Дорога Короля

Памяти профессора Дж. Р. Р. Толкина

Джейн Йолен

ДОРОГА КОРОЛЯ

Порой трудно даже припомнить, были ли какие-то романы и рассказы в жанре фэнтези написаны до того, как герои Дж. Р. Р. Толкина буквально ворвались на литературную сцену. И тем не менее тогда уже существовали такие замечательные книги для детей, как «Ветер в ивах» и «Книга джунглей», а также такие книги для взрослых с «изрядной» мифологической составляющей, как, скажем, «Колодец на краю света», или готические романы вроде «Дракулы», или же такие упоительные анахронизмы, как «Янки при дворе короля Артура». Были также и прекрасные книги для семейного чтения; их читали вслух у камина, и авторами их являлись как знаменитые писатели, например Чарльз Диккенс, так и не слишком известные математики, вроде достопочтенного Чарльза Доджсона (которого мы знаем под именем Льюиса Кэрролла).

В сущности, вся история литературы — это поле деятельности фантазии.

И все же произведения Джона Рональда Руэла Толкина — этого, по словам одного его близкого друга, «великого, но крайне медлительного и крайне неорганизованного человека», — которые он сам печатал на пишущей машинке в кабинете над гаражом, являют собой истинный феномен фэнтези и постоянно пользуются, так сказать, повышенным спросом на рынке.

Толкин считал, что всего лишь воспроизводит жизнь некоего особого мирка, населенного самыми различными существами, всего лишь записывает наиболее важные события его истории, его обычаи и законы, прослеживает родственные связи его обитателей. Средиземье, как он всегда утверждал, — это отнюдь не аллегория. Он вообще терпеть не мог аллегорий. И, хотя сам был критиком и университетским профессором, ненавидел ту «погоню за символами», которая началась в обществе после прочтения его книг. Он твердо и решительно позволил себе «опуститься» до уровня «простых» народных сказителей. Но вот о чем он забывал: будучи богом, он сумел создать настоящую Вселенную, и эта Вселенная впоследствии стала жить уже своей жизнью, без его участия — подобно заведенным часам.

Мне уже много лет, так что я не успела прочитать книги Толкина в детстве; впервые я узнала о них от своего ближайшего друга. Затем прочитала о них в замечательной книге Питера Бигля «Мое снаряжение помогает мне видеть», посвященной его путешествию по Америке на мотоцикле. Когда мы с мужем в 1965–1966 гг. пустились в автопутешествие по Европе и Среднему Востоку, ночуя в кемпингах, и решили, что будем странствовать до тех пор, пока хватит денег, я раздобыла прекрасное английское издание «Властелина Колец» в твердой обложке и, когда мы плыли в Англию на огромном «Кастель Феличе», жадно поглощала страницу за страницей, тогда как остальные пассажиры танцевали под популярную мелодию «Анастасио э суи хэппи бойз». Спустя десять дней, когда мы пришвартовались в Саутгемптоне, я ничуть не удивилась тому, что все дома там оказались чрезвычайно похожи на хоббичьи норы, и с трудом удерживалась — к сожалению, это не всегда у меня получалось! — чтобы не попросить хозяина того или иного кафе снять башмаки и носки, чтобы я могла убедиться, что ноги его не покрыты густой шерстью (кроме ступней, разумеется!).

В общем, все мое мировоззрение претерпело весьма существенные изменения после первого же знакомства с творчеством Толкина, однако же это было лишь крохотной каплей в том море поистине глобальных перемен, которые охватили весь литературный мир, особенно затронув творчество тех писателей, которых обычно относят к жанру фэнтези. А после потрясающего успеха «Властелина Колец» среди подражателей Толкина возник настоящий бум. Издателям и книготорговцам пришлось совместно создавать особый рынок для фэнтези как литературного жанра. И пишущие в этом жанре волей-неволей создали некое «братство посттолкинистов» (следует, правда, отметить, что некоторые из них заявляют, мол, Толкин им не указ, и полностью отрицают какое бы то ни было его влияние на их творчество). В наших книжках отныне буквально все свидетельствовало о сильнейшем влиянии Толкина: и сильно мифологизированный сюжет, в основе которого обычно лежали скандинавские саги или иные фольклорные источники, и средневековые, часто пасторальные, «декорации», и лежащее в основе всего произведения допущение, что последствия применения любой магии всегда столь же неизменны, как и воздействие того Кольца, которое несут к темнеющей вдали горной вершине и которое постепенно отнимает силы у того, кто его несет. И даже если влияние, которое испытывает наше творчество, имеет куда более глубокие корни, чем произведения Толкина (впрочем, может, это и не так!), и корни эти уходят в глубь веков, скрывающихся в туманном прошлом, когда создавались все мифы и волшебные сказки на свете, все наши книги так или иначе созданы под одним девизом (явным или подразумеваемым): «Написано в стиле Дж. Р. Р. Толкина».

Разумеется, и в заданных рамках порой изящные и величественные идеи, служившие исходным материалом, могут порой дегенерировать, легко превращаясь в различные вариации мифоподобного вздора: эльфы, скажем, красуются в меховых набедренных повязках, а единороги окрашены в пастельные тона, повсюду встречаются также прихотливо изукрашенные говорящие клинки и весьма тщательно прорисованные декоративные элементы «а ля средневековье» — грязные гостиницы, злые волшебники и положительные герои с поросшими шерстью конечностями и самой невероятной сексуальной ориентацией. В общем, Толкин явно не пришел бы в восторг от подобной писанины.

В восторг? Да он бы просто в ужас от нее пришел!

И все же в неудержимом потоке «фэнтези», возникшем в конце 60-х годов под влиянием Толкина, явно выделяются произведения некоторых авторов, чьи книги и сам Толкин, вероятно, прочитал бы с удовольствием. Можно назвать, например, Андрэ Нортон, королеву авантюрного романа-фэнтези, Пола Андерсона, безусловно оставившего свои отпечатки пальцев на древних кромлехах Севера, Роберта Сильверберга, великолепного рассказчика, знающего невероятное множество историй, Питера С. Бигля, столь почтительно признавшего в своей документальной книге, в каком неоплатном долгу он находится перед Толкином, и подтвердившего эти слова своими прекрасными, но, увы, весьма немногочисленными романами. Короче говоря, писатели, названные выше, а также некоторые другие, не менее замечательные авторы, произведения которых и составили данный сборник, получили специальное предложение: написать «типично толкиновский» рассказ. Нет, не имитацию произведений великого мастера (поскольку мы все-таки не имитаторы!), а именно нечто свое, особенное, — в честь его столетней годовщины. Этот сборник — наш подарок ко дню рождения Толкина, и мы надеемся, что книга понравится его многочисленным почитателям. Может быть, их реакция будет примерно такой же, как у одного электрика, которого пригласили починить проводку в библиотеке филологического факультета Оксфорда, где стоит бюст Толкина. Заметив скульптуру, электрик отложил инструменты, подошел поближе, дружески обнял писателя за бронзовые плечи и, ничуть не смущаясь, как старому другу, сказал: «Отличная работа, профессор! Вы написали просто потрясающие истории!»

Джейн Йолен,

Феникс Фарм, апрель 1991

Стивен Р. Дональдсон

РИВ СПРАВЕДЛИВЫЙ

(Перевод И. Тогоевой)

Во всем неослабевающем потоке историй о Риве Справедливом лишь одна с особой точностью характеризует этого необычного героя: та, в которой повествуется о дальнем родственнике Рива, Джиллете из Предмостья.

А необычность самой этой истории отчасти заключается в том, что Рив и Джиллет были настолько не похожи друг на друга, что даже мысль об их родстве казалась неправдоподобной.

По правде говоря, этот Джиллет был просто дурак, хотя и очень добрый дурак. Людей злых и недружелюбных осторожные жители Предмостья никогда б не приняли, а Джиллета они, несомненно, любили, иначе не рискнули бы вызвать Рива Справедливого, чтобы всего лишь сообщить ему, что Джиллет бесследно исчез. Ведь появление Рива грозило порой совершенно непредсказуемыми, а часто и весьма неприятными последствиями. И ни один из жителей Предмостья, будучи в здравом уме, ни за что бы не ввязался в столь опасный конфликт с Кельвином Дивестулатой, которого многие называли попросту Убивцем.

В отличие от Джиллета Рива Справедливого добрым никто и никогда не считал — ни враги, которых у него накопилось немало благодаря его деяниям, ни друзья.

Но были в Северных графствах такие селенья, а может даже и большие города, где Рива Справедливого действительно любили, пожалуй даже боготворили и всячески ему льстили. Впрочем, Предмостье было не из их числа. Все-таки решения этот Рив порой принимал просто дикие, да и действовал, по мнению жителей Предмостья, чересчур прямолинейно и упорно, так что особого одобрения со стороны тамошних осторожных фермеров и арендаторов, мельников и каменщиков не получал. А вот добродушного Джиллета они знали с рождения.

Подобно силам природы, Рив Справедливый был настолько необъясним и непредсказуем, что люди давно уже перестали рассчитывать на его помощь. И вместо того чтобы поинтересоваться тем, почему он поступил так, а не иначе, и каким образом ему удалось, скажем, избежать той или иной опасности, жители Предмостья больше всего любопытства проявляли по поводу поистине неправдоподобного родства Рива с Джиллетом, ибо уж Джиллета-то назвать загадочным или непредсказуемым можно было только по незнанию.

На самом деле никто так и не узнал наверняка, состоят ли Рив и Джиллет в родстве. Просто Джиллет при каждом удобном случае называл Рива Справедливого своим родичем. А то, что он действительно так говорил, может подтвердить любой житель Предмостья. Больше никто ничего по поводу их родства не знал. Вот и поползли всякие слухи и сплетни; говорили, например, что родная тетка Джиллета, сестра его матери, жившая в соседнем городке, во время одного из праздников не устояла перед артистом бродячего цирка, клоуном, страдавшим к тому же манией величия (иногда, впрочем, говорили, что это был никакой не клоун, а рыцарь, странствовавший инкогнито), и ее незаконнорожденный сынок появился на свет то ли прямо в поле, под зеленой изгородью, то ли в безвестном женском монастыре, то ли в потайной комнате замка одного весьма знатного лорда. Вот только каким образом свойства натуры, столь ярко выраженные в характере Рива, оказались совершенно подавленными в характере Джиллета, понять не мог никто — ни сами сплетники, ни те, кто их сплетни слушал.

И все-таки Рив и Джиллет действительно оказались связаны родственными узами, ибо Рив незамедлительно явился, когда его призвали именем Джиллета.

К сожалению, сам Джиллет в это время был вне досягаемости и ведать не ведал, как хорошо относятся к нему односельчане, которые сумели вызвать Рива и рассказать ему, в какую передрягу попал его родственник.

Никто так никогда толком и не выяснил, каким образом Джиллет умудрился вызвать столь сильную неприязнь со стороны Кельвина Дивестулаты. Ну хорошо, он был дурак, это всем известно, но как все же он умудрился вляпаться в такую историю? Попался на крючок к ростовщику? Что ж, это вполне возможно. Да и то, что он обратился за помощью к этим обманщикам, алхимикам и магам, которые так и кишат на окраинах северных селений вроде Предмостья, тоже было делом обычным. Тут и удивляться нечему, особенно если учесть, что в ту пору Джиллет как раз достиг самого уязвимого возраста, то есть был уже достаточно взрослым, чтобы желать женской любви, но еще слишком юным, чтобы уметь этой любви добиться. Вполне нормально восприняли люди и несколько незначительных и, безусловно, не стоивших внимания ссор и драк — прямого следствия неизбежного соперничества молодых людей в мастерстве или делах любовных. Разве любой из нас не был когда-то таким же юным и глупым, но, в общем-то, безобидным? Жители Предмостья могли рассуждать на эти темы бесконечно, словно надеясь убедить самих себя в том, что теперь-то они стали куда мудрее. Но вряд ли кто-то из них осмелился бы пойти против самого Кельвина Дивестулаты. Хотя, если честно, кое-кто порой и высказывал предположение, что Убивец — это не кто иной, как сам Сатана, ловко прячущийся под смуглой плотью, узлами могучих мускулов и курчавой бородой Дивестулаты.

Вот только что, скажите во имя всех святых, забрал себе в голову этот дурень Джиллет, пустившись в плаванье по столь опасным водам?

А истина, о которой никто в Предмостье даже и не догадывался, заключалась в том, что Джиллет сам навлек на свою голову страшные беды и сам решил свою судьбу — а все оттого, что назвал себя родственником Рива Справедливого.

В общем, дело было так. Еще совсем юным Джиллет пал жертвой довольно глупой, но в высшей степени понятной страсти к молоденькой вдовушке Гюшетт. Незадолго до смерти Рудольф Гюшетт привез из чужих краев молодую жену и поселился с ней в своей усадьбе, ныне захваченной Кельвином Дивестулатой. Рудольф полагал, что вдали от пороков и соблазнов большого города его юной жене скорее удастся сохранить свою чистоту. Но увы, поселившись в Предмостье и вскоре окончательно убедившись, что жена его скромна и чиста по природе и чистота ее не нуждается в дополнительной защите, господин Гюшетт прожил совсем недолго. А местные молодые люди, разумеется, понятия не имели, сколь целомудренна юная вдовушка. Они знали только, что она иностранка, очень молода и хороша собой, а также — что она сильно горюет, потеряв любимого мужа. В общем, Джиллет был далеко не одинок, испытывая безумную страсть к молодой вдове. А сама вдова молила Господа, оберегавшего ее невинность, лишь об одном: чтобы бесконечные поклонники оставили ее в покое.

Нечего и говорить, что в покое они ее не оставляли.

По правде, настоящую тревогу вызывал у нее только один из воздыхателей: мерзкий Кельвин Дивестулата. Когда вдова с презрением отвергла его ухаживания, он устроил ей настоящую осаду, используя всю хитрость, на какую только была способна его низкая душонка. Прошло несколько месяцев, и он все же захватил тот дом, который Рудольф Гюшетт так старательно обустраивал для своей жены. Мало того, Кельвин отрезал вдове все пути к спасению, и ей волей-неволей пришлось исполнять малоприятные обязанности его экономки, поскольку от сомнительной чести стать его женой она категорически отказалась. Однако он, по всей видимости, все равно оказался в выигрыше, ибо осмелился связать молодую женщину и изнасиловать ее, удовлетворяя свою низменную страсть.

Но Джиллет и прочие поклонники вдовы Гюшетт понятия не имели об истинном положении вещей, да и свои собственные возможности реально оценить они были не в состоянии. Как и все страстно влюбленные мужчины, они предпочитали думать, что вдове ничего не грозит, кроме разве что упорных ухаживаний ее поклонников, из-за которых она и старается не показываться людям на глаза. Точно слепые, не видя истинных намерений Дивестулаты, Джиллет и остальные молодые дуралеи, бывшие, можно сказать, его товарищами по несчастью, продолжали строить туманные планы на будущее и надеяться, что в один прекрасный день вдова все-таки откроет тайну своих предпочтений.

Впрочем, Джиллет пошел дальше многих своих соперников, хотя, разумеется, не всех.

Возможно, благодаря врожденному добродушию, а может, и не слишком большому уму он в целом не так уж плохо преуспевал на любовном фронте. Он обладал весьма привлекательной внешностью, имел хороший рост, а его карие глаза в счастливую минуту светились ярко и весело. Природная доброта и веселый нрав вскоре сделали его истинным любимцем женщин Предмостья. Однако ему явно недоставало мужской прямоты, самоуверенности и некоторых других истинно мужских качеств, которые пробуждают в женском сердце ответную страсть. Конечно, женщины Предмостья, как и женщины всего мира, очень ценили доброту; однако под натиском одной лишь доброты женская добродетель редко соглашается сдать свои позиции. Женщины всегда предпочитали героев… или негодяев.

Так что Джиллет, воспылав страстью к прелестной вдовушке, в общем-то, понимал, что успеха вряд ли добьется.

И, подобно Кельвину Убивцу, через год с небольшим после смерти Рудольфа Гюшетта — надо, правда, отметить, что тогда никто в Предмостье и не подозревал, какие козни строит Кельвин! — Джиллет решил устроить вдове ловушку.

У него не хватило ума просто спросить себя: «А почему, интересно, женщины предпочитают мне других? Чему я должен научиться, чтобы женщины и в меня влюблялись? Как мне преодолеть собственный характер и стать лучше и умнее?»

Вместо этого он задавал себе только один вопрос: «Кто может помочь мне наладить отношения с этой женщиной?»

Надо сказать, подобный вопрос задавали себе и многие его приятели — тоже, в общем-то, изрядные дуралеи. Короче говоря, Джиллет оказался пятым или шестым в той череде парней из Предмостья, которые один за другим представали перед самым знаменитым в графстве алхимиком, что жил на окраине их селения. И все эти молодые люди просили об одном: изготовить для них приворотное зелье.

Говорят, что главное отличие одного мага или алхимика от другого заключается в том, насколько у кого-то из них больше возможностей для одурачивания людей и насколько безопасны те средства, которыми они при этом пользуются. Упомянутый выше алхимик отличался достаточно большим выбором средств для обмана клиентов. Как известно, сквайры и графы обычно обращаются за советом к магам, а простые крестьяне и арендаторы — к алхимикам. Разумеется, тот тип, к которому заявился со своей просьбой Джиллет, был сущим шарлатаном. Между прочим, он, не будучи глупцом, вполне соглашался с подобным мнением о себе — но только в обществе людей, достаточно умных, таких, которые никогда не стали бы ничего у него просить. Но такому дуралею, как Джиллет, он никогда бы не открыл своего истинного лица.

В общем-то, каким бы шарлатаном он ни был, ему уже порядком надоела бесконечная вереница юнцов, требовавших изготовить для них зелье, способное приворожить вдову Гюшетт. Один сраженный любовным недугом деревенский олух — скажем, раз в полгода — это еще куда ни шло; да и выгоду какую-никакую приносило. Три олуха подряд — это забавно, хотя и попахивает неприятностями. Но пять или шесть за лето — это уже утомительно и очень опасно. Алхимику грозили большие неприятности, если бы в Предмостье обнаружилось, что все пять или шесть любовных напитков, сваренных им, оказались бездейственными.

— Домой ступай! — прорычал алхимик, когда Джиллет сообщил, что ему надобно. — Состав такого зелья слишком сложен и дорог. Тебе не по карману. Уходи, я ничего не стану для тебя готовить.

Но Джиллет, никогда не умевший видеть и на два шага вперед, заявил:

— А мне все равно, сколько это будет стоить! Я заплачу, сколько попросишь. — Вопрос о том, где взять деньги, ему даже в голову не приходил; он был уверен, что вполне сможет раздобыть нужную сумму. В конце концов, у вдовы Гюшетт золота сколько угодно!

Однако уверенность Джиллета алхимика отнюдь не окрылила. Шарлатан ведь по природе своей не в силах отказаться от денег. Но этот шарлатан уже успел раздать свое приворотное зелье слишком многим и понимал, что если Провидение не вдохновит вдову выбрать кого-то из первых четырех-пяти поклонников, то его репутация алхимика будет безнадежно подорвана, а соответственно исчезнут и все доходы.

И алхимик, желая обезопасить себя, назвал Джиллету такую сумму, от которой на любого крестьянского сына столбняк бы напал.

Но не таков был наш Джиллет! Он был готов выплатить любую сумму, ведь он даже и не помышлял о том, чтобы сделать это самому.

— Отлично, — спокойно согласился он. А затем, желая показать, какой он умный и деловой, прибавил: — Но если твое зелье не подействует, ты вернешь мне всю сумму с процентами!

— Ну конечно! — согласился алхимик, поняв, что у него нет сил отказаться от таких денег. — Хотя до сих пор все изготовленные мною любовные напитки приносили удачу, иначе я давно бы уж сменил их состав. Ладно, договорились. Приходи завтра с деньгами.

И он поспешил закрыть дверь, чтобы Джиллет не успел передумать.

А Джиллет пошел домой, размышляя по дороге и только теперь начиная понимать, что сам себя поставил в весьма неловкое положение. Что правда, то правда: любовь вдовы Гюшетт могла здорово поправить его финансовые дела, однако звонкой монеты она пока что явно не сулила. А Джиллету позарез нужна была именно звонкая монета; без денег нечего было и рассчитывать воспользоваться капиталом вдовы. Но вот денег-то как раз у Джиллета и не было. Во всяком случае той суммы, которую назвал алхимик. Если честно, Джиллет ни разу в жизни даже не видел такой кучи денег.

И у него не было ни малейшей надежды раздобыть такую сумму. Да и особыми умениями, которые позволили бы ему столько заработать, он не обладал. И никакой собственности, которую можно было бы выгодно продать, у него не имелось…

Где же такой бедняк, как Джиллет из Предмостья, мог раздобыть столько денег?

Ну, где же еще?

Конечно у ростовщика! И Джиллет, поздравляя себя со столь хитроумным решением, отправился к ростовщику.

Он никогда еще не имел дела с ростовщиками, но кое-что все же о них слышал. Некоторые из лихоимцев, по слухам, три шкуры с должников не драли и не слишком строго требовали уплатить точно в срок. Впрочем, строгость Джиллета особенно не пугала, хотя он, естественно, предпочитал иметь дело с людьми доброжелательными. И прямиком от «честного» алхимика отправился на поиски «доброго» ростовщика.

К сожалению, такие нестрогие ростовщики могли себе позволить быть добренькими только потому, что подвергали свой капитал весьма небольшому риску, требуя непременных дополнительных гарантий, без которых не желали рискнуть и медным грошом. Однако и это требование ничуть Джиллета не смутило. Он, в общем, вполне способен был понять, что такое дополнительные гарантии, но никак не мог уразуметь, почему в качестве гаранта не может выступать вдова Гюшетт. Он же все рассчитал: он возьмет у вдовы денег, чтобы расплатиться с алхимиком; затем волшебное зелье завоюет ему сердце вдовы, а уж потом из ее богатств можно будет заплатить и ростовщику. Где здесь мог таиться подвох?

Но ростовщик моментально почуял в стройном плане Джиллета слабое место. И с видом скорее печальным, чем сердитым отослал просителя прочь.

Впрочем, и другие лихоимцы точно сговорились. По-разному проявлялось лишь их сочувствие к Джиллету, но отнюдь не их нежелание давать ему деньги взаймы.

Ну что ж, подумал Джиллет, без приворотного зелья мне вдову ни за что не заполучить. Значит, я должен купить это зелье во что бы то ни стало!

И он, прекратив поиски «доброго» ростовщика, устремился искать счастья в мутной воде, точно потерявшая голову рыбешка: он решил заключить сделку с таким ростовщиком, который всех на свете презирает, потому что всех на свете боится. А боятся такие ростовщики потому, что постоянно рискуют. Они не требуют никакой дополнительной гарантии, зато требуют совершенно немыслимый процент при возврате суммы.

— Пятая часть! — возмутился Джиллет. Такой процент даже ему показался чересчур высоким. — Да ни один ростовщик в Предмостье столько не запрашивает!

— Так ни один другой ростовщик в Предмостье так сильно и не рискует, — прохрипел лихоимец, справедливо опасаясь за свои денежки.

Это верно, подумал Джиллет. И потом для этого дуралея что одна цифра, что другая — разницы почти никакой, а он твердо надеялся, что быстренько завоюет сердце вдовы и процент слишком сильно не вырастет.

— Хорошо, — сказал он, — я согласен на твои условия, раз ты не требуешь дополнительных гарантий. Я же не могу допустить, чтобы мой замечательный план рухнул. Одна пятая суммы через год — это, на мой взгляд, не слишком много, если учесть, сколько я выиграю… — И он с достоинством откашлялся, чтобы подчеркнуть важность момента, а потом прибавил: — Тем более мне твои деньги понадобятся самое большее недели на две!

— Какой там год? — Ростовщик чуть не потерял дар речи. — Ты должен возвращать мне двадцать процентов от взятой в долг суммы каждую неделю! И то я слишком сильно рискую. А не хочешь, так отправляйся просить денег у таких же олухов, как ты сам!

Итак, двадцать процентов он должен будет уплатить уже через неделю! Джиллет остолбенел. Возможно, на какое-то мгновение в его душе шевельнулись сомнения. Возможно, ему даже захотелось отказаться от своего драгоценного плана. Одна пятая долга в неделю, и это каждую неделю… А что, если приворотное зелье не поможет? Или же просто будет действовать слишком медленно? Ему ведь никогда таких процентов не выплатить — ни первых двадцати процентов, ни вторых… Не говоря уж о самой исходной сумме. Нет, это настоящий грабеж!

Но тут ему пришло в голову, что одна пятая, или две пятых, или даже вся сумма — это все равно жалкие гроши по сравнению с наследством вдовы Гюшетт. А он, кроме всего прочего, будет счастлив, наслаждаясь сознанием того, что удовлетворил свою любовную страсть столь добродетельным способом.

И, приняв столь успокоительное решение, Джиллет согласился с условиями ростовщика.

На следующий день Джиллет с мешком, в котором было больше золота, чем этот олух видел за всю свою жизнь, снова явился к алхимику.

На сей раз шарлатан основательно подготовился к его визиту. Хитрость — вот основа всякого шарлатанства, а этот алхимик был настоящим хитрюгой. Он уже оценил и самого заказчика, и сложившиеся обстоятельства и был готов к совершенно определенному ответу. Сперва, разумеется, он пересчитал принесенные Джиллетом деньги — пробуя монеты на зубок и проверяя, не фальшивые ли они. С той же целью он посыпал деньги всякими шарлатанскими порошками и даже устроил несколько небольших взрывов — для пущей важности. Как и многие ему подобные обманщики, он при желании вполне мог произвести впечатление. И только после этого он наконец заговорил:

— Молодой человек, ты не первый приходишь ко мне за любовным напитком. Однако же ты единственный, — и алхимик встряхнул мешком с деньгами, — кто столь высоко ценит объект своих притязаний. А потому я дам тебе такое волшебное средство, которое окажется сильнее всех прочих. Это приворотное зелье не только непременно достигнет поставленной цели, но и способно побороть воздействие на предмет твоего обожания иных волшебных средств, уже примененных к этому предмету и, возможно, в весьма немалых дозах! Такой любовный напиток я готовлю очень редко, ибо применение его — вещь опасная. Чтобы тебе сопутствовала удача, ты должен не только полностью довериться мне, но и проявить собственное мужество и отвагу, дабы укрепить результат, достигнутый применением волшебного зелья. Но смотри, будь осторожен!

И алхимик, совершив необходимые магические действия, снова заставил вспыхнуть огонь и произвел несколько взрывов. Когда рассеялся ядовитый дым, он протянул Джиллету на ладони кожаный мешочек, стянутый шнурком.

— Мои наставления, которых тебе нужно будет придерживаться, чрезвычайно просты, — сказал он, — ибо мне было бы крайне неприятно, если бы магия столь высокой стоимости и чистоты не принесла желаемого результата только потому, что ты не сумел выполнить необходимые указания. Этот амулет нужно носить на шее, под… — Он хотел сказать «бельем», однако тело Джиллета было явно не знакомо с подобными изысками в одежде, так что он закончил: — Под одеждой. При необходимости его следует извлечь потихоньку, вот так, — и, показывая, как это нужно делать, алхимик грозно сверкнул глазами из-под кустистых бровей, — и, держа амулет в руке, обратиться за помощью к Риву Справедливому. Ты так и должен сказать: «Взываю к родичу моему, Риву Справедливому!» Ну и разумеется, ты должен быть столь же непоколебим в своем желании достигнуть цели, как и сам Рив Справедливый. Ничто не должно сбить тебя с пути!

