на ферму они не успели.

Наверное, они не погибли потому, что опора упала в сторону, почти перпендикулярно мосту, а концы опиравшихся на нее ферм обрушились в пролет, по оси моста. Все было и стремительно, и медленно. Медленным было падение опоры. Она словно бы склонялась устало и грузно. А стремительным было реагирование его, Камышинцева, на происходящее, его инстинктивные решения и действия: он поднялся на несколько скоб выше, к ефрейтору, и обхватил его, прижал к свае, чтобы тот не свалился или, чего доброго, не вздумал раньше времени прыгать; он зафиксировал, куда падают фермы; он крикнул ефрейтору: «Прыгай!» — и сам прыгнул вместе с ним, точно рассчитав момент: они опередили опору и успели отплыть от того места, куда она рухнула.

…Вот так было: и он, и Пирогов — оба они едва не погибли в один день. И оба они прошли фронты, воевали и теряли друзей.

Камышинцев отчетливо услышал станционное радио. Совсем близко Сортировка. Командный голос станционного диспетчера катился от репродукторов по путям. Со стуком и легким лязгом соединяются вагоны. Время от времени трубит маневровый локомотив… Камышинцев шел не на станцию; просто не заметил, как оказался недалеко от нее.

На другой стороне улочки из калитки низкого трехоконного деревянного дома — калитка и махонькие окна, будто какие-то ненастоящие, — вышли люди.

— Ну, счастливо вам, Михаил Сергеевич! — услышал Камышинцев мужской голос.

— Спасибо за все! — добавил женский.

— Да нет, вам спасибо! — прозвучал второй мужской голос, и Камышинцев узнал Баконина.

Тот тоже увидел и узнал его. Окликнул:

— Алексей Павлович!

Пришлось перейти на ту сторону. Баконин пожимал руку мужчине и женщине:

— Живите на здоровье!

Взял Камышинцева за локоть:

— На станцию? Или так, прогулка?

— Прогулка.

Они пошли по улочке.

— Завершил последнюю формальность по продаже дома. Выполнил поручение. Коммерция! Видели, какие хоромы? Позавчера отправил стариков, а сегодня уже новые хозяева переселились. Перебрался в гостиницу. Завтра утром отчаливаю наконец.

— Загостились!

— Не говорите.

Шли медленно. Собственно, Камышинцев-то ускорил бы шаги. Раздосадованный и недоумевающий — с какой стати Баконин остановил его, с чего прилип? — он рад был бы поскорее снова остаться наедине с собой. Но Баконин не торопился распрощаться.

Сказал:

— Поеду-ка я не автобусом, а пригородным поездочком до Ручьева-Центрального. Оттуда до гостиницы рукой подать. Быстрее выйдет, а?

— Пожалуй. — Камышинцев поглядел на часы. — Хотя пригородный не скоро.

— Автобусы в эту пору тоже не часто ходят.

— Это так.

Они замолчали.

Камышинцев вытащил из плаща «Беломор». Сначала протянул было пачку Баконину, но спохватился:

— Ах да, вы, кажется..

— Долго прожить хочу.

Камышинцев закурил. Было безветренно, спичка продолжала гореть в его руке. Он чуть дунул на нее — пламя неспешно погасло.

— Алексей Павлович, — значительно сказал Баконин, — а я не скуки ради вас остановил. Уезжаю завтра, но собраться надо да еще кое-что написать — в сущности, тороплюсь. И все-таки хорошо, что углядел вас. Слышал я, кое-кто здесь поговаривает: Баконин, вполне возможно, руки потирает. Сейчас, когда на Сортировке дела неважно пошли, особенно-де хорошо видно, как он умел управляться.

— Насчет рук, конечно, зря, а в остальном…

— Знал, что вы так скажете. Ладно, кокетничать не стану. Конечно, я в станцию много вложил.

— Вы оставили мне великолепное наследство, а я все растерял.

— Насчет великолепного вы, допустим, чересчур.

— Вот вы и кокетничаете.

— Ну, может, и так. Есть грех. Ладно, пусть великолепное. Но вы ничего не растеряли. Все, что вам Баконин оставил, действует. Возросла нагрузка на станцию — вот в чем штука. Дьявольски возросла. А вы стояли на месте. С тем, что я вам оставил. Простите, но это так.

— Чего ж «простите-то»? Правда.

— Дьявольский рост нагрузки. Жизнь нынче такая — сумасшедший темп. Не жизнь — винтовая лестница. Или, пожалуй, спираль. Крутая. Во всем так, всюду. Вверх, вверх! Вы небось усмехаетесь: открыл Америку!

— Я слушаю.

— Ладно, думайте что хотите, а я выговорюсь. Организм человеческий адаптируется быстро. А вот с привычками… Мы порой не подозреваем, как тяжело преодолеваются привычки. Я у себя на отделении вооружил башмачников вилками с длинной рукояткой. Поддевай башмак вилкой и ставь на рельс. Кажется, и ребенок поймет — вилкой безопаснее, чем руками. И что вы думаете, Алексей Павлович: если начальства поблизости нет, башмачники вилки эти в сторону и шпарят по-старому. А ведь всех обучили, всем внушили, расклеили инструкции, плакаты с рисунками. Башмачники все выслушали, все прочли, все одобрили, а как до дела… Сила привычки! А думаете, у нас, командиров, иначе? Мы такие же люди, и слабости у нас те же. Да вот не надо далеко за примером ходить. Нынче выдвинул я идею — концентрированно использовать путейскую ремонтную технику. Разумеется, крупную, тяжелую. Собирать со всей дороги. Сначала бросать на одно отделение, потом на другое. Мощный кулак. Бьюсь вот сейчас над этим. Думаете, ноды ухватились? Понимаю, каждый нод уверен, что сам-то свою технику более гибко использует. Понимаю, что и за сохранность техники боится. Понимаю. А все ж за этим инерция. Местничество. Каждый копнит свою копну. Надо в себе преодолевать, куда денешься. Я всегда вижу перед собой классический пример: ведь нашелся же человек, который первым в мире сел на двухколесный велосипед. В самом деле: не четыре колеса, не три, а два. А вот тот, самый первый, взял и поехал. Так и в жизни все время: не робей перед новым, не обманывай себя, не придумывай отговорки. Сто, двести раз упадешь, на двести первом поедешь на двух колесах. И как поедешь! Тут, если хотите, не просто смелость — нахрапистость, нахальство. Да-да, почти так… Иной мальчик или девочка учится играть на пианино пять, десять лет, и увы… И слух есть, и вроде бы старается, а все равно не игра — лепет. С заиканием, с вечной боязнью сбиться. Другой сразу берет инструмент за жабры. Ничего еще толком не умеет, а идет в атаку на всю клавиатуру. Конечно, поначалу порет бог знает что, но не отступает, снова, снова берет инструмент в оборот — весь, весь, а не чижик-пыжик одним пальчиком на четырех клавишах. А тут еще и технику игры не щадя себя осваивает. И пожалуйста — рождается силища. Музыкант! Маэстро!.. Вся жизнь человека — преодоление себя. Самое упорное сопротивление человек оказывает самому себе. Да, да, противник номер один в твоей жизни — ты сам. Но когда преодолеешь, когда оборвешь это чертово земное притяжение — хорошо! Дьявольское удовлетворение! Может, я хвастаюсь, не знаю, но иначе жить не могу.

— Очень разные мы…

— Чепуха! Захотеть надо! Как у вас сейчас со списчиками вагонов?

— А-а, дрянь дело!

— Хоть половина есть?.. Можно управиться.

— С половиной-то?

— Незачем списчику бегать вдоль поезда, на вагонах пометки делать. Посадите у входной горловины человека с телетайпом, постройте ему остекленное помещение… Вот что, встретимся-ка мы с вами завтра на станции.

— Вам же уезжать?

— А, семь бед — один ответ. Ну, согласны?.. Вот и славно!

Они поднялись на платформу пригородного поезда.

— Ничего, не уволят. Задержусь еще на денек. И вам помогу, и попытаюсь еще раз насчет этой своей идеи концентрированного использования путейской техники. Ну, знаю, есть в моей системе одно слабое место. Ну, пришлось бы поставить на это звено побольше людей. И все равно не чета нынешнему порядку. Огромный экономический эффект. А воспитательное значение кооперирования сил! Удар по местничеству, психологические факторы! Как вспомню, как подумаю, все во мне дыбом встает. А тут еще у Пирогова беда за бедой. Как я на него рассчитывал! С его-то помощью я бы эту паршивую загвоздку в технологическом цикле в два счета!.. Выкарабкается ли Злата Георгиевна? Какая несправедливость! Невероятно! Не хочу умалить дарования Олега Афанасьевича, всех его качеств, но и она… Знаете, есть такие жены… как бы сказать… Есть жены-творцы. Злата Георгиевна, она, понимаете, помогла… ну созданию Пирогова, что ли. Самое поразительное, что она и не подозревала этого… Вот и поезд. Значит, до завтра, Алексей Павлович!

…Сомкнулись, хлопнув, створки вагонных дверей, поезд ушел, а Камышинцев еще какое-то время стоял на платформе, глубоко взволнованный неожиданной готовностью Баконина помочь ему. Как ни пространно рассуждал Баконин насчет второй причины своего решения остаться еще на день, Камышинцев чувствовал — у Баконина нет веры, что ему удастся склонить на свою сторону Веденеева или Зорову, и остается он еще на день главным образом ради него, Камышинцева.

Он уже спускался с платформы, когда ему вспомнилась лаконичная баконинская фраза: «Есть жены-творцы». Внезапным контрапунктом родилась другая фраза: «А есть жены-разрушители». Он подумал о Ксении. Нет, он не отнес бы ее к этой категории. И все-таки разве невольно год за годом она не подтачивала в нем веру в себя? Злата укрепляла эту веру в себя в Олеге, хотя Олег и сам силен, и сам будь здоров из какого крепкого материала сделан, а Ксения подтачивала. Пусть невольно, но так. А значит — разрушала. Но ты-то, ты-то что? Ты-то позволял. И нечего валить все на нее. Плох сокол, что на воронье место сел.

А корень всех бед не в одном ее характере. Она не любит его — вот где все начала. Злата любит Олега. Только его. И не было у нее никого другого. Любовь созидает. Жены-творцы — это те, что любят. А женщина без любви — какая она женщина? Наверно, первое назначение женщины на земле — любить. Без этого она ни то ни се. Ни мужик, ни баба. Хотя и Ксения любит, но любит того, первого. Того, первого, нет, а любовь жива. Может, поначалу, когда вышла за него, Камышинцева, верила: пройдет, забудется, заживет. И он верил. Да нет, даже не так. Просто не думал об этом, значения не придавал. Был без памяти от своей любви. Но ничего не зажило. Она только и помнит: того, первого, любимого, нет, а он, Алексей Камышинцев, он, нелюбимый, вечно рядом. Может, мстит ему за это, сама того полностью не понимая.

Скорее всего она имела в виду его достопамятное выступление на партактиве дороги, когда сказала давеча: «Ты мастер что-нибудь этак, не подумавши». А может, она имела в виду что-то другое. Может, просто брякнула, не думая ни о чем определенном. Зато он вспомнил — не столько то свое выступление, сколько реакцию Ксении на него.

Было это в Старомежске, изрядное время назад. К тому моменту ничего не осталось от привилегий, которыми издавна, по традиции и по логике вещей, отличали железнодорожников. Привилегии исчезали одна за другой незаметно, постепенно, начиная где-то со средины пятидесятых годов. Были у железнодорожников звания, как у военных, и форма с погонами, с понятными всем знаками отличия — лычками, звездочками, маленькими и большими: младший комсостав, средний, старший… Было, да сплыло. И никто уже не повторял: «Транспорт — родной брат Красной Армии». Забылось оно, это очень верное, очень точное определение. Невесть на кого стал походить железнодорожник: на посту человек, а вид!.. Была у железнодорожников надбавка за выслугу лет — ударили по ней: поступать на транспорт поступай, но на надбавку — извини! — не надейся. Получал железнодорожник два бесплатных билета в год — в любой конец страны поезжай — стал получать один. Были у железнодорожников свои санатории, дома отдыха; были, да все вышли — перевели их в общее пользование… На селе есть страда, но есть и пора послабления, заводы притихают на ночь, — железнодорожный цех всегда в действии, железнодорожники всегда на посту. Как армия. Но армия есть армия. Там все железно: служи, и точка. С транспорта уйти — не преступление… Долго ли продержимся на железнодорожном патриотизме, на семейных традициях?

Возбуждаясь, Камышинцев преувеличивал опасность. Тогда он был, наверно, импульсивнее, чем теперь. Молчать — значит совершать преступление. День молчания — преступление.

…Здание управления дороги — самое внушительное в городе. Пять этажей, целый квартал по фасаду да еще два крыла сворачивают по краям на две другие улицы. В этом монументальном здании, в центральной части его, против белой парадной лестницы на втором этаже, — зал для заседаний. Три высоченные дубовые двери с огромными медными ручками затейливого литья… Шло собрание партийно-хозяйственного актива дороги. Зал полон. Полтысячи занятых стульев; полтысячи человек, затихших, замерших в разных позах. Эта тишина воцарилась, когда Камышинцев, держась широко расставленными руками за скобу трибуны, повернулся к сидящему в президиуме начальнику дороги… До этого Камышинцев стоял лицом к залу; делясь своими тревожными мыслями, наэлектризованный их значительностью, он обращался ко всем сидящим в зале, и его слушали с вниманием, хотя и не в той тишине, которая установилась потом: люди обменивались замечаниями. Этот перекатывающийся по залу шумок словно прихлопнуло, когда Камышинцев повернулся к Глебу Андреевичу.

— …Вы возглавляете хозяйство, которое масштабами своими не уступит иному министерству. Вы — государственный деятель. Почему вы молчите? Уж кто-кто, а вы-то представляли и представляете, какой бедой для народного хозяйства может обернуться экономия, которую получили, отобрав у железнодорожников их привилегии. Мне кажется, вы даже можете сделать конкретные расчеты. В вашем распоряжении планово-экономическая служба, финансовая служба, огромный аппарат. Что вам мешает сделать это, Глеб Андреевич?..

После Камышинцева слово предоставили следующему в списке записавшихся выступить. Оратор неохотно поднялся на трибуну. Понимал: то, о чем он еще до собрания приготовился сказать, сейчас никому не интересно, что он не может не отозваться на речь Камышинцева, но позицию свою определить не успел… Пока он торопливо и невнятно говорил под приглушенный гул не слушающих его пятисот человек, начальник дороги, потрагивая концами пальцев наморщенный лоб, выслушивал склонившегося к нему председателя собрания и кивал. Председатель даже не сразу заметил, что оратор покинул трибуну. Заметив, встал и сказал, что поступило предложение объявить перерыв. Предложение было принято: все понимали, что начальник дороги должен ответить Камышинцеву, а этого с бухты-барахты не сделаешь.

Камышинцев сидел неподалеку от двери, и это позволило ему тотчас выйти из зала. Он все еще дрожал в возбуждении, и ему не хотелось выдавать этого.

Ответил ему не начальник дороги, а главный инженер. Собственно, он ни разу не назвал фамилию Камышинцева, и если бы в зале сидел кто-то, не присутствовавший на собрании до перерыва, то ему подумалось бы, что главный инженер ни с кем не полемизирует, а, как обычно, говорит на тему, которая ему особенно близка. Это была спокойная, несколько суховатая, насыщенная цифрами, в сущности известными собравшимся, но все-таки впечатляющая речь: на транспорте совершается подлинная техническая революция, электрифицированы тысячи километров путей, почти половина перевозок осуществляется электровозами и тепловозами. А что означает замена паровозов электровозами и тепловозами? Только ли увеличение веса поездов? Нет, не только. Тонны угля за день перебрасывает в топку помощник машиниста на паровозе. Руками, товарищи, руками! Если уголь плохой, помощники говорят: «Не еду — плыву» — до того в поту. Машинист то и дело высовывается в окно. В лютый мороз, в ветер.

На электровозе и тепловозе остекленная с трех сторон кабина; прекрасно видно, что впереди, что сбоку… На электрифицированной линии уложен новый мощный путь. А что это означает? Старый путь — сущая мука для путейцев! Втрое-вчетверо больше усилий на текущем ремонте… Основные линии дороги переведены на автоблокировку. А что это означает?..

Потом он говорил о том, что будет сделано в ближайшие пять — десять лет.

Да, он ни разу не упомянул Камышинцева. Но каждая цифра говорила: к лучшему, к лучшему меняется жизнь железнодорожников. Что-то упущено, верно. Но сколько получено! На каких весах измерить? Не понимать этого значит выглядеть человеком, который уткнулся глазами в землю.

Камышинцев сидел сраженный. Если бы можно было сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь пол! С ужасом представлялось, как окончится собрание, как пойдет он среди людей, слышавших его сумасбродную речь. Сквозь строй каких взглядов, через гул каких реплик придется пройти!

Случилось, однако, совсем не так. Были и возмущенные взгляды, и насмешливые, и осуждающие. Но было и другое: не просто молчаливое одобрение, молчаливая поддержка. Не один, не два человека подошли к нему: «Ну, Алеша, удивил! Молодец!», «Время, время об этом», «В яблочко выстрелил». И даже: «А ведь ты, в сущности, по министру, а то и выше. Эх, вот только разве дойдет до них!»

Дома Ксения сказала в ярости: «Ну что, прокукарекал, петух! А обо мне ты подумал? Как мне этот твой бред может напортить, подумал? Петух!»

Годы, многие годы прошли, а он не забыл эти слова. Врезались.

III

В поезде Баконин почувствовал, что проголодался. Время позднее, магазины, даже дежурные, уже закрыты, наверняка закрыт и буфет в гостинице, и, сойдя на перроне Ручьева-Центрального, Баконин решил попытать счастье в ресторане вокзала. В ресторан в эту пору тоже уже не пускают, но есть шанс пройти со служебного хода и попросить продать что-нибудь такое, что можно захватить в гостиницу. В командировку и вообще в любую поездку Баконин непременно брал пачку чая, железную эмалированную кружку и нехитрый электрокипятильник-спираль. Предвкушая, как в номере гостиницы он заварит чай, как поужинает в свое удовольствие, Баконин пошел по перрону. Служебная дверь в ресторан была в торце здания вокзала. Подойдя к углу его, Баконин услышал громкий в тишине позднего вечера хлесткий стук дверцы автомашины, а когда повернул за угол, увидел откатившую черную «Волгу» и идущего ему навстречу начальника дороги. Пожалуй, это не было большой неожиданностью: Баконин знал, что Глеб Андреевич в Ручьеве и что его салон-вагон стоит в тупике неподалеку от перрона Ручьева-Центрального.

Пожелай Баконин, он, конечно, не упустил бы возможности воспользоваться пребыванием Глеба Андреевича здесь, в Ручьеве. Переговорить было бы о чем. Но в том-то и дело, что Баконина не тянуло на такую встречу. Хуже — она была бы неприятна ему. Оправдывал себя: приехал по личным делам, за счет отпуска.

Ему не доставили удовольствия те секунды, когда он стоял в ожидании молча приближающегося начальника дороги. Возможно, тот сразу узнал его, а возможно, нет. Во всяком случае было бы глупо, не дожидаясь, юркнуть в дверь ресторана.

— Уж не подкарауливаешь ли? — полушутя сказал Глеб Андреевич, подавая руку.

Раз уж встретились, надо использовать случай:

— Угадали, Глеб Андреевич, подкарауливаю.

— Я слышал, что ты в Ручьеве, — на Баконина чуть пахнуло коньяком. — Пошли ко мне в вагон. — Добавил ободряюще и повелительно вместе: — Пошли, Миша, пошли!

Глеб Андреевич приехал из-за города. Под вечер генеральный пригласил его и секретаря обкома на одну из баз отдыха химиков — Дом рыбака. На базе было прелестно: тишина — в будний день база пустовала, — густые запахи весеннего леса, горьковатый душок баньки, дымящейся на берегу озера, еще не успевшего поглотить синий, губчатый, затененный деревьями лед, аромат ухи, идущий из открытого окна квартиры коменданта.

Прежде чем забраться в баню, посостязались в колке дров. Как ни взопрели секретарь обкома и Глеб Андреевич, а за генеральным угнаться не смогли.

— Небось каждый день сюда ездишь, тренируешься, — бросил секретарь обкома.

— Ага. Отсюда и комбинатом руковожу.

За уху взялись в столовой, стилизованной под старинный деревенский быт.

— Богатый народ — химики, — продолжал подзуживать секретарь обкома.

— Какое ж богатство: из деревянных мисок деревянными ложками хлебаем, — отшучивался генеральный.

Как ни балагурили, а в конце концов свернули на деловой разговор.

Средне-Восточная дорога простиралась широко — с пятью обкомами партии связан ее начальник. Привык. Глеб Андреевич отметил, что его опасения за судьбу ручьевского нода все более подтверждаются. Вот-вот будет издан документ о строительстве нового промышленного гиганта, ручьевцам подвалит работы, а в обкоме сложилось мнение, что Виталий Степанович Веденеев сдает. Боязлив, осторожен чрезмерно. Память поослабла. Говорить стал много. На летучках людей по полтора-два часа держит. Когда уходит в отпуск, в аппарате отделения шутят: по одной путевке всем миром отдохнем… Сейчас секретарь обкома отметил с беспокойством, что все чувствительнее сказывается слабая оснащенность Ручьевского отделения. Глеб Андреевич назвал сумму, которая давно испрошена в министерстве управления дороги на техническое развитие отделения, перечислил письма, докладные, посланные им туда же… К счастью, мог сообщить, что в Москву поедет главный инженер отделения Зорова: попытается выбить деньги на механизированную горку.

Он не валил вину на ручьевского нода. Старался обходить его фамилию. Поговорят в обкоме и уймутся, а Веденеев останется на месте. Справедливо ли: министерство не отпускает средств, а нода хотят убрать. Да и привык к Веденееву Глеб Андреевич. А возраст… Что ж, зато опыт. Каков-то будет новый и каково-то будет с новым? Тем более если… Глеб Андреевич не располагал определенными сведениями, что нодом в Ручьеве хотели бы видеть именно Баконина, но знал, как ценят того в обкоме.

Впрочем, знал Глеб Андреевич и другое: в министерстве могут не поддержать эту кандидатуру. Там многие разделяют трезвые суждения начальника Средне-Восточной: есть за Бакониным карьеристские замашки, есть и авантюристический душок… Вот только Долгушин — он о Баконине своего мнения. Да и приятели почти.

Будто подогревая размышления Глеба Андреевича, секретарь обкома сказал:

— Мехгорка, бесспорно, нужна. Но как не вспомнить Баконина. Он и без нее будь здоров как ворочал. В средствах, правда, не стеснялся. Отчаянная голова. Атаман! И честолюбив, чертяка. Дери с меня три шкуры, но чтобы все было мое: и победы, и поражения, и выговора, и морда в крови, и слава. Нелегко с таким работать, а жалеем, что отдали в другую область.

Что оставалось Глебу Андреевичу? Покашляв, подыграл секретарю:

— Способный командир. — Еще покашляв, добавил: — Главного инженера Веденеев себе ничего подобрал. Зорова. Она вроде… — приподнял руку, повертел пальцами, — компенсации за Баконина.

Он счел нужным упомянуть о Зоровой. Конечно, она — крайний случай. Лучше бы ничего не менять. Но если обкому так уж не по душе Веденеев, если — чтоб им! — заставят все-таки петь отходную по Виталию Степановичу, то почему бы не Зорова?

За столом вели беседу не хмельные, но перед отъездом Глеб Андреевич хватил еще. Посошок шибанул в голову. У вокзала Глеб Андреевич вышел из машины взгоряченный, молодо поднялся по лестнице к перрону и, узнав Баконина, подумал азартно: вот и кстати.

Кстати, потому что надо еще раз заглянуть в этого парня. Чем черт не шутит… И еще потому кстати, что спать не хотелось, и не велико преступление хлопнуть еще с кем-нибудь рюмку-другую.

Многое ставил Глеб Андреевич в вину Баконину. Да только одного ли его приходилось причесывать? И люди воспринимали правильно. Как заботу о них же воспринимали. А этот иной. Ну ладно что огрызается. В конце концов надоест, угомонится. Отчужденно держится, неприязни не таит. Не люб ему начальник дороги. Чем же?

Глеб Андреевич привычным движением руки коснулся выключателя, вспыхнувшие в салоне бра отразились глубоким светом в темной полированной мебели, в дубовой облицовке стен. Сдвигая шторы, Глеб Андреевич ходил от окна к окну. Шагов его не было слышно — пол застлан ковром.

Проводница, пожилая, опрятная женщина, накрыла ужин. Глеб Андреевич достал из холодильника бутылку водки, боржоми.

— Ну, так что ты меня поджидал? Или давай сначала…

Они выпили, закусили.

— Так что ты?

— Глеб Андреевич, почему вы не поддержали мою последнюю идею?

— Не поддержал?.. Ты что, не слышал, как я на селекторном?

— Но этим и ограничились.

— А что я, по-твоему, еще должен?

— Заставить нодов.

— Ишь ты, торопыга! Вон Готовский выдвинул такой аргумент, что тебе и крыть нечем.

— Если я прошу начать с моего отделения, значит, уверен. Что я, враг себе?

— Ты-то уверен… — Он подумал: небось уже видишь газету со статьей «По методу Баконина», но не сказал этого. — У каждого нода свои мотивы. Должен я изучить? Вот будет стопроцентная вера в успех, тогда заставлю.

— Не заставите вы.

Баконин замолчал.

— Чего ж ты? Давай дальше!

Баконин плеснул себе боржоми, отпил:

— Ну, скажете вы опять на селекторном или еще где-то, может, даже распоряжение какое-нибудь подпишете, а ноды будут гнуть свое. И вы никому за это хребет не сломаете.