Так наставлял Джиллета алхимик, и в этих вдохновенных наставлениях заключалась вся хитрость его ремесла. Естественно, в кожаном мешочке была обыкновенная грязь, притом довольно вонючая, а все волшебство, по сути, заключалось именно в словах, обращенных к Риву Справедливому. Любой человек, пожелавший произнести столь удивительное заклятие, мог быть уверен: перед ним откроются такие возможности, какие в иных случаях были бы для него совершенно недоступны, распахнутся все двери, будут предоставлены любые аудиенции, и повсюду в Северных графствах на него будут смотреть с должным почтением, несмотря как на незнатное происхождение обладателя амулета, так и на то, что нижнего белья у него никогда не было и в помине. В этом смысле волшебные слова, предложенные алхимиком, были куда более действенными, чем все его зелья вместе взятые. Ибо эти слова могли открыть перед Джиллетом двери любых домов. А возможно — если бы вдова Гюшетт оказалась достаточно впечатлительной, — и дверку в ее сердце. Посудите сами, какая невинная и мечтательная молодая женщина способна устоять перед поистине колдовской репутацией Рива Справедливого?

Но Джиллет, разумеется, стал протестовать. У него не хватало ума понять, в чем заключается хитрость алхимика. Не понимал он и смысла его требований. Уставившись на своего благодетеля, он бубнил:

— Но ведь Рив Справедливый мне не родственник. Моя родня хорошо известна в Предмостье. Мне же никто не поверит!

«Простофиля, — думал про себя алхимик, — идиот!»

Но вслух сказал, хотя, возможно, и чересчур запальчиво — из-за боязни, что Джиллет потребует свое золото обратно:

— Поверят! Если будешь достаточно смелым и, главное, уверенным, что все делаешь как надо. А словам этим совсем и не обязательно быть правдой. Считай их чем-то вроде своего личного заклинания, способного вызвать к жизни магические свойства данного амулета; они не причинят никакого вреда объекту твоих притязаний. Волшебство непременно достигнет цели, если ты в него поверишь.

Однако Джиллет продолжал колебаться, хотя одно лишь упоминание о вдове Гюшетт способно было необычайно прояснить его мысли. Впрочем, он понятия не имел о том, какой огромной силой обладают порой нематериальные идеи, а потому никак не мог уразуметь, что же он выиграет, назвавшись родичем Рива Справедливого.

— Как же такое возможно? — вопрошал он, точно алхимик, глядя в пустоту. Этому колдуну удалось-таки поколебать все представления Джиллета об окружающем мире, и Джиллет полагал, что именно окружающий мир и должен дать ему конечный ответ. Страстно желая как-то выразить мучившие его сомнения, он пояснил: — Мне нужен любовный напиток, чтобы вдовушка посмотрела на меня иными глазами. Что же я выиграю, если скажу заведомую ложь?

Возможно, именно из-за подобной детской простоты и наивности жители Предмостья Джиллета и любили. Однако алхимика он раздражал безмерно.

— Хорошо, слушай, — сказал алхимик, прибавив про себя: «Дубина ты стоеросовая, полудурок чертов!». — Это поистине драгоценное средство, и если ты не способен оценить его по достоинству, я предложу его кому-нибудь другому. Объект твоего вожделения к тебе никакой любви не питает. А ты хочешь, чтобы она воспылала к тебе безумной страстью. Вот и нужно кое-что изменить. — «Заставить ее подавить свое естественное отвращение к такой дубине, как ты!» — подумал алхимик, но вслух этого не сказал. — Нужно сделать так, чтобы она почувствовала к тебе страстную любовь, которой ты так добиваешься, сделать тебя желанным для нее. Если ты правильно воспользуешься моим амулетом, он непременно пробудит в ее душе страсть. А твое собственное смелое поведение и репутация родственника Рива Справедливого должны сделать тебя желанным для нее. Чего же тебе еще нужно?

У бедного Джиллета голова совсем пошла кругом: непривычен он был к таким философским дискуссиям. Вот тут алхимику, можно сказать, повезло, ибо в голове у Джиллета помещалась в данный момент одна-единственная несложная мысль: о ростовщике, который потребует выплаты процентов — одну пятую от общей суммы долга — уже через неделю и который, судя по его виду, вполне способен слопать Джиллета вместе со всеми потрохами, если тот не выполнит его требования.

Рассмотрев свое положение с точки зрения не абстрактных идей, а вполне конкретных образов, Джиллет понял, что нет у него иного пути, кроме как вперед. Позади маячили неотменимые обязательства перед ростовщиком, а впереди виделись прелестная вдова Гюшетт и взаимная страстная любовь.

— Ну что ж, прекрасно! — заявил он, предпринимая первую попытку вести себя так же решительно, как и знаменитый герой. — Давай сюда твой амулет.

И алхимик с мрачным и торжественным видом опустил кожаный мешочек в протянутую ладонь Джиллета.

А Джиллет решительно взял у него амулет, завязал шнурок на шее и спрятал мешочек под курткой.

Итак, он вернулся в Предмостье, вооруженный волшебным амулетом и хитростью, но совершенно не представляя, что ему делать с этим оружием.

Слова «верить», «храбрый», «неразборчивый в средствах» так и звенели у него в мозгу. Что же они означают? Ну, «верить» — это понятно, а вот «храбрый» в данном случае, как ему казалось, было совершенно не к месту. Опять же выражение «неразборчивый в средствах» имело некий оттенок бесчестья. А все вместе они звучали так же нелепо, как, скажем, «свинья с куриной головой» или «добрый лихоимец». В общем, Джиллет, можно сказать, уже чувствовал, сколь глубока и черна вода, по которой он пустился в опасное плавание.

Пребывая в глубокой задумчивости, Джиллет случайно повстречал одного из своих товарищей по несчастью, также мечтавших забраться в постель к прелестной вдовушке. Это был толстый, волосатый парень по имени Слап, большой любитель выпить. Всего несколько дней назад этот Слап считал Джиллета своим соперником, даже врагом, и всегда вел себя по отношению к нему страшно заносчиво; это Джиллета ужасно злило, несмотря на все его добродушие. Но недавно Слап тоже стал обладателем волшебного зелья, и уверенность в близкой победе придала ему доброжелательности, так что он, весело поздоровавшись с Джиллетом, спросил, куда, мол, это ты, старина, в последнее время запропастился.

«Вера в свои силы», «храбрость», «неразборчивость в средствах»… — промелькнуло у Джиллета в голове.

Ведь совершенно понятно, не правда ли, что обычному человеку от колдовства никакого проку не будет, если человек этот не заставит себя соблюдать определенные правила, которые кому-то из посторонних тоже могут показаться совершенно бессмысленными?

Собрав волю в кулак, Джиллет преспокойно ответил Слапу:

— Да так… дела, дела. Надо было повидаться с одним родственником. Ривом Справедливым. Знаешь такого? — И, сказав так, Джиллет повернулся и пошел себе дальше, не вдаваясь в подробности.

Он сам, конечно, тогда еще ничего не понял, однако его брошенных как бы невзначай слов оказалось более чем достаточно: они разбудили могучие силы — нет, не амулета, а человеческого воображения. Слап, разумеется, немедленно поведал о «родственнике» Джиллета другим людям, а те, в свою очередь, тоже рассказали своим знакомым. И пошло. Через несколько часов все селение так и гудело от споров и пересудов. Когда это Джиллет приобрел такого родственничка? Почему он никогда не упоминал о нем прежде? Каким образом Риву Справедливому удалось побывать в Предмостье, никем не замеченным? Однако отсутствие какого бы то ни было объяснения не только не стало помехой, но, напротив, даже увеличило силу действия «случайно» оброненных Джиллетом слов. Когда он в тот вечер зашел в свою излюбленную таверну, надеясь встретить там кого-нибудь из закадычных дружков, кто смог бы угостить его кружечкой пивка, то сразу понял, что отношение окружающих к нему совершенно переменилось. А может, совершенно переменился он сам?

В общем, в таверну он входил, тщетно стараясь скрыть охватившую его внутреннюю тревогу, ибо чем больше он думал о сказанных им словах, тем больше убеждался, что игра, которую он затеял со Слапом, выше его понимания. Да и как ему было догадаться? Ведь до этого он дел с алхимиками никаких не имел. Еще неизвестно, что из всего этого получится… Он, конечно, кое-что слышал о подобных делах — люди вечно рассказывают всякие истории об алхимиках, магах, ведьмах и колдунах. И за те несколько часов, что прошли с той минуты, когда он встретился со Слапом, до вечера, Джиллет научился гораздо сильнее сомневаться в себе, чем сумела его научить вполне реальная угроза невыплаты той суммы, которую он взял у ростовщика. Так что, открывая дверь в таверну, он был почти уверен, что его там встретят громовым хохотом.

Однако, как мы уже сказали, его слова успели разбудить великую силу воображения, чему немало способствовало мнение, что родство с Ривом Справедливым — не шутка; тут вряд ли кто стал бы наводить справки или напрямки расспрашивать Джиллета. А потому никто и не сказал ему: «Что это за сказки насчет твоего родства с Ривом?». Никто ведь не знал, каковы будут последствия, если «сказки» вдруг окажутся правдой. А о Риве чего только ни рассказывали, и у многих историй о нем конец был не слишком веселый: по слухам, Рив порой разделывал своих врагов, точно рыбное филе, одним щелчком сметая с лица земли целые дома, и не желал подчиняться ни законам, ни судьям. Никто, надо сказать, до конца не поверил в заявление Джиллета о родстве с Ривом, но никто и не рискнул его опровергнуть.

Когда Джиллет вошел в таверну, его встретил отнюдь не громкий хохот, а установившаяся вдруг мертвая тишина, словно это сам Рив Справедливый перешагнул порог питейного зала. Все глаза разом уставились на Джиллета — одни смотрели на него с подозрением, другие задумчиво, но почти во всех взглядах читалось сильнейшее волнение. Затем кто-то громко поздоровался с ним, и зал тут же, словно очнувшись, загудел так, что это могло показаться даже странным после стоявшей там тишины. Джиллета тут же подхватила веселая компания старых приятелей, и пиво полилось рекой, хотя у нашего героя в карманах не было ни гроша.

Любая шутка Джиллета вызывала громовой хохот и дружеские хлопки по спине. Все это было ему очень непривычно: раньше он в основном смеялся над чужими шутками, а сам шутить даже и не пытался. Сейчас же люди так и толпились вокруг него, желая узнать его мнение по тому или иному поводу, — и он, к собственному изумлению, обнаружил, что способен высказывать суждения по самым различным вопросам. Лица вокруг него все больше багровели от выпитого, от стоявшей в таверне жары и от возбуждения. Никогда еще в жизни Джиллет не чувствовал себя всеобщим любимцем!

И вот, согретый народной любовью, он решил, что может себя кое с чем уже и поздравить: он, например, удержался от каких бы то ни было упоминаний о своем визите к алхимику или о надеждах, возлагаемых на вдову Гюшетт. Тут уж ничего не скажешь, здравый смысл ему не изменил. Зато он не отказал себе в удовольствии — бросил несколько «стратегически важных» замечаний насчет своего «родственника», Рива Справедливого. Ему было ужасно интересно, сколь велика сила этого заклятья, выдуманного хитрым алхимиком.

Между прочим, именно благодаря упоминаниям о Риве служанка харчевни, девица крепкая и довольно миловидная, одарила его своей милостью. Джиллет ей, в общем, всегда нравился, но до постели своей она все же его не допускала. А тут, похоже, нарочно сама прижалась грудью к его плечу, наливая ему пиво, да и рука ее все старалась невзначай коснуться его руки. Когда же в толпе ее вдруг случайно толкнули — да так, что он всем своим телом почувствовал ее тело, — она посмотрела на него сияющими глазами и не подумала стряхивать его руку, которой он невольно обнял ее за плечи. Напротив, она потихоньку выбралась из толпы вместе с потрясенным Джиллетом — сперва в коридор, а уж оттуда рукой было подать и до ее комнаты…

В жизни Джиллета из Предмостья не было более удачного и счастливого вечера. Оказавшись в постели молодой служанки, он наконец почувствовал себя настоящим мужчиной. И к утру все его былые сомнения развеялись, а остатки здравого смысла окончательно утонули в мутных водах магии, хитрости и обычного плотского вожделения.

Весьма воодушевленный собственными подвигами на любовном фронте, Джиллет из Предмостья — несмотря на страшную головную боль и отвратительный вкус во рту — решил, не откладывая в долгий ящик, тут же начать осаду богатой и добродетельной вдовы Гюшетт.

Начал он ее решительно, хотя и не слишком оригинально: постучался в двери господского дома и попросил позвать вдову, сказав, что ему надобно переговорить с нею.

Вот тут-то он впервые и столкнулся с совершенно непредвиденными обстоятельствами. Дело в том, что Джиллет, как и большинство жителей Предмостья — за исключением, пожалуй, некоторых ростовщиков, с которыми Джиллет познакомился совсем недавно, — понятия не имел, что раньше всех на хорошенькую вдову положил глаз Кельвин Дивестулата. Ну а ростовщики, разумеется, ничего Джиллету на сей счет не сообщили. Не знал он и о том, что Убивец сумел-таки завладеть и вдовой, и всем ее имуществом. Видимо, добродушному Джиллету даже в голову не приходило, что кто-то из людей способен на подобную гнусность.

Но он просто никогда не имел дела с людьми, подобными Кельвину Дивестулате!

Он, например, даже не подозревал, что Кельвин и не думал ухаживать за вдовой или свататься к ней. А ведь ухаживание и сватовство были бы самым естественным выражением любовной страсти, верно? Да, может, для других людей оно и так, да только не для Кельвина Убивца! С той минуты, как он впервые возжелал эту женщину, и до той поры, когда сумел завоевать такое положение в ее доме, что имел возможность удовлетворить любое свое желание, он разговаривал с объектом своей страсти лишь однажды.

Остановившись перед ней на ходу — никаких подарков он ей, разумеется, делать не стал, — он требовательно буркнул:

— Будь моей женой!

Вдова едва осмелилась взглянуть на него, тут же спрягала лицо в ладони и едва слышно ответила:

— Мой муж умер, а я никогда больше замуж не выйду.

Дело в том, что она любила покойного Рудольфа так искренне и страстно, как только способно было любить ее невинное неопытное сердечко, и у нее не было ни малейшего желания кем-то заменять его.

Но если б она решилась еще раз поднять на Кельвина глаза, то непременно заметила бы, как заиграли желваки у него на скулах, как сердито и беспокойно забилась жилка на виске.

— Я не терплю отказов, — заявил он, и голос его прозвучал для нее, как колокол Судьбы. — И я никогда не прошу дважды.

Увы, она была слишком невинна — или, возможно, слишком невежественна, — чтобы опасаться гласа Судьбы.

— В таком случае, — молвила она грустно, — ты, должно быть, несчастнейший из людей!

Так она в первый и последний раз в жизни обменялась мнениями со своим заклятым врагом.

А поскольку Джиллет и вообразить себе не мог подобного разговора, ему даже в голову не приходило, какой была реакция Дивестулаты на данный вдовой отпор.

По правде говоря, жители Предмостья куда больше знали о Риве Справедливом, нога которого ни разу не ступала на их земли, чем о Кельвине Дивестулате по прозвищу Убивец, чье родовое гнездо было от Предмостья всего в часе езды верхом. Деяния Рива служили неиссякаемой темой для самых разнообразных сказок и сплетен, но ни старики, ни молодежь, ни умные, ни глупые — никто и никогда по поводу Кельвина не сплетничал. О нем вообще предпочитали не упоминать.

Так что лишь очень немногие — и менее прочих Джиллет — знали об исполненном неуемной страсти и жестокости браке родителей Кельвина, или о том, как умер его отец — от апоплексического удара в приступе безудержной ярости, — или о той разъедающей душу горечи, которую мать Кельвина обрушила на сына, когда скончался ее главный противник. Еще меньшему числу людей было известно об обстоятельствах страшной и безвременной ее кончины. И уж совсем никто не знал, что смерть родителей Кельвина целиком на его совести, что это он сам тайком все подстроил — но не потому, что они так уж плохо с ним обращались; напротив, он на самом деле отлично понимал и даже до некоторой степени одобрял родительскую строгость; просто он решил, что ему выгоднее от них избавиться, и желательно таким способом, который причинит обоим как можно больше страданий.

Предполагая — и не без оснований, — что слуги и вассалы его родителей узнают или догадаются об истинной причине смерти хозяев и кто-то непременно расскажет о случившемся жителям окрестных селений, Кельвин в течение нескольких месяцев после кончины матери решительно убрал из дома всех поваров, горничных и лакеев и прочих старых слуг и заменил их людьми, которые ничего об истории его семейства не знали и были немногословны друг с другом. Таким образом он, в общем, обезопасил себя от сплетен.

В результате те немногочисленные истории, что про него рассказывали, были скорее похожи на легенды: казалось, речь в них идет о каком-то другом Кельвине Дивестулате, жившем в незапамятные времена. Главной темой этих историй служили либо крупные суммы денег, либо молодые женщины; говорили, что стоит хорошенькой женщине попасться Дивестулате на глаза и она вскоре бесследно исчезает. Также стало достоверно известно, что не то один, не то даже целых три ростовщика были изгнаны из Предмостья и при этом они проклинали Кельвина Убивца. Невозможно было отрицать и тот очевидный факт, что время от времени в здешних краях пропадают девушки и молодые женщины. Увы, мир наш всегда таил в себе немало угроз для прекрасного пола, и судьба несчастных так и осталась невыясненной. Впрочем, одному судье из Предмостья удалось расследовать это дело почти до конца, он даже приступил к допросам самого Кельвина Дивестулаты, но тут на него вдруг посыпались такие удары судьбы, что бедняга не выдержал и покончил с собой.

Ну а Кельвин, разумеется, продолжал преспокойно жить да поживать.

Однако по причинам, известным лишь ему самому, он очень хотел завести жену. А он привык непременно получать то, чего ему захотелось. Поэтому его ничуть не обескуражил отказ вдовы Гюшетт. Он просто решил достичь поставленной цели иным способом, не так прямолинейно.

Начал он с того, что выкупил все ценные бумаги, которые должны были обеспечить будущее вдовы. Бумаги эти ему были не нужны, и капиталовложения покойного Рудольфа попросту пошли прахом. Затем Кельвин выкупил у ростовщика все долги Рудольфа. Долгов было немного, однако теперь Кельвин имел определенное право на закупку тех товаров, с которых некогда и началось процветание семейства Гюшетт. В связи с этим Кельвин получил доступ к бухгалтерским гроссбухам и к всевозможным контактам с торговыми партнерами — и в результате, быстро усилив свое влияние на поставщиков, он за весьма короткий срок прибрал к рукам весь товарооборот.

Ну и для него было просто детской забавой обнародовать — в присутствии судей, разумеется! — тот факт, что Рудольф Гюшетт якобы составил свое состояние, самым бесстыдным образом присваивая себе львиную долю всех доходов и грабя своих партнеров. Стоит ли говорить, что вскоре состояние это, естественно, перешло в руки Кельвина, и, таким образом, именно он стал распоряжаться всем движимым и недвижимым имуществом вдовы Гюшетт, то есть стал хозяином всех средств к существованию, обретенных ею в результате замужества, а также и самого ее дома.

Из дому он ее, конечно же, выгонять не стал. Да и куда бы она пошла? Нет, он оставил ее при себе, а для всех остальных двери в господский дом закрыл. Если вдова и пыталась протестовать, то за прочными стенами ее протестов слышно не было.

Итак, обо всем этом Джиллет понятия не имел, когда стучался в ворота господского дома и просил позвать мадам Гюшетт. Так что, когда его в дом все-таки впустили, он неожиданно оказался не в гостиной вдовы, а в кабинете ее нового повелителя и хозяина дома Кельвина Дивестулаты.

Уже сам по себе кабинет этот мог произвести на такого простака, как Джиллет, весьма внушительное впечатление, столько там было прекрасной полированной мебели из дуба и красного дерева, великолепных изделий из бронзы и тонкой кожи. Если бы не вчерашний небывалый успех, не головная боль, притуплявшая восприятие, и не стремление быть отныне решительным и отважным, Джиллет, вполне возможно, струсил бы, лишь переступив порог этого кабинета. Однако же он упорно повторял про себя то заклинание, которому научил его алхимик, а также его слова насчет веры в свои силы, храбрости и неразборчивости в средствах. И это позволило ему вполне достойно выдержать первые несколько минут в роскошном кабинете и разглядеть, что хозяин кабинета заслуживает куда большего внимания — и не только потому, что Дивестулата был высок ростом и широк в плечах, но главным образом из-за откровенно злобного и презрительного взгляда, которым он окидывал всех, кто перед ним появлялся. Кабинет был освещен довольно слабо, и пламя свечей красными огоньками отражалось в глазах Кельвина, наводя на нехорошие мысли о дьяволе и аде.

А потому для Джиллета было даже хорошо, что Кельвин не сразу обратил на него внимание, а продолжал изучать какие-то документы, прикрывая листы своей огромной ручищей. Возможно, впрочем, что таким образом он просто хотел выказать свое презрение к столь жалкому визитеру, но Джиллет, все же получив определенную передышку, успел покрепче стиснуть свой амулет, вспомнить советы алхимика и взять себя в руки.

Наконец Кельвин кончил читать — или притворяться, что читает, — мрачно глянул на Джиллета и без всяких предисловий спросил:

— Что у тебя за дело к моей жене?

Раньше, заслышав подобный вопрос, Джиллет тут же повернул бы назад. Жена? Значит, вдова Гюшетт вышла замуж за Кельвина Дивестулату? Но голова у Джиллета работала плохо, одурманенная верой в силу волшебного амулета и бесконечно повторяемым заклинанием насчет родства с Ривом Справедливым, и это придало ему смелости. Кроме того, Джиллет и помыслить не мог, что кто-то другой успел его опередить! Вы спросите, почему? Да потому, что, с его точки зрения, подобное разочарование просто не могло постигнуть человека, который благодаря честно раздобытым деньгам и собственной смелости завоевал право называть себя родственником Рива Справедливого! Иначе это было бы форменное издевательство как над справедливостью, так и над алхимией.

— Господин мой, — вежливо начал Джиллет, ибо, вооружившись добродетелью и волшебным амулетом, мог позволить себе быть вежливым, — видишь ли, дело-то у меня к вдове Гюшетт, а не к тебе. Если же она и впрямь стала твоей супругой, так пусть сама мне об этом и скажет. Позволь мне, впрочем, честно признаться: я никак не пойму, зачем тебе, господин мой, понадобилось унижаться и врать, будто вдова за тебя замуж вышла? Ведь без благословения священника ни один брак не считается действительным, а благословения такого нельзя получить, пока в церкви не огласят имена жениха и невесты. Но вы-то ничего этого не сделали!

Тут Джиллет умолк, чтобы перевести дыхание и поздравить себя с тем, что амулет действует прекрасно: подобной смелости он от себя просто не ожидал!

На самом деле он и не заметил, что его храбрые речи взбесили Кельвина: глаза его сузились, огромные ручищи сжались в кулаки. Но Джиллета опасность более не страшила, и он смело улыбнулся Дивестулате, грозно поднявшемуся, чтобы дать наглецу должный ответ.

— Она стала моей женой, — медленно и четко произнес Кельвин Убивец, — потому что я так захотел. Иных разрешений или благословений мне не требуется.

Джиллет, немного растерявшись, захлопал было глазами, но быстро взял себя в руки и спросил:

— Я правильно понял тебя, господин мой? Ты называешь ее своей женой, признавая, что вы с нею не повенчаны?

Кельвин тяжелым, изучающим взглядом посмотрел на непрошеного гостя и ничего не ответил.

— Раз так, это дело подсудное, господин мой! — Видимо, Джиллет и сам толком не слышал собственных слов. Во всяком случае, он, не замечая, насколько его слова неприятны Кельвину, рот закрывать и не думал. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы вести себя в соответствии с советами алхимика. Получая огромное удовольствие от собственной смелости, он прикидывал лишь, как долго сумеет продержаться, прежде чем ему придется упомянуть о своем знаменитом «родственнике». — Таинство брака ведь и существует для того, чтобы защищать женщину от тех, кто сильнее, чтобы ничто не могло против воли связать ее ни с одним мужчиной! — Сие замечательное высказывание, разумеется, принадлежало отнюдь не самому Джиллету. Примерно так говорил во время воскресной проповеди местный священник. — Так что если ты, господин мой, не сочетался законным браком с вдовой Гюшетт, то я могу сделать из этого лишь один вывод: она сама не захотела взять тебя в мужья. А значит… — У Джиллета даже голова закружилась от собственной дерзости. — Значит… ты, господин мой, ей никакой не муж, а просто гнусный обольститель! И я очень тебе советую: позволь мне все же переговорить с этой женщиной.

Выпалив все это одним духом, Джиллет даже поклонился Кельвину — но не из вежливости, а, скорее, от тайного восхищения самим собой. Ведь Дивестулата был единственным зрителем на устроенном Джиллетом спектакле, вот Джиллет подобно актеру, который знает, что хорошо сыграл свою роль, с удовольствием и поклонился «зрительской аудитории». Возможно, впрочем, что вчерашний хмель все же не до конца еще выветрился у него из головы.

Разумеется, Кельвин его поведение воспринимал совсем по-другому. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, разве что глаза сумрачно блеснули, когда он уставился на Джиллета и промолвил:

— Ты, кажется, упомянул местных судей? — В голосе его, впрочем, не чувствовалось ни малейшего испуга. Напротив, он говорил как человек, который принял некое решение и снимает с себя ответственность за то, что произойдет в дальнейшем. Взяв со стола маленький колокольчик, он позвонил в него и сказал: — Хорошо, ты поговоришь с моей женой.

Появился уже знакомый Джиллету слуга, и Дивестулата сказал ему:

— Передай моей жене, что сейчас мы к ней зайдем.

А Джиллет в душе уже праздновал победу. Да, это, конечно же, была победа! Даже такой человек, как Кельвин Дивестулата, не смог противиться его амулету! А ведь он еще ни разу не упомянул о Риве Справедливом! Нечего и сомневаться — в отношениях с вдовой ему тоже обеспечен успех, ибо она неизбежно падет под воздействием чар волшебного амулета. Ну а Кельвин сам уберется с дороги — ведь ему грозит обращение в суд. Вот все и получится так, как он, Джиллет, мечтал! А потому он, счастливо улыбаясь хозяину дома, не оказал ни малейшего сопротивления, когда тот стиснул его плечо.

Надо сказать, это было большой ошибкой со стороны Джиллета. Хватка у Дивестулаты была поистине страшной, и, почувствовав, как хрустнули его кости под пальцами Убивца, Джиллет улыбаться перестал и побледнел как мел, хотя и сам был малым крепким, привычным к тяжелому труду. Лишь гордость и удивление не позволили ему тут же громко запротестовать против подобного обращения.

А Кельвин, не говоря ни слова и не торопясь, протащил Джиллета по коридору в гостиную, где он велел своей «жене» всегда принимать посетителей.

В отличие от кабинета Кельвина гостиная вдовы была ярко освещена — причем не лампами и не свечами, а солнцем. Возможно, из-за любви к солнцу, а может быть, специально ради того, чтобы ее сразу можно было как следует разглядеть, она уселась прямо против окна, на самом свету. И сразу стало заметно, что она по-прежнему носит вдовье платье, хоть и стала «женой» Дивестулаты; что впалые щеки ее покрывает нездоровая бледность, глаза ввалились, а под ними черные круги. И она явно вздрогнула, стоило Кельвину Дивестулате на нее глянуть.

Не выпуская плеча Джиллета из своих железных пальцев, Кельвин презрительным тоном сообщил вдове:

— Этот нахальный пьянчуга смеет утверждать, будто мы с тобой не женаты.

Но вдова, немало, по всей вероятности, настрадавшаяся и даже запуганная, осталась честна перед собой и людьми. Тихим слабым голосом она промолвила:

— Я повенчана с Рудольфом Гюшеттом и буду вечно предана ему душою и телом. — Смотрела она при этом на свои руки, аккуратно сложенные на коленях. — Я больше никогда не выйду замуж, — прибавила вдова.

Джиллет, однако, едва расслышал ее слова. Он просто зубами от боли скрипел, так мучительна стала хватка Кельвина.

— Он полагает также, — продолжал Дивестулата по-прежнему таким тоном, словно Джиллета там и не было, — что ему следует сообщить о нас членам городского магистрата, ибо мы с тобой не венчаны.

Это заставило вдову поднять глаза. Солнечный свет блеснул у нее на лице, а в глазах вспыхнул лучик надежды — вспыхнул и тут же погас, стоило ей как следует разглядеть Джиллета.

И она, чувствуя себя побежденной, вновь опустила глаза.

Но Кельвину этого было мало.

— Каков же будет твой ответ? — спросил он.

И вдова ответила ему так, что стало ясно: она еще не успела окончательно смириться с поражением.

— Я очень надеюсь, — сказала она, — что он действительно все расскажет членам магистрата, вот только, по-моему, он сделал глупость, позволив тебе узнать о своих намерениях.

— Мадам… госпожа моя… — только и сумел произнести Джиллет и охнул от боли. Он больше уже не чувствовал себя победителем. Мало того, этот Убивец явно ломал ему плечо. — Ох! Вели ему отпустить меня!

— Пфа! — презрительно фыркнул Кельвин и одним движением швырнул Джиллета на пол. — Меня наконец просто оскорбляют угрозы этого жалкого пьянчуги! — И он снова повернулся к вдове: — Как же, по-твоему, мне следует с ним поступить? Ведь все это из-за тебя!

Несмотря на собственные несчастья, вдова Гюшетт еще не утратила способности жалеть таких дураков, как Джиллет. И голосок ее не дрогнул, хоть и прозвучал еще тише и слабее, когда она промолвила:

— Отпусти его. Пусть расскажет о том, что видел, хоть всем судьям на свете. Кто ж ему поверит? Кто станет слушать заверения какого-то работяги, если против него выступает сам Кельвин Дивестулата? И, думается мне, он просто постыдится рассказать кому бы то ни было о том, что с ним случилось.

— А что, если он пересилит свой стыд? — тут же возразил ей Кельвин. — Что, если судьи все же выслушают его и поверят в рассказанное им настолько, что захотят допросить тебя? Что ты тогда им скажешь?

Вдова глаз не подняла. Не было у нее желания смотреть на своего «мужа».

— Тогда я им скажу, что благодаря твоим злобным проискам стала твоей узницей, игрушкой в твоих жестоких и похотливых руках и что я была бы благодарна Господу, если бы Он в милости своей позволил мне умереть.

— Вот-вот. Именно поэтому я и не позволю ему уйти! — со странным удовлетворением в голосе заявил Кельвин, словно получив подтверждение неким своим неясным предчувствиям. — Пожалуй, отныне за его жизнь будешь отвечать ты. А я с удовольствием посмотрю, как вы с ним будете кувыркаться. Учти, если выполнишь это мое желание и развлечешь меня, я, может быть, позволю ему остаться в живых.

Джиллет не слышал, что ответила Убивцу вдова. Он, видимо, ничего уже толком не слышал. Слова негодяя и ответы его «жены» вызвали в душе Джиллета жгучий стыд, а боль в плече стала поистине нестерпимой. Ему казалось, что голова у него вот-вот лопнет, и он уже не столько слушал этих двоих, сколько проклинал себя за то, что вовремя не призвал на помощь волшебные силы. Возможно, тогда бы он лучше понимал то, что здесь происходит. Да, он вел себя как последний дурак, в какую-то минуту решив, что может сам добиться победы, тогда как в подобной ситуации могло победить только волшебство!

Собрав последние силы, он поднялся с пола и встал между Кельвином и вдовой. Прижимая руку к искалеченному плечу и задыхаясь от боли, он с трудом прохрипел:

— Это невыносимо!.. Мой родич, Рив Справедливый, просто в ярость придет, когда узнает, что ты со мной сделал!

Как вы уже поняли, Кельвин Дивестулата и вдова Гюшетт были людьми очень разными, однако же реакция их на слова Джиллета оказалась совершенно одинаковой: оба застыли как изваяния, едва услышав волшебные слова «Рив Справедливый».

— Да-да, моя родня такого не прощает! — продолжал между тем Джиллет, которого стыд и боль заставили вспомнить о силе воображения. — Всем на свете это известно. А уж сам Рив совершенно не терпит несправедливости и ненавидит, когда тиранят и обижают беспомощных и беззащитных. И если его вывести из себя, так он все на своем пути сметет. — Джиллет — может быть, именно потому, что был человеком недалеким, — говорил на редкость убежденно и страстно. Будь он поумнее, он бы уже сообразил, что и так сказал слишком много, но он продолжал: — С твоей стороны, господин мой, было бы куда разумнее пойти вместе со мною в суд и самому признаться в том зле, которое ты причинил этой несчастной женщине. Во всяком случае, судьи обойдутся с тобой куда добрее, чем Рив Справедливый.

Все еще объединенные колдовским воздействием этого имени, вдова и Кельвин воскликнули в один голос:

— Ах ты, дурак! Ты же сам себя приговорил!

А вдова прибавила:

— Теперь он наверняка убьет тебя.

Но Дивестулата возразил:

— Нет, теперь я наверняка оставлю его в живых!

И этими словами совершенно сбил Джиллета с толку: тому почудилось, что своими храбрыми речами он уже спас и себя, и бедняжку вдову; что он одержал верх над Убивцем. Но тут Дивестулата одним ударом сбил его с ног, и счастливым заблуждениям Джиллета пришел конец.

Когда он очнулся — бесконечно страдая от мучительной головной боли, мечтая о глотке воды и чувствуя, что все тело его превратилось в кисель, — то обнаружил, что рядом никого нет. Комната, в которой он находился, была потайной, и сюда никто, кроме самого Дивестулаты и его личных слуг, никогда не входил. Когда-то в родительском доме у Кельвина была точно такая же комната, и он хорошо знал ей цену. Так что вскоре после того, как он прибрал к рукам усадьбу Рудольфа, он устроил эту темницу в подвальном этаже дома, вырубив ее прямо в цельной скале, служившей дому фундаментом. Никто в Предмостье не знал о существовании темницы. Вынутую землю и камень тут же использовали в строительстве других помещений, так что никто ничего и заметить не успевал. Кстати сказать, использовали их в основном для постройки огромных собачьих будок, в которых Дивестулата держал своих мастиффов. Этих страшных псов он очень любил и разводил для охоты — на зверей и на людей. А строителей темницы он затем отправил в далекие края — чтобы теперь служили ему подальше от Предмостья. В общем, придя в себя, Джиллет сразу понял, что здесь кричи не кричи, а никто твоих воплей не услышит, и никто никогда тебя здесь не найдет.

Впрочем, он был слишком слаб, чтобы кричать и звать на помощь. Последний удар Убивца чуть не раскроил ему череп, а к стене он был прикован под таким странным углом, что оковы прямо-таки выворачивали плечи из суставов. Его совсем не удивило, что в темнице горит свет — правда, это была одна-единственная свеча, прилепленная к скамье в нескольких шагах от него. Общее потрясение оказалось настолько сильным, а телесные страдания — настолько мучительными, что такой роскоши, как удивление по поводу присутствия или отсутствия света в темнице, он просто не мог себе позволить.

Тем более что на скамье рядом с горящей свечой сидел, нахохлившись и напоминая в полутьме чернокрылого демона, сам Кельвин Дивестулата.

— Ага, — негромко промолвил Кельвин, — мы открыли глазки! Мы подняли голову! Значит, начинается боль! А ну-ка, расскажи мне о своем родстве с Ривом Справедливым.

Мы уже говорили, что Джиллет особым умом не отличался. Алхимия его подвела, а сила воображения казалась ему сущей ерундой в сравнении с могучими кулаками Дивестулаты. По правде говоря, Джиллет всю свою жизнь только и делал, что плыл по течению, по большей части поступая согласно желаниям, потребностям или даже прихотям других людей. Так что вряд ли он годился для поединка с таким человеком, как Кельвин Убивец.

Тем не менее Джиллета все в Предмостье любили. И главным образом благодаря его природному добродушию или, точнее, благодаря его доброте и открытости. Он не стал отвечать на вопрос Кельвина, а сурово заметил, превозмогая боль:

— Неправильно это! Она такого не заслуживает.

— Она? Кто это «она»? Ты что, имеешь в виду мою жену? — Кельвин как будто даже удивился. — Но сейчас речь совсем не о ней. Мы говорили о твоем родиче, Риве Справедливом.

— Она — всего лишь слабая женщина, а ты вон как силен! — стоял на своем Джиллет. — Неправильно это — так ее мучить только потому, что она тебе сдачи дать не может! Ты же свою душу проклянешь, если и впредь так поступать будешь. Хотя не думаю, чтобы тебя это особенно беспокоило. — Вот тут Джиллет действительно проявил необычайную прозорливость. — Но даже если на душу свою тебе наплевать, все равно тебе должно быть стыдно так подло использовать свою силу против бедной одинокой женщины!

А Кельвин, словно не слыша слов Джиллета, продолжал как ни в чем не бывало:

— Этот Рив — известный любитель совать нос в чужие дела! Все так говорят. По-моему, было бы очень неплохо положить этому конец. И пусть даже это всего лишь сплетни, но и подобные сплетни мне неприятны. Так что я непременно с ними покончу.

— И ничего удивительного, — дудел в свою дуду Джиллет, хотя голос у него уже начинал дрожать от сдерживаемых слез, — что эта женщина не желает выходить за тебя! Скорее уж можно удивляться тому, что она до сих пор себя не убила, предпочтя смерть твоим гнусным ласкам.

— Дурачина! — выплюнул презрительно Кельвин, мгновенно обозлившись. — Она не совершает самоубийства, потому что я этого ей не позволяю. — Он, однако, очень быстро взял себя в руки и продолжал уже спокойно: — А у тебя все-таки была одна не такая уж и глупая мысль: сильный человек, который расходует свои силы только на слабых противников, вскоре и сам становится слабым. Вот я и решил сразиться с более сильным соперником. Да к тому же и пользу принести — избавить мир от этого Рива Справедливого.

А теперь говори, как ты предполагал впутать своего родственничка в это дело, и я, возможно, разрешу тебе его вызвать! — Дивестулата грубо расхохотался. — Уж тогда-то вы оба — и ты, и моя жена — точно будете спасены! Ха-ха-ха!

И тут Джиллет сломался и заплакал, осознав собственное бессилие и глупость. Он ведь так и не понял, что Дивестулата намерен оставить его в живых, тем более вдова Гюшетт сказала, что Кельвин непременно его убьет. Захлебываясь слезами, виня во всем самого себя и взывая к милости Кельвина, он рассказал ему правду.

— Я никакой не родственник Риву Справедливому. Это невозможно. Я заявил о родстве с ним, потому что так мне велел алхимик, у которого я просил всего лишь приворотное зелье, надеясь завоевать сердце вдовы. Но этот алхимик убедил меня, что действовать нужно по-другому…

В эту минуту Джиллет просто не способен был понять, что остался в живых только потому, что Кельвин Дивестулата ему не поверил.

А ведь именно потому, что Кельвин ему не верил, разговор их шел очень трудно. Кельвин требовал от Джиллета признать родство с Ривом, но Джиллет это родство отрицал. Кельвин настаивал; Джиллет возражал. Наконец Кельвин, утратив самообладание, стал жестоко избивать его. Джиллет кричал и плакал, потом потерял сознание, и Кельвин ушел.

Свеча так и осталась гореть.

Затем ее заменили — один раз, второй, третий… Потом еще и еще, так что в темноте Джиллет не сидел, однако он ни разу не видел, как свеча догорает до конца и кто-то ее меняет. По неведомой ему причине это каждый раз происходило, когда он лежал без сознания. Причем старые огарки со скамьи не убирали. И в итоге у него появилась возможность как-то вести счет дням или часам своего пребывания в темнице. Однако же, не зная точно, сколько горит каждая свеча, он мог лишь по растущему ряду огарков на скамье догадаться, что находится здесь уже довольно давно. Кормили его явно тоже в разное время суток, так что нельзя было предугадать, когда именно принесут еду. Иногда ее приносил сам Дивестулата, иногда — вдова. Порой она раздевалась и ложилась с ним рядом, орошая слезами его хладное тело. Порой он совершенно сбивался со счета — ведь только свечные огарки могли служить ему каким-то ориентиром, однако же он так и не знал, сколько же горела та или иная свеча.

«Кем тебе приходится Рив Справедливый?»

«Как ты с ним связываешься?»

«Почему он все время сует нос в чужие дела?»

«В чем источник его силы?»

«И кто он вообще такой?!»

Увы, бедный Джиллет не знал ответа ни на один из этих вопросов.

И это незнание служило постоянным поводом для продолжения истязаний; мало того, оно непосредственным образом угрожало теперь самой его жизни. Однако же именно это незнание в итоге, возможно, и спасло его. Не получая ответа на свои вопросы, Кельвин постоянно держал Джиллета в центре своего внимания, а порой и развлекался, заставляя пленника и вдову в его присутствии «кувыркаться в постели», как он выражался. На самом же деле фантазия Кельвина, не получая конкретных ответов, распалялась все больше, а полнейшая неосведомленность Джиллета относительно намерений Рива Справедливого по-прежнему держала Кельвина на крючке. Ему было невдомек, что жители Предмостья, в данном случае проявившие редкостную осторожность и неболтливость, давно призвали Рива на помощь именем Джиллета.

По правде говоря, большинство из них даже и объяснить бы не смогли, как они это сделали и действительно ли Рив Справедливый был призван. Это ведь не мировой судья, к которому можно обратиться с прошением, и не чиновник графства, которому можно послать письмо, и не правитель государства, от которого можно было бы требовать справедливости. Для жителей Предмостья Рив был скорее не человеком, а героем старинных сказаний, которые с завидным упорством продолжают жить в Северных графствах, носясь над землей по воле прихотливых ветров. Можно ли с помощью простых слов призвать на помощь ветер? Нет. А Рива Справедливого?

На самом деле Рив был призван очень простым и наиболее уместным способом — с помощью истории, которую рассказывали, можно сказать, безымянные рассказчики каждому новому человеку — мужчине или женщине, пастуху или менестрелю, купцу или солдату, нищему или шарлатану, — проходившему или проезжавшему через Предмостье. Кто-нибудь из жителей рано или поздно непременно упоминал, что, дескать, «у Рива Справедливого в нашем селенье был родственник, который недавно взял да и пропал». Путники, разумеется, отправлялись дальше по своим делам, но впоследствии, если подворачивалась такая возможность, тоже рассказывали эту историю, но уже по-своему. Так весть о пропавшем родственнике Рива Справедливого и распространилась по всему свету.

Разве можно оставить без ответа подобный призыв? Конечно же, и сам Рив Справедливый услышал эту историю и отправился в Предмостье.

Подобно случайно залетевшему ветерку или передаваемой из уст в уста легенде, он прибыл туда вроде бы ниоткуда. Просто в один прекрасный день — между прочим, прошло не так уж и много времени с момента исчезновения Джиллета — он взял да и появился в Предмостье! И пришел совершенно открыто, не таясь, не посылая вперед своих шпионов и не стараясь соблюсти инкогнито. Чистая правда также, что, хотя о его появлении в Предмостье не объявляли ни герольды, ни глашатаи, почти все жители, едва увидев его, сразу поняли, кто это и зачем он сюда пришел.

Хотя на расстоянии отличить его от обычного человека было почти невозможно: на нем были простая коричневая рубаха, насквозь пропылившаяся в пути, да кожаные штаны, весьма и весьма, надо сказать, поношенные; обут он был в грубые башмаки на толстой подошве, тоже покрытые толстым слоем дорожной пыли; а волосы его, прямо-таки седые от той же пыли, были коротко подрезаны для удобства. Поступь у него была уверенная, ровная и спокойная, но, в общем, такая же, как у всех людей, когда они знают, куда и зачем идут. И, пожалуй, единственное, что отличало его от какого-нибудь простого фермера, арендатора или возчика, — то, что он не прикрывал голову от солнца шапкой. Только когда Рив подошел совсем близко, стала заметна некоторая странность, сквозившая во всем его облике.

Судя по толстому слою пыли, покрывавшей Рива Справедливого с ног до головы, шел он издалека, однако по виду его никак нельзя было сказать, что путник устал, голоден или хочет пить. Одежда пришедшего явно немало пострадала от ветра и дождя, но при себе у него не было ни свертка, ни заплечного мешка со сменной одеждой, запасом продовольствия и прочими нужными в пути вещами. Долгие странствия под палящим солнцем вполне могли выработать у Рива привычку щурить глаза или идти, понурив голову, но у него, напротив, голова была высоко поднята, а глаза широко раскрыты, живые и яркие, похожие на кусочки синего неба. На поясе у него не было ни меча, ни кинжала, в руке — волшебного посоха, а за плечами — колчана со стрелами. Он не имел никакого оружия, чтобы защитить себя, например, от разбойников с большой дороги, или от голодных зверей, или от разъяренных врагов. Пожалуй, его единственным оружием, как показалось жителям Предмостья, можно было бы назвать то, что они видели его гораздо более четко, чем все остальные предметы и людей, словно он невольно прояснял зрение тем, кто на него смотрел. И те, кто на него смотрел, поняли вдруг, что не в силах отвести от него глаз.

Те люди, что первыми увидели его достаточно близко и смогли узнать, совершенно не удивились, когда он начал задавать вопросы о своем «родственнике, Джиллете из Предмостья». Удивление у них вызывал лишь необычайно добрый и тихий голос Рива — особенно если учесть, какой репутацией пользовался этот человек: ведь его склонность к жестким, даже жестоким решениям и весьма странным поступкам давно стала легендарной. Немного удивились они и тому, что Рив признал свое поистине немыслимое родство с Джиллетом, хотя тот и объявил-то об этом родстве всего неделю назад.

Но, к сожалению, никто из людей ничего не мог сказать Риву Справедливому о том, что сталось с Джиллетом.

Жители Предмостья отличались своей нелюбовью к хвастовству и показухе. Но Рив так действовал на них, что они, позабыв о привычной осторожности, сами приходили к нему и рассказывали все, что знали. Ему не пришлось даже искать тех, кому он мог бы задать вопросы о Джиллете. Лишь однажды он задал эти вопросы, остановившись на главной дороге Предмостья, которая служила его жителям и центральной площадью, и торговым рынком. Задав вопросы, Рив умолк и стал спокойно ждать. Толпа вокруг него тем временем все росла и росла, и заданные им вопросы передавали каждому, кто к ней присоединился. Вдруг какой-то толстый парень, высоченный, как дуб, и, похоже, обладавший таким же количеством ума, спросил:

— А на вид-то он каков, этот Джиллет?

Со всех сторон на него тут же посыпались разъяснения, сперва весьма путаные и сбивчивые, но, видимо, под влиянием Рива постепенно становившиеся все более точными.

— Хм? — громыхнул парень. — Похоже, как раз такой человек к моему хозяину на днях заходил.

Люди, хорошо знавшие парня, тут же заставили его все рассказать Риву. Оказалось, что он служит сторожем у одного из тех ростовщиков, которых в Предмостье считают «добрыми». И Риву мгновенно объяснили, как этого ростовщика найти.

Рив Справедливый один раз кивнул в знак благодарности, но по-прежнему сохранял весьма суровый вид.

А люди, улыбаясь, потому что благодарность эту заслужили, стали понемногу расходиться. Некоторые из них проводили Рива до дома ростовщика, и вскоре он уже беседовал с «добрым лихоимцем» в его кабинете.

Этот ростовщик и назвал Риву имя вдовы Гюшетт. В конце концов ведь Джиллет именно ее состояние предлагал ему в качестве дополнительного обеспечения при попытке взять денег в долг. Признав свое родство с Джиллетом, Рив все же не был удовлетворен теми сведениями, которые ростовщик сумел ему дать, однако же, услышав от ростовщика о намерении Джиллета посетить кого-то из алхимиков, он спросил, где эти алхимики живут. И вскоре нашел того, кто был ему нужен.

Алхимика, который придумал план завоевания вдовы, весьма тревожило то, что Рив виден ему яснее прочих предметов. Да и тихий голос Рива его отнюдь не успокаивал, как раз наоборот. А больше всего алхимику хотелось пустить Риву в глаза побольше дыма и сбежать от него через окно. В самых своих диких страхах и фантазиях он никогда и вообразить себе не мог, что сам Рив Справедливый потребует от него сказать, какой именно совет он продал Джиллету. Однако живые голубые глаза Рива ясно давали понять, что на бегство алхимику надеяться нечего. Никаким дымом его не ослепить, а если попробуешь выскочить в окно, так Рив наверняка будет поджидать тебя снаружи.

Бормоча нечто невразумительное, словно пристыженный мальчишка, и внутренне проклиная Рива за то, что он оказывает на него столь непреодолимое воздействие, алхимик честно поведал ему о своей сделке с Джиллетом, а затем — в порыве самоотречения и надеясь как-то уклониться от чересчур внимательного взгляда Рива — вытащил золото, которое получил от Джиллета, и предложил деньги его могущественному «родственнику».

Рив немного подумал, потом взял золото и сказал тихо, но очень отчетливо:

— Джиллет должен сам научиться отвечать за свои безумные поступки. Впрочем, и ты не заслуживаешь того, чтобы получать выгоду в результате совершенных им ошибок.

И, едва выйдя за порог дома, он зашвырнул монеты так далеко за ограду, что алхимику нечего было и надеяться отыскать их.

В душе-то алхимик, разумеется, оплакивал утраченные денежки так, словно потерял самого дорогого человека, но все же не позволил себе даже пискнуть от гнева или огорчения, пока Рив Справедливый не оказался от него достаточно далеко.

Итак, в полном одиночестве, без объявления войны и без оружия, способного его защитить, Рив направился прямиком в усадьбу, некогда принадлежавшую семейству Гюшетт.

Между прочим, сила его отчасти заключалась именно в том, что он никогда и никому не открывал, как в точности совершил те свои странные деяния, благодаря которым и получил всемирную известность. По слухам (да и разные истории о Риве Справедливом свидетельствуют о том же), он просто делал то, что считал нужным. Но ни Джиллет, ни вдова, ни сам Кельвин Убивец так и не смогли объяснить те загадочные события, включая появление самого Рива, которые имели место в господском доме.

Первая загадка заключалась в том, что мастиффы, охранявшие усадьбу и свободно бегавшие во дворе и вдоль ограды, даже не залаяли, когда Рив вошел в ворота. Ничего не заметили и слуги Кельвина; никто вроде бы не стучался ни в ворота усадьбы, ни в двери дома, прося его впустить. Мало того, темница, где содержался Джиллет, постоянно охранялась — и не столько собаками, слугами и крепкими засовами на дверях, сколько полным неведением домашних слуг о потайной комнате; да и никто в Предмостье о ней понятия не имел. Тем не менее, когда продолжительность пребывания Джиллета в темнице стала измеряться более чем дюжиной толстых свечных огарков, а понимание им своего ужасного положения вышло за пределы простой растерянности и физической боли и превратилось в отчетливое осознание глубокой трагичности своей судьбы и близости смерти, теперь уже почти для него желанной, он, совершенно обессилевший, с огромным трудом разлепил сомкнутые веки и увидел перед собой человека, лицо которого скрывалось во мраке, но человек этот явно не был Кельвином Дивестулатой; Джиллет вообще видел его впервые.

Мрачновато улыбаясь, человек дал Джиллету напиться, а потом положил ему в рот пару ложек меда.

И стал ждать, когда Джиллет заговорит.

Вода и мед неожиданно придали Джиллету сил, на что он уже и не надеялся. Изо всех сил сосредоточив свой взгляд на лице странного человека, освещенном суровой улыбкой, он спросил:

— Ты пришел убить меня, да? А я думал, такими делами он занимается сам… Похоже, ему это очень нравится… — «Он» для Джиллета всегда был только Кельвин Убивец.

Но незнакомец покачал головой и сказал тихим, но твердым голосом:

— Нет, я — Рив. И здесь я оказался, чтобы узнать: почему ты утверждаешь, что состоишь со мной в родстве?

При иных обстоятельствах Джиллет, конечно, не решился бы спорить с Ривом Справедливым. Будучи сам человеком добродушным, он верил в доброжелательность других, так что даже и не предполагал, что Рив желает ему зла. С другой стороны, Рив, что называется, сразу взял быка за рога, и Джиллет, чувствуя свою крайнюю уязвимость в этом вопросе, смутился и умолк. По многим причинам он очень не любил обманывать людей: во-первых, ему страшно не хотелось, чтобы его разоблачили — а сделать это всегда было очень легко; во-вторых, уже одно то, что его запросто уличат в бесчестном поступке, не давало ему покоя, будило в душе стыд и раскаяние.

Впрочем, в данную минуту мысли о стыде и раскаянии представлялись ему настолько несущественными, что их запросто можно было сбросить со счетов. Стараниями Кельвина Дивестулаты он давно уже лишился привычки инстинктивно скрывать свои чувства, даже если и обладал ею прежде. Так что на все вопросы Рива он отвечал прямо, словно бросая вызов судьбе:

— Я хотел заполучить вдову.

— Точнее, ее богатство? — спросил Рив.

— Нет. Богатство это, конечно, тоже неплохо, — покачал головой Джиллет, — но я не очень-то понимаю, что с ним делать. — К тому же Джиллет понимал, что богатство не принесло особой радости ни вдове, ни Кельвину. — Я хотел заполучить эту женщину.

— Почему?

Это был уже вопрос потруднее. Джиллет мог бы упомянуть о красоте вдовы и ее молодости; о том, что она иностранка; о том, что она похоронила любимого мужа. Но под ясным внимательным взглядом Рива все подобные объяснения казались ему несущественными. Наконец Джиллет ответил:

— Мне очень хотелось, чтобы она меня полюбила.

— Тебе хотелось, чтобы тебя полюбила женщина, чью любовь ты считаешь поистине драгоценной, — понимающе кивнул Рив и спросил: — Но почему же ты решил, что ее любовь можно завоевать с помощью алхимии? Любовь, которая стоит того, чтобы ее завоевывали, нельзя заполучить с помощью обмана. И эта женщина никогда бы по-настоящему не полюбила тебя, если б ты добился ее взаимности нечестным путем.

Вопрос об алхимии Джиллет счел довольно легким. Много свечных огарков назад — еще в самом начале своего тюремного заключения — нестерпимая боль в скованных руках создала у него ощущение того, что грудь его распахнута настежь и все, находящееся внутри, видно любому. И он честно признался:

— Да, она бы меня не полюбила. Она бы меня даже и не заметила! Жаль, но не знаю я такой хитрости, чтобы заставить женщин дарить мне свою любовь.

— Хитрости? — переспросил Рив и задумался. — Нет, так нельзя, Джиллет. Во всяком случае, со мной ты должен быть честным.

То ли мед, то ли отчаяние придали Джиллету сил, и он сказал:

— Я и был честным, пока он не посадил меня в эту проклятую темницу. Иногда мне кажется, что я уже умер и попал прямо в ад! Да и как иначе объяснить твое появление здесь? Ты ведь никакой мне не родственник, Рив Справедливый. Просто некоторые мужчины… они… ну, как вдова для меня: их любви женщины желают всем сердцем. Я не знаю, в чем там дело, зато могу точно сказать, что таких мужчин женщины никогда не оставляют без внимания. И отдаются таким мужчинам. Я-то, к сожалению, совсем не такой. Я ничего особенного женщине предложить не могу. Вот и приходится мне завоевывать женскую любовь с помощью алхимии. А если мне волшебство не поможет, так я никогда и не узнаю, что такое любовь.

Рив снова дал Джиллету напиться и вложил ему в рот несколько ложек меда.

Потом он повернулся, собираясь уходить, и уже на пороге сказал:

— В одном ты совершенно не прав, Джиллет из Предмостья. Мы с тобой все-таки родственники. Все мы, люди, одной крови, и я кровными узами связан с любым человеком, который сам позовет меня на помощь. — Он помолчал и прибавил: — В эту темницу тебя привело лишь собственное безрассудство. И теперь ты сам должен найти способ выйти отсюда на свободу.

И дверь за Ривом закрылась. А была эта дверь невероятно прочна, и темница находилась в глубоком подземелье, так что никто не слышал, как страшно выл Джиллет, оставшись в одиночестве.