— Ишь ты, за что ратуешь! Хребты ломать. Костоломный метод руководства. Чуть чего — снимать, выгонять. Так? А когда ты с Дворцом культуры накуролесил, снял я тебя? Мне шею намылили, а сделал я что с тобой? Или с жилыми домами твоя авантюра? Другие твои штучки? Когда ты Пирогову синекуру устроил, знаешь, сколько сигналов поступало? И в управление, и в партийные органы. И что, стал я тебе хребет ломать? Или Веденееву за то, что он покрывал твои художества? А если разобраться, с башмаком-то у Пирогова совсем скандальная история вышла. Я к нему отношусь хорошо, но после приказа министерства насчет этого… как его… Чистова получается, что Пирогов-то вон сколько лет захребетником у государства был.

— Помимо башмака у Пирогова…

— Вот только и оправдание. Ты молодец, что заставлял его крутиться, выжимал.

— Я не о том. У Пирогова есть другие изобретения.

— Талантливый человек, не спорю. Я ж тебе сказал, я его уважаю, ценю. Но… — Глеб Андреевич повертел пальцами, — объективно-то выходит, что с башмаком он впустую. И не один. Рабочие ему конструкции делали. Я тебе скажу, многие бы — кабы вот так: выделить окладик, создать условия — не отказались. И я бы не отказался. Поизобретал бы. Если каждому разрешить делать, что ему хочется!.. Нет, дорогой, есть в стране промышленное производство оборудования, есть институты, конструкторские бюро, проектные организации, есть министерство, главки. Они и должны дать нужную технику.

— А не дадут — мы не виноваты.

— Разве не так?

— А от доморощенных изобретателей морока одна. И то сказать: кто нас упрекнул бы, если бы не было у нас Пирогова? Нет на иных дорогах такого человека, как наш Олег Афанасьевич, ну и что? Будто спрашивают с руководителей тех дорог, почему у вас изобретателей нет? Нет и нет.

Глеб Андреевич наморщил лоб, насупился:

— Ты вот что… ты скоморошничать-то брось!

Встал и плотно закрыл дверь.

— Слушай, Баконин, скажи мне, бога ради, что ты все время исподлобья глядишь? А то и жалишь. Что ты против меня таишь? Ведь чувствую: что я ни сделаю — все не по-твоему, все не то. Ну, давай прямо. Руби! Ничего тебе за это не будет. Я незлопамятен, это все знают. Помнишь, Камышинцев с какой ахинеей против меня на трибуну вылез? А чем я ему отплатил? Отыгрался я? Начальником одной из крупнейших на дороге станций сделал. Нет, Баконин, я не из таких. Я людей ценить умею. Я беречь людей умею. Обо мне как говорят? Глеб Андреевич — хороший мужик. Верно говорят? Верно. Во-от! Сколько у меня из-за тебя неприятностей было, а я тебя главным инженером отделения. И какого отделения! Решающего, можно сказать, отделения. Ну, давай все начистоту. Чем я тебе не угодил? Ну давай, давай! Ничего тебе не будет.

— А я и без вас знаю, что не будет.

— Ишь ты как! Храбр, потому что известно, какой человек Глеб Андреевич. Он знает! Я кадры не избивал и не избиваю. Ишь ты, какой неподступный, какой неуязвимый! Ладно, черт с тобой! Ты вот ответь мне прямо на мой вопрос. Ну!

— Прямо так прямо. — Он налил боржоми, выпил весь стакан. — Одно дело избивать кадры, а другое — снимать за несоответствие. За разболтанность, за бездействие, за глупость. Правда, это себе недешево обходится. Крови себе попортишь — ого! У нас иногда дурака или неумейку снять тяжелее, чем умного, умелого работника вырастить. Да еще и казнишься, не спишь. Но если необходимо?.. Щадите вы себя, Глеб Андреевич. Покой любите. Словами порой громыхаете, а в душе штиль. И вас раскусили. Вглядитесь, как работают управленцы. О серьезном стали не по-серьезному говорить. С шуточками-прибауточками. И базу подвели: весело, дескать, работаем, без нервотрепки. Хорошая, дескать, атмосфера. Какая, к лешему, хорошая, если испсихуешься, пока живое дело протолкнешь? Звоню Готовскому: что у вас есть о горочном автомате инженера Чистова? А он мне со смешком: есть приказ министерства. Я ему: идите вы с вашим остроумием!.. Техническая документация есть? Нет. Дожидаются, пока пришлют. С инженером Чистовым связались? Нет. К нему на Урал кого-нибудь послали? Нет. А вы сами, Глеб Андреевич, что предприняли?.. Я перед отъездом сюда, в Ручьев, Чистова по телефону вызывал, договорился, что немедленно высылаю к нему трех инженеров, пригласил его самого к себе, договорился о сроках… Что предприняли вы? Что предпринял ваш аппарат? Да и башмак Пирогова еще когда можно было применить. А Готовский знай комиссию за комиссией к нему слал — лишь бы отпихнуться… Вы обмолвились, что я создал Пирогову синекуру. Не будем подсчитывать, что выгоднее государству. Но уж если быть откровенным до конца, я бы на вашем месте Пирогова вообще из Старомежска не отпускал. Наоборот, собрал бы таких инженеров да рабочих-самородков человек пятьдесят, дал бы всем по хорошей квартире. Да не втихую бы, не подпольно бы, а — смело, открыто. Сила так сила! Чтобы решали самые жгучие проблемы. Масштабно, с размахом. И того же Пирогова — возглавителем этого ударного отряда. И чтобы сам начальник дороги направлял их усилия на горячие точки. Куда было бы больше пользы, чем от всего аппарата управления. Полтысячи кабинетов, набитых сведенистами. Отчеты, сводки, докладные. Девяносто пять процентов этих бумаг делается на всякий случай.

— Лихо! Все управление перечеркнул. Все закрыл. Пусть на дороге полная анархия. Ни контроля, ни координации, ни руководства.

— Согласен, горячусь. Перехлестнул, согласен. А вы ухватите суть. Вернусь к Пирогову. За какую проблему человек уцепился! Она аж вопит.

— А что же ты-то? Ведь он у тебя работал. Что же ты ему плохо помогал?

— У меня были сотни других проблем.

— А у меня, значит, одна — башмак Пирогова?

— Что ж, выходит, и я не все умею.

— Выходит. И Баконин, оказывается, небеспорочен. А скажи мне, экспериментальный цех где открыли? У нас на Средне-Восточной, в Ручьеве, или на какой-то другой дороге?

— Не от вас инициатива исходила. Долгушина идея.

— Я что, отмахнулся?

— Нет.

— А мог бы.

— Так ведь опять смелости до конца не хватило. Какие оклады назначили? Слезы! На энтузиазме только и держится цех, на увлеченности да преданности. Инженеры-конструкторы стесняются институтским однокашникам о своих заработках говорить.

— Может, мне из своей зарплаты? Я что, всем финансам бесконтрольный хозяин? Что, дорога — частное предприятие и я на нем как фон Мекк какой-нибудь? И эти-то оклады мои финансисты кое-как выкроили, на всякие ухищрения пошли.

— Почему не поставили вопрос перед министерством?

— А министерство что, бездонная бочка? Золотая жила? Знай копай!

— Эх, Глеб Андреевич, из-за этой вашей нетребовательности скоро ляжет в гроб вся Средне-Восточная дорога.

— Прямо в гроб?

— Пишете докладные, шлете письма, сигнализируете… В наступление надо идти. Не пописывать, а драться. Вы про выступление Камышинцева сказали — ахинея. А ведь он как в воду глядел. Дожили — транспорт начинает брать нашу экономику за глотку. Слишком легко вы сдаетесь, когда вам отказывают. Откажут — и помалкиваете. Себя бережете. А вы лучше, чем там, наверху, знаете свое хозяйство. Знаете, без чего оно — никуда. Знаете и помалкиваете. Лишнее требовать не надо, но необходимое!.. Дали же мне деньги на горку, когда я сам в Москву поехал. А когда я в Ручьеве на Сортировке работал, мне деньги сами сыпались? Видел: то надо, это надо. Требовал. Сто раз услышишь — в управлении, в горсовете, в облисполкоме, да иной раз и в партийных органах — потерпите, проявите сознательность. Но прежде чем соглашаться идти на жертву во имя, как тебе скажут, общих интересов, или даже посильнее выразятся — во имя интересов Родины, подумай, будет ли жертва действительно в интересах Родины. Встань рядом с теми, кто наверху, не бойся мыслить их масштабами… Конечно, не всегда твои запросы удовлетворят, но если у тебя только о том забота, как бы себя от волнений уберечь, зачем за дело браться? Душевные силы — это что, как рубли в кубышке? Или как книжка сберегательная?

— Я, значит, свои силы на сберкнижке держу? Я, значит, в жизни вроде курортника? Не живу — блаженствую.

— Разберитесь! Я опять про Камышинцева вспомню. Да разве он критиковал вас тогда? Свои огорчения высказывал. Опасения. И верил в вас. Верил, что вы меры примете. А вот теперь вас действительно критикуют. Сотни людей. Не словами — что слова! — а тем, что уходят с железной дороги.

— Вон как ты завернул.

Лицо Глеба Андреевича начало медленно багроветь. Сделалась красной напрягшаяся, крепкая, как дерево, шея. Он налил себе минеральной и долго смотрел на шипящий стакан.

— Отчаянный ты парень, Баконин.

— Вы сами сказали: руби напрямик.

— Сказал… — Он еще плеснул в стакан. Кровь отошла с его лица. — Можешь не бояться: твою откровенность против тебя не оберну.

— Я и не боюсь.

— А напрасно. Напрасно, Баконин! Таких, как я, немного, Баконин.

Он прошелся вперевалку по салону, наклонив небольшую свою угловато-острую голову — острые скулы, острый нос, острый бугорочек низенькой прически.

— Ну что ж, Баконин, пора разойтись.

Баконин медленно поднялся.

— Бывай здоров, Баконин! Бывай!

— Эх, Глеб Андреевич, хорошим вы были замом. При вашей доступности, человечности. А начальник дороги — это вожак. Лидер!

— В заместители, значит, советуешь вернуться. Ну, ну!

ОЛЬКА-СВОЕВОЛЬКА

I

В канун того дня, когда Пироговы — отец и сын — должны были узнать результаты пункции, они уснули только под утро. Обо многом переговорили. В эту ночь отец узнал историю любви Вадима и Оли Зоровой.

В Ручьеве они встречались всего несколько раз. Случайно. И всегда были при этом не одни. Перекидывались несколькими фразами. От продолжения разговора старались уходить, испытывая при этом некоторую неловкость. Расставались без сожаления, даже с некоторым облегчением. Оля туманно помнила, что в раннем, таком далеком-далеком детстве она и Вадим жили рядом, даже играли вместе. В первую их встречу в Ручьеве в ней шевельнулось любопытство — какова его судьба?

Вадим немало слышал о ней, часто встречал ее фамилию в афишах. Случалось, видел Олю и на сцене. Не позавидовал, хотя аплодисменты, выкрики «Браво!», цветы — всего этого было навалом, но подумал: вот она знает, чем ей заниматься, что любить, а он все меняет занятия, все мытарится. Дело делает и по делу голодает. Работал на электровозе — не то; теперь слесарь на ремонте электровозов — не то. А что «то»? Лишь одно ясно: как и жизнь отца и матери, его жизнь навсегда будет связана с железной дорогой. Сколько он себя помнит, мир железнодорожного транспорта и мир его дома всегда составляли единое целое. Это был воздух, которым Вадим дышал всю жизнь… У нее, у Ольги Зоровой, совсем иной мир. Не то чтобы высокий, исключительный, вознесшийся над его миром, внушающий робость и почтение. Нет, но другой мир, другая, далекая, не касающаяся его, сторонняя жизнь.

Память Вадима хранила отчетливую картину длинного, бог мой, какого длинного — как улица! — коридора, светловолосую девочку с большим бантом и в фартучке с зайчиком на кармане; тетю Ксению, высокую, красивую; раздражающе острый и восхитительный вместе аромат, который возникал, едва она приближалась, и долго еще оставался, когда ее уже не было; прорывающийся моментами запах папирос, тоже приятный и почему-то пряный. «Зятек!» — произносила она. Смысл слова не был понятен, но звучало оно умиленно и весело… Он отчетливо помнил все это, и вместе с тем все это словно бы происходило не с ним, Вадимом Пироговым, а просто ему случилось когда-то видеть кого-то другого с той девочкой и с той тетей.

Лишь однажды в Ручьеве они сравнительно долго пробыли в одной компании. Когда разошлись, мысли Оли тотчас обратились к единственно важному для нее — балету. Кому поручит Галина Ивановна заглавную партию в «Жизели»? Сегодняшняя проба Наташи Николаевой была удачной. Наташа — нормировщик локомотивного депо. У Галины Ивановны уже лет десять, а то и больше. Девчушкой к ней пришла. Прочла объявление, что студия открывается, что детей набирают. А теперь — одна из ведущих солисток… Чего там, надо признать, осталась сегодня Галина Ивановна довольна пробой. Наташа прекрасно вошла в образ. А сцена сумасшествия Жизели! Никакого нажима, все убедительно… Удастся ли превзойти ее? Да, Оля весь вечер думала только об этом.

А встретились с Вадимом в тот вечер невзначай, во Дворце культуры. Вадим, Вася Николаев — брат Наташи, слесарь депо, и еще один парень, приметного, щеголеватого вида, гадали у кассы, пойти ли им на фильм, когда Оля и Наташа спустились вниз после репетиции.

— Вот, Олик, познакомься: неразлучная троица, — сказала Наташа. — Знаешь, как зовут себя? Тара, Бара, Растабара. — Она указала подруге на незнакомого парня. — Шурик Виткалов, то бишь Растабара. С ним поосторожней: рекордсмен города по прыжкам в высоту. Ручьевский Брумель. У нас в депо его на руках носили, а он взял да перемахнул на завод электронного оборудования.

— Не я первый, не я последний, — весело комментировал Шурик. Предложил: — Девочки, а не посидеть ли нам где-нибудь за столиком? Только, чур, не размениваться на пиво и бутерброды в здешнем буфете. Берем курс в одно интеллигентное кафе. Не пугайтесь: тяжелого оружия там не держат — только сухое вино. К нему фруктиков, шоколаду…

— Разбогател, Витёк? — заметила Наташа.

— А что, в депо, что ли, на железке: ни вару, ни товару. Электроника! Государство ценит.

Молчавший до этого Вадим неторопливо повернулся к Виткалову:

— Эх ты-ы, перебежчик.

Нельзя было понять, то ли он шутил, то ли упрекал добродушно.

— Кому-кому, а тебе, Тара, я бы не советовал по этому поводу.

Они вышли из Дворца на бульвар.

— Ну как, девочки? — напомнил Шурик.

— А может, я как раз не против этого… — Наташа запнулась, вспоминая — …тяжелого оружия. Давайте в ресторан «Шпалу», а?

Ресторан «Шпала» — место на лужайке возле пролома в бетонной деповской ограде, облюбованное охотниками разделить на троих: на лужайке стояли штабеля шпал — можно с удобством расположиться.

— Как-нибудь мы возьмем и сожжем эти шпалы, — добавила сердито Наташа.

— Ой-ой! Кто это «мы», Натуленька? — поинтересовался Виткалов.

— Внесу предложение на деповском комитете комсомола.

— А шпалы принадлежат дистанции пути. Симпатичная назревает ситуация: комсомол поджигает чужое имущество.

— Тебе-то что? Ты вообще с транспорта ушел.

— Но куда? Электроника! Высшая ступень техники. У нас там будьте покойны!

— Эли-ита. Белая косточка, — вставил Вадим. — А тебя, между прочим, учили ремонтировать локомотивы.

— А тебя, Вадик, между прочим, учили на помо-о-щ-ника машиниста, — парировал Виткалов, беззлобно передразнивая манеру Вадима говорить, растягивая слова, неспешно подбирая их и отделяя одно от другого паузами. — Однако ты перешел в ремонтный. И я тебя понимаю: у помощника машиниста жизнь — не сахар. Где-нибудь на разъезде ночью, в метель чесать вдоль пути, проверять состав. Ни черта не видно, холод, ботинки полны снегу… Я понимаю.

— Брось, Виток! — вмешался Вася. — Думаешь, Вадим из-за того, что трудно?

— А что, из-за того, что легко?

— Не знаешь, а говоришь.

— Ладно, Бара, пусть не знаю. Пусть! Только я вам, ребята, вот так, на фактах, наглядно. Патриотизм железнодорожный, говорите? Присохни к железке на век? До упора, да?.. Ладно, разберемся. Известно, мы, Виткаловы, — династия. О нас в газетах и все прочее. Дед поступил в депо еще до революции. Полвека на колесообточном станке. У тебя, Пирог, волос столько нет, сколько через его руки колесных пар прошло. Теперь отца возьмем. Тоже всю жизнь в депо. Слесарь по ремонту оборудования. Бог в своем деле! А что имеет? Я на электронке в окончательную, за полмесяца, получил столько, сколько он вместе с отпускными. Улавливаешь? Поет вслед за дедом: как ты посмел уйти? Мы — династия локомотиворемонтников! Наш родной транспорт, наша дорогая железка!.. А в отпуске как следует погулять не на что.

— А ты отцу своих не предложил? — спросил Вадим.

— Предложил.

— Он, само собой, не взял… Слу-ушай, а он тебе не врезал? — Выражение добродушия не сходило с лица Вадима, но в голосе его прозвучала жесткость. — Давай я за него.

Шурик надулся, замолчал и вскоре же сухо распростился.

— Бедненькие! — сказала Наташа. — Распадается ваша троица. Только два угла осталось. Тара и Бара и никакого Растабары.

— Свистун! — буркнул Вася.

Вадим заметил с горечью:

— Не на-адо! Брось! — смущенно покосился на Олю и Наташу.

А потом Оля повернула к своему дому, и, как ей показалось, эпизод этот тотчас забылся. Да и почему могло что-то запомниться Оле в этой ненужной, неинтересной ей встрече?

Было это весной, а зимой обнаружилось, что нет — отпечаталось в памяти. Словно бы автоматически сработал фотоаппарат, только снимок до поры до времени хранился непроявленным. До того момента, когда он проявился, прошли месяцы, в которых события накатывались одно на другое, месяцы потрясений — целая жизнь.

Три обстоятельства обусловили решение Оли снова ехать в Старомежск поступать в институт. Приговор врачей — обстоятельство, которое мать считала определяющим, а отец — важным, догадываясь, однако, что есть еще кое-что, отчего Оля приняла решение ехать. Обстоятельство второе — о нем не догадывались ни отец, ни мать: Оля не верила заключению ручьевских врачей, считала, что оно сделано под нажимом матери, рассерженной переговорами, которые Оля вела с Театром оперы и балета в областном центре и куда дважды ездила на просмотр. Хотя в конце концов ей отказали в приеме в труппу, Оля не потеряла надежды, потому что в Старомежске — это уже соседняя область — тоже есть Театр оперы и балета, и разве там не могут отнестись к ней внимательнее и благосклоннее? Обстоятельство третье — то самое, о котором по еле уловимым признакам, скорее даже интуитивно, догадывался отец — разрыв Оли с Галиной Ивановной Бакониной.

Он произошел так. Во Дворце культуры химкомбината должен был состояться выездной спектакль железнодорожников — последний спектакль Оли. Предполагалось, что будет еще прощальный вечер, но это уж просто концерт с ее участием и ей посвященный. Так спланировала Галина Ивановна. И эта ее, как казалось Оле, слишком поспешная реакция на заключение врачей была новым, даже более сильным, чем само заключение врачей, ударом. Реакция Бакониной представлялась неожиданным, непонятным отступничеством, ошеломляющим проявлением бездушия.

Все было грандиозно, масштабно: и площадь, которую не охватишь одним взглядом, и сквер, занимавший лишь часть площади, но большой сам по себе, и особенно здание, к которому шла по скверу Оля. В середине здания — колоннада, такая высокая, что массивные двери — их целая шеренга, — темнеющие внизу, в глубине портика, выглядели маленькими. Крылья здания ниже, чем центральная часть его, но все-таки в два этажа, с пилястрами, увенчанными фигурной лепкой. А по краям здания, над темно-красным мраморным цоколем, — широкие террасы… Дворец!

Здание и называлось Дворцом культуры, и Оля подумала, что клуб железнодорожников лишь по недоразумению носит такое же название.

На рекламном щите — три одинаковые афиши. Трижды большими буквами: «Виригин». Известный в стране певец, хотя и не московский, и не ленинградский. Он был на гастролях в Ручьеве.

Сюда, во Дворец культуры химкомбината, Оля приехала на репетицию.

Объяснив придирчивому вахтеру, куда она и зачем, Оля пошла через тишину коридоров и фойе, ступая то на сияющий паркетный пол, то на пламень ковровых дорожек.

Из комнаты возле сцены, где условлено было собраться, донесся мужской голос. Потом возглас Галины Ивановны, и снова мужской голос. Похоже, там о чем-то спорили.

Оля вошла. Наташа Николаева и респектабельного вида мужчина лет пятидесяти стояли у рояля. Галина Ивановна — легкая, стройная, миниатюрная — ходила в возбуждении, поднеся руки к подбородку и с силой постукивая одной рукой о другую кончиками широко расставленных тонких, упругих пальцев.

Занятые спором, они рассеянно посмотрели на вошедшую.

Мужчина сказал:

— Ну, милые барышни, как видно, наш диспут…

— Нет, нет, мы не окончили! — возразила Галина Ивановна.

— Подкрепление прибыло, — улыбнулся мужчина.

— Позвольте вам представить одну из моих лучших учениц — Олю Зорову.

Оля сделала неглубокий книксен. Галина Ивановна, несколько растерянная — мужчина не счел нужным представиться, — сказала:

— А это, Оленька, Виригин.

Поворочав шеей, словно бы воротничок сорочки был тесен ему, певец сказал:

— М-м… так на чем мы? Ага, мы говорили о ваших планах.

— Вы назвали их дерзостью. Думаю, что вы готовы выразиться посильнее: нахальство, профанация. Так?

— Может быть, вы замахнетесь и на полный спектакль? На «Спящую красавицу» или на «Жизель»?

— Почему бы нет? Как раз нынче мы поставили «Жизель».

— Что?! Клубный кружок — и «Жизель»? И кто-нибудь сидел в зале?

— Был аншлаг.

— Аншлаг? — Он расхохотался. — Представляю, что за публика собралась смотреть самодеятельную «Жизель»… Милые дамы, позвольте задать вам один вопрос: вы пошли бы к самодеятельному гинекологу?

В комнате воцарилась тишина. Видимо, и Виригин почувствовал, что перехватил:

— Ну, прошу, деточки, прощения! Мне пора.

— Несколько слов, — остановила его Наташа. Она раньше Галины Ивановны справилась с растерянностью. Как-никак работала в депо, всяких шутников доводилось ставить на место. — Извините, что задерживаю, но несколько слов. — Она помолчала, собираясь с мыслями и делая над собой новое усилие. — Я вот что хотела бы сказать. Когда жители нашего Ручьева приезжают в Москву, Ленинград или Пермь, они прежде всего стремятся попасть на балет. Не все, но многие. Десять лет назад ничего подобного не было, потому что в Ручьеве не было нашего народного театра. Вам говорит это о чем-нибудь? Позвольте, я не кончила. Еще немного. Когда в Старомежске был на гастролях Пермский театр оперы и балета, прима балета, — Наташа назвала фамилию, — приезжала в Ручьев. В «Лебедином» она танцевала Одиллию, я — Одетту. В следующий вечер мы дали фрагменты из «Спартака». Прима исполнила партию Эгины, а вот Оля Зорова — Фригии. Надеюсь, вы не подумаете, что ведущей актрисе такого прославленного балета, как пермский, просто захотелось блеснуть мастерством на нашем фоне. Значит, не такие уж мы неумейки… Да, у каждой из нас есть какой-то частный недостаток, который мешает нам уйти на профессиональную сцену… Не буду кривить душой: когда это обнаруживается, нам очень больно. Очень! Я тоже мечтала о профессиональной сцене. И что там говорить — разочарований и слез было! Что там говорить! Но от правды никуда не денешься. Отрезано, никаких иллюзий. И все равно, если бы вдруг вернулось детство, если бы мне стало семь-восемь лет, я опять пошла бы во Дворец, в студию. С еще большей радостью пошла бы!

И вот тогда Оля сказала:

— А я бы — нет.

Галина Ивановна и Наташа посмотрели на нее, обомлев.

— Я бы ни за что! — громче, злобнее повторила Оля. — Господи, если бы я знала, если бы я знала, я бы никогда, никогда! — Она еле сдерживала слезы. — Что я понимала, когда меня записали в кружок? Девочка. Что я понимала? А потом я попала к вам, Галина Ивановна. Тоже, в сущности, еще девочкой. И вот вы вырастили нас, многому нас научили. А зачем? Ведь на муку, на муку вы нас вырастили. Это же невыносимо: ты любишь танцевать, ты всю себя отдаешь этому, трудишься в поте лица, идешь на какие жертвы! И ждешь, что тебя заметят, возьмут в большой балет. Ждешь, ждешь, а время идет — и ничего. Ничего! Я позакрывала бы все эти Дворцы и Дома культуры, заколотила бы окна и двери! Разожгут в человеке страсть, заманят, завлекут, а потом — пшик. Сколько нас, самодеятельных танцоров, певцов, музыкантов, которые не пробились в профессиональное искусство! Тысячи. Тысячи трагедий! Я бы все это закрыла, запретила. Пусть только профессионалы, только счастливые танцоры, счастливые певцы… Лучше не знать, что в тебе есть талант. Потому что это невыносимо, невыносимо!

Она выбежала из комнаты и только в лесу, отделявшем химкомбинат от основной части Ручьева, пришла в себя, обрела способность отчетливо видеть, где она, осознать сполна, что она натворила.

Как это случилось? Сдали нервы. Выплеснулось все, что незаметно накапливалось в ней, о чем она не позволяла себе задумываться, а тут вдруг вырвалось, оформившись в неожиданно точные слова.

Ее не мучило раскаяние за ту неслыханную обиду, которую она нанесла Галине Ивановна, — оно пришло после.

В «Арфу» Вадим завернул в сырой ветреный день поздней осени. Увидел, как у окна за высокими круглыми столами девушки пили мелкими глоточками чай, сдувая в сторону пар и грея о стакан руки. Перед девушками стояли тарелки с какой-то едой, но начали они с чая, и, хотя Вадим недавно пообедал, ему захотелось немного постоять вот так же, понаслаждаться горячим. Да и времени было вдосталь. Купил билеты в кино, но до сеанса еще два часа.

Он не был усердным слушателем курсов. Программа жесткая. Как на марше. Семинары, зачеты, лекции, опять семинары, опять зачеты… Гонка. Давай, давай! Обрыдло. Подумывалось: а на кой тебе ляд? Работал в депо, и ничего этого не висело над тобой тучей. Техникум? Ну, с ним легче. Халтурка! Да и техникум… По совести сказать, на курсы поступил, чтобы от техникума отделаться. Курсы — два года, и диспетчер.

О диспетчерском пульте он нет-нет да подумывал еще задолго до того, как ушел с локомотива. Канули в прошлое времена, когда для подростка из железнодорожной семьи место помощника машиниста было как сияющая звезда. Взойти на локомотив — это словно жар-птицу поймать. «Наш паровоз, вперед лети…» Какая профессия! Тебя могут вызвать в рейс в любое время суток, и ты, будто пограничник на заставе, всегда готов заступить на пост. Машина — красивая, могучая — стоит на пути и, словно преданное тебе, умное, живое существо, ждет движения руки машиниста, чтобы, напружинившись, стронуть состав — припаявшуюся к рельсам махину в тысячу тонн весом, а потом ринуться вперед, дать волю своей силушке. Какая профессия!..

Нынче сказочной техники хватает на любом производстве. А ездить на локомотиве значит не быть хозяином своего времени. Распорядок поездок безжалостно ломается, локомотивную бригаду могут вызвать в рейс в любой час суток. И сколько бригада пробудет в рейсе, тоже неизвестно. Прежде чем вернуться назад, машинист и помощник болтаются в комнатах отдыха локомотивных бригад на конечном пункте. Со всем этим еще может мириться человек в годах, втянувшийся в дело, семейный. А молодому? Не знает, когда пойдет в клуб, в кино, когда с девушкой встретится. Вот и бегут помощники машиниста туда, где в работе твердый распорядок.

Ушел и Вадим в бригаду ремонтников-электриков, где работали друзья — Вася Николаев и Шурик Виткалов. Уйти ушел, а о диспетчерском пульте нет-нет да вспоминал.

Обычно машинисты и диспетчеры знают друг друга лишь заочно. Переговариваются по радио: диспетчер — из своей диспетчерской, машинист — из кабины локомотива. Но однажды машинист, с которым ездил Вадим помощником, — хороший машинист, опытный, из кадровиков, — получив в рейсе очередную команду от молодого диспетчера, изложенную излишне категорично и жестковато, сказал со снисходительной, благодушной улыбкой: «Поглядеть бы хоть на тебя, какой ты есть?» Тот бросил: «Приходи! Глянь, что за зверь». — «Что ж, — ответил машинист, — вот сегодня прибудем в депо и зайдем с помощником, познакомимся. Может, лучше с тобой друг друга понимать будем».

Отделение — на привокзальной площади. Из депо до него пустяк: пути станции Ручьев-Центральный пересечь. И почти по дороге: все равно на привокзальной площади на трамвай или автобус садиться. Вадим не только не стал возражать машинисту — это было бы вообще нарушением этики, — но с некоторым любопытством пошел вслед за ним, когда они сдали сменщикам электровоз.

Диспетчерская… Потолок и стены обиты звукопоглощающей материей. У обширного стола — селектор, телефоны. Диспетчер должен держать в памяти поезда, бегущие по перегонам, поезда, ожидающие отправления, поезда формирующиеся… Руки его в постоянном движении — к кнопкам селектора, к кнопке радиосвязи с машинистами и еще каким-то кнопкам… Он дает указания машинистам, дежурным по станциям, он выслушивает их сообщения, и еще прочерчивает на графике линии движения поездов, и еще посматривает на сетевой график движения пассажирских поездов — святая святых, и еще записывает сведения о грузовых поездах — каков вес, какие вагоны… Он делает все это, а мысль его непрестанно бьется над решением главной задачи: как сэкономить минуты, как пропустить по участку побольше поездов — тех, что стучатся к тебе с соседних участков; тех, что сформированы на твоих станциях или будут сформированы на них; тех, что поступят на твои станции с подъездных путей, с заводов, промыслов, баз, карьеров, порожние или, наоборот, груженые…

Какой напряженный, но какой захватывающий процесс! И какой размах! Десятки и десятки километров, на которых кипит жизнь. И ты управляешь ею. Каждый момент — новая ситуация. Одна минута не похожа на другую, час на час, день на день.

Отец сказал, в раздумье посасывая трубку:

— Не знаю… По-моему, диспетчер — это не для твоего характера. Диспетчерский круг — жаровня.

Но сын поступил на вечернее отделение техникума, сразу на третий курс. Учился, не бросал.

Прослышал про курсы, послал заявление. Отец и мать думали — не примут. Нет, приняли.

А теперь вот не прочь был удрать назад, в Ручьев. Опять работать в депо и учиться в техникуме. С легкостью сдавать зачеты: приготовился — примут, не приготовился — тоже примут. Лишь пожурят: ай-яй-яй, сын такого человека! Картину успеваемости не захотят портить. Тем более успеваемости студентов-рабочих.

В Старомежске он скучал по ручьевским друзьям. Более всего по Васе. Безгрешный парень Вася, преданный друг! И даже по Шурику, по Растабаре, скучал. Ну пижон, ну смотался на электронку — и что? Жалел, что обидел его, когда шли как-то из ДК с Наташей и Олей Зоровой. И по бригаде скучал. А как славно посидеть с друзьями за кружкой пива! Водку Вадим не очень-то… А вот пиво!.. Легкий хмелек, бесконечная беседа где-нибудь в баре под немолчный говор и гомон, воблочка, соленый сухарик — и все в жизни дивно.

Правда, на курсах Вадим быстро оброс приятелями и нет-нет да сманивал их куда-нибудь на затяжное застолье.

С лекций он часто удирал. Удрал и сегодня.

…В «Арфе», отойдя от буфета, он обвел взглядом зал, ища, где бы приткнуться — в этот час в учреждениях города обеденный перерыв, место так сразу не захватишь, — и вот тогда увидел Олю Зорову.

Он не подошел к ней: за ее столом было тесно. Устроился поодаль, но посматривал в ее сторону.

Соседи Оли разговаривали, смеялись, но она молчала, да и к ней никто не обращался. Судя по всему, соседи были сами по себе, она сама по себе — одна. Вадима поразило ее осунувшееся лицо, горестно изогнутый рот и отрешенность неподвижного взгляда. Она держала над пластмассовым подстаканником недопитый стакан, видимо, уже остывшего чая. Перед нею стояло блюдечко с куском булки.

Вадим перешел к ее столу, когда Олины соседи, разделавшись со своим легким обедом, стали нахлобучивать береты и шляпы.

— Какими судьбами? — спросила она.

Он ответил. Оля кивнула и произнесла безразличное «а-а». К столику вот-вот могли подойти другие посетители, и Вадим спросил в упор:

— Что с тобой?

— То есть?

— Брось! Что я, не вижу, что ли?

Новые соседи уже ставили на стол тарелки и стаканы. Где поговорить?.. На улице? Прохожие за окном пробегали, втянув головы в поднятые воротники, наклонив зонты, по которым хлестали дождь и ветер. Вадим огляделся и увидел в глубине зала, в коридорчике, неприметную, примыкающую к стене лестницу, а под ней раздевалку.

— Тут что, еще есть зал?

— Да, кафе. Здесь кафетерий.

— Поднимемся?

Оля заколебалась.

— Пойдем! Расскажешь… Там, наверху, наверно, посвободнее… Ну, Оля!

Глаза ее разом вспухли от навернувшихся слез. Она нагнула голову:

— Да, да, пойдем.

…Вскоре истекло обеденное время, кафе опустело, они остались за столиком вдвоем, и Оля смогла выговориться.

В Старомежске сначала все складывалось вроде бы обнадеживающе. Место в кордебалете ей предложили после первого же просмотра. Оля отказалась. Кордебалет — это ей предлагали и прежде, другие театры. Но всегда видеть перед собой счастливцев солистов, мучиться каждодневной завистью: они творят, а ты — лишь обрамление, ты — лишь багет по краям картины — не-ет! Лучше в самодеятельности, но на первых ролях… Она уже не сомневалась, что врачи написали заключение под диктовку матери, потому что чувствовала себя хорошо, и, давая волю воображению, предвкушала, как сообщит матери и Галине Ивановне, что принята в Театр оперы и балета солисткой… Но в театре тянули с ответом. Наступил момент, когда ей пришлось жить от продажи вещей — в институте ее лишили стипендии из-за «хвостов» и двоек.

Здесь, в «Арфе», она познакомилась с тремя ребятами и одной девушкой, которые назвались артистами хора оперы. В «Арфе» вообще частенько обреталась артистическая молодежь, студенты музыкального училища и училища культпросветработы.

Новые знакомые заверили: если театр откажет, они призовут на помощь их приятеля Борьку. Тот поговорит со своей теткой, а она ни много ни мало балетмейстер в театре и к тому же в племяннике не чает души. Это было с неделю назад, а спустя четыре дня Оля получила официальное уведомление: «Вакансия закрывается, так как театру предложено принять выпускницу хореографического училища из…» Оля ринулась в «Арфу». Друзья, в свою очередь, без промедления ринулись искать Борьку. Вечером состоялось знакомство. Борька, красавец парень, обаятельный, милый, сказал: «И все-таки нужен презент: тетушка не без слабостей. О времена, о нравы!.. Какая-нибудь дамская вещица рублей на двести — двести пятьдесят». Оля собрала в долг у однокурсниц по пятерке, по десятке и купила золотые часы-кулон… Борька и Оля подошли к теткиному дому вечером. «Жди, я позову», — сказал он. Она прождала до полуночи. Борька не вышел.

«Артисты хора» и не думали скрываться. «Ах, какой подлец! Ну, мы ему устроим!» — и хохотали.

Она не видит смысла выяснять, кто они такие, но сегодня пришла в «Арфу», надеясь, что появится Борька.

— Допустим, он бы появился, — сказал Вадим. — И что?

— Да я уж понимаю — глупо.

Она закурила.

— Зачем ты это? — упрекнул он. — Разве тебе можно?

— Как-то легче становится. Я немного.

— Не на-адо! Бро-ось!

— А!..

— Ты… ты покажи мне его.

— Дежурить тут каждый день?

— И все-таки… если встретишь…

— Побегу за тобой?

— Ладно, хоть «артистов» этих покажи.

— Не выдумывай! Трое парней. А может, и больше.

— Ничего-о, сориентируюсь. В крайнем случае тоже не один на беседу приду.

Вечером Вадим принес ей в общежитие триста рублей: рассчитаться с однокурсницами и на жизнь.

— Бери, бери! Верне-ешь… Не торопись, у меня есть на книжке. — Улыбнулся ободряюще: — Будем встречаться, ладно?

И вдруг она увидела на афишах Старомежского театра оперы и балета фамилию Виригина. Оказалось, он в труппе с начала сезона, но заболел, долго не выступал.

Счастливый знак судьбы? Ведь нужно же, чтобы Виригин переехал жить именно в Старомежск! Виригин — имя. Правда, певец. Ах, если бы он был премьер балета! Но все равно он может помочь. Наверно, в театре ни с кем так не считаются, как с ним. Стоит ему захотеть, стоит сказать в дирекции слово… Надо только упросить его. Доказать, убедить. Наконец, вымолить обещание помочь. Он уступит. Человек же он! Должен же кто-то быть человеком!

Оля узнала, что он временно живет в гостинице, один, и решила ждать его там после спектакля. Она не задумывалась, будет ли предпринимать еще что-то, если не поможет и он. Оставит ли наконец надежду? Не видела надобности смотреть далеко вперед. Все мысли были заняты только Виригиным. Значимость встречи с ним возрастала для нее с каждым днем и часом. Шанс, какого еще не было. Верный или почти верный шанс! Кто знает, может, последний.

Чтобы рассчитаться с Вадимом и вообще существовать, Оля руководила хореографическим кружком в Доме пионеров. В тот день она провела занятия. Напряженные детские фигуры, детские лица с застывшим на них выражением боязливого внимания, до тоски знакомые, надоевшие, а сегодня глубоко безразличные Оле, маячили в каком-то отдалении; и ее собственный голос, подающий команду или монотонно отсчитывающий «раз-два-три, раз-два-три», и ее хлопки и пристукивание ногой — все тоже звучало словно бы в отдалении. Моментами она даже не слышала себя, хотя продолжала громко произносить отсчет, ритмично ударять ладонями и пристукивать ногой.

Ей везло: были каникулы, соседи по комнате в общежитии разъехались по домам. Одна в комнате, можно тщательно подготовиться… Оля разложила по кроватям свой победневший гардероб. Остановилась на белой прозрачной блузке, придирчиво осмотрела ее. Представилось: она стоит перед Виригиным в номере гостиницы. Поздний вечер или даже ночь; она и Виригин одни… Сделалось жутко. Так что же, не идти? Решается жизнь — и не идти?! А откуда ты, собственно, знаешь, что он за человек? Может, он совсем не такой человек, чтобы…

Она вытащила из чемодана белье. Блузка просвечивает, и нельзя идти в той цветной комбинации, что на ней. Положила белье на стол… Новый приступ страха овладел ею, но она внушила себе: ни о чем не надо думать!

Потом она приняла душ, поставила греться утюг.

…Выгладив блузку, накинула ее на спинку стула. Разложила на столе юбку из клетчатой ткани, сшитую в крупную складку. Попробовала утюг. Она действовала почти автоматически. В ней все притупилось и онемело.

Виригин достал из внутреннего кармана пиджака платок, приложил его ко рту — совсем так, как если бы он был сейчас на концерте, на сцене, собирался петь.

— Присядьте, пожалуйста! — Он поворочал шеей. — Как же, как же, помню! Извините, что я тогда… Видит бог, я не хотел. Такая неожиданная реакция, такой взрыв.

Он стал разворачивать ее дипломы. Их был целый рулон. Двойные или одинарные листы толстой лощеной бумаги. Они сопротивлялись, когда Виригин разворачивал их… Областной смотр художественной самодеятельности, республиканский смотр, Всесоюзный, Всемирный фестиваль молодежи и студентов… Надписи на некоторых дипломах были оттиснуты под золото, и к пальцам Виригина пристали мелкие блестящие крупинки.

В каждом значилось имя Ольги Алексеевны Зоровой.

Виригин улыбнулся:

— Ольга Алексеевна… Это вы-то!..

Она видела: дипломы впечатляют. Пусть художественная самодеятельность, а не конкурсы профессионалов, но все же…

Он собрал листы, бережно свернул их в один свиток. Еще раз прочел письмо, полученное Олей из театра.

— Вы пробовали поступить еще в какой-нибудь театр? Ну, в каком-нибудь другом городе.

— Да, — прошептала она.

— Чем мотивировали отказ? Как ответили?

— Почти так же.

— Сколько было попыток?

— Три.

— Целых три! Сказать вам, что вы на сей счет думаете? Вы убеждены, что вам не везет на объективных балетмейстеров, что к вам предвзято относятся. Простите, я человек резковатый, но ведь именно так вы думаете, Оля?

Она промолчала.

— Все хороши. Не хотят сказать правду. А человек продолжает надеяться, будет снова и снова пытаться. Разочарование за разочарованием, удар за ударом. Зачем? К чему?.. Вы, конечно, не сомневаетесь, что будь у вас связи… Пришли просить содействия. Милая деточка, да если бы вы даже были моей дочерью… Еще раз простите, я человек прямой. Тут удивительное совпадение: я присутствовал, когда рассматривалась ваша кандидатура. У вас редкая фамилия — запоминается. Так вот, вы не правы, вопрос разбирался очень объективно, очень доброжелательно. Были директор, главный балетмейстер, ведущая солистка балета, еще кто-то. Видите как! Но — еще раз простите за прямоту! — отмечалась некоторая тяжеловесность, некоторая слабинка в технике, некоторая нехватка выразительности. А в сумме эти нехватки… Знаю, какую причиняю вам боль, знаю. Ничего, Оленька, со временем заживет. Непременно заживет. Но я должен сказать истину, коль случилось, что знаю о ней. Честное слово, это лучше для вас.

Оля была в коридоре, когда Виригин окликнул ее. В руках он держал дипломы.

— Забыли, Оля.

В общежитии она села на кровать. На других кроватях, на стульях, на крышке раскрытого чемодана лежали в беспорядке платья, блузки, белье. Оля увидела себя как бы со стороны: одинокая фигурка среди беспорядочно разбросанных вещей. Во всем мире так — неприбрано, неуютно.

Что делать? А ничего. Лечь и лежать, лежать. Ничего не хочется.

Ее начал бить озноб. Она закуталась в пальто, но это не помогло. Борясь с дрожью, Оля сильнее затягивала на себе пальто и сидела без мыслей.

Утром она поехала к Вадиму. Невозможно было оставаться одной. Казалось, все ползло под ногами, уплывала сама земля, и, чтобы не сойти с ума, надо было ощутить в этом мире хоть что-то реальное.

Она знала, где его общежитие. Однажды даже проходили вдвоем мимо.

Спросила у вахтера, в какой комнате живет Пирогов.

— Вообще-то он жил в пятнадцатой… — сказала та.

— Жил?

— Он вроде бы теперь на станции работает. Вы у ребят спросите, в пятнадцатой. Они уже встали.

В пятнадцатой ей рассказали: нет, курсы Вадим не бросил, зачеты сдает, правда, не на все лекции ходит. Устроился сцепщиком — три с лишним сотни долгу, рассчитывается. Живет на станции, в вагоне: работа рядом и на занятия ездить ближе, чем отсюда, из общежития. К тому же отдельные апартаменты — купе. Хошь — спи, хошь — всю ночь штурмуй науку.

Значит, никакой сберкнижки у Вадима нет и не было.

Оля уже уходила, когда один из ребят спросил весело:

— Девушка, а это не из-за вас ли нам пришлось поближе познакомиться с некими деятелями искусства? Возле кафе «Арфа».

Она нашла в себе силы улыбнуться:

— Спасибо, милые рыцари!

Вадим снял жухлый, пахнущий мокрой овчиной полушубок и забросил его на верхнюю полку купе. Надо было бы его просушить, а для этого отдать проводнице — так звали уборщицу вагона, хотя никуда этот вагон ей сопровождать не приходилось, он стоял в тупике и служил чем-то вроде гостиницы для командировочных железнодорожников, — но Вадим так устал, что, казалось, силы его полностью исчерпались: до купе добрался, а уж сделать еще несколько шагов куда-то он просто не сможет. Сняв сапоги, повалился на постель.

Что и говорить, ноченька выдалась: ай да ну! Снег валил — бери его пригоршнями прямо в воздухе. Тяжелый, крупный, сырой. На земле он превращался в вязкую жижу. А делать все надо бегом. В эту ночь только бегом. Соседняя сортировочная станция зашилась, и оттуда прибывали поезда, сформированные в беспорядке. Составители и сцепщики говорили про такие поезда: «целая деревня». Каждый поезд надо делить на двадцать — тридцать частей, растаскивать по путям. Сортировать.

В прежние дежурства таких «деревень» прибывало две-три, а то и одна.

За все дежурство ни передышечки. Вспоминая бывших своих коллег, помощников машиниста или слесарей из депо, Вадим усмехался незлобиво: «Курортники!» И все-таки было хорошо сознавать, что хватает выдержки работать и учиться! Не в вечернем техникуме, где половина зачетов — липа, а на курсах, где год — за три, где будто в армии марш-бросок с полной выкладкой. Может он, оказывается, и такое. И хорошо было обрести решимость окончить курсы.

Особое удовольствие доставляла мысль: он вкалывает на станции, а Оля знать ничего не знает. Хватает у него выдержки скрывать.

…Он лежал в полузабытьи, не позволял себе заснуть. Произносил мысленно: «Вот сейчас встану, разденусь и лягу как следует», но снова погружался в полудрему.

До него донеслось из отдаления: «Спит небось. Он вроде с ночи». Голос проводницы, резкий, грубоватый. Вадим разом очнулся. Казалось, он слышал и тот, второй голос, слышал, кому отвечала проводница. «Идите, жалко мне, что ли», — это опять проводница. «Оля!» — с необъяснимой поразительной уверенностью подумал Вадим. Охваченный волнением, вскочил, откатил дверь. Да, по коридору шла Оля.

Сказала тихо:

— Как хорошо, что ты не спишь!

— Только прише-ол.

— Как хорошо!

Она стояла у двери, в коридоре. Вадим ринулся в купе, расчистил место на второй нижней полке:

— Входи! Садись!

Оля села. Вадим механически толкнул дверную ручку. Дверь закрыла купе, щелкнув замком. Вадим испуганно посмотрел на Олю, готовый откатить дверь назад. Но Оля не обратила никакого внимания на то, что он сделал, сняла шапочку, огляделась в нерешительности.

— Я вот сюда, — Вадим взял у нее шапочку, мокрую, поблескивающую, отряхнул ее и повесил на крючок под верхней полкой. — Может, ты и пальто… Здесь тепло. У нас хорошо топят.

Она встала, сняла пальто. Костюм ее был не по-зимнему легок: белая, с тонкой розовой полоской кофточка с короткими рукавами, клетчатая юбочка. Все свежее, чистенькое.

— Че-ерт, а я-то! — он растерянно оглядел себя. — Ты выйди, что ли, пока.

— Ничего, ничего!.. Я никогда не видела тебя в этом.

— Хоть обу-уюсь.

Он с трудом натянул взмокшие сапоги.

— Как это ты… так вдруг сюда?

Она промолчала.

— Что-нибудь случилось?

Оля снова не ответила.

— Что произошло, Оля?

— Произошло, — отозвалась она тихо, с хрипотой. — Произошло.

— Что… Что, Оля?

Она начала рассказывать, с усилием подыскивая слова и собираясь с мыслями. Сначала Вадим слушал ее. А потом случилось невероятное. Он смотрел на ее чистое, бледное, со слабым румянцем лицо, ее волосы, широко стекающие на спину, на ее грудь, очерченную с неизъяснимой мягкостью, и кружево, просвечивающее на ней сквозь тонкую материю блузки, смотрел на всю ее, Олю, легкую, хрупкую и вместе с тем налитую какой-то робкой, сдержанной, едва пробивающейся полнотой, и понял, что нет для него ничего прелестнее этого беззащитного, хрупкого существа, нет никого дороже ее, Оли, что бы ни разделяло их.

Она продолжала рассказывать: этот известный певец Виригин, оказывается, он в Старомежской опере… взяла дипломы, чтобы поговорить с ним… Вадим сидел не шелохнувшись, как если бы весь обратился в слух, но на самом деле он чувствовал, что случившееся с Олей где-то там, в театре или еще где-то, какое бы значение оно ни имело для нее, стало сейчас несущественным для него, отодвинулось на задний план, отступало все дальше, дальше, и совсем иное волнение овладело им. Она рассказывала, а Вадим то и дело терял нить ее речи, и наступил момент, когда он перестал слушать, понимать Олю, и казалось, даже голос ее перестал звучать в купе.

Он взял ее руку.

— Оля!

Она запнулась было, но неуверенно продолжила рассказ.

— Оля… послушай…

Он стиснул ее руку и выпустил. Глаза Оли расширились в изумлении, растерянности или даже в испуге. Тогда он снова взял ее руки и, прижавшись к ним лицом, долго сидел неподвижно, собираясь с волей, одолевая себя, свое опьянение, дожидаясь, когда сердце перестанет стучать так гулко, так громко, что кажется, когда он скажет что-нибудь, голоса его не будет слышно.

— Ты забудь, Оля! Ты забудь это… Милая ты моя! Я не знаю, что я могу. Ты скажи — я все, все!.. Забудется, Оля. Все пройдет, все забудется. Я не знаю, что я могу, но все, что смогу…

Сердце его снова начало бешено биться, но он снова овладел собой и лишь положил голову ей на колени.

Они долго неподвижно сидели так.

Оля подняла голову Вадима, потом взяла его за руки и встала. Он поднялся вместе с ней, потому что она продолжала держать его руки.

— Оля! Что, Оля? — то ли вопрошающе, то ли моляще произнес он.

— Вадик ты мой, Вадик! Спасибо! Ведь я все знаю. Знаю, какой ты, как много ты… Спасибо, родной! Я пойду.

— Куда?

— Еще не знаю.

Она взялась за дверную ручку, и тогда Вадиму сделалось жутко.

— Оля!

— Милый, хороший, спасибо! Пойду.

Ей не сразу удалось откатить дверь. Нажала на ручку одной рукой, дернула — дверь не тронулась с места. Оля дернула двумя руками. Дверь не поддавалась. Оля дернула еще, и дверь легко откатилась — так быстро, так неожиданно, что Оля чуть не упала. Оля рассмеялась и, удивившись тому, что смеется, кивнула Вадиму и вышла.