Вдова, разумеется, тоже не слышала его стенаний. Честно говоря, ей и не хотелось ничего подобного слышать. Из-за воплей Джиллета ее ночью преследовали страшные сны, а жизнь бедняжки и так уже превратилась в настоящий кошмар. Рив Справедливый отыскал ее в спальне: она свернулась клубком на кровати и беспомощно рыдала. На ней была в лоскуты разодранная ночная сорочка, а губы и соски потрескались и воспалились от «нежных» ласк Кельвина.

— Приветствую тебя, госпожа моя, — вежливо поклонился ей Рив, видимо воспринимая ее бесстыдную наготу столь же спокойно, как до того — страдания Джиллета. — Не ты ли вдова Гюшетт?

Она уставилась на него, онемев от ужаса. Но, честно говоря, ее испуг не имел отношения к появлению Рива. Скорее, он был естественным последствием «любовных игр» Дивестулаты. По всей видимости, наигравшись с ней вдосталь, Кельвин послал кого-то из своих лакеев, чтобы те тоже «позабавились» немного.

— Не нужно меня бояться, — ласково успокоил вдову нежданный гость. — Мое имя — Рив. Люди называют меня также Рив Справедливый.

Вдова была еще очень молода и к тому же прибыла сюда из другой страны и не знала многих местных обычаев и сказаний, но даже она слышала уже немало всяких историй о Риве Справедливом, главном герое легенд, бытовавших в Северных графствах. Она слышала разговоры о нем с самого первого дня, когда Рудольф Гюшетт приехал с нею в Предмостье. Именно поэтому она сразу поняла, сколь опасным было заявление Джиллета о родстве с Ривом. И, увидев перед собой самого Рива Справедливого, она негромко вскрикнула от изумления, а потом ее вдруг охватила безумная надежда. И прежде чем Рив успел сказать что-то еще, она снова расплакалась, но уже от радости, и быстро-быстро заговорила:

— Ах, господин мой, слава небесам, что ты здесь! Ты должен помочь мне, должен! Моя жизнь превратилась в сплошной кошмар, и я больше не в силах выносить ее! Он без конца насилует меня, он заставляет меня выполнять самые свои отвратительные прихоти; мы с ним не повенчаны, так что не верь, если он скажет, что мы муж и жена. Мой муж умер, и никакой другой муж мне не нужен, ах, господин мой, ты должен, должен помочь мне!

— Я непременно все это приму во внимание, госпожа моя, — отвечал Рив так спокойно, словно ее горячие мольбы ничуть его не тронули. — Ты, однако, и сама должна понимать, что существуют различные виды помощи. Почему, например, ты сама себе не помогла?

Вдова уже открыла было рот, чтобы обрушить на него поток возражений, но вдруг примолкла; лицо ее мертвенно побледнело.

— Не помогла себе сама? — растерянно прошептала она. — Не помогла себе?..

Рив, глядя на нее своими ясными глазами, спокойно ждал.

— Ты сумасшедший? — спросила вдова по-прежнему шепотом.

— Возможно, — пожал он плечами. — Вот только Кельвин Дивестулата насиловал не меня. И не я просил о помощи. Так почему же все-таки ты не попыталась сама помочь себе?

— Потому что я женщина! — возмутилась она, но голос ее звучал не гневно, а скорее жалобно. — Я беспомощная женщина! У меня слишком слабые руки, я не владею никаким оружием, и к тому же я нездешняя, у меня нет здесь друзей… А он завладел всем, что здесь могло бы оказать мне какую-то поддержку и защиту. Да мне проще было бы разрушить эти стены, чем защитить себя от него!

И снова Рив недоуменно пожал плечами и промолвил:

— Значит, он насильник и, возможно, убийца, но я не вижу у тебя на теле никаких особых повреждений, госпожа моя. Почему же ты не оказала ему должного сопротивления? Почему не перерезала ему горло во сне? И почему ты не перерезала горло себе самой, раз его прикосновения тебе столь отвратительны?

Ужас, что плескался в ее глазах, устремленных на Рива, имел теперь вполне определенную причину: его вопросы. Однако же самого Рива испуганные взгляды вдовы ничуть не смутили. Напротив, он подошел к ней еще ближе и продолжил:

— Я понимаю, что наношу тебе обиду, госпожа моя, однако я — Рив Справедливый, и мне безразлично, кому именно нанесена справедливая обида. Кстати, у меня есть к тебе и другие вопросы. — И он посмотрел прямо в ее испуганные глаза так гневно, что она перепугалась еще больше. — Почему ты ничего не сделала, чтобы помочь Джиллету? Он явился к тебе, будучи столь же невинным и несведущим, как и ты сама. И его страдания ничуть не менее ужасны, чем твои. Однако ты лежишь, свернувшись клубком на мягкой постели, и молишь избавить тебя от насильника, которому даже должного сопротивления не оказываешь! И тебе совершенно безразлично, что происходит с несчастным Джиллетом.

Тут вдове показалось, что сейчас Рив подойдет ближе и ударит ее, но он этого не сделал. Напротив, он повернулся и пошел к двери.

Лишь на пороге он остановился и промолвил:

— Как я уже говорил, существует множество видов помощи. Какого из них заслуживаешь ты, госпожа моя?

С этими словами он покинул ее спальню столь же бесшумно, как и вошел туда, и оставил ее одну. Близился вечер, но по-прежнему ни сам Кельвин, ни его сторожевые псы, ни его слуги не знали, что по господскому дому свободно разгуливает Рив Справедливый. Да и откуда им было об этом знать? Ведь он ни к кому из них не подходил, никого ни о чем не просил. Никто из них его даже не видел. А Рив дождался наступления ночи. Когда тьма наконец сгустилась над Предмостьем, когда конюхи и пастухи, повара и судомойки, лакеи и секретари отправились спать — не спали только свирепые голодные мастиффы во дворе усадьбы, потому что псари, которым следовало кормить собак и ухаживать за ними, давно перестали выполнять свои прямые обязанности, — он увидел наконец, что Кельвин Дивестулата остался один в своем кабинете. Кельвин как раз закончил подготовку плана, согласно которому он должен был стереть с лица земли одного из самых верных своих союзников, постоянно помогавшего ему во время недавней торговой войны. Довольный собой, Убивец налил себе бокал отличного бренди, желая потешить язык, прежде чем вступить в очередную «беседу» с Джиллетом, и тут вдруг прямо перед ним возник Рив Справедливый. Он приблизился к письменному столу Дивестулаты и стал внимательно его рассматривать в тусклом свете свечей.

Смутить чем-либо Кельвина было нелегко, однако неожиданное появление Рива потрясло его до глубины души.

— Да чтоб меня сам сатана поимел! — с полным бесстыдством прорычал Убивец. — А это еще кто такой?!

Нежданный гость ответил ему с улыбкой, в которой, впрочем, не было ни капли доброты.

— Мне очень жаль, — сказал он, — что ты так и не поверил, что я могу к тебе явиться. Видимо, меня все-таки не настолько хорошо знают, как, мне казалось, должны были бы знать. Впрочем — и это более вероятно, — такие, как ты, полагают, что моя репутация — по большей части вымысел. Но тем не менее я — Рив Справедливый.

Если Рив думал, что его слова ошеломят, испугают или хотя бы встревожат Дивестулату, то его постигло жестокое разочарование. Кельвин минутку подумал, словно желая убедить себя, что он правильно расслышал Рива, затем откинулся на спинку кресла и оскалился в точности, как один из его мастиффов.

— Так, значит, этот червяк сказал правду? Просто удивительно! Впрочем, ты опоздал, Рив Справедливый. Твой родственничек давно мертв. И вряд ли ты когда-либо сумеешь отыскать его могилу.

— По правде говоря, — отвечал Рив совершенно спокойно, — мы с ним совсем не родственники. Я как раз и пришел в Предмостье, чтобы узнать, почему человек, не имеющий ко мне никакого отношения, заявляет, что он мой родственник. А что, он действительно умер? В таком случае, правды из его уст я уже не услышу. Ну что ж, — и тут глаза Рива блеснули в неярком свете, точно чешуйки слюды на солнце, — это весьма прискорбно, Кельвин Дивестулата… — И не успел Кельвин вставить хоть слово, Рив спросил: — Как же он умер?

— Как? — Кельвин даже растерялся, не зная, что ему ответить. — Ну, как умирает большинство людей… Скончался, как говорится. — На скулах Кельвина заиграли желваки. — Впрочем, и тебя вскоре постигнет та же участь. Честно говоря, я просто не понимаю, как это тебя до сих пор никто не прикончил. Твоя драгоценная репутация… — Кельвин поджал губы, — для этого достаточно стара!

Однако Рив не обратил на это замечание никакого внимания.

— Ты лукавишь, Кельвин, — сказал он. — Мой вопрос был отнюдь не таким философским. Так как же на самом деле умер Джиллет? Это ты его убил?

— Я? Да с какой стати! — Протест Кельвина был совершенно искренним. — Думаю, он сам призывал смерть. Ведь этот дурак умер, скорее всего, от разбитого сердца.

— Точнее, от тоски по прекрасной вдове Гюшетт… — предложил свой вариант Рив.

Во взгляде Кельвина мелькнула неуверенность.

— Да, возможно, и так.

— …на которой ты якобы женился, — продолжал как ни в чем не бывало Рив, — и которая на самом деле является твоей жертвой и пленницей, хоть и живет в собственном доме.

— Она действительно моя жена! — рявкнул Кельвин, не успев подумать. — Я просил ее руки. А в общественном одобрении своих намерений я не нуждаюсь. И в дурацком благословении церкви тоже. Я попросил ее стать моей, и она моя!

Рив сурово сжал губы; его прищуренные глаза смотрели жестко. Он явно боролся с желанием возразить Кельвину, однако же вместо этого почти ласково заметил:

— Я вижу, ты не возражаешь против моих слов о том, что дом этот принадлежит вдове?

— Тьфу ты! — сплюнул Кельвин. — Так тебя называют Рив Справедливый потому, что ты чересчур честный, или потому, что ты полный дурак? Между прочим, мне этот дом был передан магистратом прилюдно в качестве компенсации за ущерб, нанесенный мне ворюгой Рудольфом, ныне покойным!

Намерения Кельвина относительно Рива, о которых он не раз сообщал Джиллету, становились с каждой минутой все очевиднее. Вот уже несколько лет как Кельвин темной ночной порой в глубине своей черной души видел себя единственным достойным противником таких людей, как Рив. Он считал их самоуверенными нахалами, во все сующими свой нос и навязывающими всем свои воззрения на добродетель, которые им не стоят ничего, а вот их противникам — слишком дорого. Отчасти такое отношение к Риву Справедливому было связано с природной злобностью Дивестулаты, а отчасти с тем, что он отлично понимал: его многочисленные победы над людьми более слабыми, вроде Джиллета, достались ему слишком легко, тогда как, чтобы действительно почувствовать себя героем, ему нужны более достойные противники.

Тем не менее разговор с его давним и естественным врагом пошел совсем не в ту сторону, в какую хотелось бы ему самому. В его планы совсем не входила самооборона: он намерен был только наступать. Рассчитывая перехватить инициативу, Дивестулата снова заговорил:

— Впрочем, мои права на этот дом, как и мои права на вдову Гюшетт, тебя совершенно не касаются. Если у тебя и есть здесь какой-то законный интерес, так это Джиллет. И кстати, позволь спросить: по какому праву ты среди ночи прокрался в мой дом и в мой кабинет да еще и оскорбляешь меня неуместными вопросами и подозрениями?

Рив позволил себе улыбнуться. Надо сказать, улыбка вышла угрожающей. Совершенно не обратив внимания на слова Дивестулаты, он сказал:

— Мое прозвище, Справедливый, связано с качеством монет, то есть имеет отношение к количеству и качеству содержащегося в монете золота. Когда в монете золота нужной пробы сколько полагается, то говорят, что это «честные» или «справедливые» деньги. Ты, возможно, не знаешь, Кельвин Дивестулата, что честность любого человека проявляется в том, какой монетой он платит свои долги?

— Долги? — Кельвин, не сдержавшись, даже вскочил. Он просто не мог больше сдерживать охвативший его гнев. — Так ты явился сюда, чтобы вести со мной скучные разговоры о каких-то долгах?

— А разве не ты убил Джиллета? — спросил Рив.

— И не думал! Я много чего в жизни сделал, но этого невыносимого остолопа я не убивал! А вот твоими оскорблениями, — заорал он, чтобы Рив не вздумал его остановить, — я уже сыт по горло, и сейчас ты мне скажешь, зачем сюда явился, или я вышвырну тебя в окно и позволю своим собакам тобой поужинать! И никто не посмеет обвинять меня за то, что я столь жестоко поступил с преступником, вторгшимся без спросу в мой кабинет среди ночи!

— Тебе нет необходимости угрожать мне. — Самообладанию Рива можно было просто позавидовать! — Честным людям нечего меня бояться. А у тебя угроза прямо-таки на лице написана. Я ведь и так готов сказать тебе, зачем пришел. Я, Рив Справедливый, всегда прихожу по зову крови — крови родственной и крови возмездия. Кровь — вот та монета, которой я расплачиваюсь за свои долги; и той же монеты я требую в порядке возмездия. Да, я пришел за твоей кровью, Кельвин Дивестулата!

Уверенность, с какой говорил Рив, пробудила в душе Кельвина неведомое ему доселе чувство страха. И это страшно его разозлило.

— Так значит, ты за моей кровью пришел? — гневно вопрошал он. — А что я такого сделал? Почему ты требуешь моей крови? Говорю же тебе, не убивал я твоего проклятого Джиллета!

— И ты можешь это доказать? — спокойно спросил Рив.

— Конечно!

— Каким образом?

Дрожа от страха, какого он доселе не испытывал, Кельвин выкрикнул:

— Он все еще жив!

Глаза Рива разом померкли и больше не отражали пламени свечей, подобно блесткам слюды. Теперь они были темны и глубоки, как самые глубокие в мире колодцы. И Рив тихо спросил Кельвина:

— Что же ты с ним сделал?

Кельвин смутился. Одна часть его души твердила, что он одержал победу. Вторая знала, что он побежден.

— Он меня забавляет, — хрипло пробормотал Дивестулата. — Я превратил его в свою игрушку. И пока он будет забавлять меня, я буду продолжать с ним играть.

Услышав эти слова, Рив немного отступил от стола и голосом, неумолимым как голос судьи, объявляющего смертный приговор, промолвил:

— Ты только что признался в том, что незаконно бросил человека в темницу и пытал его. Что ж, теперь мне осталось созвать членов магистрата, перед которыми ты и повторишь свое признание. Возможно, одно честное признание вдохновит тебя, и ты признаешься также в иных преступлениях; например в тех, которые совершил по отношению к известной тебе вдове Гюшетт. Но не пытайся бежать, Кельвин Дивестулата. Ибо я буду преследовать тебя, если потребуется, вплоть до небесных врат или до адской бездны. Ты пролил кровь и расплатишься за это собственной кровью.

Еще несколько мгновений Рив Справедливый не мигая смотрел на Кельвина своими темными бездонными глазами, а потом молча повернулся и пошел к двери.

Невнятный вопль вырвался у Кельвина из горла. Он схватил первый попавшийся под руку предмет — бронзовое пресс-папье, достаточно тяжелое, чтобы раскроить человеку череп, — и швырнул в Рива.

Пресс-папье угодило Риву в основание черепа. Удар был страшен, и Рив, споткнувшись, упал на колени.

Кельвин мгновенно выскочил из-за стола и набросился на нежданного гостя. Одной рукой он схватил Рива за волосы и рывком поставил на ноги, а другой — нанес ему удар такой силы, что вполне мог бы его убить, будь Рив немного послабее.

Кровь хлынула у Рива изо рта. Он отшатнулся; ноги под ним подкосились: казалось, они не в силах выдержать его вес, а руки бессильно повисли. Похоже, он был не в силах оказать Убивцу хоть какое-то сопротивление.

И, окрыленный победой, Дивестулата снова бросился на Рива, ибо его душил гнев и терзал страх.

Он обрушивал на своего противника удар за ударом; он бил его по голове, в грудь, в живот. Прямо-таки пришпиленный этими страшными ударами к одному из книжных шкафов, которыми Рудольф Гюшетт некогда любовно обставил свой кабинет, Рив лишь шатался и дергался, но избежать пытки не мог. И ответных ударов не наносил. И не предпринял ни единой попытки как-то отбить атаку Кельвина. Через несколько минут лицо его превратилось в кровавую маску; сломанные ребра потрескивали; сердце работало с перебоями.

Но он все так же держался на ногах и ни разу не упал на пол.

И по-прежнему не сводил с Кельвина своих страшно потемневших бездонных глаз. Было очевидно, что он все понимает и ни на какие компромиссы идти не собирается.

В конце концов Кельвин не выдержал этого спокойного холодного взгляда, в котором не было ни капли страха, и, взбешенный донельзя, с новой силой накинулся на Рива. А потому и не услышал, как дверь кабинета резко распахнулась.

Надо сказать, что жертвы его, преодолев свой страх, совершенно перестали таиться. К тому же открыть эту дверь потихоньку ни у Джиллета, ни у вдовы просто не хватило бы сил. Вдова собрала все свои силы и всю свою волю, поддерживая Джиллета, который даже стоять не мог; ей пришлось буквально тащить его на себе. А сам Джиллет благодаря последним искрам любви и отваги изо всех сил старался удержать в руках старинную и отчасти декоративную алебарду — единственное оружие, которое он и вдова сумели отыскать в огромном доме.

Шаркая ногами, точно жалкие калеки, и почти умирая от невероятного напряжения, они из последних сил преодолели расстояние от двери кабинета до письменного стола и остановились у Кельвина за спиной.

Они двигались страшно медленно и неуверенно, но с каким-то отчаянным упорством, и Рив, увидев их, терпеливо ждал, позволяя своему противнику наносить один страшный удар за другим. И тут наконец Джиллет, собравшись с силами, замахнулся алебардой и размозжил Дивестулате череп. Убивец мертвым рухнул к ногам Рива Справедливого.

И тогда Рив, несмотря на заливавшую лицо кровь, что струилась из десятков страшных ран, улыбнулся.

А Джиллет и вдова Гюшетт дружно потеряли сознание.

Рив наклонился, вытащил у Кельвина из-за обшлага носовой платок и, прижимая его к лицу, подошел к письменному столу. Там он обнаружил графин с бренди и стакан, из которого пил Дивестулата, и наполнил его. Затем вынул из шкафа второй стакан, тоже его наполнил и поднес оба стакана мужчине и женщине, спасшим его от смерти. Он по очереди приподнял каждому голову и помог сделать несколько глотков; после этого оба оказались уже в состоянии сесть, самостоятельно взять стакан и выпить его содержимое.

Убедившись, что с ними все в порядке, Рив отыскал на столе Дивестулаты колокольчик и позвонил. На звонок явился дворецкий, встревоженный поздним звонком, и страшно испугался, увидев, что произошло в кабинете.

— Я — Рив Справедливый, — сообщил ему Рив. — Перед смертью Кельвин Дивестулата признался мне в совершенных им преступлениях, и в частности в том, что получил право на владение этой усадьбой в результате самых бесчестных махинаций. Он признался также и в том, что беззащитную женщину и законную хозяйку этого дома, вдову Гюшетт, превратил в свою жертву, жестоко мучил ее и удовлетворял с нею самые свои грязные желания. Он признался, что бросил в темницу и подверг ужасным пыткам моего родственника, Джиллета из Предмостья, не имея на то никаких законных оснований. Я готов под присягой передать членам городского магистрата признание Кельвина Дивестулаты и сообщить им, что он был убит с моей помощью и при попытке убить меня самого. С этой минуты вдова Гюшетт вновь становится хозяйкой своего дома и всего своего имущества, а также слуг и арендаторов. Если же ты и те, кто у тебя под началом, откажетесь должным образом служить ей, вам придется отвечать и перед судом, и передо мною, Ривом Справедливым. Ты понял меня?

Дворецкий, разумеется, мгновенно все понял. Слугами у Дивестулаты были люди хотя и очень молчаливые, но весьма неглупые и умелые; возможно, кое-кто из них и принадлежал к категории изгоев, но глупцов среди них не водилось. Так что Рив мог вполне спокойно оставить бесчувственных Джиллета и вдову на полу в кабинете; там они были в полной безопасности.

Вот только они никогда больше его не видели.

Как и обещал Рив, он незамедлительно переговорил с членами городского магистрата. И уже ранним утром те прибыли в усадьбу с отрядом пикейщиков и с целым ворохом судебных постановлений. Они подтвердили, что получили свидетельские показания от Рива Справедливого, и занялись просмотром гроссбухов Дивестулаты, в результате чего тут же получили реальные доказательства того, что сказал им Рив. Ну а Джиллет и вдова подтвердили остальное. Но сам Рив исчез и больше в Предмостье не появлялся. Вместе с его исчезновением закончилась и та история, что заставила его прийти туда. И теперь о нем рассказывали уже совсем другие истории.

В общем, все было так, как и всегда, раз дело касалось Рива Справедливого.

Сразу же после окончания судебных слушаний из жизни Джиллета навсегда ушла и вдова Гюшетт. В тот страшный час именно она освободила Джиллета из оков, вывела из темницы и практически на себе притащила в кабинет Дивестулаты, дабы он мог совершить свой первый и последний в жизни настоящий подвиг. Однако же, как она говорила и прежде, после смерти любимого мужа она не пожелала снова выйти замуж; а после того, что сделал с нею Кельвин Убивец, даже видеть рядом с собой мужчин не могла. Правда, чтобы как-то отблагодарить Джиллета, она полностью выплатила его долг ростовщику. А затем закрыла для него двери своего дома. Как, впрочем, и для всех других представителей противоположного пола с их приворотными зельями и надеждами завоевать сердце хорошенькой вдовушки. В скором времени большой господский дом превратился в своего рода приют, где попавшие в беду, а порой и совсем пропащие женщины всегда могли обрести кров и хлеб и прибегнуть к помощи вдовы; а больше там никого не привечали.

А Джиллет, сперва уверенный — и, возможно, искренне, — что будет любить вдову Гюшетт до конца дней своих, вдруг обнаружил, что совершенно по ней не тоскует. Да если честно, он и Рива Справедливого старался не вспоминать. В конце концов, что у него, бедного крестьянина, с ними общего? Вдова слишком богата, а Рив слишком суров и строг. К тому же Джиллет считал, что и так выиграл немало: историю о своем приключении и понимание того, сколь велика сила воображения.

В тех историях, что рассказывали о нем и Риве Справедливом, упоминалось, разумеется, что это именно он, Джиллет из Предмостья, нанес страшный удар Кельвину Убивцу и сразил его наповал.

И теперь воображение подсказывало Джиллету, что Рив Справедливый все-таки приходится ему родственником.

Терри Пратчетт

МОСТ ТРОЛЛЕЙ

(Перевод А. Жикаренцева)

С гор дул пронизывающий ветер, наполняя воздух острыми ледяными кристалликами. В такую погоду волки из горных лесов спускаются в деревни, а в глубине чащоб взрываются замерзшие деревья.

В такую погоду все нормальные люди сидят дома, перед своими очагами, и рассказывают друг другу древние предания про героев.

Лошадь была очень старой. И наездник был стар. Лошадь выглядела ходячей стойкой для швабр, а человек не падал с ее спины лишь потому, что даже на это у него не было сил. Несмотря на жалящий ветер, всадник был облачен лишь в крошечный кожаный килт. Плюс грязная повязка на коленке.

Всадник вынул изо рта отсыревший окурок и затушил его о ладонь.

— Ага, — сказал он. — Мы почти на месте.

— И что дальше? — отозвалась лошадь. — Почти на месте… А вдруг у тебя снова голова закружится? И твоя спина… Она тебя опять подведет, а меня сожрут. Я на тебя очень обижусь.

— Ничего такого не случится, — пожал плечами всадник.

Он кряхтя спустился с лошади на холодные камни и подул на пальцы. Немного согревшись, всадник вытащил из притороченной к лошади поклажи зазубренный, как тупая пила, меч и сделал пару пробных выпадов.

— Мастерство не пропьешь, — поморщился он и прислонился к дереву. — Проклятье, этот меч с каждым днем становится все тяжелее…

— Знаешь, завязывай-ка ты, — посоветовала лошадь. — Тебе давно пора на пенсию. В твоем-то возрасте шастать по горам… Неправильно это.

Всадник страдальчески закатил глаза.

— Чертов аукцион… Никогда не покупай то, что раньше принадлежало волшебнику, — покачал головой он, обращаясь к ветру. — Я осмотрел твои зубы, проверил копыта, а вот послушать тебя как-то не сообразил.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь… — философски откликнулась лошадь.

Коэн-Варвар продолжал опираться спиной о дерево. Он не был уверен, хватит ли у него сил снова выпрямиться.

— За свою жизнь ты, должно быть, немало сокровищ накопил, — продолжала лошадь. — Мы могли бы поехать к Краю. Как тебе такая мысль? Там, кстати, тепло. Нашли бы себе уютный пляж, построили дворец… А, что скажешь?

— Нет у меня никаких сокровищ, — ответил Коэн. — Что-то потратил. Что-то пропил. Что-то роздал. Нету, в общем.

— Но на старость ты же должен был откладывать?!

— Честно говоря, я никогда не думал, что доживу до старости.

— Однажды ты умрешь, — сказала лошадь. — Может быть, даже сегодня.

— Знаю. Зачем, по-твоему, я сюда приехал?

Лошадь повернулась и посмотрела вниз, в ущелье. Тракт был изрыт колдобинами, а сквозь булыжники уже начали пробиваться молодые деревца. Со всех сторон тракт окружал лес. Через несколько лет никто и знать не будет, что здесь когда-то была дорога. Похоже, об этом уже никто не знает…

— Так ты ехал сюда, чтобы умереть?

— Нет. Но есть кое-что, что я всегда хотел сделать. С самого детства.

— Да?

Коэн попытался выпрямиться. Ноги его хрустнули и заскрипели, сухожилия запульсировали алыми всполохами.

— Мой отец, — прохрипел он, но тут же взял себя в руки и уже нормальным голосом продолжил: — Мой отец как-то сказал мне…

Тут ему опять пришлось прерваться, чтобы глотнуть воздуха.

— Сынок, — подсказала лошадь.

— Чего?

— Сынок, — повторила лошадь. — Так все отцы обращаются к своим сыновьям, когда намереваются поделиться с ними какой-то мудростью. Известный факт.

— Вообще-то это мое воспоминание, если ты вдруг не заметила.

— Прости.

— Так вот… Сынок… Ладно… Допустим, так и было… «Сынок, — сказал он, — если в схватке один на один ты сумеешь победить тролля, считай, ты можешь все на свете».

Лошадь непонимающе моргнула. Потом повернулась и опять глянула вниз, на поросший деревцами тракт, ведущий через мрачное ущелье. Внизу был каменный мост.

У нее появилось некое кошмарное предчувствие.

Она нервно переступила с ноги на ногу, бряцнув подковами о крошащийся булыжник.

— А может, лучше к Краю? — предложила она. — Там тепло…

— Нет.

— И вообще, что толку убивать тролля? Ну, убьешь ты его и что получишь?

— Мертвого тролля. В этом весь смысл. Кроме того, вовсе не обязательно его убивать. Главное — победить. Мы будем биться, как мужчина с… троллем. Если я этого так и не попробую, мой отец перевернется в своем погребальном холме.

— По-моему, ты говорил, что именно твой отец выгнал тебя из родного племени, когда тебе было всего одиннадцать?

— И правильно сделал! Он научил меня крепко стоять на ногах других людей. И нелюдей тоже. Иди-ка сюда…

Лошадь приблизилась. Коэн ухватился за луку седла и наконец-то выпрямился.

— И ты собираешься биться с троллем?! — хмыкнула лошадь.

Коэн пошарил в котомке и вытащил мешочек с табаком. Ветер яростно вгрызался в его спину, пока он сворачивал новую тощую самокрутку.

— Собираюсь, — наконец ответил Коэн.

— И ты тащился в такую даль только ради этого?