Снег, снег… Столько его насыпало, что кажется, по траншее идет поезд. Оля вспомнила, как отец рассказывал про эти места: задала загадку природа — на пятачок диаметром в семьдесят — восемьдесят километров обрушивает снега больше, чем на иную область. Словно бы снежным тучам доставляет удовольствие толпиться именно над этим вот пятачком. Или же пятачок, пуская в ход какую-то таинственную силу, сам притягивал к себе снежные лабазы неба.

Пассажиры ахали у окон.

Оля ехала в Ручьев. Повидать отца. Зачем — сама как следует не знала. Может, рассказать обо всем, что у нее случилось: с балетом теперь уж в самом деле покончено, но и институт этот ей в тягость, и, рассказав отцу обо всем этом, разобраться в себе. И конечно, услышать, что скажет он… Может, ехала, чтобы признаться ему, как много задолжала денег и вообще наделала глупостей, — тогда не так будет угнетать чувство вины перед ним. Наконец, ее просто очень потянуло к отцу. Обнять его, приласкаться к нему, большому, доброму, никогда ничего не навязывающему ей.

Поезд замедлил ход. Наверно, опять непредвиденная остановка. Снегопад перечеркнул расписание.

Так и есть, станция. Небольшая. Вокзальчик лишь частично виден за сугробами. «Талая», — прочла Оля наверху фасада. Свисавшая с крыши снежная подушка полузакрыла последнюю букву.

От двери вокзальчика к станционным путям проделан коридор. В нем стояла группа людей. Фуражка дежурного — будто капелька красная на снегу. «Как ему не холодно? — подумала Оля. — Остальные вон в каких шапках». Подумала и ойкнула: узнала среди стоявших рядом с дежурным Васю Николаева.

Она подбежала к двери, громко окликнула его. Тот поспешил к ней.

— Откуда ты? Как это вдруг?

— Еду в Ручьев. А ты?

— Два дела тут. Электровоз на этом участке испытывается. Экспериментальный. Ну, я прикомандирован.

— А второе?

— Второе… Олег Афанасьевич перевел свой снегоуборщик на автономное электрическое питание. В Талой этот вариант пробуют. В максимально трудных условиях. Снежища-то здесь, видишь!.. Ну, Олег Афанасьевич просил поглядеть, потом рассказать… Иди накинь пальто! Простынешь.

— А что, долго будем стоять?

— Встречный ждете.

Одеваясь в купе, она чувствовала: что-то по-особому задело ее в словах Васи. Что?.. Поняла: он сказал — Олег Афанасьевич. Но это же отец Вадима.

Вот тогда она обнаружила, что в памяти ее отпечаталась та встреча в Ручьеве — Вадим, Вася и еще этот спортсмен Шурик. Стычка ребят… Память сработала, как фотоаппарат, и таила снимок… Вадик тому спортсмену, Шурику: «А ты отцу своих не предлагал? Он, само собой, не взял. Слушай, а он тебе не врезал? Давай я за него». Вася вслед этому Шурику: «Свистун!» Тогда Вадик с горечью: «Не на-адо! Брось!» И смущенно покосился на нее, Олю, и Наташу… Конечно же Вадик решил: мы с Наташей подумаем, что он перед нами так с этим Шуриком. И смутился. А ведь он ничуть не рисовался. Он в самом деле рассердился на этого Шурика, когда тот вот так про отца. Он искренен, Вадик. Она зафиксировала тогда это. Запомнила. Только после не возвращалась мыслями к этому. И в «Арфе» она сразу рассказала ему все о себе. В первый момент встретила холодно, но, наверно, в первый момент она и отца встретила бы холодно, а потом все рассказала Вадику. Как на исповеди. Она мало кому открылась бы так. Может, даже никому не открылась бы так. Разве что отцу.

И все, что в последние дни она понимала лишь рассудком — исключительность того, что сделал для нее Вадим в Старомежске, жертвы, на которые он пошел ради нее, — все это сейчас отозвалось в самом сердце, громко вскрикнуло в нем. Волна благодарности и нежности захлестнула Олю.

Она спрыгнула на утрамбованный снег перрона:

— Вася, я сойду здесь.

— Чего?

— Не поеду дальше. Сойду здесь. Поеду назад, в Старомежск. Мне надо.

— Ну ты даешь!

— Очень надо, Вася.

— Так ты скорее. Встречный этот поезд, он пригородный. Как раз остановится.

— Отсюда можно дать телеграмму?

— Не знаю. Будешь делать пересадку на узловой станции и дашь.

— Васенька, милый, купи мне билет на этот пригородный, а я…

— Давай, давай за вещами. Успеешь.

Он побежал к вокзальчику.

Пролет… Еще пролет… Перед вагонным окном пробегала железная вязь ферм. Пролет… Еще пролет… Скоро кончится мост, позади останется река. А там… Там уже Старомежск, там совсем немного до вокзала, до перрона.

Еще пролет… Еще… Вот он, берег. До перрона несколько минут. Господи, даже жутко, что так скоро. А вдруг его не будет на перроне? Он мог не получить телеграмму. Ну, это еще ничего, это еще ничего. Вдруг что-нибудь другое. Уехал в Ручьев. Взял и уехал. Ведь ты уехала же. Взял и уехал. А вдруг что-нибудь еще хуже, еще страшнее. Он сцепляет вагоны. Вагон подбегает к вагону, а он сцепляет их. А если сделает что-то не так — не так ступит, не так повернется?.. Господи, только бы увидеть — он стоит на перроне. Он ждет. Только бы увидеть это!

Забылось прошлое, вся прежняя жизнь забылась, будто не было ее. Она, Оля, только родилась, и вместе с ней родился Вадим — тот, каким она вспоминала его в поезде, и вместе с тем совсем, совсем не тот, а новый, единственный на свете человек, перед которым потерялось, поблекло все остальное, что есть на свете. И даже она сама в сравнении с ним стала чем-то малозначительным. Но она была. Маленькая, малозначительная, но счастливая и переполненная нежностью, которая сладостно терзала ее, не давала есть, спать, разговаривать с людьми.

Они ничего не сказали друг другу. Ни слова. Пошли по перрону, спустились в тоннель, ведущий на вокзал. Когда они спускались в тоннель, Вадим взялся за ручку чемодана, стал вытеснять своей рукой руку Оли, державшую чемодан, и Оля не сразу, не вмиг поняла, что он хочет, чтобы она отдала ему чемодан, не сразу, не вмиг вспомнила, что несет чемодан, что конечно же должна отдать его Вадиму.

В зале вокзала они остановились, и только тогда были произнесены первые слова.

— Да что мы с ним!.. — сказала она. — Оставим здесь, в камере хранения.

— Как ты хочешь.

Они сдали чемодан.

— Твой вагон — это так далеко. Я не смогу столько, — прошептала она. — Я хочу сказать тебе, все сказать, все… Господи, куда бы!.. Постой, я знаю. Я знаю.

Дом пионеров, где Оля руководила кружком, был в нескольких кварталах от вокзала. В первую половину дня там безлюдно. Оле без возражений дали ключ от репетиционного зала. Они поднялись на второй этаж, быстро огляделись — коридор был пока пуст, — свернули в какой-то молчаливый глубокий дверной проем, чтобы обняться наконец.

Такова история их любви. Вадиму едва хватило ночи, чтобы рассказать все отцу.

II

Раздевалка для тех, кто навещал больных, была в подвальной части здания. Там же выдавали халаты. А оттуда два коротких лестничных марша до первого этажа и два больших лестничных марша до второго. Пирогов поднимался по ним медленно, и ему хотелось, чтобы они были длинными, эти лестницы, чтобы надо было идти не на второй, а на четвертый, пятый этаж. Отодвинуть, отдалить момент, когда он войдет в палату, когда узнает…

Рядом шел Вадим.

Сейчас они узнают все. Ну, может быть, не все, но многое. Очень многое.

На втором этаже — коридор. Но Злата не в этом коридоре, а за поворотом.

Они дошли до конца первого коридора, повернули… Вот она, впереди, — дверь в ее палату. Пирогов остановился…

Сегодня он задремал на рассвете. Очнулся, когда утро уже разгулялось вовсю. Пирогов повернулся к окну. Прозрачная, бледная, почти белесая голубизна неба, казалось, тихо вливалась в комнату, и, увидев это, он подумал, что неспроста — нет, нет, неспроста! — день обещает быть таким же солнечным, теплым, великолепным, как вчера, что такой день не может сулить плохое. Ему представилось, как он и Вадим входят в палату. Кровать Златы в углу, у окна; Злата не лежит, а сидит на кровати в той позе, в какой она любит посидеть немного утром дома, в воскресенье: откинувшись к стене, подложив под спину подушку. Она смотрит то ли в окно, то ли на стенку оконного проема, то ли в угол на другую сторону палаты; но Пирогову ясно, что она не видит ни окна, ни белой стенки оконного проема, ни угла; она смотрит туда, в сторону окна, проема, угла, и лицо ее сияет таким счастьем, что кажется, не солнцем, а светом, исходящим от ее лица, озарена палата… Пирогов идет к ней, она поворачивается, вся устремляется ему навстречу и тихо смеется… Ничего не надо говорить, ни о чем не надо спрашивать: пункция показала, что врачи ошиблись, что нет никакой злокачественной опухоли. Врачи ошиблись!..

Сейчас эта привидевшаяся утром картина снова на миг представилась ему четко и ясно.

Ну, соберись с силами! Осталось несколько шагов. Все будет так, как тебе представилось утром. Не может быть иначе. Не может быть такой чудовищной несправедливости!

Вадим взял отца за руку:

— Успокойся! Что, если я пока один, а ты подожди, ты попозже… Успокойся, папа, ты весь дрожишь.

— Ничего, пошли.

Злата лежала на спине. Неподвижный взгляд ее был устремлен на дверь, но какое-то время она словно бы не видела замерших на пороге мужа и сына.

Они пошли к ней.

— Ну что, Злата? — прохрипел Пирогов.

Она улыбнулась.

— Здравствуй! — Перевела взгляд на сына. — Здравствуй, сыночка!

— Ну что, ну как? — еще раз спросил муж.

— Все хорошо. — Она кивнула ему ободряюще. Снова улыбнулась.

— Что хорошо, Злата?

— Хорошо, потому что теперь ясность. Это ведь хорошо, когда ясность. Сейчас меня будут готовить к операции.

В МОСКВЕ

I

Одновременно с Зоровой Глеб Андреевич командировал в Москву Готовского. У того накопилось много дел в главке. Но, конечно, имелось в виду, что он подкрепит главного инженера Ручьевского отделения. Тандем. Может, и впрямь удастся выбить мехгорку для Ручьева-Сортировочного.

II

Долгушин вошел в свой кабинет вместе с Готовским. Встретились на лестнице, случайно. Долгушин назначил ручьевцам прием на девять сорок, а было ровно девять, но раз уж встретились, пригласил. Захотелось расспросить о Ручьеве: что нового в городе, что построено, что строится, кто секретарь горкома?..

Прежде, однако, достал из стола статью для «Гудка». В конце ее написал: «Эта статья от первой строки до последней собственноручно написана мной, Долгушиным М. Д. Прошу ни слова, не согласовав с автором, не поправлять». И подпись… Он подчеркнул «собственноручно». Все это в пику некоторым своим коллегам. Вконец избаловались. Хорошо, если выскажут кое-какие свои мысли корреспонденту, а иные и этого не удосужатся. Отправят корреспондента к работникам аппарата: собери, дружочек, материал и твори. Статью прочтут лишь в самый канун публикации, в гранках или даже в верстке. Авторы!

Он вызвал референта, попросил отправить статью в редакцию, заведомо зная, что тот перелистает рукопись и написанное в конце ее станет известно сегодня же референтам, секретарям и секретаршам в других главках, а значит, и самим начальникам главков.

Вспомнился — потому что в кабинете сидел начальник службы со Средне-Восточной — давний телефонный разговор с Глебом Андреевичем. Тогда по случаю юбилея дороги вышла книга ее начальника. К фамилии, инициалам и чину автору успели припечатать — Герой Социалистического Труда. Только-только получил это звание: Средне-Восточная в силу счастливого стечения обстоятельств работала прилично, а тут юбилей… На последней же страничке книги меленько напечатано: литературный редактор Н. Снежков. Подрядился он на эту работу благодаря Долгушину — они старые и добрые знакомые. Снежков — писатель. Настоящая-то фамилия его Романов. А Снежков — псевдоним. Сидел Коля Романов на мели: надеялся на переиздание сборника повестей, да не продрался сквозь строй конкурентов в издательстве, а новую вещь еще не написал… В управлении Средне-Восточной ему на стол вывалили папки архивов — доклады, сводки, таблицы. Из груды костей сотвори живое. Снежков сотворил… Долгушин поздравил Глеба Андреевича по телефону с выходом книги.

— Спасибо! — ответил тот вяло.

— Что так? Разве плохая книга?

— Да ничего… Но не охватывает. Этакой государственности маловато.

— Что ж ты, товарищ автор, не постарался?

— Доверился твоему Снежкову. А когда прочел, поздно уже было, переверстывать бы пришлось.

— Значит, Снежков написал книгу не в полную меру твоих способностей?

Ирония не тотчас дошла до Глеба Андреевича. Когда дошла, он, по своему обыкновению, покашлял, покрякал и изловчился сделать вид, что не обиделся. А может, и в самом деле не обиделся. Заметил лишь:

— Ох и шило ты, Марк Денисович.

…Порасспросив Готовского о Ручьеве, Долгушин сказал:

— Это что же, ручьевцы хотят у Баконина из-под носа горку увести? Надеются, что я, как бывший ручьевец, посодействую?

— Марк Денисович, но и доводы у них серьезные.

— Отложите до прихода Зоровой. Я еще кое-кого пригласил для верности. Как там Пирогов?

— И как вы, Марк Денисович, всех в голове держите!

— Ну, Пироговых-то у нас… Мне Баконин по телефону рассказывал: досталось человеку — не приведи бог!

— Но и опускать руки он тоже не должен.

— А он опустил?

— Ну, я не знаю. Это я просто так. У нас в Старомежске, Марк Денисович, у одной учительницы из нашей железнодорожной школы грузовиком насмерть дочь задавило. Красавица девушка. И, кроме нее, у этой учительницы никого не было. Документов-то при девушке не оказалось, милиция только к вечеру установила, кто такая. Сообщили матери, пригласили труп опознать. Вечером это все было. А утром учительница точно к звонку в школу пришла, дала уроки. Вот это человек! Так и мы должны. Каждый на своем посту. Что бы ни случилось, оправдывай, раз тебе партией поручено.

«Вон ты как, — раздумывал Долгушин, — у начальства красного словца не жалей, перебор вреда не принесет. Примитивно, но надежно».

— Сколько вам лет, товарищ Готовский?

— А что? На здоровье не жалуюсь.

— Все-таки?

— Шестьдесят два.

— Молодцо-ом!

Готовский улыбнулся, польщенный:

— Мне всегда на десять меньше дают.

— Насчет той учительницы, товарищ Готовский: знаете, я бы такого железного человека не только к воспитанию школьников, но и к воспитанию солдат не подпустил.

Вошла секретарь и доложила, что в приемной главные инженеры с двух отделений Средне-Восточной — Зорова и Баконин.

Задача усложнилась, На каждый ее, Зоровой, довод будет контрдовод Баконина. Она привезла докладную: анализ обстановки на отделении и дороге. Докладная с несокрушимой последовательностью подводит к мысли: Средне-Восточную перестанет лихорадить лишь в том случае, если Ручьев-Сортировочный оборудовать механизированной горкой. Но ведь и Баконин, видимо, приехал не с пустыми руками. Она готова пустить в ход весь арсенал своих хитростей, но и Баконин не простак. Она — женщина, ее обаянию нелегко противостоять: не раз выбрасывали белый флаг крепости, давали трещины линии обороны. Но Долгушин и Баконин давно знакомы. Один был в Ручьеве секретарем горкома, другой начальником политотдела.

И все-таки Зорова быстро справилась с растерянностью, которая овладела было ею, когда она увидела в приемной Баконина. В кабинет к Долгушину вошла вся подобравшись. Она жаждала сражения. Посмотрим, кто кого, ненаглядный, драгоценный мой Михаил Сергеевич!

И, помимо всего, Долгушин — не последняя инстанция. Совсем неплохо, если возникнет повод побывать у кого и повыше.

— Итак, — начал Долгушин, — возникла вроде бы конфликтная ситуация: два отделения — две заявки на мехгорку.

Зорова, немного задетая, — не привыкла, чтобы ответственные мужи, когда она к ним приходила, тут же приступали к разговору о деле, — заметила осторожно:

— Можно рассмотреть вопрос в иной плоскости.

— В какой?

— Мы не отрицаем, что в механизированной горке нуждается и отделение Михаила Сергеевича. Самое разумное — оборудовать обе станции.

Долгушин опустил взгляд, покрутил в руках карандаш.

— Какой мы примем порядок? Я думаю, сначала послушаем Михаила Сергеевича.

Именно этого Ксения и хотела бы: прежде всего выведать, с чем приехал противник.

Баконин сидел склонившись к столу, положив на него руки. Рукава пиджака его несколько вздернулись, и оттого полностью обнажились белоснежные манжеты сорочки с большими янтарными запонками. Тонкие пальцы с продолговатыми ухоженными ногтями потрагивали клапан красивой папки, сделанной из черной матовой кожи. Все ждали, что он, выдержав подобающую перед речью паузу, откроет папку. Но Баконин вдруг отодвинул ее. Он продолжал молчать и так сморщился, словно бы у него остро заболело что-то.

Долгушин с возрастающим недоумением смотрел на него.

— …Ну… прежде всего, — начал наконец Баконин, — на головной станции Ручьевского отделения… — Он снова помолчал. — Прошу верить, мне крайне трудно говорить об этом. Особенно после моей недавней поездки в Ручьев и очень откровенных, хороших бесед с начальником станции Камышинцевым. Но я вынужден… Неважная работа Ручьева-Сортировочного пока в значительной мере объясняется субъективными причинами. Не мобилизованы внутренние резервы. Полагаю, будет перелом, но пока… На нашей же станции возможности техники используются полностью, люди трудятся изобретательно, я бы сказал — творчески. И все-таки нашей станции очень тяжело. Слишком велик вагонопоток. Далее… — Он опять сделал паузу, сверля страдальческим взглядом свою папку. Теперь было уже совершенно явственно видно, что ему не хочется говорить, что он принуждает себя говорить. Но он продолжил: — Далее фактор морально-политический. Наш город стоит в ряду самых знаменитых городов страны. У него легендарное прошлое, он — гордость народа, и вполне логично, чтобы отделение, которое зовется именем такого города, было оснащено самой…

Он еще сильнее нагнул голову, потом вдруг выпрямился, сцепив руки, хрустнул пальцами и сказал громко:

— Марк Денисович, я хочу высказать свое мнение. Я считаю, что механизированную горку надо отдать Ручьеву-Сортировочному.

Каждый из троих, слушавших его до этой минуты, видел, что Баконина что-то мучает, что он вот-вот готов в чем-то признаться; и каждый из троих понимал, что это признание, если Баконин сделает его, будет очень важным. И, возможно, неожиданным. Но таким!..

— Ничего себе поворотец! — произнес Долгушин.

Баконин вздохнул, но это не был вздох облегчения.

— Уже сейчас, — снова заговорил он, — производительность на лучших механизированных горках выше той, на которую мы сориентировали наши расчеты. Мало того, некоторые возможности и по сей день не реализованы. А по мере накопления опыта вскроются еще какие-то резервы. Полагаю, что в целом эффект, на который надо держать прицел, на тридцать пять — сорок процентов выше того, что заложен у нас в расчетах. Такая производительность горки не по зубам нашему подгорочному парку. Маловат он для этого. Расширять же и удлинять его нельзя: вплотную к станции городские постройки. Мы не имеем права претендовать на технику, которую недоиспользуем. Что же касается Ручьева-Сортировочного, там простор для развития парков. Вы вправе спросить, Марк Денисович, где же я был раньше? Что поделаешь, не все сразу глазам открывается. Что надокучит, то и научит.

В волнении она не помнила четко, как простилась с Бакониным — хозяин кабинета попросил того задержаться, — как миновала приемную и оказалась в коридоре. Шла ошеломленная, даже несколько растерянная. Вроде бы даже не верилось: а было ли все это — кабинет Долгушина, невероятное заявление Баконина, победа без всяких усилий? Не сон ли?

И вместе с тем родилось маленькое разочарование: теперь нет повода попроситься на прием к министру или хотя бы его первому заму. А так хотелось!

Рядом шел Готовский. Он говорил что-то, но Зорова услышала Готовского лишь после того, как наткнулась на идущего навстречу важного мужчину. Тот вскинул сердитый взгляд, но тотчас переменился. «Пожалуйста!» — и отступил в сторону: в глазах — восхищение. Мужчины везде одинаковы.

— …В самый лучший, — продолжал между тем Готовский. — В «Прагу» или в этот, новый… как его?.. «Зарядье». Причитается, Ксенечка… А этот, Баконин-то, вот дурак! — Готовский взял ее за локоть. — Что ж, Ксенечка, теперь ваши позиции ох как укрепятся! — Он крепче сжал ее локоть: — Про Ямщицкую сторону, конечно, знаете?

— Кажется, у нас на отделении есть такой городок. Захолустье какое-то.

— «Городок»! «Захолустье»!.. Эх, была не была, скажу. Вот-вот выйдет постановление правительства. Я вчера у приятелей узнал подробности. Записал даже. — Сверкнув широкой золотой нашивкой на рукаве форменного пиджака, он достал из внутреннего кармана листок бумаги. — Будет создан центр транспортного машиностроения. Только завод двигателей, к примеру, — восемнадцать цехов, производительность — двести пятьдесят тысяч двигателей в год. Это лишь один из шести заводов индустриального комплекса. Эпохальная стройка! Привлечет внимание всей страны. Через три года первые транспортные машины должны сойти с конвейера.

— Уже через три? Фантастика какая-то! — произнесла Зорова оторопело.

— Трудно поверить, но факт.

— В голове не укладывается! Голубчик, мне все это надо переварить. Оставлю вас пока, хорошо?

— Но ужинаем…

— Само собой. Я уеду, видимо, завтра. Оформлю сейчас билет.

В городской билетной кассе в самом центре Москвы, в здании гостиницы «Метрополь», Зорова подошла к висевшей на стене схеме железных дорог страны. Она еще не успела запомнить все закоулки своего отделения и не сразу отыскала городок этот — Ямщицкая сторона. Он оказался в конце тупиковой ветки. Над точечкой, где начиналась ветка, крохотными буквами было написано — Талая. Ветка вверх, коротенькая; на схеме железных дорог — словно обрывок веревочки в огромном рыбацком неводе. Кончалась у синей жилки реки. И там, где ветка кончалась, тоже крохотными буквами было написано — Ямщицкая сторона.

Зорова вспомнила: когда она работала в управлении, про эту ветку говорили, что ходят по ней две пары поездов в сутки, Тишина, сон. Теперь в конце стодвадцатикилометровой ниточки будет возводиться промышленный гигант, равного которому, кажется, не знает мир, возводиться темпами, которых не знает мир. Он станет главной заботой Ручьевского отделения. Химкомбинат сникнет перед молодым исполином.

Как-то справится веточка-волосинка?

А само Ручьевское отделение?.. Ничего, вытянем. Оправдаем.

«Что же, Ксенечка, теперь ваши позиции ох как укрепятся!» — вспомнилось ей восклицание Готовского. Но разве и без того не прочны позиции главного инженера Ручьевского отделения Зоровой? Значит, тут что-то еще?.. А тот раздумчивый, пристальный и оценивающий взгляд начальника дороги в машине, когда ехали с химкомбината?.. Готовский, он в ближайшем окружении Глеба Андреевича. Осведомлен. К тому же не из тех, кто взболтнет что-нибудь зря.

Она вышла на проспект Маркса. Москва, весенняя, солнечная, шумящая под высоким и гулким, лазоревым небом, никогда еще не казалась ей такой прекрасной.

III

Когда там, в кабинете, Зорова сказала: «Самое разумное — оборудовать обе станции», — она и подозревать не могла, насколько эти слова отвечают мыслям Долгушина. Трансмаш становится реальностью, и уж где-где, а в Ручьеве мехгорка теперь необходима. Но вот беда, сам процесс строительства ее изрядно стеснит станцию, выключатся несколько путей. А Трансмаш прибавит Ручьеву нагрузку будь здоров! Но все равно мехгорку строить надо, как надо начинать другие капитальные работы на технически слабо оснащенной Ручьевской линии, какой помехой они в первое время ни будут. И хотя Долгушин знал, как глубоко обосновано — экономически и географически — решение возвести Трансмаш именно в Ямщицкой стороне, он вздыхал: эх, кабы в другом месте!

Видел он и правоту обкома партии: в назревающей ситуации может в какой-то мере спасти замена ручьевского нода более решительным и разворотливым человеком.

Если бы даже обком не назвал Баконина, Долгушин сам подумал бы о нем. Но загвоздка была в позиции начальника Средне-Восточной. Глеб Андреевич вроде бы и не соглашался, что Веденеев не потянет в новых условиях, но и насмерть за него не стоял. От обсуждения кандидатуры Баконина сначала уклонялся, а потом выдвинул возражение: рано. Пусть еще годика два главным инженером поработает. Долгушин разбил этот довод. Тогда Глеб Андреевич выдвинул новые. Нельзя сказать, что они удивили: Баконина всегда обвиняли во всяческих «само» — самонадеянности, саморекламе… Ну, а излишняя скромность, застенчивость лучше? Часто под застенчивостью-то как раз и скрывается непомерное самолюбие: человек паче всего на свете боится сказать что-то не так, потерять в глазах людей, плохо выглядеть. Сколько ценных мыслей, сколько талантов похоронено из-за этой застенчивости, нерешительности, черт бы ее побрал! Но начальник дороги не сдавался, нагромождал доводы. Было неясно, долго ли он намерен упорствовать, уступит ли вообще? Как-никак последнее слово оставалось за ним — это Долгушин хорошо сознавал.

А Зорова… Конечно, можно было дать знать — нет нужды ей ехать, поскольку и копья ломать нет нужды. Но проскользнуло у Глеба Андреевича — изучает он и такой вариант: Зорова. Так что совсем нелишне было понаблюдать ее — тем более в споре с таким ухватистым парнем, как Баконин. Да вот не вышло спора. Оставалось еще раз побеседовать с Бакониным, еще раз выверить как свое отношение к нему, так и свои возражения Глебу Андреевичу.

— Скажи, Михаил Сергеевич, ты это сегодняшнее заявление о мехгорке с нодом согласовал?

— А если бы не согласовал, так что?

— Ты не задирай, не задирай! Скажи прямо — давно решил, что у меня вот так все скажешь?

— Здесь, в Москве, решил.

— Значит, твой нод ничего не знает.

— Знает. Я ему звонил.

— И что он?

— Пообещал к награде представить.

— Ясно-понятно. Значит, сам нод, если бы он приехал, а не ты, промолчал бы? И ведь никто бы не упрекнул, а? Никто бы не докопался. Уж на что я изучил вопрос, а мне и в голову не пришло… Промолчал бы, значит. Еще бы: имея такой запас прочности, вы бы как сыр в масле катались… Все это так, но ведь ты, Михаил Сергеевич, нода-то вроде в лужу посадил?

— Неправда. Мы с ним еще до моей поездки трахнулись лбами по этому поводу.

Что ж, так, видно, и было. При всем своем честолюбии Баконин на коварство, на подножку неспособен. Хотя грешок, конечно, есть: не упустил случая подать себя.

— И что ж, вы часто лбами трахаетесь? Искры из глаз?

— Дело делаем, а целоваться-миловаться не обязательно.

— Добрые отношения тоже вещь не последняя. Это я на будущее. Придется же и тебе когда-нибудь отделение принимать.

— Смотря какое.

— Ишь ты!

— У меня сейчас отделение — грузооборот больше, чем на всех железных дорогах Англии.

Долгушин остро глянул на него. Баконин понял.

— Что вы, Марк Денисович! Я в мыслях не держу. Нод у меня как нод. На месте человек. Это я вам как на духу. Но уж если до конца, без утайки — на отделение вроде нашего я бы… Руки свербят.

— Подумаем, не спеши… Скажи, за какое ты там новшество в капитальном ремонте пути ратуешь?

— Вам уже сказали? Это хорошо!

Воодушевившись, он объяснил, в чем дело.

— Интересно! — Долгушин сделал пометку в настольном блокноте, — Посоветуюсь с путейским главком.

— Интересно-то интересно…

— Не поддерживают ноды?

— Не перестаю твердить: каждый копнит свою копну.

— А ты о своей копне не печешься? Стянешь к себе тяжелую технику со всей дороги — накопнишь будь здоров!

— Закончу — тотчас отдам всю технику следующему отделению.

— А тебе не верят. Считают, за счет других вырваться хочешь.

— Можно начать с любого другого отделения.

— Вот это уж иное дело. С Ручьевского, например.

— Эх, Пирогов не в форме! Ничего, не я буду, если не увлеку его. Будет ажур. Завтрашний день за моим методом.

Ну Баконин, ну Миша! Как сказал Глеб Андреевич, так и вышло: гроханул-таки — «мой метод». Уже «мой метод». Но это, дорогой Глеб Андреевич, деталь. А в целом шатковато тут у тебя, шатковато. Конечно, хитрит немного Миша. Хотел, хотел с себя начать. Рвануть. Верен себе. Уж он-то любит, чтобы его копна встала раньше других и выше других.

— Значит, с Пирогова, как прежде, глаз не сводишь? Дайте мне точку опоры, и я переверну мир. Говорят, на Ручьеве-Сортировочном Пирогов был именно такой опорой?

— До Архимеда мне!..

— Уж ты скромник!

— Не понимаю, к чему вы все это? Никто на Средне-Восточной не ценит так Пирогова, как я.

— Опять «я».

— Но если я действительно ценю. В конце концов, я, а не кто-то другой, его из управления вытащил.

— Ты?

— Именно я. Он у Готовского в службе сидел. Не знаю, представляете ли вы, что такое Готовский.

— А ты, Глеб Андреевич, об этом ни слова. Не чисто, дорогой, не чисто!

— О Готовском я, Миша, примерное понятие имею. Но духом-то Пироговы посильнее Готовских.

— У нас на одного Пирогова сто Готовских.

— Хватил! Хоть поубавь. Скажем, не сто, а десять.

— У меня своя арифметика, у вас — своя.

— Своя, Миша, своя. На Пироговых еще и Баконины есть… Ну, ну, согласен, что и я лишку хватил. А только кому вершки, а кому корешки, такая дележка негожа. Пусть Баконину будет баконинское, а Пирогову — пироговское.

— Что это вы меня сегодня?

— Как игумен, да? Но ведь ты не прочь отделение взять. А у нода людей-то тысячи. Вот и боюсь, как бы нам обоим не промахнуться. Скажи, а правда, что когда в Ручьеве тебя депутатом облсовета выдвинули, ты сам свою биографию писал? Ну, ту, с которой избирателей знакомят.

— Подкорректировал.

— Основательно?

— Пожалуй, да.

— Не постеснялся?

— Сейчас я вам отвечу, Марк Денисович. Дайте с мыслями собраться… Коли человека выдвинули депутатом, избиратели должны ясно видеть — за что, за какие качества. Не перечень должностей видеть. Что должности? Дела каковы. Конкретно, определенно. Что человек сумел. Сам, а не его коллектив. За коллектив легко спрятаться. Что его собственная голова сварила. Покажите, чтобы на ощупь можно было почувствовать: что, где, когда. Не общие слова — энергичный, инициативный, умелый… На этих общих словах иные вверх, как воздушный шар, прут. Да, я перелопатил тогда весь текст. Кто-то по объективке написал. Я переделал. И все должны так. А если человеку нечего о себе сказать, какого черта он соглашается, чтобы его депутатом выдвигали? Объективка! Вот гнусное словечко! А ведь в ходу. Напишите объективку, дайте на человека объективку. Да у иного объективные-то данные ого какие! Тут тебе и партстаж, и образование, и должности. Объективка есть, субъекта нет.

— А и в самом деле, Глеб Андреевич, ну что значит — Баконин разрекламировал себя? Вряд ли горком допустил бы. Коли отпечатали, значит, согласились.

— Как же, Миша, все-таки быть с таким качеством, как скромность? И не прикидывайся, пожалуйста, что не понимаешь меня! — Долгушин встал. — Нашу беседу ты в памяти заново прокрути. Как магнитофонную ленту. И в замедленном темпе. А в общем, успехов тебе!

Оставшись один, Долгушин подошел к окну. Внизу, сверкая на солнце, текла по асфальту река Большого Садового кольца.

— Что еще, Глеб Андреевич, ты ему инкриминируешь? История с Дворцом культуры, с жилыми домами? Да уж, тебя бы на такое не хватило. Ты у нас… А какой ты у нас? Черт тебя знает — какой! Говорят, начальник Средне-Восточной с неба звезд не хватает, но человек основательный. Что значит — основательный? Разве не случается: талант, блестящий ум, тонкость чувствования — все это, как цветы, гибнет при сильном ветре, а нечто основательное, столб, например, стоит как ни в чем не бывало. Но и самый большой столб не сможет стать даже самым маленьким Деревом… Может, ты, Глеб Андреевич, сам того не сознавая, Бакониных-то стараешься подальше от себя держать? Тебя Готовские больше устраивают. И не в том только суть, что тебя устраивают, — ты их устраиваешь. И похоже, не в плохих чертах Баконина суть, а в достоинствах его… «Нет у меня никакой личной антипатии, понимаешь! По моральным качествам он не годится. Убежден я, понимаешь!» Убежден… Может, и убежден. Искренне. Вот ты убежден, что вполне на месте как начальник… Ну, это другой вопрос.

Но Зорова не чета Готовскому. Не Баконин, но… И если не выйдет с Бакониным, кто же, как не она?

ТИХАЯ

I

«…Так что не знаю, Михаил Сергеевич, как подступиться сейчас к Пирогову с Вашей просьбой.

А ведь какая было радость блеснула! Злата Георгиевна выписалась из больницы. Больше того, вскоре они с Олегом созвали гостей — отметить одновременно ее день рождения и годовщину их женитьбы. Пригласили многих, меня в том числе. Мы ведь знакомы-то давно. Еще в Старомежске соседями были — в управленческом общежитии. Мало того, моя дочь и их Вадим поженятся, видимо. В Ручьеве Вадима в этот момент, правда, не было, хотя он и приезжал, когда Злата Георгиевна в больнице лежала, но она убедила его поскорее вернуться в Старомежск: врачи, дескать, заверяют, что операция пройдет успешно, а Вадиму и Оле теперь не то что несколько дней — час разлуки — вечность.

Как же я радовался за Олега и Злату тогда, за праздничным столом! И все радовались. А уж Олег-то как весел был, как счастлив! Еще бы: коли Злата устроила такой праздник, значит, все хорошо, врачи спасли ее. И сама она сидела сияющая, довольная. Молоденькая, как девушка. Пела, шутила, смеялась. Да и всем нам было хорошо, всем весело. Никто ничего не подозревал. А на другой день узнаю, что под вечер, когда Олег был на работе, она ушла в больницу, где ей уже приготовили место. Оказывается, она знала — операция ничего не дала, ее положение безнадежно, и договорилась с врачами, что придет в больницу, когда почувствует, что слабеет, что дальше уже не сможет ничего делать по дому и обременит мужа, потому что ему придется ухаживать за ней. Ушла в больницу умирать, а накануне устроила прощание со всеми своими друзьями и знакомыми. И никто из гостей не подозревал, и даже муж не догадывался, что эта веселая, сияющая женщина сидит на своих поминках. Только врачи знали, что ей не жить, но она упросила их всячески поддерживать версию, будто операция дала хороший эффект.

Недавно я был у нее. Она уже редко встает, ходит иногда только по палате, хотя кажется не такой уж худой, но у нее тают силы.

И знаете, что она сказала? Что ей повезло. Метастазы не распространились на кости, нет тех ужасных болей, которые испытывают другие больные. Повезло! Каким надо быть человеком, чтобы в таком положении произносить само это слово!

Каково состояние Олега, вы сами понимаете. Конечно, он еще надеется, еще верит…»

II

Пирогов присел на скамейку в небольшом сквере у самого начала лестницы. За деревьями сквера был виден гранитный парапет набережной. Она делала в этом месте поворот, огибая гору. Тихая — так она называлась, эта гора.

Лестница была широкая и вся белая — белые ступени, белые перила с круглыми фасонными балясинами, белые бетонные чаши для цветов на белых квадратных тумбах по окончании каждого лестничного марша. Она восходила к самой вершине горы, к мрачно-синему, готовому разразиться дождем небу.

Пирогов увидел ее еще утром, когда подходил к городу. Едва переехав пролив, он сошел с поезда — решил сначала немного побыть у пролива, а потом пешком проделал путь к городу. Издалека лестница выглядела белой прямой нитью, протянувшейся по склону горы в сторону моря. Даже в тех местах, где контур горы проступал нечетко — утро, как и день, было серое, мглистое, — нить белела, словно бы повисая над городом.

В сорок четвертом, когда Пирогов приехал сюда на строительство моста, лестницы и в помине не было. В городе отбушевала война, и уцелевшие дома стояли как великаны-солдаты, вышедшие из боя, молчаливо гордые своими ранами и увечьями. А уж Тихая-то натерпелась от снарядов и бомб, вражеских и наших, более всего: на виду. Живого места на ней не осталось. Какая уж тут лестница! А может, ее тогда и вовсе не было, после войны построили.

А вот день тогда, в сорок четвертом, стоял чудесный — тихий, ясный, и построенные к тому времени две трети моста были хорошо видны из города: прерывистая кружевная лента над водной ширью.

Сейчас, вспомнив тот день, Пирогов подумал, что, когда он приехал сюда, Злата уже работала на стройке. Она уже была здесь, на проливе, а он знать не знал, что она есть, — вообще знать не знал, что есть на свете такая Злата Неганова, которая станет его женой, и они проживут плечо к плечу двадцать пять быстротечных лет.

Сегодня, когда такая погода, пролив не виден ему из города. Даже с вершины Тихой он не увидит его. Но он поднимется туда, на вершину, потому что там памятник в честь погибших в боях за этот город и огонь Вечной славы.

«Ты сказала: «Я очень хочу, чтобы ты поехал туда, на пролив, где мы встретились, где у нас все началось. Поедешь? Обещай, что поедешь! Дай слово!» Ну вот, родная, я сдержал слово. А приглашение на юбилей города — это так. Юбилей юбилеем. Но я все равно бы… В отпуск — все равно бы… Пробуду ли здесь все празднества?.. Ладно, посмотрю там…

Знаешь, что мне вспомнилось? «Вертушка». Тот поезд, что курсировал между строительством и местом заготовки леса. Тебя на время включили в команду «вертушки» охранником, а меня, тоже на время, поставили начальником «вертушки». Тогда ты была для меня еще просто Негановой, стрелочницей моей станционной смены, и только. Мы возвращались на стройку с гружеными платформами. Была ночь. Поезд стал замедлять ход перед остановкой на какой-то станции, я проснулся. Как сейчас помню, дернул шинель — я укрывался ею, — а она затрещала. Думал, зацепилась за что-то, а оказалось, что примерзла к стене. Вечером в вагоне натопили, стена отсырела, но стоило погаснуть печи, снова сделалось холодно. Вагон паршивый был, старый. Я выпрыгнул из вагона, обежал «вертушку», проверил, не дремлют ли охранники. Заскочил к военному коменданту станции, спросил, долго ли простоим, а он: «Дуй скорее к себе в вагон, сейчас отправляетесь!» Я, как вернулся, сразу развел огонь в печи. Печь! Железная бочка торчком. Сел возле нее на чурку. А на нарах по обе стороны печи спали сменившиеся охранники и вторая бригада паровоза. Вот тогда ты и вышла ко мне из-за дощатой перегородки. Я удивился: печь горит вовсю, вагон обогрелся, сейчас спать да спать. Сказал тебе: «Чего прежде времени поднялась? Я разбудил бы, когда на смену». А ты ответила: «Все равно уж проснулась». — «Ну, подсаживайся. Послушаем вместе, как огонь трещит да колеса стучат». И ты села рядом, так же, как и я, на деревянную чурку. Мы сначала молчали и смотрели в пол. Он был весь в черных подпалинах, в выбоинах. Натерпелся от конских копыт, от солдатских сапог… Ты спросила вдруг: «Нас еще раз пошлют с «вертушкой»?» Я ответил: «Не знаю. На станции дел до черта. А ты что, хочешь, чтобы послали еще раз?» И ты, помедлив, сказала чуть слышно: «Да». Отвела глаза в сторону и сидела тихо-тихо. А потом вдруг улыбнулась, показала свой скошенный зубик и сказала: «А я перед отъездом сразу два письма получила. От дедушки и от папы. В одном конверте». Я спросил: «Как же так? Они вместе, что ли, дедушка и папа?» — «Нет, они не вместе. Но дедушка папе прислал, а он — мне. И от себя приписал». — «Что ж дедушка прямо тебе не пишет?» — «Почему не пишет? Пишет». — «А где твой папа?» — «На фронте. А дедушка дома, в Сыктывкаре. Он учитель. Хотите, я прочту вам его письмо? Вы узнаете, какой он, мой дедушка…» У тебя на плечи была накинута телогрейка. Между бортами ее проглядывало желтенькое бумазейное платьице. Из его нагрудного кармашка ты и достала письмо. Сказала: «Только я не все. — Пробежала глазами первую страницу письма, потом часть второй. — Вот…» Ты наклонилась ближе к печной дверце — из зазоров ее падали красные лучи — и стала читать. Как сейчас, вижу тебя в этом теплом густом свете.

Потом, через много-много лет, ты читала это письмо Вадиму. Тебе дороги были мысли, что содержались в письме. И еще ты сохранила его как память о тех наших минутах в вагоне «вертушки».

Знаешь, есть какая-то связь между этим письмом и тем, что я слышал сегодня. Какая-то связь, какая-то мысль. Какая?.. Не могу ухватить. Плохо у меня с головой.

Что было сегодня?

Я приехал на пролив утром. Сначала вышел с поезда на том берегу, не стал переезжать пролив, решил побыть у обелиска. Ты знаешь какого.

Сейчас там много построено, не просто ориентироваться, но мне кажется, я нашел место, где стоял обелиск. Я уверен, это именно то место. Но обелиска нет. Я обошел весь поселок: надеялся, что обелиск перенесли, сберегли. Нет, не сберегли… А на том месте сейчас кафе, красивое — сплошное стекло. Кафе было уже открыто, играла радиола, но я не стал заходить, я вообще постарался поскорее уехать оттуда, с левого берега… Конечно, они погибли не в бою. Несчастный случай на стройке. Но ведь мост строился для войны, для победы… Кто знает, что случилось с обелиском, чья вина? Столько лет прошло. Знаешь, первое время после войны люди как-то мало думали о памятниках. Возможно, потому что и без памятников все было живо в сердце, и люди не хотели бередить раны… На правом берегу я тоже сошел с поезда у пролива. Но там уж и вовсе ничего не узнать: построены большой рыбоконсервный комбинат и целый городок. Нашу с тобой станцию Правобережную передвинули — она теперь дальше от берега. Собственно, это уже не станция, Всего два пути да платформа для пригородных поездов… Все так изменилось, что начинаешь сомневаться: может быть, и не здесь, а где-то в другом месте было все то, что так дорого нам с тобой… Дальше я пошел пешком. А в городе случилось невероятное. Знаешь, кого я встретил? Митрохина. Нашего начальника политотдела. Помнишь, в медпункте, когда меня тряхануло от взрыва на льдине, когда ты открылась мне, — помнишь, ведь все было при нем. Потом он сказал мне полушутя: «Учти, Пирогов, чего хочет женщина, того хочет бог. — И добавил уже серьезно: — Понимаешь ли ты, какое сердце тебе открылось?!» Сейчас Митрохин вышел в отставку в чине генерал-майора, приехал сюда жить. Он знает насчет обелиска и хлопочет о его восстановлении. Митрохин пишет книгу «Сражение на рельсах» — о подвигах железнодорожников в Великую Отечественную. Сказал: «Вы заметили. Пирогов, когда ожидается ранняя осень, цветы спешат распуститься, ярко прожить свое. Я, конечно, менее всего похож на цветок, но сколько мне ни осталось — лет ли, месяцев ли, дней ли — все мое».

Что он еще говорил?

Голова моя, голова! Ладно, вспомню.

Должен подойти Камышинцев, где-то задержался. Поднимусь без него».

Памятник был скромен: устремленный ввысь трехгранник из светло-серого мрамора. Перед ним в середине положенной на землю мраморной плиты горел огонь Вечной славы. Справа и слева — две гранитные глыбы, на них высечены названия воинских частей, сражавшихся за город. Пирогову подумалось, что среди наименований дивизий, бригад, полков непременно высечены имена тех, кто погиб в аварии на строительстве моста. Он почти видел, как это выглядит, как это может выглядеть.

Было безлюдно и тихо. Пирогов снял форменную свою железнодорожную фуражку, подошел к плите и долго смотрел на пламя. Смотрел в самое кипение его, переменчивое, многоликое, живое, как ничто другое на свете. И оттого, что он долго смотрел только в него, оно сделалось огромным — целый мир беспокойного, трепетного движения.

Он обошел памятник по усыпанной гравием дорожке. Гравий привезли с морского берега, с самого низу, может быть, вон оттуда… Пирогов взял с дорожки камешек. На какую высоту подняли его, этот крохотный, круглый, темно-зеленый кусочек берега! Унести с собой на память? Нет, пусть остается здесь… Пирогов положил камешек на самый край дорожки, поближе к памятнику. «Вроде бы мой. Буду помнить — тут вот лежит мой камешек».

Он посмотрел в сторону пролива, но, как и предполагал прежде, не увидел его. Даже дальние кварталы города и заводы, уходящие к проливу, терялись во мгле. Тогда он посмотрел в сторону моря. Пирогов знал, что это, собственно, не море, а залив и в хорошую погоду противоположный берег тоненько прочерчивается. Сейчас, конечно, он не был виден. Но она есть, та сторона. Он, Пирогов, приехал с той стороны… Ему вспомнились «вертушка», вагон, железная бочка, поставленная на попа, огонь в ней и возле огня — Злата. Полоснуло по сердцу — будто секачом кто-то ударил. Пирогов снова подошел к Вечному огню.

Сегодня съезжаются приглашенные на юбилей города. Завтра начнутся празднества. Но будет ли легче завтра и послезавтра? Стоит ли оставаться?.. Задал себе эти вопросы и забыл о них. Долго смотрел в огонь без мыслей, без воспоминаний.

Кто-то тронул его за руку. Пирогов без охоты обернулся, уверенный, что это Камышинцев. Но это был не Камышинцев. Перед ним стоял Веденеев.

— Удивлены, Олег Афанасьевич? Доброго здоровьечка! — Он протянул с полупоклоном руку. — Я воевал здесь. Вон там, — движением головы он указал на одну из гранитных глыб, — назван мой отдельный артиллерийский полк. Мне говорили, что вы и Алексей Павлович поехали сюда. А я самолетом, полтора часа назад приземлился.

— Да, совпадение…

— Чего не бывает.

Веденеев держал завернутый в целлофан букетик красной гвоздики. Подойдя к постаменту, из которого вырастал трехгранник обелиска, положил цветы. Пирогов подумал, что сам он поднялся на Тихую без цветов, забыл о них.

— А вот и третий, — сказал Веденеев, отойдя от памятника.

К ним шел Камышинцев. Шел деревянной походкой, вытянувшись, неестественно высоко подняв голову. Хмуро просипел: «Здравствуйте, Виталий Степанович!» — и замолчал растерянно.

В руке у него были два букетика гвоздики — точно такие же, как букетик, который положил к обелиску нод.

Веденеев снова пояснил, отчего он здесь.

Натянутость, с какой держался Камышинцев, не могла быть не отмечена Пироговым. Но он отметил, и только.

Вынув трубку, он подержал ее, не закуривая.

— Пойду пройдусь по городу.

Он уже отошел от них, когда Камышинцев окликнул его:

— Олег! Положи сам, — протянул Пирогову букетик.

— Спасибо, Алеша!

III

Положил свой букетик и Камышинцев — рядом с цветами нода и Пирогова. Вернулся к Веденееву. Несколько минут они стояли молча. Это вышло само собой: они стояли, обнажив головы перед Вечным огнем, выпрямившись, вытянув руки по швам — как на часах.

В тот поздний час, когда Камышинцев возвращался домой, простившись с Бакониным у пригородной электрички, он понял, что никуда не уйдет со своей Сортировки. И тут была ни при чем утрата надежды вернуть Пирогова на Сортировку. Ни при чем было и изъявленное Бакониным желание помочь, хотя Камышинцев хорошо сознавал, сколь высока ценность этой поддержки. И даже люто заговорившее в нем желание доказать Ксении, что он кое-что может, желание поквитаться с ней за ее «Прокукарекал, петух!» и за многое другое — даже это было тут ни при чем. Идя вдоль путей Сортировки в тот поздний час, Камышинцев открыл, что в нем не перестает ныть тоска и связана она, эта щемящая тихая боль, с его намерением оставить станцию, оставить железную дорогу. И он понял, что никуда не сможет уйти от этого вечного стука колес, от запаха вагонной смазки, от раскатистого говора станционного радио; он не сможет уйти от жизни, в которой все движение и размах. Хозяйство генерального представилось ему жалким кусочком земли, замкнутым и суетным.

Через несколько дней во время селекторного совещания он дал резкий отпор Веденееву. Нод осекся, и Камышинцев чувствовал, как во множестве кабинетов замерли у селекторного аппарата командиры.

Потом в Ручьев просочились слухи, что Веденеевым недовольны, и Камышинцев был полон готовности помочь расшатывать позиции нода. Со злым удовлетворением вспоминал он разговор на химкомбинате, у генерального в присутствии секретаря обкома партии, и лишь жалел, что не выложил тогда все, что думает о Веденееве. Он ждал новый повод осадить нода. В нем свербело желание выступить с какой-нибудь трибуны, сказать во всеуслышание: смотрите, что это за человек! Такой человек не может возглавлять отделение.

Внизу, на улицах города, вспыхнули фонари. Они расходились от подножия Тихой вдоль моря и в сторону от моря тонкими четкими линиями и терялись вдали. Зажглись огни на судах, стоявших на рейде. Море потемнело и оживилось вместе: набережная и корабли рассыпали по густой синеве воды свет своих огней.

Веденеев посмотрел на полушар прожектора, который темнел неподалеку от лестницы, на земле.

— Сейчас, наверно, зажгут и его. На памятник направлен. Белым все сделается: и обелиск, и все это.

— Бывали здесь после войны? — сипло спросил Камышинцев.

— Не однажды. Два моих близких друга — тут. — Он коротко повел рукой к земле.

Набежал легкий ветер, и целлофан, в который были завернуты гвоздики, чуть затрепетал и зашуршал на постаменте.