— Пришлось, — откликнулся Коэн. — Когда ты последний раз видела мост, под которым жили бы тролли? Когда я был молод, таких мостов были сотни, тысячи. А теперь троллей больше в городах, чем в горах. Жиреют там, тепло им, хорошо… Неужели мы за это сражались? Все, хватит разговоров, поехали.

По зажатой между высоких гор долине, среди снегов, бурлила мелкая, предательская речушка, через которую был перекинут мост. Вот в таких-то местах и живут…

Из-за парапета вылетела серая фигура и неуклюже приземлилась прямо перед лошадиным носом. Фигура угрожающе взмахнула дубиной.

— Ага! — громко взревела она.

— Ого, — удивилась лошадь.

Тролль растерянно мигнул. Даже зимой, в самые лютые морозы, проводимость кремниевого мозга тролля крайне невысока. Только спустя некоторое время тролль сообразил, что в лошадином седле никого нет.

А потом тролль еще раз мигнул, поскольку неожиданно ощутил, как ему в загривок уперлось острие ножа.

— Привет, — раздался рядом с его ухом чей-то голос.

Тролль сглотнул. Очень осторожно.

— Слушай, — забормотал он, — это же традиция… На таком мосту человек просто обязан столкнуться с троллем. Кстати, — добавил он, когда до его головы наконец доползла очередная мысль, — а как так вышло, что я не услышал, как ты ко мне подкрадываешься?

— Потому что я очень хорошо умею подкрадываться, — пояснил старик.

— Точно, — подтвердила лошадь. — За всю свою жизнь он столько раз подкрадывался — ты столько перепуганных обедов не сожрал.

Тролль наконец отважился повернуть голову чуть вбок.

— Вот проклятье! — выругался он. — Ты кем себя вообразил? Коэном-Варваром?

— А ты меня кем вообразил? — в ответ спросил Коэн-Варвар.

— Он умный, — продолжала лошадь, — он обмотал свои колени тряпками, иначе бы ты услышал, как они постукивают…

Лишь спустя некоторое время тролль все понял.

— Ух ты! — выдохнул он. — На моем-то мосту! Вот это да!

— Что «да»? — спросил Коэн.

Тролль вдруг вывернулся из его захвата и отчаянно замахал руками.

— Все нормально! Все нормально! — тараторил он наступающему Коэну. — Ты меня победил! Я не спорю! Вот только семью позову, ладно? Иначе мне никто не поверит… Коэн-Варвар! На моем-то мосту!

Его гигантская каменная грудь еще сильнее раздулась.

— Черт возьми, мой деверь вечно хвастает своим здоровенным деревянным мостом, жена только об этом и говорит. Ха! Вот бы сейчас увидеть его лицо!.. Да что же это я? Говорю, говорю… Представляю, что ты обо мне думаешь…

— Гм… — откликнулся Коэн.

Тролль бросил дубину и схватил Коэна за руку.

— Меня зовут Слюдой, — сообщил он. — Великая честь! Ты и представить себе не можешь, какая это для меня честь!

Он перегнулся через парапет.

— Берилл! Иди сюда! И детей веди!

Он повернулся обратно к Коэну, лицо его сияло от счастья и гордости.

— Берилл все время зудит: мол, переезжать нам нужно, найти работу получше, а я ей — наши предки уже столько поколений живут под этим мостом, всегда были тролли под Мостом Смерти. Традиция, понимаешь?

Гигантская троллиха, сжимая под мышками по тролленку, взобралась по крутому берегу на мост. Следом за ней хвостиком поднялись еще несколько маленьких троллей. Все они выстроились за спиной у отца и большими глазами уставились на Коэна.

— Это Берилл, — представил тролль. Его жена смерила Коэна злобным взглядом. — А это, — он вытолкнул вперед свою хмурую маленькую копию, держащую в руках миниатюрное подобие тролльей дубины, — мой сынок. Щебнем зовут. Кремень, а не пацан. Вот кто заменит меня под мостом, правда, Щебень? Смотри, сынок, это Коэн-Варвар! Представляешь? На нашем-то мосту! Это тебе не какие-то старые, толстые, мягкотелые купцы, которыми так хвалится твой дядя Колчедан, — продолжал тролль, обращаясь к сыну и в то же время поглядывая с ухмылкой на свою жену, — это настоящий герой, прям как в старину.

Жена тролля внимательно оглядела Коэна.

— Значит, он очень богатый? — спросила она.

— Богатство тут ни при чем, — махнул лапой тролль.

— Ты что, убьешь нашего папу? — подозрительно осведомился Щебень.

— Ну конечно, — строго произнес Слюда. — Это же его работа. А потом меня прославят в песнях и преданиях… Это же Коэн-Варвар, не какой-нибудь деревенский придурок с вилами. Знаменитый герой! Он смотрите куда забрался, чтобы с нами встретиться, так что ведите себя вежливо. Прости его, господин, — добавил он, повернувшись к Коэну. — Нынешние дети… Ну, ты понимаешь…

Лошадь захихикала.

— Послушай… — начал было Коэн.

— Отец рассказывал мне про тебя, когда я был еще маленьким камешком, — перебил его Слюда. — Так и говорил: «Коэн-Варвар — настоящий пеликан нашего мира».

На некоторое время воцарилось молчание. Коэн гадал, при чем тут пеликан, а Берилл не сводила с него каменного взгляда.

— Какой-то жалкий старикашка, — наконец сообщила она. — И что в нем особенного? Если он такой героический, то почему не богатый?

— Да нет, ты не понимаешь… — запротестовал Слюда.

— Так вот чего мы всю жизнь ждали? — язвительно осведомилась троллиха. — Столько лет торчим под этим захудалым мостом, который к тому же и течет! И кого, спрашивается, мы дожидались? Старикашку с перебинтованными коленями? Ну почему я не послушалась мать? А после тебя что, наш сын будет сидеть под этим мостом, ждать, когда его наконец прибьет следующий старикашка? Так ты представляешь троллью жизнь? Все, мое терпение лопнуло!

— Ну, Берилл…

— Ха! Ты слышал, чтобы Колчедан хоть раз поймал какого-нибудь старикашку?! Не слышал. Потому что по его мосту ездят только купцы — большие и толстые! Вот он в своей жизни кое-чего добился. А ведь он звал тебя к себе!

— Я скорее червей жрать буду!

— Червей? Ха! Когда последний раз тут проползал червяк?

— Э-э, — встрял Коэн. — Слушай, по-моему, нам стоит переговорить.

Опираясь на меч, он отошел в дальний конец моста. Тролль, постукивая костяшками, последовал за ним.

Коэн нашарил свой мешочек с табаком. Затем поднял голову и протянул троллю мешочек.

— Покурим? — предложил он.

— Эта штука может тебя убить, — отозвался тролль.

— Да. Но не сегодня.

— И не болтай там долго! Тоже мне, дружка нашел!.. — проревела Берилл со своего края моста. — Тебе еще на лесопилку идти! Сланец и так на тебя ругался! Думаешь, он будет держать место специально для тебя?

Слюда печально улыбнулся Коэну.

— Вообще-то она добрая и отзывчивая, — сказал он.

— И запомни, из реки я тебя вытаскивать больше не буду! — продолжала орать Берилл. — Расскажи-ка своему новоявленному дружку, как ты резвишься с приятелями-козлами, господин Большой Тролль!

— Ты дружишь с козлами? — удивился Коэн.

— Понятия не имею, о каких таких козлах она говорит, — поморщился Слюда. — Просто она слегка разозлилась.

Закончив свою речь, Берилл увела маленьких троллей обратно в темноту под мостом.

— Видишь ли, — проговорил Коэн, когда они наконец остались одни, — я вовсе не собирался тебя убивать…

Лицо тролля удрученно вытянулось.

— Да?

— Я думал просто скинуть тебя с моста и забрать все твои сокровища.

— Да?

Коэн ободряюще похлопал тролля по спине.

— Понимаешь, — добавил он, — мне всегда нравились… парни, которые помнят традиции. Нашей стране сейчас очень не хватает традиций.

Тролль разом вытянулся по стойке «смирно».

— Рад стараться, сэр! — пролаял он. — Вот мой сынок хочет пойти в город работать. А я ему и говорю: под этим мостом тролли жили аж пятьсот лет…

— Так что ты сокровища отдай, — перебил его Коэн, — и я поеду.

Лицо тролля прорезали панические трещины.

— Сокровища? Понимаешь… Дело в том, что… у меня нет никаких сокровищ, — наконец проговорил он.

— Да ладно тебе рассказывать, — хмыкнул Коэн. — С таким-то замечательным мостом ты не нажил себе сокровищ? Ни в жизнь не поверю.

— Мост действительно замечательный, да только этой дорогой никто уже не пользуется, — пояснил Слюда. — Ты первый, кто появился здесь за много-много месяцев. Берилл вот все твердит, что надо было мне идти к ее братцу, он приглашал, когда через его мост новый тракт проложили, но, — тролль повысил голос, — я ей все время отвечаю, что под этим мостом тролли жили аж…

— Да, да, это я уже слышал, — кивнул Коэн.

— Отличный мост, честно скажу, разве что камни последнее время выпадают, — продолжал тролль. — А каменщики сейчас столько за работу дерут, ты не поверишь… Чертовы гномы. Никогда им не доверял. — Он наклонился к Коэну. — Вообще-то чтобы сводить концы с концами, мне пришлось на три дня в неделю устроиться на лесопилку к деверю.

— По-моему, ты говорил, что твой деверь работает под мостом? — удивился Коэн.

— Это другой. У моей жены больше деверей, чем у собаки блох, — ответил тролль и печально воззрился на бурлящую внизу реку. — Один — купец в Кисловодье, древесиной приторговывает, у второго — мост, а у третьего, у самого большого и толстого, — лавка в Горькощучье. Вот скажи, разве ж это работа для тролля?

— Ну, хоть один из них не ушел из мостового дела, — пожал плечами Коэн.

— Не ушел? Да Колчедан целый день в будке сидит и с людей берет серебряную монету за проход… Хотя что я говорю, целый день… Половину времени вообще где-то шляется! Гнома себе нанял и платит ему за то, чтобы тот в будке его подменял. А еще называет себя троллем! Издали глянешь — не тролль, человек какой-то…

Коэн понимающе кивнул.

— Представляешь, — взмахнул руками тролль, — и мне с этими типами каждую неделю ужинать приходится! Со всеми тремя! И выслушивать, что надо, мол, идти в лапу со временем…

Тролль отвернулся от воды и грустно посмотрел на Коэна.

— Вот скажи, что такого плохого в сидении под мостом? — спросил он. — Я же тролль! Меня растили и воспитывали, чтобы я сидел под мостом. Одна надежда: когда помру, Щебень меня заменит. А что, спрашивается, в этом плохого? Под каждым мостом должен жить тролль. А иначе зачем все это? Для чего?

Тролль и человек угрюмо оперлись на парапет и снова уставились на пенную воду.

— Знаешь, — медленно проговорил Коэн, — я помню времена, когда человек мог доехать до самых Клинковых гор и не встретить на своем пути ни единой живой души. — Он провел пальцем по лезвию своего огромного меча. — А если и встретить, то очень ненадолго…

Коэн швырнул в реку окурок и выпрямился.

— А теперь повсюду фермы. Маленькие такие фермочки, и управляют ими мелкие людишки. Заборов понастроили… Куда ни глянь: фермы, заборы да мелкие людишки.

— Она, конечно, права, — продолжал свой внутренний монолог тролль. — Всю жизнь из-под моста выскакивать — карьеры тут никакой…

— Разумеется, — согласился Коэн, — против ферм я ничего не имею. Или против тех же фермеров. Они должны быть. Просто раньше они были далеко, а теперь — совсем рядом.

— Все течет, — говорил тролль. — Все меняется. Вот мой деверь, который Сланец… Лесопилка! Сам подумай, тролль, управляющий лесопилкой! Ты бы видел, во что он превратил Тенелесье!

Коэн удивленно поднял голову.

— Это какое Тенелесье? То самое, где живут огромные пауки?

— Живут? Нет там больше никаких пауков. Одни пни.

— Пни? Пни? Слушай, такой отличный лес был. Ну… темный, зловещий — настоящий, одним словом. Таких зловещих лесов, наверное, и не осталось больше. Помню, тебя там до самых костей пробирало…

— Что, по острым ощущениям соскучился? Так я тебе их обеспечу… Сланец там теперь елочки сажает, — фыркнул Слюда.

— Елочки?!

— Это не его идея была. Он березу от дуба не отличит. Это все Глинина затея. Он его уговорил.

У Коэна закружилась голова.

— Что еще за Глина?

— Я же рассказывал — у меня три деверя. И Глина тоже в купеческом деле. Так вот, он сказал Сланцу, что, если землю заново озеленить, ее легче будет продать.

Последовала долгая пауза — Коэн переваривал услышанное.

— Тенелесье нельзя продавать, — наконец промолвил он. — Оно же общее, то есть ничье.

— Во-во. Так Глина и сказал: поскольку оно ничье, почему бы его не продать?

Коэн ударил кулаком по парапету. Один из камней поменьше вылетел и покатился в ущелье.

— Извини, — виновато промолвил он.

— Ничего страшного. Сыплется мост, сыплется…

Коэн повернулся к троллю.

— Да что ж это такое творится? Я помню войны, что велись на этой земле… А ты? Тоже, наверное, повоевать пришлось?

— О да, я свое дубиной отмахал…

— Мы вроде сражались за светлое будущее, за справедливость и все прочее. По крайней мере нам так говорили…

— Ну, лично я сражался потому, что мне так велел большой тролль с хлыстом, — пожал плечами Слюда. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, мы же не за фермы эти сражались и не за елочки. А?

— Жалкий тролль под жалким мостом… — Слюда повесил голову. — Мне правда очень неудобно, ты в такую даль тащился…

— И был ведь какой-то король, — задумчиво промолвил Коэн, глядя на речку. — И, кажется, волшебники были… Насчет их не уверен, но король точно был. Хотя я с ним ни разу не встречался. Знаешь, — усмехнулся он вдруг, — я даже имени его не помню. Помню, сражались мы за короля, а вот как звать его, нам так и не сказали…

Примерно через полчаса лошадь Коэна выехала из мрачного леса на безжизненную, продуваемую всеми ветрами вересковую пустошь. Какое-то время она шла молча, а потом спросила:

— Ну и сколько ты ему дал?

— Двенадцать золотых монет.

— А почему именно двенадцать?

— Потому что больше у меня не было.

— Да ты совсем свихнулся.

— Когда я был совсем молодым, начинающим героем-варваром, — ответил Коэн, — под каждым мостом жил тролль. А стоило заехать в такой вот мрачный лес, как тебе на голову сваливалось не меньше дюжины гоблинов. — Коэн вздохнул. — Интересно, что с ними случилось?

— Ты, — хмыкнула лошадь.

— Гм-м… в чем-то ты права. Но я думал, так будет всегда. Всегда будут темные леса, неприступные горы…

— Слушай, сколько тебе лет? — спросила лошадь.

— Понятия не имею.

— Наверное, достаточно, чтобы ума набраться.

Коэн лишь пожал плечами, зажег новую самокрутку, втянул дым — и судорожно закашлялся, аж слезы из глаз хлынули.

— У тебя совсем мозги размягчились!

— Ага.

— Последние доллары троллю отдал!

— Ага.

Коэн выпустил струю дыма в сторону садящегося солнца.

— Но чего ради? Чего ради ты это сделал?

Коэн поглядел на небо. Алый горизонт был холоден, как склон преисподней. Ледяной ветер пронесся по пустоши, взметнул остатки коэновских волос.

— Ради того, что должно быть, — ответил он.

— Ха!

— Ради того, что было.

— Ха!

Коэн взглянул вниз.

Усмехнулся.

— И в обмен на три адреса. Однажды я помру. Однажды, но не сегодня.

С гор дул пронизывающий ветер, наполняя воздух острыми ледяными кристалликами. В такую погоду волки из горных лесов спускаются в деревни, а в глубине чащоб взрываются замерзшие деревья. Вот только волков становится все меньше, да и чащоб почти не осталось.

В такую погоду все нормальные люди сидят дома, перед своими очагами.

И рассказывают друг другу древние предания про героев.

Роберт Сильверберг

ДОЛГОЕ БОДРСТВОВАНИЕ В ХРАМЕ

(Перевод И. Тогоевой)

Близился час, когда тьма становится кромешной. Хранитель храма Дириенте вышел на галерею, как делал это каждую ночь в течение последних тридцати лет, отправляя ежевечернюю службу. Одет он был как обычно — в ярко-алую сутану и высокий двурогий колпак Хранителя храма. Когда-то, давным-давно, этот колпак казался ему ужасно смешным — особенно когда он впервые увидел в этом колпаке своего отца. Но теперь он если и вспоминал о своем необычном головном уборе, то всего лишь как о необходимом предмете туалета. В левой руке Дириенте держал бронзовое кадило, а в правой — изящный конусообразный узкогорлый сосуд цвета морской волны, гладкий и приятный на ощупь, какие умели делать только мастера с острова Мюрра.

Ночь была ясная и теплая, настоящая летняя ночь — с пронзительными криками древесных лягушек и быстрыми промельками золотистых светлячков. Далеко внизу, в долине, где раскинулась огромная столица Империи, город Киферион, в жилых кварталах тоже мерцали тысячи огоньков, своим неровным светом походивших на светлячков.

До ближайших окраин столицы от храма было полчаса езды. Но Хранитель не был в городе уже многие месяцы. Когда-то, впрочем, он бывал там весьма часто, но теперь стал слишком стар, да и город казался ему каким-то чуждым — слишком грязным и шумным, пропитанным непривычными, странными запахами. Огромный каменный храм, такой прочный, массивный, надежно устроившийся в своей нише на склоне горы, да высоченная красновато-коричневая стена гор, вздымавшаяся к небесам прямо за храмом, — вот и все, что было нужно теперь Хранителю. Вся его жизнь сводилась к ежедневному кругу молитв, соблюдению необходимых ритуалов, необременительным научным занятиям, обществу нескольких добрых друзей, приятной работе в саду, бутылочке хорошего вина к обеду и, возможно, тихой музыке ближе к ночи. То была удобно устроенная и приятно уединенная жизнь; покой, не нарушаемый ни извечными горькими философскими вопросами, ни жаркими спорами, ни профессиональными интригами.

Вопрос о профессии Дириенте был решен задолго до его рождения: пост Хранителя всегда передавался по наследству и вот уже двенадцать поколений переходил в его семье от отца к сыну. Дириенте был старшим из детей, и с первых дней его жизни никто не сомневался, что именно он в итоге займет этот высокий пост. Да и сам он с ранней юности упорно готовился к этому. Разумеется, пройденный им жизненный путь был слишком долог, чтобы он сохранил ту же силу веры, что и во времена своего ученичества; на какое-то время это даже стало для него серьезной проблемой, но впоследствии он со своим частичным «вероотступничеством» благополучно примирился.

Широкая мраморная галерея тянулась вдоль всей западной стены храма, обращенной к городу. Прямо под галереей широким веером раскинулась по склону красивая зеленая лужайка, покрытая короткой и густой, точно ворс ковра, сочной травой, которую вот уже сотню веков любовно растили искусные садовники. Лужайку окружали изящные купы цветущих декоративных кустарников. Вдоль северной стороны храмового сада струился ручей, берущий начало высоко в горах и проворно сбегавший в далекую низину. В стороне от храма и позади него располагались различные служебные постройки, а также — мусорная яма, маленькое кладбище и домишки служителей; дальше простиралась дикая пустошь, образуя некую переходную зону между пологим плечом горы, на котором и был построен храм, и отвесными скалами, вздымавшимися к небесам и создававшими как бы «задник» всей этой величественной декорации.

Считалось, что Хранитель храма пребывает как бы под сенью десницы Господней — то есть в состоянии идеального восприятия Бесконечности, которое неофиты почтительно называли еще «космическим единением», — когда творит свою вечернюю молитву. Дириенте был совсем не уверен, что действительно достигает этого «космического единения», и сомневался, что подобное единение вообще возможно; однако ему все же удавалось достичь определенного, довольно высокого уровня концентрации, и он считал это состояние вполне достаточным. Для этого он сосредоточивал все свое внимание на древнем, покрытом шрамами лике луны, особенно в полнолуние, или же на Полярной звезде. Тут годились и луна, и звезды: самое главное — постараться как бы направить свою душу вовне, в тот Верхний мир, где обитают Высшие Существа. Обычно Дириенте требовалось всего несколько секунд, чтобы как следует настроиться перед совершением ритуала. В конце концов, практика у него была более чем богатая.

Вот и сегодня, стоило ему посмотреть на Полярную звезду — ночь была безлунной, — и он почувствовал знакомое легкое покалывание: это пробуждался контакт. Странноватое ощущение как бы поднималось вверх по позвоночнику и легко выскальзывало через виски вовне, прямо в широкий космос… И тут его совершенно сбила с толку непривычная помеха: чья-то темная фигура на храмовой ограде. Человек спрыгнул в сад, чуть прихрамывая подбежал к храму и устроился в темноте прямо под Дириенте.

— Эй! — окликнул его знакомый голос. — Послушай, Дириенте, ты непременно должен пойти и посмотреть, что я там нашел!

Это был сторож Мерикалис. Хранитель испытал острый приступ гнева и удивления: ведь он достиг почти полной концентрации! Этот дурак Мерикалис должен был бы соображать получше!

Он молча показал сторожу кадило и зеленоватый сосуд.

— Ах, так ты еще не закончил? — удивился Мерикалис, ничуть не смутившись.

— Нет. Я вообще только начал. И тебе, безусловно, не следовало беспокоить меня в такую минуту!

— Да, да, конечно, я понимаю… Но это очень важно! Ты уж прости, что я тебе помешал, но у меня чертовски серьезная причина. Очень тебя прошу, постарайся сегодня закончить все поскорее, а? Слышишь, Дириенте? И давай сразу пойдем туда, хорошо? Прямо сразу же!

Больше Мерикалис ничего объяснять не стал, да Хранитель и не спрашивал объяснений. Это только сильнее отвлекло бы его от молитвы, а он и так чересчур отвлекся.

И теперь пытался хотя бы отчасти восстановить былое спокойствие и «единение с космосом».

— Я закончу так скоро, как ты мне позволишь, — раздраженно заявил он сторожу.

— Да-да, конечно, а я тебя здесь, внизу, подожду, ладно?

Хранитель коротко кивнул, и Мерикалис исчез во тьме под галереей.

Итак, все пришлось начинать с самого начала. Хранитель сделал глубокий вдох и на несколько секунд закрыл глаза; он ждал, пока ослабеет воздействие столь неожиданного вторжения. Через некоторое время смятение в душе улеглось, и он вновь сосредоточил все свое внимание на поставленной перед ним задаче, с привычной легкостью отыскав Полярную звезду и вперив в нее свой взор. Где-то там, в глубинах космоса, находилась та точка, откуда десять тысяч лет назад на Землю явились трое Гостей. Явились, чтобы спасти человечество от страшной опасности; во всяком случае, так говорилось в древних рукописях. И возможно, действительно так оно и было. Не имелось никаких причин полагать, что это было иначе, а вот свидетельства обратного как раз были.

Дириенте сосредоточил все свои душевные силы на видении Верхнего мира и стрелой направил душу ввысь, к звездам, в темные страшные космические потоки. Это была истинная победа его воли, его воображения: теперь он видел себя путешествующим меж звезд в виде бесплотного светлого облачка разума, беспрепятственно скользящего сквозь бесконечные глубины космоса.

Хранителю часто казалось, что некогда подобный «прыжок» не требовал от него ни малейших усилий; что в первые дни и годы своей жреческой службы ему достаточно было всего лишь шагнуть вперед и поднять глаза к небесам, а все остальное происходило само собой. Свет Полярной звезды заполнял его душу, и она легко взлетала вверх и без малейших усилий следовала прямо к той звезде, откуда на Землю прибыли те Трое. Неужели тогда это было действительно так просто? Он уже и не помнил толком. Слишком давно он был Хранителем. И ежевечернюю службу совершал уже по меньшей мере десять тысяч раз. И теперь воспринимал ее, пожалуй, как простую формальность. Даже бессмыслицу. Теперь ему трудно было поверить, что некогда душа его была способна одним радостным прыжком взлететь в ослепительный звездный простор и что когда-то он ничуть не сомневался в возможности обрести вполне реальное спасительное могущество, если будет вот так смотреть на звезды и лить доброе вино в каменный желобок у жертвенного камня. Самое большее, на что он мог теперь рассчитывать, каждую ночь стоя под великолепным сверкающим куполом небес, — это некое слабое, чуть болезненное мерцание в душе. Но не былой экстаз. Впрочем, даже и это слабое мерцание, эта едва ощутимая боль казались ему подозрительными: он чувствовал в них некую фальшь, некие последствия волевого самообмана.

Но так или иначе, а звезды были прекрасны! И он благодарил жизнь хотя бы за эту милость. Его вера в то, что те Трое действительно существуют и однажды побывали на Земле, по всей вероятности, попросту исчерпала себя, однако осознание бесконечности Вселенной осталось при нем, как и осознание того, сколь мал человек под необъятным куполом ночных небес.

Он стоял неподвижно и спокойно, откинув назад голову и обратив лицо к небу. Затем потихоньку стал помахивать кадилом, посылая вверх облачка душистого дыма. Затем неторопливо поднял гладкий зеленоватый сосуд и поочередно обратился, как бы предлагая его, к трем основным точкам — востоку, западу и зениту. Далее он действовал почти машинально; им полностью овладел ритм привычного действа, и он был настолько поглощен обрядом, насколько ему позволял собственный скептицизм. В такие минуты, впрочем, он не позволял пробудиться ни одному сомнению. Он понимал, что сомнения эти все равно скоро к нему вернутся, стоит лишь завершить обряд.

Но пока он торжественно произнес священные имена:

— Оберитх… Олиматх… Вонубиус! — И позволил себе поверить, что контакт установлен.

Дириенте вызвал образ Троих — угловатые чужеродные фигуры светились дрожащим спектральным светом. Он, как и всегда прежде, поведал им, сколь благодарен Гостям мир людей за спасенную Землю и сколь сильно человечество надеется на скорейшее возвращение Троих из далекого рая.

На несколько мгновений Хранитель, похоже, и впрямь освободился от любых вопросов веры или неверия. Однако вопросы эти продолжали существовать. Действительно ли эти Трое прилетали на Землю в час ее горькой нужды? Правда ли, что, закончив работу, они взлетели к звездам на огненной колеснице, поклявшись непременно еще вернуться и собрать все народы мира под свое благодатное крыло? И ответов на эти вопросы Хранитель не знал. Впрочем, когда он был молод, то безоговорочно верил каждому слову рукописей, как и все остальные. Но впоследствии — он в точности не знал, когда именно это произошло, — верить перестал. Однако на обычном поведении Дириенте это не сказалось и не внесло сколько-нибудь заметных перемен в обычное отправление им обрядов. Он был Хранителем высокого храма; на него возлагались определенные функции; он являлся слугой народа. Вот и все, что имело для него значение.

Ежевечерний ритуал за долгие годы — за несколько тысячелетий — никаких изменений не претерпел и восходил, как считалось, к событиям той самой ночи, когда Гости улетали с Земли. Впрочем, сам Хранитель в душе к этой идее, как и ко многому другому, относился весьма скептически. Со временем меняется все; сомнения проникают в любую систему верований; в этом Дириенте не сомневался. Однако же внешне поддерживал красивую сказку, в которую верили столько людей, и ни на шаг не отступал от строгого распорядка торжественных богослужений, потому что хорошо понимал, что людям так лучше. Люди ведь глубоко консервативны, хотя и каждый по-своему; а он назначен Хранителем храма, чтобы служить людям. В их семье всегда так и говорили: мы — Хранители, значит, мы служим людям.