— Вот говорят, нет крепче фронтовой дружбы, — снова заговорил Веденеев. — А ведь не в том только дело, что война, фронты и все для всех едино. Молодость! Когда молод, дружба дается легко. А с годами… Если не осталось возле тебя друзей молодости, новых можешь и не приобрести, так один и останешься. Хотя вроде бы потребность в друзьях не слабеет, а? Наоборот, тоска по дружбе, а?

— Не думал об этом.

Они помолчали в неловкости.

— Я слышал, вас генеральный сманивает? — спросил Веденеев.

— Предлагал.

— Чего же не ушли?

— А вы хотели бы, чтоб я ушел?

— Я просто спрашиваю… Просто спрашиваю, Алексей Павлович.

— Как видите, не ушел.

На Тихой зажегся прожектор. Вспышка была внезапной, ослепляющей. Камышинцев зажмурился, а открыв глаза, посмотрел на памятник. Каменный обелиск словно бы раскалился добела, засветился изнутри. Он сделался словно бы легче и выше, а небо спустилось ниже, и сияющее каменное острие вошло в него… Гвоздики на постаменте запламенели пурпурно — маленькие жгуче-красные костры… На гранитной глыбе, стоявшей сбоку от обелиска, отчетливее проступили надписи: наименования дивизий, бригад, полков.

Взгляд Камышинцева разом охватил все это. Потом Камышинцев словно бы со стороны увидел себя и Веденеева: два вышедших из войны человека, два выживших фронтовика…

Какие-то люди подошли к памятнику и положили цветы. Обменялись неслышно замечаниями и вернулись на гравиевую дорожку. И еще кто-то поднялся по лестнице на Тихую.

— На баконинскую высоту станцию, конечно, не подниму, — сказал Камышинцев, — но из провала, себя не пощажу, а вытащу.

Веденеев кивнул:

— Это хорошо. Это хорошо, когда такое настроение.

Они пошли к лестнице.

— Я здесь без тебя Пирогова застал, — наверно, Веденеев не заметил, что обратился к Камышинцеву на «ты». — Стоял он тут один. У меня аж сердце сжалось. Такая жуткая окаменелость во всей фигуре.

— Справится. Олег справится.

— Я тоже верю. Хотя такие удары…

— Вроде был проект назначить его урб?

— Он и сейчас пока остается в силе, проект этот. И для Пирогова в нем немало плюсов. Перемена обстановки. И моральная поддержка получается, и всякая иная.

— А что он?

— Сказал, подумает.

Внизу они разошлись: гостиница Веденеева и пустующее по случаю каникул студенческое общежитие, в котором поселили Камышинцева, были в разных частях города.

Утром Камышинцев и Пирогов купили книгу Н. Снежкова «Тихая», выпущенную к юбилею города. Как и оба они, Снежков-Романов связан со строительством моста через пролив: был сотрудником многотиражки, а до этого — дежурным по станции Правобережная, той станции, где работал дежурным Пирогов.

Навели справки, приехал ли писатель на торжества. Оказалось, приехал.

В номере гостиницы они его не застали. Дежурная по этажу посоветовала поискать внизу, в ресторане, — время было обеденное.

Много лет спустя после окончания строительства моста они встречались со Снежковым, когда тот мотался по Средне-Восточной, подготавливая книгу Глеба Андреевича. Но если бы даже не было этой встречи, они без особого затруднения узнали бы его. Хоть и полысел Снежков со времен войны, хоть и начисто побелели уцелевшие на висках волосы, он был, как прежде, сухопар, строен — юноша, да и только. И подвижен. Более того, несколько вертляв — даже за столом — и тем заметен и немного забавен.

Обнялись.

Окинув взглядом с шиком одетого писателя, Камышинцев сказал:

— Какой ты, однако…

— Комильфо? — быстро и не без удовольствия отозвался Снежков. Голос у него был высокий. Прямо-таки женский голос.

— Не знаю, что сие означает, но звучит именно так, как ты выглядишь.

— По секрету, ребята: это лишь потому, что книга вышла.

— Значит, миллионером не стал?

— На данном этапе долгов нет — и то спасибо.

— Дачку-то, наверно, имеешь. Какой писатель без дачи?

— КПСВП.

— Что это?

— В семье у меня такое кодовое выражение в ходу: КПСВП — когда папа станет великим писателем. К примеру, дочь как-то матери: «Ох, какую я шубку в магазине видела! Вот бы тебе». А мать ей: «КПСВП!» Ребята заикнулись о стереопроигрывателе — мать им: «КПСВП!» Издеваются, черти, — недавно в туалете у бачка крышка раскололась, надо бы купить, а ребята: «КПСВП!»

Псевдоним «Снежков» писатель взял еще в пору работы в многотиражке на строительстве моста. Ввиду неблагосклонного отношения к сочетанию своего имени и фамилии — Николай Романов. И без того друзья прозвали «самодержцем». Не ставить же столь постыдную подпись под очерками.

Вечером они втроем пошли в театр на торжественное собрание, и Снежков, не очень-то умевший держать в секрете то, что узнавал от своего друга Долгушина, сообщил, что отставка Веденеева почти предрешена. Камышинцев мог быть удовлетворен. Он и был удовлетворен. И вместе с тем в нем возникло смутное чувство то ли неловкости, то ли жалости, то ли досады на себя.

Отыграл свою оглушительную игру салют, угасли, падая в море, его последние искры, в спокойном синем небе проступили высокие редкие звезды. В городе и на кораблях играли оркестры, на Тихой шел концерт. Голоса певцов то падали к подножию горы, то становились неслышны: порывы теплого ветра уносили их в море или, казалось, совсем далеко — за море.

Снежков, Камышинцев и Пирогов стояли опершись о парапет набережной. Внизу, у наклонной стенки, грудились в полутьме синие валуны, и вода змеилась между ними, когда набегала волна.

— Больше четверти века прошло, — говорил Снежков, — а вот встретились опять здесь. Зрим, вбираем в себя. Какая сказка вокруг! А ведь нас могло не быть. Я не о войне. Нас вообще могло не быть. Мы вообще могли не родиться. На нас пал выбор судьбы. Великий выбор, а? Все мы объединены этим выбором. Простите мне, ребята, мои выспренности, но как ни крути, а надо отвечать этой выпавшей нам удаче — быть рожденным.

Камышинцев понимал, кому адресуется «самодержец». Покосился на Пирогова.

Снежков сказал вдруг:

— Олег, а я к тебе с упреком. Хоть обижайся, хоть нет. Доколе у нас на путях женщины вкалывать будут? С костыльными молотками, с ломами. Я тут в одной маленькой газете стихи прочел. Какой-то Алексей Ашихмин написал. Не знаю такого поэта, но стихи… Вот послушайте, ребята.

Он достал из блокнота газетную вырезку. Прочел:

Женщина тяжелою кувалдой

Забивала в шпалы костыли.

А от леса веяло прохладой,

А в округе ландыши цвели.

И рыдало эхо за рекою,

И стонал от ярости металл,

Только был по-прежнему спокоен

Кто ее с кувалдой посылал.

Жаворонки в небушке бездонном

Славили поэзию земли,

А под небом русская Мадонна

Забивала

в шпалы

костыли.

Не раз сам эту картину видел, а прочел — и мороз по коже. Вот бы тебе, Олег, куда твой изобретательский талант.

Он долго ждал, что ответит Пирогов, но так и не дождался.

Вздохнув, переменил тему:

— Как думаете, ребята, Веденеев догадывается, что его хотят… Черт знает как получается! Вот сидели мы все сейчас у него. И выпили, и спели. Растрогались. Наобнимались. Веденеев мне — приезжай снова в Ручьев, а я ему — приезжай ко мне в Москву. Виталий, Коля… И скрываю, какая дуля ему готовится. Черт-те что!

…Веденеев затащил к себе в номер ручьевцев и Снежкова. Выбрал время между встречами со своими однополчанами. Был под хорошим градусом, но не пьян. Снежков любил петь — Камышинцев и Пирогов это еще с войны знали. Высокий чистый голос. В песню всего себя вкладывал. Остальные невольно при нем умолкали. Заслушаешься. Но оказалось, и нод любит петь. Веденеевский баритон и тенор писателя зазвучали будто душа единая. «С берез, неслышен, невесом…», «Бьется в тесной печурке огонь…». И еще фронтовое… Старинное, классическое — «Не искушай меня без нужды…» И еще, и еще… Когда за Веденеевым зашли два полковника, чтобы увести его, он обнял писателя: «Эх, Коля, только затем, чтобы снова спеть с тобой, в Москву приеду».

Пирогов чуть выпрямился, оторвав от парапета острые локти. Сказал тихо:

— Может, еще и передумают там.

— Кто знает, — отозвался Снежков. — А что, орлы, не дернуть ли нам по стаканчику? Не водки, не водки! Гусарим тут, а душонка поскуливает: что-то будет с давлением? Сухонького. По Сеньке и шапка. Как, Олег?

— Я постою здесь.

«Тополя, тополя, в город мой влюбленные…» — долетело с Тихой. Потом голос певицы отнесло, и лишь оркестр был невнятно слышен. А потом снова голос: «…не спится вам вместе со мной». И еще более отчетливо протяжно-раздумчивое: «Тополя-я, то-ополя…»

Они стояли тут, на набережной, тополя. Может, не такие, о которых поется в этой песне, — не развесистые тополя России, а южные, пирамидальные… Были ли они в войну? Уцелели еще с тех времен или это новое племя?.. Недалеко отсюда был вокзал, а где-то у подножия Тихой продпункт. Вокзал — побеленная пустая коробка с проломами вместо окон и дверей. На стене прибита железная пластинка с надписью «Продпункт» и стрелкой, указывающей, в каком направлении надо идти; такие пластинки укрепляются на пассажирских вагонах, сообщают маршрут поезда, на этой же прежние слова были закрашены, и лишь в начале пластинки через слой краски проступало «Мос», а в конце «вск».

Пирогов посмотрел в посверкивающую густую синеву воды у стенки набережной. И снова ему увиделся вагон «вертушки», струи света, льющиеся через зазоры дверки, письмо в маленьких руках Златы. Он понял, почему вчера вспомнил это письмо. Есть связь между Митрохиным и стариком учителем. Четверть века между ними, а мысли их об одном и том же. Будто не было этой четверти века. Старик учитель: эта война была не просто великой вехой в истории народа, но и великим моментом его самопознания. Народ наш узнал еще лучше, каков он, на что способен. Сберечь на века лучшие черты народа, которые так проявились в эту войну. Как ни горько, но даже в самые трагические для всех нас дни он, старик учитель, наблюдал людей, в которых корыстолюбие и карьеризм брали верх. Это болезни заразные, и в мирное время, когда требовательность к человеку станет не столь суровой, условия для их распространения станут лучше. А Митрохин вчера: когда в человеке начинают остывать гражданские чувства, ослабляются его связи с людьми и с ним остается только свое, начинает играть роль мелкое: мелкие разочарования, мелкие неудачи, мелкие неприятности наряду с какими-то мелкими удачами, мелкими радостями. Помнить об угрозе измельчания людей, искать средства освежения жизни, ее атмосферы сверху донизу.

И еще он же: надо чаще оглядываться на свою молодость, потому что молодости более всего свойственно не бояться первой реакции, первого движения души. В минуту опасности человек бросается спасать другого, не думая о себе. Первая реакция. Так чаще всего было в войну. Великое и прекрасное безрассудство. Святое и чистое. А рассудочность — это отвратительно. И в военное, и в мирное время — всегда. Надо чаще оглядываться на свою молодость.

Пирогов был удовлетворен тем, что сумел вспомнить все это. Он уже может собраться с мыслями, и память понемногу подчиняется его воле.

Еще вспомнилось митрохинское: «Бывает, наши разговоры о войне оборачиваются похвальбой: вот мы были какие! Молодые, учитесь у нас, будьте достойны своих героев-отцов, не бойтесь трудностей и прочее. И прощаем себе собственные ляпы, закрываем глаза на то, что порой сами создаем трудности для молодых».

Он снова почувствовал усталое удовлетворение тем, что сумел вспомнить еще одну мысль.

Два дня прожито на проливе, но у Пирогова было такое чувство, что он прошел здесь долгий путь.

«А от леса веяло прохладой, а в окру́ге ландыши цвели…» Что это? Ах да, стихи, которые прочел Коля. У ландышей густой, тяжкий запах. Церковный, ладанный. Бог мой, сто лет не бывал в церкви — и вдруг такая ассоциация.

Злата умерла, а он жив. Почему так? Почему она умерла, а он жив? Ты жив — и это словно укор тебе. Давящий укор, давящая виновность. Ее не объяснишь. Невозможно постичь разумом, отчего они — эта давящая виновность, этот тяжкий укор, но они наполняют тебя. Там, в тебе, внутри, — ничего, кроме них.

Есть осознанная вина: он не жил для Златы. Если бы ты был иным — был человеком иной жизни, иной жизненной дороги, иной судьбы, — Злата больше бы занималась собой, вовремя обратила бы внимание на болезнь, вовремя пошла бы к врачам… И это вполне определенная, ясная вина. С грузом этой вины тебе жить дальше. Жить и тащить на себе груз этой вины. Но если бы не было этой осознанной вины, все равно была бы та, неосознанная, необъяснимая, тот тяжкий укор: она умерла, а он жив и делает вот это и вот то, ходит, дышит, видит землю, людей… И с этим грузом, с этим укором ему тоже жить дальше.

Завтра он улетит отсюда и завтра уже будет в Ручьеве.

Самое трудное — войти в квартиру.

Он знает, там, дома, повторится: ночью, едва забывшись, он услышит тихий оклик: «Олег!» Он вскочит, будет ощупывать кровать рядом с собой, а потом будет ходить, ходить по пустой квартире, боясь лечь, потому что знает, что опять услышит этот оклик… Но надо жить. Надо продолжать свой путь по этой земле, коли уж так случилось. Работать. Женщина с маху бьет по костылям. Из часа в час. Изо дня в день. Помочь. Облегчить, а может, вовсе избавить. У Баконина есть какая-то идея, и, возможно, между нею и тем, что надо сделать для путейцев, есть связь… И при чем тут урб? Зачем урб? Что за дикое предложение — урб?

Почему он сказал Веденееву и Зоровой: «Я подумаю»? Просто так? Отделаться? А думать не собирался? Вообще не хотел думать о завтра, о будущем? Так?

Нет, не так. Не так.

В тот день, когда вслед за Ксенией к нему домой пришел Баконин, когда Баконин проговорился насчет Чистова, он, Пирогов, побывал в больнице.

Впервые за все время карантина он не знал, жалеет или не жалеет, что его не пускают к жене. Злата догадалась бы, что у него что-то неладно. Конечно, он не стал бы рассказывать о том, что сообщил Баконин: министерство приняло полуавтомат другого инженера, другого изобретателя. Его, Пирогова, изобретение, его творение, его великолепнейшее, совершеннейшее чудо-здание сокрушено. В специальном тупичке на подгорочных путях Сортировки нет полуавтомата-башмаконакладывателя. Все вдребезги. Чистов — это как выстрел, как страшный силы удар, и все вдребезги… Злата почувствовала бы, и слава богу, что его к ней не пускают… И вместе с тем ему казалось, что она ничего бы не почувствовала. Ей бы и в голову не пришло — так он вел бы себя. Он узнал о Чистове — и пусть! И ладно! Если бы Злата спросила о башмаконакладывателе, он сумел бы скрыть правду. Сумел бы, потому что с него довольно. Спасибо этому Чистову. Все к черту! Хватит! Все, все к черту! Есть только она, Злата. Лишь бы она!.. И больше ничего не надо. Ничего на свете. Они заживут наконец как все люди. Лишь бы только она!.. Конечно! Никаких башмаконакладывателей, снегоуборщиков, вагоновертов, полуавтоматов, автоматов, автоматических линий, устройств, приспособлений! Никаких проблем, никаких проклятых вопросов, никаких мучений. Только бы Злата! Только бы не подтвердилось!.. Жить для Златы. Да, да, жить для Златы. Что дал ты ей? Что видела она в жизни? Могла учиться — не стала. Из-за тебя, во имя тебя. Ты выучился, а чем отплатил? Чем отплатил за терпение, за всегдашнюю готовность поддержать? Конечно, довольно! Жить для нее. Жить совсем иначе. Отсидел день на службе и все забыл, весь вечер ей, Злате. Суббота, воскресенье — в кино, в театр, в гости, за город. Отпуск — только отдых. Вместе с ней на юг или еще куда-то.

Из экспериментального уйти. И подальше, подальше, чтобы ничто не напоминало.

Какая будет жизнь! Легкость, простота, ясность… Только бы Злата! Только бы обошлось у нее!.. Он возвращался из больницы с чувством невероятного облегчения и отчаянной до головокружения решимости. Все к черту! Кончено!

Вот как было. Вот откуда оно: «Я подумаю».

«Женщина тяжелою кувалдой забивала в шпалы костыли…» А ты Веденееву и Зоровой: «Я подумаю».

Митрохин: «Сколько мне ни осталось — лет ли, месяцев ли, дней ли — все мое».

Ты не раз испытал в жизни состояние высшей жажды самоотдачи. Это — когда безразлично, что с тобой будет завтра, послезавтра: важно сделать, добиться своего, а потом — хоть конец.

…Умолкли оркестры на кораблях. И на Тихой окончился концерт. С высоты по белой лестнице, просекающей склон горы, медленным потоком спускались люди.

Пирогов пошел по набережной.

ЗОРОВА

I

В Ручьеве прошла городская отчетно-выборная партийная конференция. Веденеева избрали в состав горкома. Избрали делегатом на областную конференцию. Но когда прошла и она, ручьевцы впервые за два десятка лет не увидели фамилию Веденеева в перечне членов обкома.

Начальник пассажирского отдела — оруженосец нода — зачастил к Зоровой. Кабинеты нода и главного соединены одной приемной: к «папе» направо, к Зоровой налево. «Полевел» наш Санчо — усекли в отделении. Неспроста: нюх у него как у доброй гончей.

В кулуарах отделения зазвучало имя Баконина. Опять следили за Санчо. Он сделался центристом. Почти центристом — стал отдавать некоторое предпочтение правому кабинету. И вдруг опять круто шарахнулся в сторону кабинета Зоровой. Разгадка нового «полевения» Санчо не заставила себя ждать — из кругов Готовского пробилось: Глеб Андреевич решительно против кандидатуры Баконина. В обиход вступило хотя и осторожное, но достаточно настойчивое «мама». Звучание отличалось богатством оттенков: где шутливое, где ироническое, где с горчинкой, а где с симпатией.

Еще не наступила осень, а в Ручьеве лили дожди, холодные, с ветрами. Было зябко даже в помещениях, и люди между делами спорили: повинны или не повинны в этом космические корабли, спутники и прочие реактивные штучки вкупе с атомными шалостями? Нарушили или не нарушили они небесный баланс? А дождь знай нудил за окнами.

Под этот аккомпанемент в кабинете нода заканчивалось обсуждение проекта строительства мехгорки. Кроме «папы» были приехавшие из Ленинграда проектировщики, главный инженер отделения и начальник Сортировки.

Камышинцев был сбит с толку. Пока утвердят проект, пока выполнят строительные работы и монтаж мехгорки, пройдет в лучшем случае года полтора, а нод ведет себя так, как если бы горку могли вот-вот пустить — еще при нем. Он что, до сих пор ничего не знает? Или, более того, ничего не подозревает?

У Ксении прорвалось дома — возможны большие перемены. Главный инженер знает, а нод не знает?

Теперь она все чаще собирала у себя начальников отделов. Выработают на таком совещании решение, и главный инженер, не дожидаясь, как посмотрит на него нод, благословляет: действуйте. Примеривается к рулю, пробует свои руки. Даже поведение Зоровой могло о многом сказать ноду.

А финты Санчо? Прохиндей начальник пассажирского отдела знает, все в отделении, как видно, знают, а нод пребывает в счастливом неведении?

Ведя разговор с ленинградцами, Веденеев въедался в каждую мелочь проекта, возбуждался, если что-то выглядело неубедительно, моментами даже боязливо не доверял проектировщикам. Если Зорова пыталась вклиниться, он либо рассеянно игнорировал ее замечания, либо обрывал и снова целиком завладевал разговором.

Проводив проектировщиков, сказал:

— Алексей Павлович, задержитесь.

Он заговорил о трудностях, ожидающих станцию Талая. Пока с нее сворачивает к Ямщицкой стороне каких-нибудь пять-шесть поездов в сутки. Но начнется Трансмаш, и не в сутки, а в час пять-шесть или даже больше поездов будут уходить на ветку и столько же возвращаться с нее. А на Талой всего три пути. Только три. В довершение технически слабо оснащена узловая станция Еронино, которая находится на основной линии, в двенадцати километрах к востоку от Талой. Еронино часто не принимает поезда, и они ожидают очереди, останавливаясь на ближних к ней маленьких станциях. Значит, будут останавливаться и в Талой, занимать пути. А их всего лишь три.

— Придется тебе, Алексей Павлович, обрабатывать часть поездов, подлежащих переформированию в Еронине. Облегчить еронинцам жизнь. Ищи резервы! Трансмаш — это тебе не что-нибудь. Внимание всей страны. Тут…

Ну, сейчас начнет нагнетать. Виток за витком, круче и круче. И все равно будет бояться, что не пронял, не мобилизовал… Камышинцев решительно прервал нода, стал перечислять, что можно предпринять на станции. Веденеев вносил свои коррективы. И как и при проектировщиках — Камышинцев отметил это, — разговор «папа» вел так, словно Зоровой не было в кабинете. Какое кипение чувств угадывалось во взглядах, которые она бросала на нода! Наконец не выдержала:

— Виталий Степанович, я там кое-кого пригласила. Так что разрешите…

— Да, да, пожалуйста.

Во что только не приходится вникать! Зорова закончила разговор с начальником дистанции лесозащитных насаждений. Оборудование для лесопитомника, транспортировка саженцев, механизация посадки… Дистанция подчинена не отделению, а дороге, но начальник пришел к ней, Зоровой. Все идут к ней, все жалуются на нехватку техники, просят помочь. Обременительно, но приятно. И увлекает. А какой диапазон!

Она вызвала секретаршу:

— Пирогов здесь?

— Но вы приглашали на семнадцать. Еще три минуты.

Старая дева, бессменный помощник нода и обожательница его, секретарша держалась тем независимее и холоднее, чем вероятнее делалась отставка Веденеева. Преданность собаки, готовой умереть на могиле хозяина.

Едва она повернулась, показав Зоровой гордо выпрямленную спину, как вошел Пирогов.

Зорова закурила. Пирогов тоже достал трубку, наполнил ее, подпрессовал табак худым пальцем. Зорова протянула ему зажигалку.

— «Ронсон»? — спросил он, мягко прокатив во рту «р».

— Думала, не заметишь.

— Ну, все, что касается техники…

Ссутулясь, он рассматривал зажигалку. Сутулость — это у него появилось в последнее время.

Начальник локомотивного депо сказал как-то: с такой яростью работает человек, что глядишь со стороны — и оторопь берет. Утром, днем, вечером в цехе. Неизвестно, спит ли? Да что там, в столовке не встретишь.

Он вернул зажигалку:

— Да, вещь! Как тут не поверить, что с твоим приходом отделение обзаведется техникой экстракласса.

— Язвишь?

— И не думаю.

— Получается, я не главный инженер, а снабженец? Доставала?

— Попробуй в наших условиях обойтись без этого качества.

Она затянулась сигаретой.

— Сын хоть что-нибудь пишет?

— Давно не получал. Вадим не очень-то любит…

— Моя тоже не балует.

— Было бы плохо — написали. Мы и сами родителей только при нужде вспоминали. Пора привыкнуть.

— Привыкла.

Она положила в пепельницу сигарету, не загасив ее. Взялась за ниточку черных бус, обмотала ими палец.

— Полагаю, ты догадываешься, зачем я тебя?

Пирогов выжидательно промолчал.

— Я спустила твоему цеху темник.

— Цех учитывает его.

— Только учитывает?

— Этого мало?

— Прекрати, Олег! Есть темник, и ни полшага от него. Ни полшага, Олег.

Две линии составляли суть программы, которую Ксения определила экспериментальному цеху: во-первых, никаких глобальных проблем — все разработки должны быть привязаны к конкретным условиям Ручьевского узла, во-вторых, в данный момент основные силы цеха — на локомотивное депо.

— Пожалуйста, не своевольничай. Твой цех не какой-нибудь сеттельмент на отделении.

— Я так и не считаю.

— Что-то у тебя в конструкторской я не заметила ни на одном из кульманов чертежей поточной линии для роликов.

— А я не устаю повторять: в локомотивном депо на ремонте роликовых подшипников работают три слесаря, а ты хочешь, чтобы целый коллектив конструкторов полгода или год трудился ради создания им роскошнейших условий.

— А как быть с научно-технической революцией?

— Трое слесарей могут потерпеть.

— Как ты полагаешь, нужны опытно-показательные хозяйства? Предприятия-академии… Отправная позиция для общего рывка?

— Продолжай. Я пока воздержусь.

— Таким предприятием должно стать локомотивное депо. В значительной мере оно уже стало образцом.

— И слава богу! Экспериментальный же помогает вагонникам вылезать из грязи, из черных ремонтных канав. И будет искать средства искоренения тяжелого труда на путейских работах.

— Ты не ответил на мой вопрос: нужны опытно-показательные хозяйства?

— Когда-то в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке демонстрировали фантастических коров. Такие удои давали, что впору целому колхозному стаду. Да только коров этих чуть ли не шоколадом кормили. Вот так и у нас: создадим в лоск заавтоматизированное предприятие, будем козырять им, возить туда разные делегации, а рядом…

— Олег, я сто раз тебе говорила: мы не можем пока быть сильны везде.