Обряд достиг своей кульминации — жертвоприношения. Хранитель тихо произнес молитву Второго пришествия, в которой выражалась надежда, что Трое не заставят землян ждать слишком долго и вернутся на Землю. Слова скатывались с губ Дириенте быстро, почти машинально и казались ему звуками какого-то неведомого и безразличного ему мертвого языка. Затем он во второй раз и с той же театральной торжественностью выкликнул имена Троих, высоко поднял фарфоровый сосуд, перевернул его донышком вверх, и золотистое вино, что было в сосуде, потекло по каменному желобу, тянувшемуся по склону холма к храмовому пруду. На этом, собственно, обряд и кончался. И сразу же храмовый музыкант, худой человек с продолговатым лицом, словно выточенным из камня, до сей поры терпеливо сидевший в темноте возле ручья со своим сложным гидравлическим инструментом, ударил по струнам, и служба завершилась тремя мощными громоподобными аккордами.

Любой верующий, случайно оказавшийся в храме в столь поздний час, непременно упал бы в этот миг на колени, издавая крики радости и надежды и осеняя себя знаком Второго пришествия. Но в тот вечер в храме никаких случайных посетителей не было, лишь несколько служителей, которые занимались уборкой и запирали на ночь окна и двери. Когда же Хранитель наконец прервал контакт с космосом, он был в храме уже совершенно один, весьма отчетливо сознавая и одиночество своей усталой души, и полезность своей профессии, и сокрушительные удары своего неверия, волны которого вновь затопили его разум. Мгновенный укол боли, слабое мерцание, и Дириенте снова стал самим собой.

И незамедлительно из темноты появился Мерикалис. Широкоплечий, упорный, он высился перед Хранителем, точно призрак, которого тот сам же и вызвал.

— Ну что, ты закончил? Готов идти?

Хранитель гневно сверкнул глазами:

— Интересно, отчего такая спешка? Надеюсь, ты не станешь возражать, если я сперва уберу эти священные предметы?

— Убирай, убирай, — пожал плечами сторож. — Можешь возиться сколько хочешь. — В голосе Мерикалиса слышалось какое-то незнакомое напряжение.

Хранитель решил не обращать на него внимания и снова вошел в храм. Он убрал кадило и фарфоровый сосуд для вина в нишу у входа и запер решетчатую дверцу из стали. Затем быстро произнес полагавшуюся после этого молитву и на сегодняшний день закончил все свои дневные обязанности. Он снял свой высоченный двурогий колпак и повесил на крючок сутану, оставшись в одной простой льняной рубахе, подпоясанной потрепанной кожаной тесемкой.

Когда Дириенте снова вышел из храма, остальные служители уже уплывали в темноту по тропам с северной стороны храма, ведомые светом факелов. В теплом ночном воздухе слышался их смех, и Хранитель позавидовал их молодости, веселью и уверенности в том, что мир именно таков, каким они его себе представляют.

Мерикалис, все еще ждавший его возле цветущего лаврового куста под толстой мраморной складкой портика, махнул ему рукой, и они быстрым шагом двинулись через лужайку.

— Куда мы идем? — спросил на ходу Хранитель.

— Увидишь.

— Что-то ты больно темнишь, плут проклятый!

— Да, пожалуй, что и темню, — согласился Мерикалис.

Он вел Дириенте вокруг северо-западной стены храма к его задам, затем они свернули за угол и пошли по такой ухабистой дороге, что она напоминала ярмарочный аттракцион «американские горки». Мерикалис держал в руке маленький карманный фонарик — слабое пятнышко его янтарного света этой безлунной ночью казалось более ярким, чем было на самом деле.

Когда они проходили мимо выгребной ямы, Мерикалис сказал:

— А знаешь, я действительно чувствую себя очень виноватым: я ведь не хотел мешать тебе во время обряда. Честное слово, я был уверен, что ты уже все закончил!

— Теперь это не имеет значения.

— И все-таки мне не по себе. Я же знаю, как этот ритуал для тебя важен!

— Знаешь? — Хранитель не был уверен, что правильно понял слова сторожа.

Он никогда и ни с кем не обсуждал свою утрату веры. Даже с Мерикалисом, который за долгие годы стал, возможно, самым близким его другом, ближе, чем любой из храмовых священнослужителей. И все же он отнюдь не был уверен, что его неверие — это такая уж тайна. Вера всегда сияет на лице человека подобно полной луне, свет которой пробивается даже сквозь зимний ночной туман. Он, Дириенте, не раз имел возможность видеть такую веру в глазах других людей, он видел это особое сияние и сильно подозревал, что другие-то не видят у него в лице света истинной веры.

А сторож Мерикалис был человеком совершенно мирским. Он был обязан охранять храм и его многочисленные службы, которыми постоянно пользовались вот уже десять тысяч лет и которые в результате постоянно грозили рухнуть, каким бы прочным и массивным ни казался сам храм. Мерикалис знал все слабые места — мельчайшую трещинку в контрфорсе, любую незаметную ямку в полу или протечку в водостоке. В его душе жил также завзятый археолог, так что он мог со знанием дела вести беседу о различных стадиях строительства древнего храмового комплекса, об особенностях различных его реконструкций, о стратиграфических границах и об отличиях одной конфигурации храма от другой, весьма наглядно и живо объясняя, как именно храм создавался и перестраивался в течение многих веков. А вот религиозных чувств, похоже, Мерикалис был лишен начисто и любил только храм сам по себе, а не ту веру, которой этот храм служил.

Миновав выгребную яму, они уже довольно далеко продвинулись по узкой немощеной дороге, ведущей к вершине горы, и Хранитель чувствовал, что начинает задыхаться, ибо подъем становился все круче.

Ему редко доводилось пользоваться этой дорогой. В горах, правда, оставались еще старинные алтари, свидетельства примитивного огненного культа, который почти перестали отправлять несколько столетий назад еще во времена Самтаридского междуцарствия. Но алтари огнепоклонников Хранителя совершенно не интересовали. А вот Мерикалис, большой любитель старины, наверняка бывает там довольно часто и теперь, думал Хранитель. Небось, отыскал среди обгорелых камней нечто одновременно прекрасное и пугающее, вот и решился потревожить его во время совершения обряда. Что же он там нашел? Следы человеческих жертвоприношений? Гробницу доисторического правителя? Эта гора с незапамятных времен считалась святым местом; говорят, даже когда еще процветала старая цивилизация, породившая множество разнообразных машин и прочих технических чудес, а потом потерпевшая крах. Интересно, что он там такого необычного увидел?

Однако цель их путешествия, похоже, находилась отнюдь не на вершине горы. На середине подъема Мерикалис вдруг резко свернул в сторону от дороги, хотя они отошли от храма не так уж и далеко, и начал решительно пробираться сквозь густой кустарник. Дириенте, хмурясь, следовал за ним. Он понимал, что не стоит переводить время на праздные вопросы и лучше поберечь дыхание, ибо идти было трудно, и он все силы тратил на то, чтобы двигаться вперед и постоянно следить за тем, чтобы не споткнуться о прячущиеся в земле корни или побеги плюща. Он отвык ходить по горам, да и видел плохо, а путь освещал только маленький фонарик Мерикалиса.

Шагов через двадцать, которые дались Хранителю непросто, они неожиданно вышли на другую дорогу, точнее каменистую узкую тропу, которая, к удивлению Дириенте, делала петлю и спускалась назад, к храму. Однако привела их не в северную часть храмовой территории, а в ее противоположный конец, куда, как он считал, давно уже невозможно было пройти, так сильно и густо там все заросло.

Они находились недалеко от юго-восточного угла храма и всего шагах в двадцати от его задней стены. За все эти годы Хранитель ни разу не видел свой храм под таким углом — продолговатый и громоздкий, он нависал над ними черный на черном, некая сплошная беззвездная чернота на фоне черного небесного «задника», покрытого крапинками звезд.

В густом кустарнике вдруг открылась полянка, посреди которой виднелся грубо очерченный круг входного отверстия шахты примерно метр диаметром. На первый взгляд туннель был вырыт совсем недавно: вокруг высились груды свежей земли.

Мерикалис направился прямо к шахте и посветил туда своим фонариком. И Хранитель, несмотря на скудное освещение, смог разглядеть, что это, по всей видимости, некий подземный ход, уходивший под острым углом в сторону храма.

— Что это? — спросил Хранитель.

— Раскопки. И притом без разрешения. Кто-то из охотников за сокровищами здесь поработал.

Хранитель изумленно вытаращил глаза:

— Ты хочешь сказать, они рыли подкоп в храм?

— Видимо так, — кивнул Мерикалис. — В подвалы хотели пробраться. — Он спрыгнул вниз, сделал несколько шагов по наклонному туннелю, остановился и, нетерпеливо мотнув головой, окликнул Хранителя: — Да идем же, Дириенте! Ты непременно должен это увидеть!

Но Хранитель продолжал стоять на месте.

— Ты что же, серьезно считаешь, что я полезу в эту дыру? И вместе с тобой поползу на четвереньках по какому-то темному подземному туннелю?

— Вот именно.

— Довольно, Мерикалис. Я уже слишком стар.

— Да ладно тебе! Не настолько уж ты и стар! А этот подземный ход вполне удобный и совсем недлинный. Ты вполне способен его преодолеть.

И все-таки Хранитель не сделал ни шагу.

— А что, если люди, которые его вырыли, вернутся и застанут нас там, внутри?

— Не вернутся, — заявил Мерикалис. — Это я тебе обещаю.

— Почему ты так уверен?

— А ты просто поверь мне, Дириенте.

— И все-таки я бы чувствовал себя гораздо увереннее, если бы с нами пошли и молодые священнослужители.

Мерикалис только головой покачал.

— Когда ты увидишь то, что я собираюсь тебе показать, — заявил он, — то скажешь спасибо судьбе, что этого не видит больше никто! Ну, идем же! Или так и простоишь на краю до рассвета?

Охваченный смутной тревогой, Хранитель спустился в шахту. Только что выкопанная земля была мягкой и влажной под его ногами, обутыми в легкие сандалии. Густой аромат плодородной почвы проникал в ноздри, забивая все прочие запахи. Мерикалис ушел уже шагов на пять-шесть вперед и двигался быстро и не оглядываясь. Хранитель поспешил за ним, обнаружив, что вынужден постоянно пригибаться и приседать, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок туннеля. Впрочем, сам туннель был сделан очень хорошо, как и говорил сторож. Коридор уходил вниз под острым углом, а потом, примерно на глубине в два человеческих роста, вдруг выровнялся, и идти стало значительно легче. Туннель был достаточно широк и через каждые десять шагов укреплен бревнами. Для подобного строительства потребовался, должно быть, не один месяц упорного труда, подумал Хранитель, и в душе его шевельнулось неприятное ощущение бесцеремонного грабежа и насилия. Подумать только, ведь все это время воры трудились над подкопом, никем не замеченные и не потревоженные! Интересно, удалось ли им добраться до подвалов? Собственно говоря, храм представлял собой не одно, а несколько строений, и все они создавались в разные исторические эпохи, однако каждое новое здание возводилось на фундаменте предшествующего, слой за слоем, и теперь некоторые помещения стали поистине недоступны. Их возраст насчитывал несколько тысячелетий; считалось, что они размещаются как раз под главным ритуальным залом нынешнего храма. Храм владел немалыми сокровищами; драгоценные камни, слитки редких металлов, произведения искусства, дары давно позабытых правителей были некогда спрятаны в глубине старинных подвалов и с тех пор едва ли видели свет дня. Говорили, что там, в подвалах, есть и могилы, где похоронены древние правители, священнослужители и герои. Однако никто никогда не пытался исследовать нижние подвальные помещения.

Ступени лестниц, ведущих туда, были намертво завалены камнями и землей, и даже Мерикалис не смог бы отличить то, что некогда было лестницей, от остатков старинного фундамента. Спуститься в нижние этажи храма было невозможно, не вскрывая полы и не проделывая широкие отвесные ходы в более поздних архитектурных наслоениях.

Но на такое не осмеливался никто: подобные раскопки могли не только расшатать здание, но и обрушить его. Что же касается попыток пробраться в подвалы снаружи, сделав подкоп, то подобных предложений — во всяком случае на памяти Дириенте — и вовсе не поступало. И вряд ли Высокий суд позволил бы осуществить такой проект. Трудно было даже вообразить, как сильно будут нарушены духовные устои страны, если кто-то станет рыться у самых корней священного храма. Да и особого научного смысла в подобных исследованиях Дириенте, пожалуй, тоже не видел. Особенно если учесть, сколько еще реликтов былых земных цивилизаций было буквально под рукой, однако же их раскопки археологи произвести пока не успели, хотя подобные работы велись постоянно.

Но что, если этот туннель выкопали просто воры, а совсем не любознательные археологи?..

Да уж, ничего удивительного, что Мерикалис со всех ног примчался к нему и даже помешал отправлению обряда!

— Как же ты обнаружил этот подкоп? — спросил Хранитель, стараясь не отставать от сторожа.

Воздух здесь был спертый и влажный, так что шли они очень медленно.

— Вообще-то обнаружил его не я, а один из молодых жрецов. Нет, не проси! Я ни за что не назову тебе его имя, Дириенте! Дело в том, что несколько дней назад он забрел в заросли с молодой жрицей, дабы вкусить несколько сладких минут наслаждения, и бедняги рухнули в эту яму, не заметив ее. Они спустились в туннель и дошли примерно до того места, где мы находимся сейчас, потом догадались, что тут дело нечисто, вернулись и все рассказали мне.

— Что ж ты-то мне ничего не сказал? — упрекнул его Дириенте.

— Не сказал, — подтвердил Мерикалис. — Тогда мне показалось, что всякие там воры и подкопы касаются только храмового сторожа. То есть меня. И я решил не морочить тебе голову попусту. Да, я знал, что кто-то давно уже копается в земле вокруг храма. Возможно, по ночам. И работает очень осторожно: уносит прочь выкопанную землю и прячет ее в лесу. Без сомнения, этот кто-то имел целью пробиться сквозь фундамент и попасть на нижние этажи, а оттуда — в подвалы. Скорее всего, он охотился за теми несметными сокровищами, которые, по слухам, лежат там и пропадают даром. Короче говоря, я собирался сам исследовать выкопанный туннель, выяснить, что там происходит, а потом привести сюда из города полицию и предоставить ей возможность разбираться с ворами дальше. Ну, тогда-то я бы тебя, конечно, в известность уже поставил…

— Так значит, в полицию ты пока не обращался?

— Нет, — ответил Мерикалис.

— Но почему же ты медлил?

— Видишь ли, тут нет никого, кого они могли бы арестовать. Вот потому я и не стал их звать. Посмотри-ка сюда, Дириенте.

Мерикалис взял Хранителя за руку, притянул его к себе почти вплотную, продел свою руку у него под рукой и посветил фонариком на землю прямо перед ними.

У Хранителя перехватило дыхание.

Двое людей в грубой рабочей одежде распростерлись на полу туннеля, полупогребенные обломками камней, упавших сверху. Из обрушившейся груды земли и камней торчали их заступы и кирки. Третий труп — это была женщина — лежал неподалеку. В воздухе висел тошнотворный запах тлена.

— Они мертвы… — тихо пробормотал Хранитель.

— А что, тебе требуется подтверждение?

— Верно, погибли под обвалом?

— Похоже на то. Эти-то двое копали, а девушка, видно, стояла на стреме у входа в туннель. Ишь как вооружена! Два пистолета и кинжал. А потом они, должно быть, позвали ее в туннель — посмотреть, что они нашли. Но тут как раз случился обвал.

Мерикалис перешагнул через хрупкое тело девушки и стал пробираться по заваленному обломками камней туннелю дальше.

Хранитель не двинулся с места, и сторож окликнул его:

— Идем, идем! Самое главное еще впереди. Мне кажется, я понимаю, что здесь на самом деле случилось.

— А если снова произойдет обвал?

— Вряд ли, — беспечно откликнулся Мерикалис.

— Но если туннель мог обвалиться один раз, — возразил Хранитель, которого бил озноб, несмотря на влажную духоту подземелья, — то он может обвалиться и еще. Наверное, нам стоит поберечь свои головы и выбраться отсюда, пока есть такая возможность.

Но Мерикалис, не обращая внимания на его слова, продолжал идти вперед.

— А теперь посмотри-ка сюда, — сказал он Хранителю. — Ну, что ты на это скажешь? — Он направил свет фонарика точно под прямым углом к их туннелю, и Хранитель, щурясь, разглядел во тьме нечто, более всего похожее на мощную каменную перемычку двери, выпавшую из потолка и повисшую на одном конце. На балке были высечены некие, весьма архаичные с виду, рунические письмена. Дальше виднелся проход — точно отверстый рот тьмы, — который оказался началом второго туннеля, перпендикулярного первому.

Мерикалис посветил фонариком за повисшую перемычку. Да, это, несомненно, был какой-то коридор, но сделанный совершенно иначе, чем тот, по которому они сюда пришли. Стены его были выложены гладкими каменными плитами, тщательно пригнанными друг к другу; потолок являл собой длинный свод, поддерживаемый островерхими арками. Поистине это было свидетельство высочайшего мастерства каких-то древних строителей! Стыки, правда, были сделаны весьма допотопным способом.

— Сколько же этому туннелю лет? — спросил Хранитель, потрясенный до глубины души.

— Много. Ты узнал руны на дверной перемычке? Доисторическая письменность! Этот туннель, по всей видимости, столь же древен, как и сам храм, и является частью самого древнего священного комплекса. Те воры и знать не знали, что тут есть такой великолепный проход! И на него наткнулись совершенно случайно, когда делали свой подкоп. Они позвали девушку — то ли просто посмотреть, то ли хотели, чтоб помогла им открыть дверь. Вот только не учли, что перекресток двух туннелей — всегда наиболее слабое место. Земля и обрушилась прямо им на головы. Что меня лично особенно не огорчает, если честно.

— А ты имеешь хоть какое-то представление, куда ведет второй туннель?

— В храм, — уверенно ответил Мерикалис. — Точнее, под храм. В нижние этажи самой древней постройки. В самые глубокие из здешних подземелий.

— Ты уверен?

— Я там уже побывал. Идем.

Теперь Хранитель и речи об отступлении не заводил, упорно следуя за Мерикалисом по пятам и с замиранием сердца восторгаясь великолепной работой древних каменщиков, строивших этот туннель. Здесь и там на глаза ему попадались рунические надписи, не поддающиеся прочтению, таинственные, высеченные прямо в каменном полу. Шагов через двадцать они увидели перед собой еще один сводчатый туннель, уходивший под углом влево. Но сторож прошел мимо этого туннеля, даже не заглянув туда.

— Здесь таких коридоров полным-полно, — сказал он. — Однако нам нужно держаться именно этого. По крайней мере, я точно сумел определить, что только этот приводит в храм.

Хранитель заметил оставленную Мерикалисом метку, блеснувшую в свете фонарика высоко на сводчатой стене, и предположил, что и дальше сторожем сделаны такие же метки.

— Мы находимся там, где некогда отправлялись обряды, — сказал Мерикалис. — Возможно, десять тысяч лет назад это было небольшое возвышение над землей, но с течением времени оно было полностью похоронено под строительным мусором, ибо на этом месте создавались все новые и новые здания. Здесь существовал целый лабиринт пересекающихся коридоров и разнообразных ритуальных помещений, облицованных каменными плитами, и все коридоры в итоге приводили к жертвенникам и алтарям, построенным под открытым небом. Как и тот туннель, по которому мы только что шли. Чуть дальше проход завален. Я потратил два дня, пытаясь пройти в храм сперва по одному ложному пути, потом по другому, по третьему… Но это неважно. А теперь смотри, Дириенте!

Мерикалис величественным жестом повел рукой с зажатым в ней фонариком. И в этом бледном луче света Хранитель увидел, что стены туннеля как бы расступаются и перед ними возникает достаточно обширное пространство, ограниченное высоченной сводчатой стеной, великолепно отделанной каменными плитами. Внизу слева в стене виднелась небольшая дверка. Итак, они достигли самой нижней части здания храма. По спине у Дириенте пробежал озноб: его подавляло ощущение невероятно толстого слоя земли и камня над головой; этот толстенный слой всей своей тяжестью, казалось, давил на него, грозя уничтожить, а сам храм представлялся ему великаном, что горделиво высится во всей дивной прихотливости своих археологических слоев и знать не знает о жалких людишках, путающихся у него под ногами. Итак, они были сейчас у основы основ. И некогда это глубокое подземелье было площадкой под открытым небом! Десять тысяч лет назад, когда на Землю прилетали Гости…

— Так ты и внутри побывал? — хрипло спросил Дириенте.

— Конечно, — сказал Мерикалис. — Только учти: первую половину пути придется ползти на четвереньках. Старайся дышать неглубоко: там ужасно много пыли.

Воздух здесь был горячий, затхлый и сухой. Древний воздух, безжизненный. Хранитель задыхался, ему точно кляп в рот забили. Он полз на четвереньках, опустив голову, следом за Мерикалисом. Несколько раз охваченный неведомым, но страшным чувством, он закрывал глаза и ждал, пока пройдет этот вызывавший головокружение приступ.

— Все, можешь выпрямиться, — обрадовал его сторож.

Они находились в большом квадратном помещении с грубо обработанными каменными стенами, начисто лишенными каких-либо украшений. Здесь не было ничего, кроме трех узких и длинных… гробов из неполированного белого мрамора, стоявших в ряд у дальней стены!

— Ты, дружище, сперва успокойся, приди в себя, — сказал Мерикалис, — а потом мы подойдем и посмотрим, кто там у нас.

Они медленно подошли к противоположной стене. Гробы были покрыты толстым покрывалом из какого-то прозрачного желтоватого материала, с виду очень похожего на стекло, но все же это было не стекло, и природа данного вещества была Хранителю совершенно неведома.

Ледяной озноб снова пробежал у него по спине: он наконец разглядел то, что находилось под покрывалом.

В каждом гробу лицом вверх лежал скелет странного существа. Поблескивали в свете фонарика лишенные плоти кости длинных рук и ног. Существа были ростом с человека и в целом очень похожи на людей, но все же отличались от них буквально во всем. Их головы украшал изогнутый костяной гребень; на плечах тоже имелись похожие гребешки; у них было по два коленных сустава, а на локтях торчали острые, как пики, наросты… Грудная клетка, кости таза, пальцы на руках и ногах — все казалось необычным, незнакомым. Несомненно, перед ними лежали мертвые инопланетяне.

— По-моему, самый высокий, в центре, это Вонубиус. Справа от него, видимо, Олиматх, а слева, стало быть, Оберитх, — сказал Мерикалис.

Хранитель остро на него глянул:

— Что это ты несешь?

— А то! Очевидно, это гробница. И саркофаги. В которых — останки троих инопланетян. Очевидно также, что хранили их очень тщательно, поместив в просторный и, возможно, наиболее значительный зал храма, который ныне находится на самом глубоком и потому самом древнем уровне Храма Гостей, а когда-то находился на перекрестке основных ритуальных переходов. А ты что же, думаешь иначе? Кем же в таком случае могут быть эти мертвецы?

— Трое Гостей улетели в Верхний мир, когда их работа на Земле была завершена, — твердо, но как-то неискренне заявил Хранитель. — Они улетели на огненном корабле и вернулись на свою звезду.

— И ты в это веришь? — посмеиваясь, спросил Мерикалис.

— Так говорится в рукописях.

— Ну, это-то я знаю. Ну а сам ты во все это веришь?

— Какая разница, во что верю я? — Хранитель снова уставился на три длинных инопланетных скелета. — Наше историческое прошлое не подлежит сомнению. Наш мир был на грани катастрофы — он, можно сказать, бился в агонии. Война была всюду. И весь этот кошмар прекратили трое посланников из другой солнечной системы, едва прибыв на Землю и увидев, что здесь происходит. А потом они использовали свои невероятные способности, чтобы привести все в порядок. И как только порядок был установлен, они снова улетели к звездам. Эта история повторяется вновь и вновь в мифах и сказках любого земного общества! Так что нет сомнений: определенная доля истины во всем этом есть.

— Я и не сомневался — насчет доли истины, — промолвил Мерикалис. — А все-таки вот они, трое мудрецов с далекой звезды! Так что твои драгоценные рукописи явно несколько искажают суть данной истории. Не возвращались они на свою родную звезду и не обещали вернуться и снова спасти нас, ежели что. Нет, они так и остались на Земле, умерли здесь и были похоронены под храмом создателями того культа, который впоследствии получил широчайшее распространение. В общем, по-моему, никакого Второго пришествия не будет. А если когда-нибудь нечто подобное все же случится, то новые Гости вполне могут оказаться настроенными не столь дружественно. Ведь их посланники умерли не своей смертью, как ты и сам можешь заметить, если посмотришь повнимательнее. У всех троих головы были самым жестоким образом отсечены от туловища и…

— Что?!

— А ты посмотри получше.

— Ну, да, тут есть трещина в позвоночнике, однако это могло быть…

— У всех троих одинаковая «трещина»? Я ведь не раз видел скелеты казненных людей, Дириенте. Мы их выкопали не один десяток — там, у старой виселицы, что ниже по склону. У этих троих головы были отсечены! Поверь мне.

— Нет!

— Да. Их принесли в жертву и подвергли мучительной казни. И сделали это их горячие поклонники и преданные последователи. Мы, жители Земли, сделали это!

— Нет! Нет! Нет! Нет!

— Интересно, что это тебя так потрясло, Дириенте? Неужели тебя так шокировали мои слова? Неужели ты сам не знал, какие ужасные вещи творились порой на нашей прекрасной зеленой планете? Неужели ты, забившись, точно белка, в свое гнездо на холме, просидел в нем так долго, что позабыл, какова на самом деле человеческая природа? Или, может, тебя так сильно взволновало неоспоримое доказательство того, что твои драгоценные рукописи лгут? А впрочем, ты ведь все равно не веришь во Второе пришествие, разве не так?

— С чего ты это взял?

— Ох, Дириенте, не надо! Прошу тебя!

Хранитель надолго умолк. Душа его была охвачена водоворотом мыслей и сомнений. Молчал и Мерикалис.

Заговорил Дириенте нескоро.

— Но ведь это могли быть и другие инопланетяне, — неуверенно предположил он.

— Да. В принципе, такое возможно. Хотя нам известно только о тех Троих, кого мы называем Гостями. И этот храм создан в честь того культа, который возник вокруг них. И у кого-то были немалые трудности, когда пришлось захоронить эти тела под храмом. И мне с трудом верится, что здесь могли быть похоронены какие-то другие инопланетяне!

Однако Хранитель упрямо сказал:

— А ты уверен, что эти скелеты — настоящие? Может, это просто идолы такие?

— Идолы? В виде обезглавленных скелетов? — Мерикалис рассмеялся. — Я полагаю, мы можем произвести химический анализ этих костей и узнать, настоящие ли они, если ты хочешь. Мне-то они кажутся вполне настоящими.

— Наши Гости были подобны богам. Да нет, они и были богами в сравнении с нами! Разумеется, люди воспринимали их как нечто чудесное, божественное… или по крайней мере как посланцев некоего чудесного Высшего Существа… Да и кому могло понадобиться убивать их? Кто осмелился бы поднять на них руку?

— Теперь трудно сказать. Возможно, в те дни, когда они ходили как люди среди людей, их не воспринимали как чудо, да и божествами они людям тогда не казались, — предположил Мерикалис.

— Но рукописи утверждают…

— Ах да, твои рукописи! Но скажи, через сколько лет после прибытия Гостей они были созданы? Возможно, вначале тех Троих совсем и не считали существами священными. Возможно, людям они казались просто пугающими, даже опасными, несущими в себе угрозу инопланетного порабощения землян. Кроме того, наиболее свободные умы могли воспринимать их действия как посягательство на внутреннее право людей создавать самим себе всяческие беды и препятствия. Вспомни, это ведь было время полнейшей анархии! И вполне могли существовать такие люди, которые ни в коей мере не желали восстановления порядка на Земле. Не знаю… Но даже если их действительно воспринимали как богов… Вспомни, Дириенте, ведь на Земле издавна существует традиция убивать своих богов! Она восходит к седой старине. Взять хотя бы наши доисторические культы. Да если достаточно глубоко копнуть, то обнаружишь мотив богоборчества и умерщвления богов практически во всех религиях мира!

Хранитель молчал. Он не мог оторвать взгляд от хрупких, украшенных гребешками скелетов; ему казалось, что мертвецы смотрят на него своими угловатыми пустыми глазницами.

— Ну, в общем, вот они перед тобой, эти три скелета, — прервал затянувшееся молчание Мерикалис. — Три скелета инопланетян, которых кто-то случайно или намеренно похоронил под твоим храмом в незапамятные времена. Мне казалось, что тебе следует знать о них.

— Да. Спасибо.

— Но теперь тебе придется решать, как со всем этим быть.

— Да, — тихо промолвил Хранитель. — Я понимаю.

— Мы, конечно, можем снова запечатать этот проход и никому не говорить о нем ни слова. И о них тоже. Благодаря чему, возможно, нам удастся избежать многих неприятных последствий и осложнений. Верно? Хотя мне лично подобный поступок представляется настоящим преступлением перед лицом всемирного знания. Но если ты считаешь, что нам следует…

— Кто еще знает об этом?

— Ты. Я. Больше никто.

— А те молодые жрец и жрица, которые свалились в подкоп?

— Они сразу же прибежали ко мне и все мне рассказали. А по туннелю они сделали не более пяти-шести шагов. Да и зачем им было идти дальше?

— Но они могли пойти! — возразил Хранитель. — А тебе об этом не сказали.

— Нет, дальше они не пошли. Во-первых, у них не было с собой фонарика. Да и в кустах они прятались, чтобы заниматься совсем другими вещами. Они лишь немного отошли от входа в туннель и сразу убедились, что там произошло нечто необычное. Они даже и воров-то этих не видели. И уж, конечно, рассказали бы мне, если б нашли в подкопе мертвецов. Да и испуганными они, в общем, не выглядели.

— И ты думаешь, что те воры тоже не входили в усыпальницу?

— По-моему, нет. Вряд ли они успели пройти дальше того места, где нашли свою смерть. Впрочем, они ведь так или иначе мертвы.

— Но что, если они все-таки побывали здесь? И что, если с ними был кто-то еще, кому удалось спастись от обвала? И этот кто-то сейчас там, наверху, рассказывает приятелям, что он видел в подвалах храма?

Мерикалис только головой покачал:

— Нет, вряд ли. Между прочим, я ничьих следов ни в том коридоре, ни в усыпальнице не видел, когда впервые попал туда, а смотрел я внимательно, так что, думаю, там с незапамятных времен никто не бывал. Вон какой слой пыли — следы-то уж точно остались бы. Только никаких следов здесь не было. И никто этих мертвецов не тревожил уже очень давно. Так давно, что за эти века была напрочь забыта история о том, как в действительности погибли Трое, и ее заменил прелестный миф о том, как наши Гости поднялись в воздух на огненном столбе и улетели в свой рай.

Хранитель задумался.

— Ну хорошо, — промолвил он наконец. — Ты теперь ступай назад, Мерикалис…

— И оставить тебя здесь одного?

— Да, и оставь меня здесь одного.

— Что ты задумал, Дириенте? — спросил Мерикалис с нескрываемой тревогой.

— Я просто хочу посидеть здесь один, как следует подумать и помолиться. И больше ничего.

— А я, значит, должен тебе поверить?

— Да. Должен.

— А что, если ты начнешь бродить в темноте по коридорам и свернешь куда-нибудь не туда или в ловушку угодишь? Да нам тебя тогда ни за что не отыскать!

— Я не собираюсь бродить по коридорам. Я же сказал тебе: я хочу посидеть в этой усыпальнице. Ты привел меня сюда и показал мне тела зверски убитых богов той религии, которой я, как до сих пор считалось, служу, вот мне и нужно как следует подумать и постараться понять, что же все это значит. Вот и все. Ступай, ступай, Мерикалис. Мне нужно справиться с этим самостоятельно, без чьей-либо помощи. А ты будешь только отвлекать меня. Лучше приходи за мной на рассвете, и я тебе обещаю: ты найдешь меня сидящим у этой самой стены, где я сейчас стою.

— Но у меня только один фонарик! И он мне понадобится, чтобы найти нужный туннель и выйти отсюда. А значит, мне придется оставить тебя в темноте.

— Я это учел, Мерикалис.

— Но…

— Ступай, — сказал Хранитель. — Не беспокойся обо мне. Я ведь не ребенок и вполне могу посидеть несколько часов в темноте. Да ступай же! — повторил он. — Уходи. И немедленно. А потом вернешься за мной, хорошо?

Ему было страшно, он не мог этого отрицать. Он был уже слишком стар, да и темпераментом отличался спокойным, так что для него было совершенно неестественно проводить ночь в подобном месте — глубоко под землей, где воздух казался сухим и пыльным и одновременно каким-то липким, а острый гнилостный запах немыслимой древности так и лез в ноздри. Как же сильно отличалось все это от его любимой гостиной, где его со всех сторон окружали полки с книгами, на столе стоял кувшин с вином и все вокруг было таким знакомым! Здесь же, в непроницаемой тьме, он был волен вообразить себе любых отвратительных тварей, обитателей подземных глубин, — белых безглазых жаб, бесплотных крошечных ящерок, неторопливых задумчивых пауков, беззвучно спускающихся по толстой шелковистой паутине с невидимых сводов каменного потолка… Дириенте замер посреди комнаты: ему показалось, что он видит гладкую толстую змею с блестящей бледной шкурой и слепыми синими глазами, яркими, как сапфиры; змея появилась из колодца в полу и поднялась вертикально в воздух прямо перед ним; она грозно шипела, раскачиваясь, явно готовая напасть… Вот только не было там никакого колодца, и никакой змеи тоже не было.

Он весь взмок. Легкая рубаха плотно облепила тело — точно саван, подумалось ему. Стоило вздохнуть, и ему казалось, что клочья паутины сами собой лезут в рот и попадают прямо в легкие. Тьма была такой плотной, что даже вроде бы пульсировала, больно ударяя по его широко открытым глазам, которыми он тщетно пытался хоть что-то разглядеть; наконец он заставил себя закрыть глаза, и стало немного легче. Вокруг слышались какие-то непонятные звуки, какое-то эхо отдавалось от каменных стен; в темноте словно кто-то жевал или мурлыкал себе под нос, неторопливо тикали какие-то невидимые часы, что-то шуршало и струилось по стенам — должно быть, песок сыпался сквозь всякие отверстия и щели в каменной кладке. Но порой Дириенте ощущал грозное покачивание и дрожь камней, сопровождавшиеся странным гнусавым пением, точнее, гудением, и это было страшнее всего: ему казалось, это сам храм, разгневанный вторжением человека в его заповедные глубины, готовится рухнуть и раздавить нечестивца. Нет, это всего лишь шаги Мерикалиса далеко в туннеле, убеждал себя Дириенте. Это он там шумит, пробираясь к выходу из шахты.

Через какое-то время он все же решился сдвинуться с места и стал ощупью пробираться к противоположной стене усыпальницы, где стояли саркофаги. Он шел очень медленно и осторожно, держась рукой за грубую каменную стену, чтобы не потерять направления. Но все же каким-то образом его потерял, ибо вместо угла под пальцами его вдруг оказалась пустота; когда же он попробовал двинуться дальше, то нащупал лишь вход в неизвестный ему туннель. Дириенте тут же застыл на месте, пытаясь вспомнить, где же в этой непроницаемой тьме могут находиться саркофаги. Он был уверен, что шел правильно, что гробы стоят именно в этом углу, и совершенно не мог понять, почему же их там не оказалось. Сперва он хотел было вернуться назад и проверить еще раз. Возможно, он все-таки потерял направление, случайно двинувшись в противоположную сторону. Но потом решил пойти дальше, мимо входа в туннель, стараясь постоянно касаться рукой стены и очень медленно переставляя ноги: ему все время мерещились разверстые пасти невидимых колодцев в полу усыпальницы. Наконец его колено обо что-то ударилось. Вот они! Да, он добрался до саркофагов! Сомнений быть не могло!

Дириенте опустился на колени, судорожно схватился за край ближайшего гроба и наклонился вперед, чтобы заглянуть туда.

Удивительно, но теперь он кое-что видел! Во всяком случае, ему стали видны острые угловатые очертания скелета инопланетянина. Разве это возможно? Может быть, глаза его постепенно привыкли к темноте? Нет, дело не в этом. От саркофагов исходило слабое чуть красноватое свечение. Вот почему он теперь действительно что-то видел и мог рассмотреть останки продолговатого тела, лежавшего в гробу.

Иллюзия? Возможно. Возможно, даже галлюцинация.

Ничего более странного ему за всю жизнь переживать не доводилось. Он чувствовал, что вот-вот может случиться все что угодно. Это же какое-то волшебство! Здесь явно не обошлось без магии! Поймав себя на столь крамольных мыслях, Хранитель только подивился: как это он умудрился мгновенно рухнуть в бездну иррационального? Ведь он никогда не имел склонности к поэзии. И в магию не верил. И все же… все же…

Свет стал ярче. Скелеты так и сверкали в темноте. С фантастической ясностью он видел гребешки на головах инопланетян и острые наросты у них на локтях, их угловатые, шишковатые позвонки… И все это словно горело каким-то алым пламенем, так что он мог рассмотреть любую деталь. И ему, как и прежде, казалось, что пустые глазницы инопланетян смотрят на него, как живые, и в них светится и яростно кипит разум.

— Кто вы? — спросил Хранитель. Вопрос этот невольно сорвался у него с губ. — Откуда вы сюда явились? Зачем вам понадобилось совать нос в наши мерзкие дела? А впрочем, были ли у вас носы?.. — Голова у него как-то странно кружилась. Должно быть, из-за спертого воздуха. В подземелье явно не хватало кислорода. Он вдруг засмеялся — пожалуй, чересчур громко и раскатисто. — Ты Оберитх, да? Или Олиматх? Но ведь в центральном гробу — точно Вонубиус, верно? Самый высокий, глава вашей миссии…

Он вздрогнул от неожиданно пронзившего душу болезненного ужаса, отчаяния, растерянности. Собственные грубые шутки испугали его. Он зарыдал и довольно долго не мог взять себя в руки.

— Нет, — сурово промолвил он наконец. — Этого быть не может! Вы — не они. Я не верю, что это ваши истинные имена.

Но никакого ответа из саркофагов не последовало.

— Вы, возможно, какие-то другие инопланетяне, — со странной свирепостью продолжал убеждать мертвецов Дириенте. — Вы просто случайно оказались на Земле и случайно заглянули сюда — как-то прекрасным полуднем вам захотелось посмотреть, что тут такое, но потом вы горько об этом пожалели, верно?

Ответом ему по-прежнему была тишина. Хранитель, скорчившись, прижался щекой к сухому холодному камню саркофага. Он весь дрожал.

— Поговорите со мной! — молил он. — Что я должен сделать, чтобы вы со мной заговорили? Может быть, вы хотите, чтобы я произнес молитву? Ну что ж, хорошо. Я помолюсь, если вы этого хотите.

И тем особым голосом, каким всегда произносил слова молитвы во время вечернего ритуала, он медленно выкликнул три священных имени:

— Оберитх… Олиматх… Вонубиус!

Ответа не последовало. И он с горечью заметил:

— Значит, это не ваши имена? Или вы просто не желаете на них откликаться?

Он гневно посмотрел во тьму.

— Зачем вы здесь? — снова спросил он, уже начиная сердиться. — И почему именно Мерикалис должен был вас обнаружить? Ах, будь он проклят, этот Мерикалис! И зачем только ему понадобилось мне о вас рассказывать?

И снова он не услышал ответа, но почувствовал, что вокруг начинает происходить нечто странное. Извивающиеся, как змеи, полосы мерцающего света поднялись над тремя гробами. Эти языки холодного пламени плясали перед ним, как бы призывая его не двигаться и сосредоточить все свое внимание. И Хранитель, прижав ладони ко лбу и склонив голову, послушно позволил всем прочим мыслям покинуть его душу; душа его теперь напоминала пустую раковину на темном полу усыпальницы. И он в восторге и ужасе преклонил колена, ибо все вокруг него стало стремительно меняться: стены усыпальницы растаяли, исчезли, а его неведомым образом вынесло на поверхность земли, и теперь он стоял под лучами теплого золотистого солнца и дышал чистым сладким воздухом…

Да, денек был отличный — ясный, теплый, прозрачный; такие бывают только весной и запоминаются надолго. И тем более отвратительным показалось Хранителю то, что творилось вокруг. Отовсюду до него доносились грубые сердитые голоса людей:

— Вон они! Хватайте их! Хватайте!

И тут он заметил три хрупкие нелепые фигурки: маленькие, в половину человеческого роста, большеглазые, с длинными конечностями странноватой формы. Существа эти двигались быстро, но с каким-то мрачным достоинством. Они будто не бежали, а плыли чуть впереди своих преследователей. И Хранитель понял, что это и есть Трое в последние мгновения их жизни, что это на них устроена охота. Видимо, весь тот прелестный весенний день разъяренные толпы людей гонялись за ними по прекрасным зеленым лугам, покрытым сочной травой, и теперь несчастным больше некуда было бежать: их загнали в ловушку на одном из отрогов горы, и вражеская армия уже смыкала вокруг них свои ряды, и не было никакой надежды на спасение.

Хранитель слышал победоносные дикарские вопли своих соплеменников. Видел их побагровевшие от гнева лица. В воздухе мелькало оружие — дубинки, копья, вилы, топоры. Дико выпученные глаза, застывшие в крике рты, яростные взмахи сжатых в кулаки рук… А на маленьком холмике лицом к атакующим бок о бок стояли Трое, не оказывая ни малейшего сопротивления, тихие, миролюбивые и ничуть не напуганные. Они, казалось, были просто озадачены тем, что творилось вокруг. Нет, откуда ему знать? Разве мог он сказать наверняка, что было написано на лицах инопланетян? Но он был почти уверен: разгневаны они не были. Гнев, как подумалось ему, им вообще совершенно не свойствен. Скорее, вид у них был такой, словно именно этого они и ожидали от людей.

«Прости их, ибо не ведают они, что творят…»

Несколько мгновений толпа колебалась, вдруг ощутив некоторую неловкость, или тревогу, или даже страх и не зная, чем все это ей грозит. Но затем, отринув все колебания, люди кинулись на свою добычу, точно обезумевшие звери, и в солнечных лучах блеснула сталь…

Видение вдруг пропало. Дириенте вновь оказался в той же усыпальнице с каменными стенами. Свет погас. И воздух снова стал сухим и спертым. Исчезли и солнечный свет, и весенние ароматы. Гробница была темна и пуста.

Хранитель был совершенно ошеломлен увиденным. Ошеломлен и пристыжен. Чувство огромной вины охватило его. И было оно столь сильным, что у него даже зародилась мысль о самоубийстве. Он вслепую бросился назад, потом вперед и стал лихорадочно метаться по темной усыпальнице, налетая на невидимые стены. Затем, совершенно выбившись из сил, на минутку остановился, чтобы перевести дыхание, да так и застыл, уставившись в тот темный угол, где, по его представлениям, должны были находиться гробы. Он пробьется сквозь колдовское прозрачное покрывало, говорил он себе. Он вынесет наружу останки этих странных существ! Он вынесет их на яркий солнечный свет и созовет людей — пусть посмотрят! И он ткнет их носом в совершенное ими преступление и гневно крикнет: «Вот ваши боги! Вот что вы с ними сделали! А потом придумали веру, основанную на лжи!» И высказав все это людям, он бросится вниз с вершины горы…

Нет.

Не бросится. Разве можно одним ударом сокрушить надежды стольких людей? Да и чего, собственно, он достигнет, убив себя?

И все же… Неужели позволить лжи существовать и дальше? Неужели позволить ей все сильнее укреплять свои позиции?..

— Как же мне поступить с вами? — спросил Хранитель, повернув в темноте лицо к лежавшим в гробах останкам инопланетян. — Что мне сказать людям?

Этот вопрос он выкрикнул громко и пронзительно, и диковатое эхо долго еще отдавалось от каменных стен, гулко и болезненно стуча ему в виски: ЛЮДЯМ! ЛЮДЯМ! ЛЮДЯМ!

— Поговорите же со мной! — крикнул Хранитель. — Скажите, что я должен сделать!

Молчание. Молчание. Молчание. Они никогда ему не ответят!

Он даже посмеялся над собственной беспомощностью. А потом заплакал. И плакал так долго, что глаза у него распухли и горло заболело от рыданий. Снова упав на колени перед одним из гробов, он едва слышно прошептал:

— Кто ты? Неужели ты действительно Вонубиус?

И на сей раз ему почудилось, что он слышит чуть насмешливый голос: «Я тот, кто я есть. Иди с миром, сын мой».

С миром? Но куда? Как?

Прошло довольно много времени, прежде чем Хранитель начал понемногу успокаиваться. Он решил, что на этот раз ему, по всей видимости, удастся сохранить душевное равновесие. Он уже понимал, что вел себя нелепо: старый человек бегает взад-вперед по каменному подземелью, вопит как сумасшедший, молится богам, в которых не верит, разговаривает со скелетами… Постепенно его смущенная душа как бы отодвинулась от края того отчаянного водоворота, в который чуть не упала, — водоворота лихорадочного возбуждения и какого-то мальчишеского гнева. Нет, никакого красноватого свечения над гробами не возникало! Не было его, вот и все! То была просто мучительная фантазия, созданная его до предела утомленным разумом. В усыпальнице по-прежнему царит тьма, не видно ни зги. А перед ним — и это ему прекрасно известно — находятся три старинных каменных саркофага, в которых лежат высохшие от времени кости, земные останки неземных существ, умерших давным-давно.

Да, теперь он был почти спокоен. Но и теперь душу его снедало отчаяние, от которого ему некуда было спрятаться. То, что лежит в этих саркофагах, думал он, ставит под сомнение всю его жизнь. И обнажает всю безобразную правду о ней. Ведь он служил лживой вере, прекрасно зная это; он подавал людям пустые надежды и убеждал их: добрые боги отпустят вам грехи ваши. Каждый вечер с галереи храма он призывал Троих и молился за их скорейшее возвращение на Землю, на его родную беспокойную планету. А ведь на самом деле они Землю никогда и не покидали. И уничтожили их те самые люди, грехи которых они — «добрые боги» — должны были отпустить.

И что же теперь? — спрашивал себя Хранитель. Открыть правду? Показать тела Троих изумленным перепуганным верующим? Это казалось ему единственно правильным решением еще несколько минут назад. Отважится ли он сделать подобное? Сможет ли?

«Ваши верования основаны на лжи!» — он представил себе, как говорит это людям. Как ему, Хранителю, сказать им такое? Но ведь правда именно такова. Что ж удивительного, думал Дириенте, что сам он так давно утратил веру. Он знал правду еще до того, как понял, что знает ее. А ведь он поклялся вечно служить истине! Разве не так? Но он столь многого не понимал… не мог понять, наверное.

Он снова посмотрел в сторону саркофагов, и целая вереница вопросов возникла в его мозгу.

— Почему вы решили прилететь сюда? — спросил он, но теперь уже не сердито, а со странным спокойствием в душе. — Почему выбрали служение нам? Почему позволили людям вас уничтожить, хотя и могли — у меня нет в этом сомнений! — помешать этому?

Трудные вопросы. И у Хранителя не было на них ответов. И все же, кто знает, какие чудеса могут произрасти из задаваемых тобою вопросов? Да. Чудеса! Истинные верования могут возникнуть и на обломках лживых старых верований, разве не так?

Как ужасно он устал! Это была такая долгая ночь!

Хранитель сполз на пол, лег ничком, уткнувшись лицом в руки, и ему показалось, что в усыпальницу проникает нежный утренний свет. Значит, его затянувшееся бодрствование наконец завершено? Но как мог солнечный луч пробраться столь глубоко под землю? Он предпочел не мучить себя подобными вопросами, а просто лежать тихо и ждать. Вскоре действительно послышались шаги. Это возвращался Мерикалис. Ночь кончилась.

— Эй, Дириенте! Как ты тут?

— Помоги-ка мне встать, — проворчал старый Хранитель. — Я не привык ночевать на каменном полу.

Сторож осветил усыпальницу своим фонариком, словно ожидая, что здесь за это время успело что-то измениться.

— Ну, рассказывай! — не выдержал он наконец.

— Давай сперва выйдем отсюда, хорошо?

— С тобой ничего не случилось?

— Да нет, у меня все в порядке.

— А я так беспокоился! Я понимал, что тебе нужно побыть одному, но никак не мог перестать думать…

— Между прочим, думать иногда очень опасно, — холодно заметил Хранитель. — Я бы никому не посоветовал думать слишком долго.

— Знаешь, Дириенте, по-моему, то, что я предложил тебе вчера, будет лучше всего. Ведь свидетельства убийства, хранящиеся в этом подвале, могут буквально взорвать церковь. Наверное, нам все же следует подвал опечатать и поскорее забыть о том, что мы видели.

— Нет, — кратко ответил Хранитель.

— Послушай, нас же никто не просит рассказывать об этом. В мои обязанности входит всего лишь предохранение храма от разрушений. А ты обязан служить нашей вере, отправлять обряды и…

— А если эта вера лживая, Мерикалис?

— Откуда нам знать, лживая она или нет?

— Однако мы кое-что подозреваем, верно?

— Но утверждать, что Трое так никогда и не вернулись на свою звезду — это ведь ересь, правда? Скажи, Дириенте, неужели ты хочешь стать ответственным за распространение ереси?

— Я отвечаю за распространение истины, — сказал Хранитель. — Так было всегда.

— Бедный Дириенте! Что же я с тобой сделал?

— Я, право же, не стою твоей жалости, Мерикалис. Да она мне и не нужна. Ты просто помоги мне отсюда выбраться, ладно?

— Да, конечно, — пробормотал сторож. — Как скажешь.

На обратном пути туннели показались Хранителю не такими длинными и извилистыми, как в первый раз. Друзья молча продвигались по подземным коридорам к выходу. Мерикалис шел первым и даже ни разу не оглянулся. Хранитель поспешал за ним, да так бодро, как не ходил уже много лет. Голова его лихорадочно работала: он думал о том, что скажет позднее, днем, сперва служителям храма, а потом и верующим, которые придут в храм сегодня. А затем, возможно, он скажет это самому императору и его придворным; он расскажет им все, спустившись в огромный город, раскинувшийся под горой, и слова его падут на них, точно удар грома. А потом будь что будет.

«Братья и сестры, спешу сообщить вам великую и радостную весть! — вот как он, пожалуй, начнет. — Второе пришествие свершилось! И теперь я могу показать вам Троих во плоти. Они с нами теперь. Впрочем, они никогда нас и не покидали…»

Элизабет Энн Скарборо

ДРАКОН ИЗ ТОЛЛИНА

(Перевод И. Тогоевой)

Посланник летел много дней, прежде чем смог наконец безбоязненно коснуться ногами земли, оказавшейся в этих местах не такой раскаленной. Ее величеству, думал он, следовало бы послать сюда ифрита, а не сильфа, ведь ифриты с помощью своей магии способны в мгновение ока перенестись куда пожелают, а у духов воздуха скорость полета зависит лишь от мощности их крыльев, которые у них не больше, чем у обычной крупной птицы. Хотя, конечно, скорость перемещения — пожалуй, единственное преимущество ифритов. А уж всем известный бешеный нрав делает их и вовсе бесполезными в качестве посланников. Но в данном случае хватило бы, наверное, и одной скорости, ибо нигде в этих проклятых землях не осталось, похоже, ни одной живой души, даже поговорить было не с кем.

Первым признаком страшного несчастья, постигшего эти края, были густые клубы черного и серого дыма, полностью скрывавшие южную береговую линию Северных земель. Эту мрачную дымовую завесу то и дело с треском рассекали свирепые оранжевые молнии, или же она вдруг начинала как бы изнутри светиться яростным жарким светом. Мерзкая вонь доносилась с земли, лезла в ноздри, и посланник теперь был вынужден постоянно прикрывать нос полой своего одеяния, чтобы иметь возможность хоть как-то дышать.

Там, где когда-то шумели портовые города, в море стекала лишь черная липкая грязь, в которой мелькали красноватые потеки пузырящейся лавы. А ведь до сих пор складка огромной горы отлично защищала эти цветущие земли от любых извержений. На месте неприступных сторожевых крепостей, еще совсем недавно высившихся вдоль побережья, дымились груды бесформенных обломков. Ни одного судна или хотя бы его остатков было не разглядеть в грязных водах гаваней. Ни одного человека или животного не было видно на берегу. Ни один обитатель морских глубин не поднялся на поверхность вод, чтобы приветствовать посланца Высокой королевы; море казалось совершенно безжизненным даже в нескольких милях от берега. Хотя именно морские обитатели и принесли весть о случившемся. Торговые суда, что обычно бороздили моря между северным и южным полушарием (сам-то посланник был обитателем юга), не появлялись вот уже несколько месяцев. Наконец одна русалка сказала своему знакомому рыбаку, что сильно тревожится из-за своих северных родственников: на зиму они так и не приплыли, в отличие от всех прежних лет, в теплые южные моря. Рыбак поведал об опасениях русалки своему хозяину, а тот уже сообщил своему правителю, который обязан был отчитываться о всех земных делах перед Высокой королевой. И вот караван, везущий королеве еженедельный отчет, взобрался на самую высокую гору Южных земель. Именно там стоял ледяной замок королевы, ибо считалось, что лед делает королевский суд более беспристрастным. С этой горы Высокая королева руководила всеми делами нижних земель и их обитателей.

Встревоженная полученной вестью, королева незамедлительно отправила в путь своего посланника. Летать в Северные земли сильфу уже доводилось: еще совсем юным он бывал там с отцом, важным государственным сановником. Очертания береговой линии, временами видимой внизу, а также само местонахождение этих земель явно свидетельствовали о том, что это тот самый континент, который принято называть Северными землями, но ничто более об этом не говорило.

Там, где сильфу помнились огромные шумливые леса, похожие на зеленый океан, из почерневшей земли торчали лишь кривые обгорелые пеньки — точно гнилые зубы в черепе давным-давно умершей старой карги. Посланник рассчитывал найти ответы на мучившие его вопросы в Толлине, самом большом городе Северных земель, некогда бывшем независимым государством.

Посланник полагал, что сможет отыскать в пути хоть какое-то пристанище, чтобы дать отдохнуть своим усталым крыльям, немного поесть и поспать, ибо ему предстояло пересечь границы шести государств, Великое внутреннее море, Голодную пустыню и обширный горный массив, носивший неприятное название Кости Людоеда, прежде чем он сумеет достигнуть Бельгардена, той страны, где Толлин ныне был столицей.

Относительно небольшие внутренние моря, над которыми он пролетал, дышали тяжело, точно умирающий человек, и от одного берега до другого были покрыты густой черной слизью. Склоны окрестных гор были изборождены глубокими трещинами, особенно с южной стороны. Искра надежды вспыхнула в душе посланника, лишь когда он увидел, что Голодная пустыня, в общем, выглядит как и прежде — если не считать выставленной напоказ новой коллекции выбеленных солнцем разнообразных и многочисленных костей. Вот только некогда все же имевшаяся в пустыне растительность теперь начисто исчезла. Но за пределами пустыни, там, где отроги гор охраняли плодородные земли и густонаселенные города Бельгардена, перемены были куда более очевидны, хотя и не так впечатляющи, как на побережье. Бельгарден, как известно, охранял Северные земли точно так же, как государство Высокой королевы охраняло все прочие страны юга. Причиной же того, что Бельгарден играл на севере столь выдающуюся роль и вызывал всеобщую зависть своим процветанием, было вот что: эта страна обладала своим собственным драконом, от благорасположения которого и зависели ее могущество и богатство.