— Но начинать надо с тех звеньев, где людям особенно трудно.

— Всему свое время. Повторяю — есть темник. И никаких отступлений. Никаких, Олег! И уж тем более выполнение заказов другим отделениям.

— Ты имеешь в виду Баконина? Для меня в его идее ценно одно — при высоком качестве капитального ремонта наши женщины-путейцы будут меньше махать костыльным молотком.

— Вот что, Олег, этот твой альянс с Бакониным мы финансировать не будем.

Он с достаточной полнотой понял, что могли означать ее слова. И все-таки не поверил. Что угодно, но это!..

— Как — не будете?

— Не будем, и все.

— Ты решишься на это? Решишься не оплачивать наряды? Не давать людям зарплату?

— А на что решился ты? Думал, что делаешь?

— Ксюша, не балуйся такими вещами! Такие угрозы…

— Я не раз предупреждала: кончай партизанщину. Пеняй на себя. Все, что вы там напроектировали Баконину…

— Не глупи, Ксюша!

— …пойдет в корзину.

— Все пойдет в дело. Все будет реализовано. Очнись! Ты не посмеешь.

— Посмею.

— Есть нод, наконец.

— Еще как посмею.

— А нод?

— Посмею. Посмею, Пирогов, посмею.

Она повторяла в злом отупении «посмею», но хорошо понимала, как ограничена ее власть, пока напротив сидит Веденеев. Невероятно, но даже теперь, когда его не избрали в состав обкома, когда ушли документы на персональную пенсию, он не только не выпускает из рук нити управления хозяйством, но старается еще более цепко держать их. Работает много, как никогда. Зорова уходит домой — он еще у себя, Зорова приходит — он уже у себя. Неужели еще надеется на что-то? Или катастрофическое поглупение? Старческий синдром?.. Или такая ревность, что сладить не может?.. В конце концов ей наплевать, что с ним. Но он мешает. Ей, отделению. Виснет на рукоятках управления. Изжил себя, а цепляется, виснет.

— Уповаешь на Веденеева? Иди к нему! Иди, иди!

— Зачем? Ты сама одумаешься.

— Будет, как я сказала.

— Не будет, Ксюша.

Она сорвалась с кресла и почти выбежала из кабинета. Пирогов слышал, как ее каблучки яростно простучали по приемной, как, шумнув дерматиновой обивкой, будто отклеилась, рванувшись, дверь кабинета нода.

— Я в курсе, Ксения Анатольевна. Баконин звонил мне.

— И согласились! Вы хорошо подумали?

— Чем вы возмущены, Ксения Анатольевна? Непокорностью Пирогова? Или тем, что Баконин пробивает свою идею?

— Послушайте, если ему удастся, у нас заберут путевую машинную станцию, полетит наш график капремонта. Какое тут, к черту, форсирование работ!..

Веденеев сидел, потирая левую сторону груди. Глаза его были тусклы, и весь он выглядел каким-то сникшим.

— Ксения Анатольевна, давайте отложим до завтра.

«Заболел? — Она замерла внутренне. — О-о, как это было бы кстати! Сколько еще пройдет, пока решат твой вопрос? А ты будешь тут цепляться за власть, подпирать подпорками свой престиж. Или будешь надеяться на что-то».

— Никогда знать не знал, как болит сердце. А сейчас вдруг прижало. Поеду-ка домой да вызову врача.

«Хоть бы недельки на три! — молила она. — Хоть бы ты развязал мне руки».

На другой день Веденеев не вышел на работу. Взял бюллетень. Зорова автоматически становилась и. о. начальника отделения. «Перст судьбы», — подытожила она, торжествуя.

Первым обратившим на себя внимание шагом и. о. был приказ о временном отстранении Пирогова от должности. Не сделав этого, Зорова не могла работать, думать, жить.

Потребовались какие-нибудь сутки, чтобы она, отрезвев, поняла, как далеко зашла и как напортила себе. Но дело было сделано. Зато разрублен узел. А главные события все равно будут идти своим ходом.

II

Нет, он уже не цеплялся за власть и не силился поддержать свой престиж. И он ни на что не надеялся. Но четверть века он отдавал всего себя отделению. Жизнь! Веденеев слишком ценил это, чтобы распуститься, махнуть на все рукой. Он будет продолжать отдавать себя отделению до последнего момента. Отдавать естественно и просто. И он не унизится до того, чтобы, опередив события, подать заявление об уходе на пенсию. Пусть думают что хотят, он определил свою линию поведения. Собственно, Веденеев не определял ее. Она логично вытекала из всей его жизни и его привязанности, его самой большой, если не единственной, любви — любви к родной «железке». Продолжать работать на полную силу, даже сверх того — до конца. Он слишком ценил в себе жизнь, отданную транспорту — только ему, — чтобы поступать иначе.

…Веденеев сидел в глубоком кресле бабы Клавы. Он и впрямь чувствовал себя неважно и не жалел даже о том, что с ним нет внука, что он не привез к себе его: все знают, у нода бюллетень, а он будет разъезжать с малышом по городу. В другое время Веденеев использовал любую возможность, чтобы побыть с ним. В другое… Малыш растет с матерью. Веденеев отгрохал сыну свадьбу на весь Ручьев, а кончилось тем, что невестка забрала малыша и ушла. И права. Не осудишь. Не больно радостное получилось у Веденеева отцовство. Дочь не удалась наружностью, хандрит, исходит желчью, сын — красавец писаный, но иных достоинств…

Внук, как и дети Веденеева, когда они были маленькими, любил забираться в кресло бабы Клавы, погружаться в его объятия. Правда, он долго ерзал, выбирая местечко среди неровностей. Удивлялся: «Деда, а чего в нем так много пружин?..»

Веденеев был дома один. Сын и дочь на работе, а жена у компаньонки-закройщицы. Жена не состояла закройщицей ни в одном ателье. Прирабатывала. Веденеев протестовал как мог, но во всем, что касалось достатка семьи, жена и дети составляли единый фронт.

Впрочем, она и без поддержки детей гнула бы свое. Не могла даже мысли допустить, чтобы ее семье, и прежде всего ее детям, жилось хуже, чем семьям, и прежде всего — чем детям, братьев Веденеева. Оклад нода уступал генеральскому младшего брата и профессорскому среднего.

Когда-то была мечтательная, даже экзальтированная девочка-студентка; зачитывалась «Сагой о Форсайтах», мнила себя Ирэн, бредила ее аристократизмом. Веденеев благодушно подтрунивал над ней и звал свою Люцию Валентиновну Галлюцинацией Валентиновной. Начитавшись Голсуорси, видела она картины жизни некоего разветвленного, процветающего клана, подобного клану Форсайтов, и себя в центре его на родственных встречах, протекающих в утонченной светской беседе. Родни по мужниной линии у нее действительно получилось много, а вот клан, наподобие форсайтовского, не вышел. Не только потому, что семья младшего Веденеева перебралась из Ручьева в Москву, а семья среднего — в Киев, но и потому, что отношения всех трех невесток не отличались теплотой.

Кресло бабы Клавы приходилось Веденееву так, что он мог положить голову на овальный верх спинки. Был включен электрофон. Играл Большой орган Домского собора. Бах, хоральные прелюдии. Не очень-то слушалось, Веденеев моментами насиловал себя, и все-таки музыка отвлекала. И слава богу, что в доме никого. Не рискуешь услышать, как проедутся сын или дочь по поводу запоздалой отцовской слабости к серьезной музыке. Однажды, когда Веденеев привез из Москвы сразу полсотни пластинок с записями выдающихся исполнителей-инструменталистов, и в их числе пластинки — невероятная удача! — легендарного Казальса, Веденеев услышал шепоток дочери: «Вечер был, сверкали звезды, на дворе маразм крепчал».

Нет, Бах все-таки не шел. Веденеев выключил электрофон. Поставил другую пластинку. Постарался себя настроить: сейчас зазвучит тончайшее кружево музыки Вивальди.

Вот в этот момент и позвонил ему начальник дороги:

— Можешь говорить-то? Ничего?

— Вполне.

— А что врачи? Когда поднять думают? А то тут…

— Если срочное что-нибудь, я готов.

— Ну, не горячись, не горячись! Мировая революция, как говорится, не пострадает. Но понимаешь… — В трубке послышалось знакомое тягучее покашливание, покрякивание. — Как поправишься, приезжай. Понимаешь, чем скорее, тем лучше.

— Что ж, я могу сегодня.

— Прямо уж и сегодня!.. Или ты что, не настолько болен? Вот и я удивился, как мне сказали. Бюллетень-то ты не любитель… Ты о приказе этом, насчет Пирогова, знаешь?

— Не видел. Чей приказ?

Новая пауза. И снова покашливание. Покашливал, покашливал да и в самом деле раскашлялся. Было слышно, как налил воды, как сделал глоток, другой.

— Если без риска для здоровья, то давай, Виталий Степанович, приезжай.

Проводник принес постельное белье, и Веденеев закрылся в купе. Вагон стонал всеми суставами, подпрыгивая на стыках. Старой конструкции мягкий вагон, неистребимо пропахший пылью. Из тех, что ставят в местные затрапезные поезда. Фирменный поезд, проходящий через Ручьев, прибывал в Старомежск в неудобное время. Правда, большинство командиров не считались с этим, предпочитали ехать с удобствами и шиком. Некоторые ноды даже своим салон-вагоном ездили.

Может, Веденеев и рисовался немножко своей неприхотливостью. Самую малость. Скорее даже иначе — он просто уважал себя за нее.

Он любил мерный стук колес, покачивание вагона, голос электровоза, оповещающего: я иду. Любил, когда вагонное окно окатывает дождь или бьет по стеклу снег, а поезд идет, идет, посмеиваясь над непогодой, и в лад с ним затаенно звенит путь… В поезде, случалось, вспомнятся вдруг какие-то зовущие картины. Встанут перед глазами. Хотя бы тот невесть отчего запавший в душу кусочек города, где Веденеев оказался как-то в дождливый день: улица, выходящая к городскому пруду, холодноватый мокрый гранит набережной, кинотеатр в угловом доме и весело бегущие к нему девушки, наверно студентки, в плащах, с открытыми зонтиками; смеющиеся чему-то парочки у входа в кино, а в огромном окне — рекламный щит с названием фильма: «Шербурские зонтики»… Что за Шербур, что за зонтики, о каком неведомом мире рассказывает фильм?.. И когда бывает такой же дождливый день, возникает вдруг острое желание навестить то местечко у озера, испить те же неясные, милые, щемящие сердце ощущения… Почему именно тот кусочек города? Почему именно в дождливый день? А сколько их, таких вот непонятно дорогих, манящих картин тревожит душу? Может, он, Веденеев, рожден непоседой, бродягой, но умеет владеть собой?

В купе кто-то негромко постучал. Веденеев открыл. Проводник.

— Чайку, Виталий Степанович? Свежий. Только заварил.

— Чайку давай. Чаек — это хорошо.

Езды еще ночь целиком. Он уснет. Верит, что уснет. В поезде Веденеев спал лучше, чем дома.

Даже в приемную он вошел настороженный. По поведению секретаря можно угадать немало.

Услышал радушное:

— О-о, Виталий Степанович! А Глеб Андреевич уже справлялся о вас.

За время начальствования Глеба Андреевича на Средне-Восточной было столько ситуаций сложных, острых, острейших, наиострейших, что, казалось, ничего нового, непережитого уже не могло случиться и он, Глеб Андреевич, знает решительно все, что мыслимо знать человеку, возглавляющему дорогу. Ситуации повторялись, отличие было лишь в каких-то частностях. И повторялись решения, принимаемые Глебом Андреевичем, — их подсказывали ему опыт и память. А память у него была превосходная, он сам восхищался ею. Правда, сейчас он уже не опирался на нее столь безоглядно, как прежде, когда держал в голове каждую мелочь, какой бы давности она ни была — месячной, полугодовой, годовой. У него под руками неизменно оставался аппарат управления — сотни исполнителей, они должны помнить. Случалось, однако, подводили, и Глеб Андреевич возмущался, особенно в кругу семьи: не те стали работники — страстности нет. Мы-то в молодости по восемнадцать часов в сутки!.. На рассвете домой возвращаешься — и счастлив, горд… Бывало, и гневался. Выказывал гнев. Но бывало плохо и раньше, а все равно потом все утрясалось, образовывалось. Спокойные и неспокойные для дороги периоды сменялись, а он, Глеб Андреевич, остается стоять как утес над потоком событий.

Приняв Веденеева, Глеб Андреевич велел никого к себе не пускать. Однако отвлекаться то и дело приходилось. Появлялась секретарь и в одинаковой тональности, осторожно, почтительно тихо произносила: «Глеб Андреевич, возьмите трубку, вас просит секретарь обкома такой-то». Или: «Глеб Андреевич, возьмите трубку, вас просит заместитель министра такой-то…» Привычно, свободно он вел речь о делах большой, почти государственной значимости. Положив трубку, спокойно возвращался к разговору с Веденеевым.

— …Ну и слава богу, что обошлось. Испугал ты нас: уж не инфаркт ли? — Он пытливо посмотрел на ручьевского нода. — И слава богу, что ничего страшного. — Он снова пристально глянул на Веденеева. — А теперь скажи, как же это Зорова-то? Что за дурацкий приказ такой? А ведь ты, похоже, знал о нем, когда я тебе позвонил. Ну скажи прямо: знал?

— Тогда уже знал, Глеб Андреевич.

— Тогда… А может, и пораньше?.. Зарвалась, значит. Выкинула номерок. Скажи ты мне, бога ради, что она за человек? Прямо скажи, что о ней думаешь.

Веденеев долго тянул с ответом.

— Легко, удачливо вверх по службе идет. Ну и уверовала: что ни изречет — истина в последней инстанции.

— Выходит, не слишком умна, что ли?

— Да нет, мозгами ее бог не обидел. Куда до нее иному из нас. Но вот — амбиция. И еще… Вот вы сказали: не слишком умна, что ли? Я бы так выразился: душой не слишком умна… Но при всем том у нее масса достоинств. Масса.

— Еще бы! Не зря ты старался заполучить ее… Давно у них с Пироговым-то?

— Почти сразу, как пришла на отделение.

— Давно, выходит. Назревало. А как ты заболел, тут и взрыв. Что ж ты не предостерег ее, когда бюллетень брал?

— Так уж вышло, Глеб Андреевич.

— Вышло… Возникло тут у нас предположение: а не нарочно ли ты заболел, Виталий Степанович? Видел, что девушка дошла до высшего накала, созрела для глупости. Оставалось отдать ей всю полноту власти. В другое-то время ты бы и не подумал бюллетенить. Не подумал бы?.. Молчишь? Что ж ты все это скрывал от меня? Не о ком-нибудь — о главном инженере отделения речь.

— Или даже более того, Глеб Андреевич.

— Ага! Вон оно как! Ну что ж, верно. Только теперь, после ее дурацкого приказа… Не годится она в ноды — ты это хотел доказать?

— Почему не годится, Глеб Андреевич? Только нельзя так сразу.

— А Веденеева нельзя отправлять на пенсию.

— Речь не о Веденееве. О Зоровой.

— Нет, почему же, Виталий Степанович. Если выражаться этак… — он повертел растопыренными пальцами, — примитивно, что ли, конкурента ты устранил.

— С кем мне конкурировать? На какой почве?

Начальник дороги рассмеялся:

— Занятная у нас беседа. А все ж конкурента ты из игры выбил. Давай напрямки — выбил конкурента?

— Не своего.

— Что — не своего?

— Не своего конкурента.

— Чьего же?

— Баконинского.

— А вот и не так. Своего, Виталий Степанович, своего. Ну и только. Ну и ладно. И что предостерег насчет Зоровой — спасибо! Давай мы теперь все эти слова — конкурент, устранил, выбил — забудем. Не те это слова. Давай на другой язык. Рано тебе на пенсию, Виталий Степанович. И думать брось!

Веденеев выпрямился, ошеломленно уставился на Глеба Андреевича. Тот снова рассмеялся:

— Ну что ты, будто я обухом тебя? Все просто, все логично. Потрудиться еще надо, послужить Родине. Рано на покой, Виталий Степанович.

Веденеев провел пальцами по чуть заблестевшему лбу.

— Чье это мнение?

— А тебе что, моего мнения недостаточно?

— Спасибо за доверие!

— Что это ты так официально?

— На пенсию документы уже ушли.

— Ушли, верно. Надеюсь, назначат персональную республиканского значения.

— Спасибо! Знаю, что там есть и ваше ходатайство.

— Что-то странно ты благодаришь. Будто укоряешь… Не по моей инициативе вопрос о тебе был поставлен. Понимаешь, не по моей… Не веришь? Сердишься, что я позволил. Ну, так это или не так — конец важен. А конец будет за нами. Не сомневайся. Документы на пенсию пусть себе идут. Пока там назначат… А назначат — со временем пригодится… Чего опять молчишь? Возвращайся в Ручьев и бери все накрепко в свои руки. Дел сейчас!.. Чего как воды в рот набрал?.. Ты вот что, ты, Виталий Степанович, в позу-то не становись!.. Давай так: иди сейчас подумай, а после обеда встретимся снова. Мне на тебя времени не жалко.

— Зачем откладывать?

— Вот это верно.

Веденеев достал очки, протер их, словно собирался прочесть что-то предложенное ему начальником дороги.

— Не будем поворачивать карусель в обратную сторону, Глеб Андреевич.

— Все в нашей власти.

— Не будем.

— Ты это что? Ты цену себе набиваешь? Иди, Виталий Степанович, остынь. Проветрись. Ишь надумал! В четыре часа жду тебя.

Начальник дороги даже приподнялся чуть. Веденеев не стронулся с места.

— Ничего другого я, Глеб Андреевич, не скажу.

— Не скажешь? А отделение? Отделение на кого?

— На Баконина.

— Пока я сижу на этом вот месте, Баконину нодом не быть. Кто еще? Зорова по твоей милости отпадает. Варяга присылать? Сейчас, когда разворачивается Трансмашстрой? Нет, Виталий Степанович, в Ручьеве нужен человек, которому не надо знакомиться с хозяйством. Нет у нас на это времени.

— Баконин знает отделение не хуже меня.

— А может, ты трудностей испугался? Ответственности? В связи с Трансмашем? Дезертирствуешь? Бессовестно, Виталий Степанович, бессовестно!

Ручьевский нод чуть усмехнулся с горечью. Начальник дороги кашлянул. Потом еще и еще. Налил воды, отпил, опять закашлял, закрякал.

— Ну, черт с тобой! Умолять не стану. Только не ожидал я от тебя.

Они замолчали оба. Стоявшие в углу кабинета часы, большие, на полстены высотой, пробили одиннадцать часов.

— Может, хоть подскажешь, кого на твое место.

— Баконина.

— Ты что думаешь, со мной считаться перестали? — Он шире положил руки на подлокотники кресла, грудь его со Звездой Героя чуть поднялась, раздалась в стороны.

Они одновременно встали.

— Насчет Пирогова, — сказал начальник дороги, — я этот вздорный приказ отменил. Через твою голову, уж извини. Ты занемог — едва не помер, — а ждать нельзя было… Эх, Виталий Степанович, как жить-то будешь? Ведь рад был бы остаться. Ну скажи честно, рад был бы?

— Рад. — Веденеев опустил взгляд. — Рад… Но ведь и ты останешься, Глеб Андреевич.

— Как, как? — Начальник дороги долго смотрел на Веденеева молча. Кашлянул. — Ясно, ясно. — Он снова кашлянул. — Вон оно, значит, что! Не можешь, значит, простить? Вон ты даже как! Ну что ж, езжай. Езжай, Виталий Степанович.

III

С первым редкостно ранним снегом Камышинцев получил письмо, которое заставило его просиять. Случилось то, чего он давно ждал с затаенной тревожной надеждой, на что осторожно наталкивал дочь в своих письмах, — Вадим и Оля поженились.

«Волга» свернула в полутьме во двор роддома, зашуршала между сугробов по короткой аллее, обогнула здание и остановилась у крыльца, освещенного сверху одинокой лампочкой.

— Здесь, — сказал шофер. Он был старожилом города, знал в Ручьеве решительно все.

Все-таки, чтобы зря не тревожить дочь, Камышинцев вчитался в табличку, висевшую на двери. Шофер не ошибся: на табличке значилось — «Прием рожениц». Камышинцев, наполовину выбравшись из машины, помог Оле подняться. С другой стороны ее поддерживала мать.

Процедура приема длилась недолго. Сестра, оформлявшая документы, увела Олю. Отец и мать сели на жесткий деревянный диван.

Сестра вынесла им Олины вещи, а потом в дверях в сопровождении няни показалась и сама Оля. Камышинцев вскочил, но сделал лишь шаг — сестра преградила дорогу:

— Нет, нет! Теперь нельзя.

Милая доченька, что от тебя осталось! Даже волосы потускнели, хотя и лились, как прежде, широким потоком. Волосы, глаза, живот и выглядывающие из-под халата синеватые тонюсенькие, цыплячьи ноги… Няня взяла Олю под руку, и та жалко улыбнулась родителям. Дверь закрылась.

— Ничего, ничего! — сказала сестра. — Все обойдется.

Она хотела ободрить, но лучше бы уж молчала. Было ясно, что даже она обратила внимание, как истощена роженица, как мало у нее сил, а надо справиться с родами. «Волга» дожидалась у крыльца.

— Я, пожалуй, к Олегу зайду, — сказал Камышинцев жене. Они остановились возле машины. — Сообщу ему.

— Подъедем.

— Не стоит, я пешком. Тут близко.

— В самом конце тупика.

— Знаю. — Камышинцев открыл дверцу кабины, сказал шоферу: — Спасибо вам! Извините, что подняли в такую рань! Да еще в такой день.

— Ну что вы, что вы!.. Муж-то еще в Старомежске?

— Там. Четыре месяца стажировки осталось… Еще раз с наступающим вас!

— Вас тоже.

Ксения села рядом с шофером.

Машина мягко тронулась. Поворот, еще поворот… Снова аллея и ворота на улицу. На короткую улицу — Родильный тупик.

Фары осветили четкий след, который машина оставила на припорошенной дороге, когда ехали к роддому. Зимняя ночная улочка вспомнилась Ксении иной: в сиянии солнечного теплого дня. Голубой прозрачный день… Когда это было? А-а, не все ли равно! Кажется, год назад. Даже больше… У окон роддома стояли улыбающиеся посетители, из окон смотрели улыбающиеся роженицы. Все улыбалось тогда, сулило смутное, всю жизнь ожидаемое счастье…

Ксения закурила.

…Пирогов, едва открыв дверь Камышинцеву, догадался, что произошло.

— Не ложная ли тревога?

— Ложная — так не приняли бы. Началось. Уж в роддоме-то разбираются.

Они вели этот тихий разговор в дверях.

— Зайдешь? — произнес Пирогов. — Чаю выпьем. А то и чего покрепче.

— С утра пораньше!.. Да ты не уговаривай, я и сам. Волнуюсь — ужас.

Они устроились за кухонным столиком. Пирогов нарезал колбасы, сыру, сложил нехитрую закуску в тарелку с синим полустершимся узором. Подняли стопки.

— За внука или за внучку! — сказал хозяин.

— Добро!

И каждый, прежде чем выпить, произнес мысленно: «Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!»

— Значит, через четыре месяца Вадим сядет здесь, в Ручьеве, за диспетчерский круг, — сказал Камышинцев. — Диспетчер по полной форме.

— Вот именно — пока по форме. Потянет ли?

— Потянет. А Оля на своем стоит: институт не брошу, перейду на заочное.

— Молодец все-таки: при такой-то тяжелой беременности продолжала учиться. А наследник, видать, будет боевой. Оля приходила тут как-то, шутила: никакого сладу с ним нет — стучит, крутится. Я, говорит, уже сейчас его шлепаю и в угол ставлю.

Они рассмеялись и тут же смятенно переглянулись, прочтя в глазах друг у друга: «Хоть бы все обошлось!»

…Какие невероятные месяцы пережиты! Новая весть из Старомежска: у молодых будет прибавление семейства. «Не сердись, папулик, надо было сообщить об этом много раньше», — повинилась в письме Оля. Потом озабоченное письмо Вадима (письмо показал Камышинцеву Пирогов): беременность вызвала у Оли жестокий токсикоз, она ничего не ест, очень похудела. Камышинцев поехал в Старомежск и застал дочь в больнице. Ей вводили глюкозу: истощение организма приняло угрожающий характер. Отец хотел увезти Олю с собой. Об этом же просил его и перепуганный Вадим, а Оля наотрез отказалась ехать. Отцу обрадовалась, была с ним ласкова, прильнула к нему, едва не плачущему от жалости, от любви, маленькая, прозрачно-бледная, худенькая неузнаваемо — о локотки уколоться можно; но сколько раз ни заводил он речь о Ручьеве, отрицательно мотала головой: «Мы с Вадимом справимся сами». Отец понимал: она боялась встречи с матерью. Не матери боялась, а самой встречи. Боялась саму себя — не сумеет скрыть, что не простила, как отнеслась та к Вадиму, когда он приезжал в Ручьев, и кто знает, не кончится ли встреча новым взрывом. А может, и хуже — Камышинцев допускал и это — холодным упрямством своим («Мы с Вадимом справимся сами») мстила матери. Следовало бы сказать Оле: «Если это так — не надо. Мать ведь. Мать!» Но он не сказал. Что у жены, что у дочери — характерец. Но жену он все-таки осуждал несравненно больше, нежели дочь, и наливался злостью на Ксению, глядя на истаявшую свою девочку… За три четверти суток обратного пути не прилег, почти не присел. Ходил в вагоне по коридору из конца в конец. Взвинтился. Из-за Ксении. Оля не хочет в Ручьев — Ксении и спасать положение. Пусть отправляется в Старомежск и любой ценой привезет дочь. Пусть извернется, изовьется как угодно, но уговорит, упросит. Моментами вспыхивало желание ничего не рассказывать жене, а просто схватить ее за шиворот, вытащить, вытолкать из дома или из кабинета — где она будет — и посадить в вагон… Камышинцев приехал вечером, но Ксения была еще в отделении. Он позвонил: «Кончай дела, надо поговорить». Услышал озабоченное: «Ах ты, шут возьми, у меня здесь…» Он прохрипел в трубку: «Или ты сейчас же… или я приеду, и твоих костей не соберут». Ксения пылала гневом, когда вошла в квартиру, но едва он шагнул ей навстречу, онемела, в глазах ее заметался самый настоящий страх. Впервые в жизни Камышинцев мог торжествовать, но ему было не до того.

В тот же вечер Ксения вылетела в Старомежск самолетом.

Она привезла дочь и поставила на ноги всю ручьевскую медицину. Она нашла Оле няню, наняла сестру. Редкая мать сумела бы сделать столько. Испуганная состоянием Оли, она простила ей все — даже унижение, которое пришлось перенести, когда в Старомежске умоляла дочь ехать в Ручьев, когда твердила: «Если я в чем виновата, прости!»

…Пирогов снова налил в стопки.

— Давай теперь за них, за ребят.

Они выпили.

Камышинцев встал:

— Не могу больше. Пойду в роддом, спрошу.

— Давай вместе.

Уже рассвело. На улице было празднично. В противоположном конце Родильного тупика, на углу, гремел репродуктор, кое-где из подъездов выходили нарядно одетые, оживленные — во хмельке — или блаженно сонные люди.

В вестибюле роддома ни души. На потолке еще горел большой неоновый светильник. Его отражение, дробясь и расплываясь, мерцало в пластиковом полу, только что помытом, едко пахнущем хлоркой. В углу стояла небольшая, скромно украшенная елка.

Камышинцев наклонился к окошечку в стеклянной стене:

— Как там Зоро… простите, Пирогова? Оля Пирогова.

Немолодая женщина с чуть подкрашенными губами, видимо недавно заступившая на работу, отозвалась охотно:

— Минуточку.

Пробежала глазами какие-то листки.

— Она еще в кричалке.

— Что?.. Где?..

Женщина улыбнулась:

— В предродовом отделении.

— Ага… Ну и когда?..

— Когда?! — Женщина рассмеялась. — Звоните!

«Оля Пирогова, — повторил мысленно Пирогов, когда они снова вышли на улицу. — Оля Пирогова». Оно было удивительным — это сочетание твоей собственной фамилии с именем, которое хотя и заняло прочное место в памяти, но еще не утвердилось в сердце до такой степени, чтобы слиться с тобой, с твоим существом. «Оля Пирогова», — снова произнес он.

Они сели за тот же кухонный столик, на те же табуретки. И снова говорили, говорили, тщетно пытаясь заглушить тревогу, слыша в себе нетерпеливое желание пойти в роддом и осаживая себя отрезвляющим: «Рано, рано!»; дымили — Камышинцев неизменным своим «Беломором», Пирогов трубкой.

Они не выдержали, опять пошли туда и получили тот же ответ: она в кричалке.

Выпили еще — и не хмелели. Наверно, напряжение придавало мыслям остроту.

— Казалось бы, чем лучше свое хозяйство узнаешь, — говорил Камышинцев, — тем легче работать. А получается наоборот. Больше знаешь — больше видишь, больше видишь — больше забот. По прогрессии. Когда мне в детстве говорили, что Вселенная бесконечна, я как ни пыжился, не мог представить, что это такое — бесконечность. А теперь для меня моя Сортировка — бесконечность. Честное слово! Моментами даже какое-то чувство безнадежности возникало. Теперь привык. Знаю: не будет остановки.

— А для чего остановка-то?

— Это верно, ни к чему она. А все же у тебя иначе, лучше. Есть сознание законченности дела, когда создаешь машину какую-нибудь. Рубеж взят. Победа. Вон с Михаилом Сергеевичем какое дело провернули.

— Ну, тут все баконинское. Моего — крохи.

— Не преуменьшай!.. А Чистов-то, говорят, уже заместитель главного инженера дороги. На автобашмаке своем диссертацию защитил. Вот и ты бы. Какой вагоноверт выдал! Пудов и все вагонники молятся теперь на тебя. Рванул бы кандидатскую.

— Для чего?

— Чистову для чего-то потребовалось же.

— Его дело. Мы с тобой практики, Алеша.

— Не-ет, ты меня на одну доску с собой не ставь. Ты, Олег, особый курс в жизни взял. Делать людям добро. Добро творить. Это, брат!.. Если разобраться, так ты на самом лучшем месте, какое может быть. Служить человеку, думать о человеке.

— Все мы должны — сверху донизу. Наша идеология, наша революция, наше полуголодное детство, твое, мое, хлебные карточки в тридцатые годы, двадцать миллионов погибших в войну — зачем все это, если не думать о человеке? Программа ради программы, план ради плана? Черта ли в них, если человек не ощутит пользу? Железо ради железа производить? Каждый человек бесценен, Алеша, у каждого только одна жизнь.

— Удивительной ты судьбы человек.

— А-а, брось! Что я такого особого изобрел? Может, я вроде графомана в области техники. Посредственный выдумыватель машин.

— Ты вроде бы рисуешься, а?

— Ни капли. Но не спорю, радость открытия… Каким бы маленьким оно ни было, радость все равно огромна. Наверно, главное в жизни — огромность чувств. Да, огромность чувств. Где-то я прочел: ненависть всегда огромна — слону, которого ненавидит муравей, грозит опасность. Так же огромна и радость. Хотя бы радость открытия — пусть, повторяю, объективная ценность его мала, как тот муравей.

— В этом, наверно, и счастье, Олег? В огромности, как ты сказал, чувств, да?

— Черт его знает что это такое — счастье? Что это такое — счастливый человек? Бывают ли такие на свете?..

Он задумался, покуривая трубку.

— Пойдем, а? — сказал Камышинцев. — Может…

— Пойдем.

Опять Камышинцев припал к окошечку в остекленной стене, и опять тот же ответ. Но от их внимания не ускользнуло, что на этот раз женщина ответила сразу, не заглядывая ни в какие бумажки, будто она и все в роддоме следили за тем, что происходит с Олей. Камышинцев и Пирогов не сказали друг другу, что заметили это, как не признались друг другу и в том, что теперь ожидание и тревога переросли в страх.

Была середина дня, когда они, выстояв небольшую очередь, снова прижались к стеклу, согнувшись у окошечка. Женщина, увидев их, широко улыбнулась:

— Поздравляю: родила девочку. Вес три кило двести, рост пятьдесят сантиметров. Превосходный ребенок!

У Пирогова бешено колотилось сердце. И сквозь стук его, казалось, заполнивший весь вестибюль, он слышал, как Камышинцев спросил:

— А… а сама она?

— Теперь хорошо. Состояние вполне удовлетворительное. Но роды были очень тяжелые. Я не хотела волновать вас. Теперь все позади.

Они отошли от окошечка и, не обращая внимания на людей, которых сейчас в вестибюле было много, внезапно, нежданно друг для друга обнялись.

IV

Оля надолго задержалась в роддоме. Трудные роды — два с лишним часа была на операционном столе, близкое к дистрофии истощение организма в период беременности дали о себе знать.

Приезжал на два дня Вадим, пытался добиться, чтобы Олю выписали: и у главврача в кабинете бушевал, и к лечащему врачу бесом подкатывался, льстил, нажимал на жалость, даже слезу из себя выдавил — не помогло. Дочку он видел только в отдалении, через коридорчик, огражденный с обоих концов остекленными дверями. Трепеща от боязни повредить что-нибудь у малышки, Оля показала белый кокон, в котором краснело смешное сморщенное личико. Вадим улетел самолетом, счастливый и негодующий, с неутоленной жаждой обнять жену, подержать на руках дочку.

Наконец наступил момент, когда Пирогов, уйдя с работы в разгар дня, перенервничав в магазине в ожидании привоза цветов и с бою купив роскошные оранжерейные хризантемы, помчался на такси в свой Родильный тупик, но не домой, а затем, чтобы в каких-нибудь ста метрах от дома встретиться с внучкой.

Когда все было позади — несмелое прикосновение к его лицу горячих мягких губ Оли, еще слабенькой, бледной, поддерживаемой отцом, осторожное движение руки Камышинцева, приподнявшего кружевной угол простынки, и первое знакомство с лицом, уже не сморщенным, а разгладившимся, и не красным, а беленьким, чистеньким, уютно, спокойно спавшим, и шествие по вестибюлю роддома под улыбчивые взгляды людей, — когда все это было позади, Оля сказала:

— Олег Афанасьевич, поедемте к нам! Ну пожалуйста!

Он кивнул, хотя знал, что встретится с Ксенией — она дома, готовит стол. Не повернулся бы у него язык отказать Оле, не нашел бы он таких слов, чтобы отказать.

Камышинцев не смог поехать с ними — у него было партсобрание. Когда проехали Родильный тупик, вылез из машины:

— Только ты, Олег, обязательно меня дождись. Я постараюсь поскорее.

Какое дивное диво — рождение человека! Не было никого, ничего, но свершилось великое таинство, и вот в деревянной, заботливо обрешеченной со всех сторон кровати лежит перед тобой, перебирая руками и ногами, тараща на тебя доверчивые и недоумевающие синие глаза, крохотный человечек — жизнь, будущее. Он вырастет и уйдет в даль лет, в бесконечность. Уйдет от тебя и с тобой.

Оля завороженно смотрит на ребенка. На лице молодой матери застыла растерянная улыбка. Пораженная свершившимся, она словно бы все еще не верит — не верит вопреки адским мукам родов, — что это ее дочь, что это она родила ее.

Волосы Оли уже снова обрели блеск. Но личико маленькое, детское. И вся она, тоненькая, хрупкая, стаявшая до такой степени, что, кажется, даже косточки ее рук, плеч, ног уменьшились. Все отдано ребенку. А могло случиться, что ему была бы отдана и сама Олина жизнь.

Малышка уснула. Прилегла и Оля, виновато улыбнувшись Пирогову.

— Только вы не уходите, Олег Афанасьевич! Я чуть-чуть.

Она счастливо улыбнулась и почти тотчас уснула.

Пирогов прошел вслед за Ксенией в ту большую комнату квартиры, где был накрыт стол. Хозяйка указала на низкие кресла возле журнального столика, приглашая сесть. Сказала:

— Думаю, Алексея скоро отпустят.

— Хорошо бы.

— Посчитаются.

Помолчали.

— Над чем работаешь, что замышляешь? — спросила она.

— Машины путейцам. Для всех одиннадцати операций на текущем ремонте. Ты же знаешь.

— Ладно тебе! Это на поверхности, а я о твоих собственных планах.

— Есть тут одна идея. Признаться, робею перед ней. Трушу.

— Ничего, дерзай. А мы пожелаем тебе «побед и громозвучной славы» — так, кажется, поется?

— Ага, прямым ходом в лауреаты… Так вот — торможение вагонов.

— Опять?! — произнесла она, пораженная. — Ты шутишь? Столько перестрадать и снова вернуться к проблеме башмака?

— Никакого башмака. Ни ручного, ни автоматического. Электромагнитное притяжение колеса к рельсу. Но это пока лишь вот тут, в моем черепке. Больше, увы, еще ничего нет. Начинаю с нуля.

Пирогов поднялся и заходил по комнате, худой, костистый, сутулый.

— Мне все чаще становится не по себе: что, если люди, подмахивающие миллионные сметы на строительство нынешних мехгорок, просто стараются не видеть, что радикально проблема не решается? Башмачники-то частично остаются. Возможно, я не прав. Не знаю, не знаю!.. Наверно, лет десять назад говорить о магнитном тормозе было бы рано — дефицит электроэнергии. Но сейчас…

Он продолжал говорить, а Ксения молча смотрела на чуть дымящийся пепельный кончик сигареты. Она не заметила, когда перестала или почти перестала слушать Пирогова… Почему так обворована она жизнью? Отнят Юра, и ничего взамен. Лишь горькая подачка судьбы — Алексей… Рвалась службой компенсировать недополученное, но и там… А впереди? Глеб Андреевич поставит начальником отделения? Какого? Где? Не мечтай, женщина! Забудь!.. Достигла предела. Уперлась головой в потолок… Управление дороги? Если предложат. Но кем? Главным инженером службы? А то и замом главного инженера службы? Аппарат, никакой самостоятельности. Ты потеряешься в исполинской управленческой машине, станешь ее шестеренкой.

А вот такая фамилия — Пирогов — звучит. На узле, на отделении, на дороге говорят — это придумал Пирогов, это пироговское. И это его, и это. И даже когда ему было плохо, люди говорили — неудача Пирогова, поражение Пирогова.

Ишь ты, как вышагивает по комнате. Уверенность-то какая!

Она видела, что он увлекся, ничего не замечает, захваченный своими мыслями, и все-таки раздражение нарастало в ней. «Еще неизвестно, милый, выйдет у тебя с этим индукционным торможением или нет, не повторится ли та несчастная история…» Она понимала, что скверно так думать, не следует так думать. Досадуя на себя, мучаясь противоречивостью чувств, простонала: «Господи, да что я за человек такой?!»

Пирогов снова сел в кресло:

— …Что-то я распустил перья?.. Проблема частная, в объеме государства — капелюха, а я тут… Будто закон всемирного тяготения открыл. Золотое яйцо снес. Наверно, я похож на ребенка, который плещется в мелководном озерце, а ему представляется, что это — океан. Каждый раз, когда задумываю что-то новое, мне кажется, что я бросаюсь в океан. Ладно, пусть хоть кажется. Каждому своя глубина. Кстати, механизированные горки необходимо…

Он осекся и замолчал.

— Что необходимо? — Она сознавала, что выдает себя, что у нее слишком многое написано на лице. И голос ее выдает. Надо справиться с собой, улыбнуться. — Что необходимо, Олег?

— …Что-то Алексей долгонько? Не отпустили, видимо.

— Так что ты еще насчет горок?

Но он уже смотрел на нее отчужденно.

— Я, пожалуй, пойду.

— Но ты обещал ей. — Ксения кивнула в сторону Олиной комнаты.

Пирогов заколебался было. Но представилось: он сядет за стол рядом с Ксенией, надо будет поднять рюмки, чокнуться…

— Нет, пойду.

Провожая его, она задержалась в открытой наружной двери. Возник сквозняк, в большой комнате распахнулась форточка, и дверь, выскользнув из рук Ксении, захлопнулась. Ксения без цели стояла в передней. После громкого, гулкого удара двери особенно отчетлива была тишина квартиры. Сердце тоскливо ныло, хотелось бежать от себя, от своих мыслей.

Она вернулась в комнату, где сиротливо стоял сервированный стол. На белой скатерти, предусмотрительно накрытой прозрачной полиэтиленовой пленкой, в окружении хрусталя, серебра, фарфора — закуска. Не бог весть какая обильная. Можно было бы побольше, побогаче. Ксении сделалась противна ее прижимистость.

Она убрала со стола предназначенный Пирогову прибор, рюмку и фужер. Хоть не будет напоминать, что он был и ушел. Открыла дверцу серванта — поставить тарелки.

Внизу, в глубине серванта, прижавшись к стене, стояла шкатулка. Сработанную кустарями-вятичами, купленную давным-давно, кажется во время командировки, проездом, в Кирове, шкатулку эту бог знает сколько времени не вытаскивали из серванта.

В ней хранились воинские награды мужа.

Ксения достала ее. Шкатулка неярко блеснула лаком. Ксения подняла крышку. Медали, ордена. Они посверкивали золотом и серебром, красной и белой эмалью. Ксения смотрела на них и думала: за двадцать с лишним лет супружеской жизни Алексей никогда не надевал свои награды и даже орденские колодки прикалывал к пиджаку всего несколько раз. Может, пять, может, десять, не более… Ксения взяла орден Красного Знамени, положила на ладонь. Винтик, что был на тыльной стороне ордена, слегка уколол, и у нее гулко — так, что отдалось во всей груди, и, наверное, даже в руках, в ногах, — ударило сердце. Ей увиделся Алексей. Большой, сильный. А ведь его могло не быть. Смерть, наверное, тысячу раз проходила рядом, и, значит, его тысячу раз могло не быть. А он живет и молчит о том, что смерть тысячу раз проходила рядом, что он честно воевал. У него орден Красного Знамени, и вот эти ордена и медали, он заслуженный человек, почетный человек.

У нее сжало, стеснило горло, и она едва не разрыдалась вдруг.

Ей услышалось тихое покряхтывание. Оно доносилось из комнаты Оли. Ксения не сразу сообразила, что это ребенок. Она забыла, что он есть, что он дома — тут вот, рядом.

Она осторожно вошла в комнату дочери. Оля спала, а малышка лежала с открытыми глазами, слегка ерзала, но не плакала. Лицо у нее было спокойное, даже довольное — сразу видно, человек выспался. Ксения, страшась сделать малышке больно, неловко подсунула под нее руку. Конечно, мокрая, надо перепеленать. Но не будить же дочь.

Когда Оля была вот такой, заботы о ней легли на бабушку — ее, Ксении, маму. Бабушка была молодец. Сразу взяла ребенка на руки так, как если бы всю жизнь только тем и занималась, что выхаживала таких вот крошек. И с первого же раза перепеленала девочку уверенно, ловко, туго. У Ксении никогда так не получалось.

Ксения расчистила место на столе. Ей пришлось напрячь память, чтобы правильно разложить пеленки. Потом она наклонилась к малышке и развернула ее. Та крепко сжала кулачки и смешно потянулась. Лицо ее выражало довольство. Все так же страшась причинить ребенку боль или, хуже того — что-то повредить, сломать, Ксения стала поднимать внучку. Малышка не закричала, не заплакала. Она с доверчивым любопытством смотрела на Ксению и словно бы даже тянулась к ней. А когда Ксения подняла девочку, та удивительным образом сама уютно расположилась на руках у бабушки и прижалась к ее груди всем своим упругим и бесконечно мягким, теплым бархатным тельцем.

Все перевернулось в Ксении. Нежность к этому сладостно хрупкому, беззащитному существу заполнила ее до краев. Покрывая малышку поцелуями, она подумала, что сделает все для ее счастья. Это была упоительная, светлая, страстно зовущая к жизни мысль.

БЕЗ ОКОНЧАНИЯ

В электромашинном цехе Ручьевского локомотивного депо — том цехе, где ремонтируются двигатели электровоза, его основа основ, — над оглушительно гудящим морем станков, аппаратов, пневмоинструментов, бегущих автокаров нависает, вклиниваясь в огромное помещение прямоугольным мысом, открытая металлическая терраса. На нее ведет крутая, в два марша лестница, тоже металлическая. На террасе по периметру слесарные верстаки, а в середине модели будущих машин — причудливые, обнаженные конструкции, словно бы сотканные из несметного числа проводов и мелких деталей: хозяйство Пирогова, слесарно-сборочное отделение экспериментального цеха. В стене, от которой начинается терраса, — неширокий проем, за ним коридорчик с двумя дверями. Первая — в кабинет Пирогова и старшего мастера, вторая — в конструкторскую цеха.

У Пирогова сидит Баконин. К начальнику экспериментального на этот раз у него нет какого-либо дела. Просто не смог не повидать, оказавшись в Ручьеве. Время у Баконина расписано по минутам, он даже пальто не снял, лишь положил на стол пыжиковую свою шапку, поблескивающую мокрыми остриями шерстинок, — на улице обильно идет снег.

Вот уже более года, как Баконин работает в Москве. Долгушин забрал его к себе.

— Рад, что мы с вами хоть вот так, накоротке… — Баконин поворачивает руку, смотрит на часы. — Будете в Москве — никаких гостиниц. Ко мне. Наговоримся досыта.

— Вы сейчас в Старомежск?

— Да, скорым.

В кабинет входит старший мастер, останавливается в нерешительности у двери, косясь на Баконина.

— Что? — спрашивает Пирогов.

— Да нижние ползунки… Бьемся, бьемся… Надо бы вам самому.

Баконин берется за шапку:

— Идите, Олег Афанасьевич, идите! Все равно мне пора.

…Снег сыплет и сыплет. Даже на деповском дворе не успевают убирать его. Баконин идет глубокой тропой, протоптанной на междупутье.

На Средне-Восточной он сейчас как член министерской бригады «расшивальщиков», возглавляемой тем же Долгушиным. Пожарный выезд. Плохо на дороге. Даже график пассажирского движения полетел в тартарары. Поезд, которым ехал из Москвы Долгушин с бригадой, застрял в пятидесяти километрах от Старомежска. Глеб Андреевич хотел выслать машину, но Долгушин отрубил ему в сердцах по телефону: «Хочешь нас в глазах пассажиров посмешищем сделать — железнодорожное начальство автомашиной спасается».

Ручьевцам Баконин не бог весть как помог. Ну, изучил обстановку: когда вызывал к аппарату Долгушин или Москва, мог ответить на вопросы. Ну, призвал, нажал, кое-кому задал трепки. Ну, посоветовал кое-что, до чего ручьевцы и сами додумались бы. Набор срочных средств, к которым прибегают в таких обстоятельствах, известен. Другое дело, насколько они эффективны. Он не апостол, чуда не сотворил. И Долгушин тоже не сотворит. Есть только одно, чего не могут командиры Средне-Восточной и что может Долгушин: снять с дороги часть работы. Часть грузопотока, который должен пройти по ней транзитом, пустить в обход, по другим дорогам. Прежде в трудные зимы это не раз делалось. Выручить за счет государства: кружной путь — дорогой путь. И за счет других дорог, рискуя при этом осложнить положение на тех, других, дорогах: зима — везде зима. Зато избавление дорогому Глебу Андреевичу: зима похозяйничает еще с месяц, и он опять на коне. Ну, будет конь иногда спотыкаться, а все ж не теперешняя кризисная ситуация. Никто не подсчитает, во что обошлась она государству. Все забудется, как забывалось прежде.

Пойдет или не пойдет Долгушин на то единственное средство, которое может оперативно помочь дороге? Вроде бы крайнее средство. Но парадокс в том, что не оно — крайность. Крайность в ином — не прибегать к нему. Решиться на это — не давать послабления Средне-Восточной — и хочет убедить Баконин Долгушина, уезжая сейчас из Ручьева в Старомежск. Ситуация в таком случае, конечно, еще более обострится, а Средне-Восточная — это жизнеобеспечение нескольких областей. Положим, кошмаров не будет. Не чума, не мор. Но ведь надо же наконец привлечь внимание высоких инстанций к фигуре глубокоуважаемого Глеба Андреевича. Иначе все повторится в будущем. И не раз, не два.

А Глеб Андреевич уверен: Долгушину ничего не остается, как снять с воза часть поклажи. Ждет. Сколько их перебывало здесь, «расшивальщиков», в разные годы! Сдавались.

Вот так и сидит на дороге Глеб Андреевич.

Задумаешься — трудно поверить.

Нынче, когда Баконин виделся с Камышинцевым, тот вспомнил о своем давнем выступлении на собрании партийного актива дороги. Взял слово — и мысли не допускал, что Глеб Андреевич не прислушается. Считал: не может быть! Такой пост человек занимает. Иначе как же он оказался бы на таком посту? Не может быть!

Не может быть, и все.

Чистая душа, он отождествлял человека и его пост. Пост был для него аттестацией человека. Правде он не поверил бы. Сомнения отбрасывались: не может быть!

Глеб Андреевич, тот хоть честно заблуждается. Уверен, что сидит на своем месте. А ведь есть ловкачи и наглецы, они знают камышинцевское «Не может быть!» и работают локтями, прут, прут.

Так как же повернется там, в Старомежске? Что предпримешь, Марк Денисович: уступишь напору аргументов Баконина или, как все прежние «расшивальщики», выручишь Глеба Андреевича?

Поезд через пятнадцать — двадцать минут. Это с учетом опоздания. Вокзал напротив депо, по ту сторону путей Ручьева-Центрального. Портфель Баконин оставил у начальника вокзала. Ручьевское отделенческое начальство сейчас, конечно, там — принято проводить.

А все-таки хорошо, что повидал Пирогова.

Когда он вслед за Пироговым вышел из его кабинета на террасу, сгрудившиеся у модели люди расступились, чтобы дать дорогу начальнику цеха. Кто-то развернул перед ним чертеж, Олег Афанасьевич впился в него взглядом, потом отстранил чертеж и склонился к основанию модели, протянув к ней напряженные, нацеленно-чуткие пальцы. Люди сомкнулись вокруг Пирогова, закрыв его, и застыли в общей наэлектризованности, общем ожидании и готовности действовать по первому же знаку шефа… Картина эта живо встает перед глазами Баконина. Испытывая свежий прилив решимости и азарта, снова вспомнив, на что настроился он, направляясь в Старомежск. Баконин делает жадный, глубокий вдох и невольно ускоряет шаги.

Примечания

1

Здесь и далее имеется в виду рубль по денежной системе тех лет.

Content

Красногрудая птица снегирь

КРУТОЯРСК-ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КРАСНОГРУДАЯ ПТИЦА СНЕГИРЬ

ПИРОГОВ

КАМЫШИНЦЕВ

БАКОНИН

ВЕДЕНЕЕВ

ЗЛАТА

ГЛЕБ АНДРЕЕВИЧ

ОЛЬКА-СВОЕВОЛЬКА

В МОСКВЕ

ТИХАЯ

ЗОРОВА

БЕЗ ОКОНЧАНИЯ

Примечания