Но теперь мертвые дома селений Бельгардена смотрели на пролетавшего мимо сильфа разверстыми дверными и оконными проемами; посевы в полях были уничтожены на корню — их точно вырвали из земли чьи-то гигантские когти. И по земле не двигалось ни одно живое существо — ни человек, ни зверь. Здесь посланник мог бы остановиться ненадолго и хотя бы перевести дух; он даже проверил несколько домов, надеясь обрести там кратковременное пристанище, но зрелище разрухи оказалось столь ужасным, что он, устало взмахнув крыльями, устремился дальше, в столицу. Впрочем, и в Толлине он не встретил никого живого, хотя разрушений там было, пожалуй, чуть меньше, чем в окрестных селеньях, но и этого хватило, чтобы погубить, казалось, все население огромной столицы.

Не высились более на фоне небес прекрасные шпили и башни, которые посланник помнил с детства. На просторных площадях, где некогда оглушительно шумели огромные рынки, где вовсю торговали скотом и самым разнообразным сельскохозяйственным инвентарем, где звенели монеты, передаваемые из рук в руки, где радугой сверкали целые ряды свежеокрашенной пряжи, развешанной на веревках, а на крышах близлежащих домов лоскутным одеялом раскинулись выстиранные и разложенные для просушки вещи — платье и белье; где всегда так хорошо пахло сеном, молоком и здоровыми чистыми телами людей, которые всегда были сыты, ибо давно уже открыли отличные способы орошения полей и борьбы с засухой, — там, на этих площадях, теперь не было ничего! Нет, не так: там было множество вещей, но ни одну из них узнать было невозможно после обрушившейся на Северные земли беды. Предмет одежды, кусок дерева или металла, часть человеческого тела — все это было теперь неотличимо одно от другого. И прежние веселые и приятные ароматы ярмарки сменились отвратительной вонью гниения и смерти. И эта вонь вместе с клубами удушливого дыма, затмевавшими свет солнца, тяжким покрывалом окутывала весь город, превратившийся в мерзкое болото.

Ветер ворошил мусор у ног посланника. Спустившись на дворцовую площадь, он сложил крылья, присел на обломки того, что некогда было прекрасным дворцом, и долго горько плакал, пока его, усталого, не сморил сон.

Он проснулся, весь дрожа, ибо услышал странный звук, вполне отличимый от воя ветра и обладавший неким особым ритмом, особой, едва слышимой мелодией — казалось, под грудой обломков кто-то тихо стучался, царапался и при этом мурлыкал какую-то песенку!

Хотя руки у сильфа совсем замерзли, а игольчатое оперение стало влажным в промозглой сырости побережья, лишенного солнечного света, он все же принялся разбрасывать во все стороны камни и землю, надеясь, что найдет кого-то из оставшихся в живых. Кого-то, кто сможет наконец объяснить ему, что за чудовищная беда постигла сразу целое полушарие?

Первое, что он почувствовал, — это тепло; тепло и отчетливую вибрацию. А сбросив еще несколько слоев грязи и мусора, он увидел свет, мягкий, золотистый, источавший тепло, точно песок на пляже, нагретый жарким летним солнцем.

Когда из земли показалась опаловая верхушка неведомого предмета, вибрация усилилась; загадочный предмет, похоже, сам старался выбраться из пепла и грязи и подобно цветку прорасти навстречу солнцу.

Был он гладким, округлым и золотистым, и светился золотистым светом, в котором мелькали красные, синие и зеленые искры, а внутри весь переливался, точно перламутр. Посланник решил было, что это, наверное, какая-то диковинка из королевской казны. Возможно, бесценный подарок великого мастера. Или же… чье-то яйцо! Только очень большое, диаметром с круглый воинский щит. Может быть, оно нарочно укрылось в этих развалинах и выжидающе вибрирует, зная, что его непременно должны найти?

Ну конечно же, это яйцо! Яйцо дракона. А сам дракон, скорее всего, погиб, защищая его… Интересно, от кого или от чего он мог его защищать? От нападения еще более страшного чудовища? Уничтожившего и самого здешнего дракона, и город, и все окрестные земли? Неужели во время этой битвы гигантов уцелело только одно яйцо?

Посланник прижался щекой к светящейся скорлупе и сказал тихонько:

— Я так понимаю тебя, маленький сиротка! Но ты не бойся. Ничего не бойся. Я отнесу тебя к Высокой королеве, и о тебе будут нежно заботиться, а потом ты станешь согревать и защищать наши земли, как когда-то согревали и защищали тебя жители этих земель…

— Эй, погоди! — раздался вдруг рядом с сильфом голос, похожий на скрип несмазанных кандалов.

Не выпуская яйца из рук, он скосил глаза и увидел, что груда мусора в нескольких шагах от него, у огромной зияющей дыры в дворцовой стене, шевельнулась. Так значит, все-таки в этом городе еще остались живые существа?

Посланник осторожно положил яйцо на прежнее место, подошел к стене и стал поспешно разгребать мусор — обрывки одежды, куски металла, кости, щепки и прочее — в том месте, откуда донесся хриплый голос. Безжалостно ломая себе ногти, он изо всех сил пробивался к тому, кто находился внизу.

Рука его внезапно наткнулась на какую-то странную металлическую полосу с колючками, с помощью которой тот, кто был внизу, старался расширить проход; наконец целая гора осколков и мусора рухнула вниз, и под ней на расстоянии вытянутой руки открылась дыра, откуда, собственно, и неслись хриплые и невнятные мольбы о помощи.

— Пить? — переспросил посланник.

В ответ груда мусора закачалась сильнее, и яйцо чуть не скатилось на землю. Встряхнув мокрыми крыльями, сильф расправил их и подхватил яйцо — как раз вовремя, иначе оно бы уже провалилось в одну из трещин. Он перенес яйцо подальше, осторожно положил его на землю и вернулся к незнакомцу, который по-прежнему изо всех сил старался выбраться из-под обломков. Спиною сильф чувствовал тепло, исходившее от яйца; это необычайно успокаивало и согревало его. Он развязал свой заплечный мешок, достал фляжку с водой и напоил изнемогавшее от жажды существо.

— Эй, приятель, не пей так жадно! — воскликнул он, заметив, что несчастный одним глотком опустошил половину фляжки. — Оставшейся воды нам должно хватить до тех пор, пока мы не отыщем хотя бы один атолл с чистой питьевой водой, а это вряд ли случится очень скоро; возможно, и несколько дней потребуется.

Незнакомец только головой покачал. Но в ответ проскрипел:

— Не могу оставить. Яйцо. Должен найти.

— Не тревожься, друг мой, — поспешил успокоить его посланник. — Яйцо в безопасности! — И он явственно услышал, как яйцо что-то промурлыкало у него за спиной.

— Ах! — вздохнул человечек и вытер мокрые губы рукой. У него, похоже, осталась только одна рука. Зато рука эта была очень длинной, а ноги — очень короткими… Наверное, это гном, догадался посланник.

— А… где все остальные? — спросил гном.

— Мне очень жаль, — отвечал сильф, — но, похоже; никаких «остальных» тут нет. Мое имя Дольгаль. Я посланник Высокой королевы и прилетел из южного полушария. Путь мой был труден и долог, так что мне сперва необходимо немного отдохнуть; но затем, если ты согласишься сесть ко мне на спину, я смогу доставить и тебя, и яйцо к Высокой королеве.

— В Южные земли? — уточнил гном.

— В те единственные земли, что еще уцелели, я бы сказал! — с горечью воскликнул Дольгаль. — Боюсь, весь север сожжен дотла.

Гном кивнул и, цепляясь единственной рукой, стал выползать из-под мусора; затем, передвигаясь практически ползком, отыскал яйцо, свернулся возле него в клубок и, не говоря больше ни слова, уснул.

Возможно, гном имеет на это яйцо больше прав, чем кто-либо другой, думал сильф, но все-таки нашел-то его первым он, Дольгаль!

И сильф испытал непривычное чувство протеста при мысли, что ему тоже придется лечь прямо в грязь да еще рядом с таким безобразным существом. Однако там же, в грязи, лежало и яйцо, которое, несмотря на столь долгое пребывание под землей, неведомым образом обещало спасение и покой, если он, Дольгаль, будет обращаться с ним бережно и осторожно, пока не вылупится детеныш.

Прежде чем смежить усталые веки, сильф рассмотрел спасенного им гнома и заметил, что вторая рука у него не просто отрублена: культю явно чем-то прижгли. Кроме того, широкий и плоский красный шрам — тоже, видимо, от ожога — тянулся через все его лицо, как бы деля его пополам и захватывая ухо, подбородок и шею, а жесткие черные волосы на голове сожжены полностью.

Проснулся Дольгаль внезапно, словно его кто-то толкнул. Мгновенно придя в себя, он приподнялся и увидел, что у гнома из руки выпал здоровенный камень.

«Неужели он хотел убить меня? — подумал посланник. — Да нет, не может быть! Ведь мои крылья — единственное средство спасения для нас обоих».

На физиономии гнома — точнее, на уцелевшей ее половине — появилась какая-то жалкая гримаса, точно от боли. Здоровая рука его лежала на коленях ладонью вверх, словно он хотел показать Дольгалю, что безоружен. Отчего-то он казался ему сейчас куда более сильным и не таким грязным, как вначале. Дольгаль и сам чувствовал какой-то странный прилив сил, а потому удивленно воскликнул:

— Ах, как хорошо я отдохнул! Да и ты, по-моему, тоже чувствуешь себя значительно лучше. Так что если ты готов отправиться в путь со мною, лучше сделать это прямо сейчас, пока у нас еще осталось немного воды.

Мелодичный голос гнома, прозвучавший из его изуродованных уст, показался Дольгалю родником, забившим вдруг из разрушенных скал.

— Погоди еще немного, и я окончательно приду в себя. Пусть подействует драконова магия, и ты сам убедишься вскоре, что сил у нас обоих будет достаточно, чтобы хоть всю ночь танцевать!

— Ну, это вряд ли, — зябко поежился Дольгаль, ибо ледяной ветер, ринувшийся вниз из мутных кипящих облаков, чуть не сбил его с ног. — По-моему, после того, что я видел, мне никогда больше не захочется ни петь, ни танцевать.

— Да, я понимаю… Видимо, подобное зрелище действительно смертельно угнетает, если не хватило времени… привыкнуть к нему. Что до меня, то я готов плясать от радости уже хотя бы потому, что способен это видеть, понимаешь?

— Кто ты и как тебе удалось выжить? — спросил Дольгаль.

— Ну, всегда ведь остается кто-то последний, верно? — как-то неприятно усмехнулся гном. — А поскольку я был в своем роде первым, то, по-моему, только естественно, что и последним остался тоже я. Конечно же, не считая яйца. Пока я не нашел первое яйцо, меня звали Сулинин Арфист. А затем стали звать только Сулинин Драконий Смотритель. Когда из того яйца вылупился дракончик и впервые попытался продемонстрировать свою магическую силу, я отнес свою находку королю. Король, правда, не выразил мне особой благодарности ни за преданность, ни за юного дракона, которого я принес ему в дар. Во всяком случае, он даже с трона своего не привстал, не говоря уж о том, чтобы отдать мне в жены свою дочь и полцарства в придачу. Но ты же понимаешь: такое бывает только в сказках, которые я частенько исполняю под аккомпанемент своей арфы. Но все же король не лишил меня своей милости: благодаря ему мое положение значительно упрочилось, а баллады и сказки мне было велено приберечь для малыша — исполняя их, я убаюкивал дракона, пока тот не стал совсем взрослым.

— Прими мои соболезнования, — сказал посланник. — За все сразу.

— Спасибо. Это весьма любезно с твоей стороны, — поклонился ему Сулинин.

— Когда из этого яйца вылупится новый дракон, — продолжал Дольгаль. — Высокая королева, должно быть, пожалует тебе немало почестей и ты займешь подобающее положение в обществе.

Дольгаль говорил уверенно: ведь, в конце концов, именно он спас драконье яйцо.

— Ты думаешь, она обойдется со мной так милостиво? — спросил Сулинин. — Ну что ж, это было бы… весьма неплохо. И нам, пожалуй, действительно пора в путь. Ведь если дракончик вылупится прямо здесь, отлет придется отложить до тех пор, пока его крылья не окрепнут настолько, что будут в состоянии выдержать вес его тела. Вот только к этому времени… дракон успеет привыкнуть к здешним местам и улетать отсюда не захочет.

Дольгаль чуял в этих объяснениях какой-то подвох, но ему практически не доводилось общаться с гномами и с драконами, и он никак не мог догадаться, что именно Сулинин от него скрывает.

— Так значит, его мать — дракониха — мертва? Ты в этом уверен? — спросил он.

— Еще бы! — воскликнул гном. — Я… можно сказать, собственными глазами видел, как она взорвалась.

— Какой ужас! Как это, должно быть, было для тебя тяжело!

— Друг мой, — грустно промолвил Сулинин, — ты даже представить себе этого не можешь!.. — На сей раз было ясно, что гном не кривит душой, ибо горькая гримаса исказила его черты, а глаза наполнились слезами.

— Может быть, тебе станет легче, если ты попробуешь рассказать мне? — предложил Дольгаль.

При дворе Высокой королевы посланников специально учили умению слушать других и улавливать то, что таится порой за произнесенными вслух словами. Дольгаль больше не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды, и ему в данный момент совсем не хотелось куда-то лететь. Да и яйцу — он это ясно чувствовал — лучше всего было именно здесь.

— В ранней молодости, — снова заговорил он, — я немало слышал о драконе из Толлина. Говорят, другого такого дракона не было в истории нашей планеты. Я знаю: именно он составлял основу благополучия и процветания Бельгардена и благодаря ему Бельгарден завоевал главенствующее место во всех Северных землях.

— Да, это чистая правда! — подтвердил Сулинин. — В старинных сказаниях драконов обычно изображают довольно уродливыми, жестокими, жадными и очень опасными…

— Не верю, чтобы подобное чудовище могло появиться на свет из такого замечательного яйца! — вырвалось у Дольгаля, и он ласково погладил теплую скорлупу.

— Да!.. Ну, что ж, и я испытал примерно те же чувства, когда впервые взял в руки драконье яйцо. Я нашел его в горах тем летом, когда наш вулкан, который мы называем Изрыгающий погибель, стал вдруг плеваться огнем… У вас на юге вулканы есть?

— О, да!

— В таком случае ты знаешь, что такое настоящее извержение. Не только сама гора тряслась и постоянно меняла свои очертания, менялась и вся местность вокруг нее; озера завалило пеплом, а потом они возникли на расстоянии многих миль от прежних мест; реки меняли свое направление… Я никогда раньше таких грандиозных перемен в природе не видел и сразу же после извержения отправился в горы, чтобы сложить песни о вулканах и о людях — о тех, кто пережил извержение, и о тех, кто погиб. Мне казалось, что необходимо поведать миру о страшном несчастье, постигшем Бельгарден, и о его возможной скорой гибели, ибо страшный жар уничтожил посевы в полях, а тучи пепла, как и сейчас, застилали свет солнца, так что зима наступила очень рано, а люди болели и умирали не только от голода, но и потому, что дышали загрязненным воздухом.

Сам я, впрочем, был тогда молод, здоров и жадно впитывал любые новые впечатления. В общем, взял я свою арфу и отправился в путь. Удел всех менестрелей — всегда быть в пути, но, признаюсь, к этому времени я уже порядком от такой жизни устал. И в глубине души надеялся, что, может быть, с помощью новых песен мне удастся заработать достаточно, чтобы провести зиму спокойно, в теплом уютном доме, где ничто не будет угрожать ни моему голосу, ни моему здоровью, и где живот мой будет всегда набит.

Но увы, дорога, по которой я шел, кончилась задолго до того перевала в горах, куда некогда вела. И я ступил на землю, которая показалась мне совершенно незнакомой. Она была столь же отлична от той, по которой я столько раз ходил, сколь Бельгарден времен моей юности отличается от лунных долин, покрытых кратерами. В невежестве своем я полагал, что мне удастся легко отыскать реку Бельгард и следовать по ее течению к горной гряде. Но когда я добрался до тех мест, где некогда протекала эта большая река, то был глубоко потрясен: могучий поток, такой широкий и глубокий в некоторых местах, что порою казался морем, совершенно исчез с лица земли! Оплавленные страшным жаром скалы остывали в сухом русле, и я с изумлением увидел резные каменные плиты, сброшенные, как мне показалось, с высоких башен; а в одном месте я заметил развалины великолепных городских ворот. И тут я заплакал, а потом сел и написал «Песнь о погибшем городе». Но, сражаясь с рифмами и подбирая подходящую к слову «река», я придумал сразу две — «века» и «пока» — и обратил внимание, что третья — слово «зыбка» — полностью соответствует состоянию земли у меня под ногами…

— Наверное, как раз в эти мгновения яйцо дракона выбиралось на поверхность земли? — в волнении прервал его Дольгаль. — Ах, что за невероятные существа! Как можно совершать столь разумные и сложные действия, будучи всего лишь зародышем в яйце!

— Ты совершенно прав. — Гном говорил отрывисто, как бы проглатывая или, точнее, откусывая концы слов обломками зубов.

— Неужели и скорлупа матери была столь же прекрасна, как эта? — спросил Дольгаль.

— Да. И я, как и ты, был до глубины души потрясен, впервые увидев драконье яйцо. А когда эта изумительная скорлупа треснула, мне показалось, что сердце у меня разорвется от огорчения, но тут в трещине показалась головка крошечной драконихи, сверкавшая как драгоценный самоцвет. Малышка с любопытством осмотрелась, и должен сказать, что ее очаровательная мордашка и маленькие лапки были столь же милы, как и у любого другого детеныша.

Большую часть пути до Толлина мне пришлось нести ее на руках, поскольку крылья у нее пока что были слишком слабы, а «ножками» она ходила еще плохо: без конца спотыкалась, качалась и падала. Но я никогда не видел другого такого существа, которое с первой минуты своего появления на свет испытывало бы такой зверский голод! Мне без конца приходилось охотиться, добывая ей пропитание, ибо путь можно было продолжать, только когда она наедалась досыта. Раз от раза она становилась все тяжелее, но, насытившись, часть пути до следующей остановки довольствовалась крайне малым: несколькими травинками или бутонами цветов, и этим совершенно меня очаровала.

Но самым чудесным в ней было то, что ее жаркое дыхание настолько согревало поля вокруг, что они вновь становились плодородными. Я тогда, впрочем, почти и внимания-то на это не обратил, настолько был очарован своей новой «подружкой». Вот только она почти все время спала и во сне всегда была сухой и теплой, какая бы ни стояла погода, и я — по молодости лет, разумеется, — решил было, что все-таки моя музыка веселее. Хотя мне было… очень уютно с этой малышкой.

— Да, да! Как я тебя понимаю! Я ведь испытываю сейчас примерно те же чувства, хотя мы находимся очень далеко от моих родных мест и от дворца Высокой королевы. Однако это дивное яйцо дает мне ощущение полного покоя и уюта!

Сильф так и затрепетал весь.

— Ах, какая все же трагедия для тебя — потерять ее! — воскликнул он, тщетно пытаясь понять, почему его куда сильнее волнует гибель этой драконихи, а не уничтожение целого континента вместе со всеми его обитателями.

— Ее аппетит все рос и рос, — продолжал Сулинин, — и вскоре она уже способна была слопать урожай, собранный с целого поля, и после этого все еще смотреть голодными глазами на пасущихся неподалеку овец и коров. И я понял, что моих усилий не хватит, чтобы прокормить ее. Это вынудило меня принять трудное решение: принести ее в дар нашему королю Хорхе.

Король был просто очарован ею и не разгневался, даже когда она целиком уничтожила торжественный обед — целых пятьдесят перемен блюд! — который был приготовлен для празднования девятилетия королевской дочери. Разумеется, у короля вполне хватило средств, чтобы немедленно заказать новый обед.

Да и дракониха, казалось, несколько устыдилась своего непомерного аппетита. Она стала сама охотиться на всех тех животных, которых раньше просто жадно глотала целиком, и, кстати, научилась великолепно их готовить! По приказу короля нам выделили просторное помещение в королевском зоопарке, и я пением и музыкой убаюкивал свою девочку перед сном, а она тихонько мурлыкала, точно подпевая мне, пока не засыпала.

Она росла, и насытиться ей становилось все труднее, так что я убедил короля предоставить ей для пропитания отдельные поля и какую-то часть скота. В этих целях король обложил своих поданных дополнительным налогом, не слишком, впрочем, обременительным. Но моя девочка отплатила людям сторицей, летая над их полями и согревая их так хорошо, что урожаи становились невероятно богатыми. А заодно своими крыльями она смахивала с растительности и остатки пепла.

Зимой она согревала весь дворец, а вскоре и под все остальные дома в городе были проведены специальные обогревательные трубы. Многие также обнаружили, что и обыкновенные глиняные печи, согретые дыханием драконихи, способны без дополнительного топлива держать жар в течение нескольких дней. В общем, она вполне окупала свое содержание, однако же люди начинали все больше и больше ее бояться. Некоторые то и дело вспоминали старинные истории о драконах, которым полагалось регулярно приносить в жертву девственниц, хотя наша дракониха ни разу не проявила ни малейшего стремления к людоедству.

Но было и довольно много таких, кому просто не хотелось платить за содержание дракона; они только и мечтали, как бы умертвить мою девочку. И только вторжение в Бельгарден войск Орбдона положило конец подобным разговорам и гнусным намерениям.

— И что же произошло? — спросил Дольгаль.

— А ты как думаешь? Разумеется, моя красавица отогнала вражеские войска до самой границы, а потом совершила всего один короткий налет на ближайший приграничный город и, лишь слегка дохнув огнем, уничтожила десятую часть войска Орбдона, ну а остальные в страхе разбежались. Дракониха затем вернулась назад, а поверженный враг стал платить нашему королю богатую дань. Король, надо отметить, поступил мудро, использовав значительную часть доходов на содержание нашей драконихи. А той, похоже, стало жаль жителей Орбдона, и она, пользуясь своим невероятным могуществом, помогла им не только вновь отстроить сожженный город, но и превратила их страну в такую же процветающую, как Бельгарден.

— Какое чудесное существо! — воскликнул Дольгаль и подумал, что Высокой королеве было бы куда легче править, если бы у нее была такая отличная помощница — решительная, доброжелательная и, хотя и дорогостоящая, но в значительной степени самостоятельно окупающая расходы на себя.

— Это верно, — кивнул Сулинин. — И, надо отметить, она ведь тогда была еще, можно сказать, подростком!

— А какие чудеса она, должно быть, совершала, достигнув зрелости!.. — мечтательно промолвил Дольгаль.

— И какой у нее к этому времени развился аппетит! — заметил Сулинин. — Да… Люди любили ее, конечно. И меня тоже любили, и короля нашего — и все благодаря ей, ибо это она давала им все: покой, тепло, охрану границ и отличные урожаи. Ведь благодаря тому, что она согревала поля, можно было собирать по три урожая в год! А драконий помет к тому же — самое лучшее удобрение на свете. Что и говорить, она принесла благополучие всему королевству, ведь из страха перед нею все соседние государства исправно платили Бельгардену дань, а мы взамен разрешали любые их споры и междоусобицы. И все шло хорошо до тех пор, пока дракониха не стала такой огромной и прожорливой, что запасы продовольствия и у нас, и у наших соседей уменьшились чуть ли не до голодного пайка. Королю не слишком хотелось облагать народ дополнительным налогом, однако со временем ему пришлось-таки это сделать. Но вместо того чтобы сердиться на дракона, люди рассердились на короля. Вспыхнул мятеж. Мятежников всячески подстрекали и поддерживали жители соседних, зависимых от нас государств. Разумеется, моя девочка быстренько с этими мятежниками разобралась, и тогда король решил: а зачем платить палачу? Ты же понимаешь, мне было совсем не по душе, когда роль палача передали моей девочке. Я просто видеть не мог, как она пожирает людей — причем целиком! Да, она глотала их целиком… Но мои доводы король больше слушать не желал и, похоже, решил меня каким-то образом уничтожить.

— Но ты ведь мог запросто натравить на него свою дракониху! — Посланник был искренне удивлен тем, что Сулинин, прослуживший при дворе так долго, не сумел прийти к подобному решению самостоятельно.

Сулинин, опустив глаза, рассматривал свою изуродованную культю.

— Я, конечно, мог бы это сделать… Однако она знала короля не хуже, чем меня, и вдобавок королем все-таки был именно он. И он был человеком. Так что если бы я попросил ее убить его, чтобы спасти других людей, которые, нарушая закон, ему, королю, вредили, то она вряд ли поняла бы, в чем заключается смысл этого действия. Ну а результат для дракона в обоих случаях был бы один и тот же. Так что я предпочел смириться. И совершил ошибку.

Вести о казнях вызывали все более ожесточенное сопротивление мятежников; все чаще случались кровавые стычки с теми, кто платил нам дань, и это влекло за собой все больше казней. И наконец разразилась настоящая война. Но наш король послал на поле брани не армию, а дракона, рассчитывая, что моя девочка все сделает и одна. Разумеется, он уже прикинул, сколько денег сэкономит, не выплачивая воинам жалованье.

Однако все вышло не совсем так, как хотелось королю. Получив очередное боевое задание, дракониха наголову разбивала вражеское войско, досыта наедалась на поле брани и с каждым разом становилась все больше и все прожорливей. Для того чтобы она могла продолжать свои вылеты, ей стало требоваться все больше корма. Вскоре в Бельгардене опустели все амбары, исчез весь скот и все домашние животные, и тогда… король был вынужден начать набор рекрутов!

Сулинин умолк. Яйцо вибрировало теперь куда сильнее, чем прежде, и Дольгаль подумал, что, наверное, можно даже услышать биение сердца маленького дракона, если приложить ухо к мерцающей скорлупе, готовой вот-вот треснуть.

— Пожалуйста, продолжай свой рассказ, — попросил он Сулинина, уже начиная, впрочем, догадываться, каков конец этой истории. Собственно, самый конец он уже видел, и при воспоминании об увиденном у него начинало щемить сердце. Какая чудовищно бессмысленная трата сил и средств!

— Как ты, наверное, уже догадался, — снова заговорил Сулинин, — рекрутов набирали не для битвы с врагом. Их доставляли во дворец и попросту скармливали моей девочке — там была одна дверь, которая открывалась прямо ей в глотку. В ту пору она стала так велика, что с нею стали происходить странные и ужасные вещи. Глотала она всех без разбора, но не всех, кто попадал к ней в пасть, успевала переварить. Так что погибали не все. Некоторые, пройдя через ее нутро, просто теряли ногу или руку, получали тяжкие ранения, но все же оставались в живых. А иные, особенно те, кого она ела на ужин, перед сном, могли и вовсе остаться целыми, но, пройдя через желудок и кишки дракона, полностью теряли рассудок. А вот те, кого скармливали драконихе перед боевым вылетом, обычно переваривались полностью, и никто никогда больше их не видел.

Я помогал тем, кто вышел живым из ее нутра, бежать, но они возвращались назад, в город, и через некоторое время круг замыкался: они снова попадали в драконью пасть. Сперва это произошло со стариками, затем — с женщинами и детьми. К этому времени в соседних государствах уже никого не осталось, так что драконихе нечего было делать на поле боя, но есть она хотела по-прежнему, и наш король по-прежнему кормил ее своими подданными.

Я полагаю, к этому времени он уже совсем спятил, иначе вряд ли смог бы отдать дракону на растерзание родную дочь. Я слышал, как ужасно кричала принцесса, как она звала отца… Я узнал ее голос: девочкой она часто приходила послушать, как я своим пением убаюкиваю маленькую дракониху.

Я умолял дракониху открыть пасть, но она лишь крепче стиснула зубы, и тогда я попытался силой отнять у нее принцессу… Раньше она ни за что не причинила бы мне боль, но в эти мгновения голод полностью подчинил себе ее разум, и я, видимо, сильно ее раздражал, потому что она лишь устрашающе щелкнула челюстями да слегка дохнула на меня огнем — тогда-то я и получил эти страшные шрамы. — И Сулинин коснулся изуродованной руки и обожженной щеки. — Я вырвался и едва успел скрыться за дверью, провожаемый оглушительным ревом дракона. И долго еще в ушах моих звенели крики несчастной принцессы и других жертв…

— Остается только удивляться, что король и тебя не отправил драконихе в пасть, — тихо промолвил потрясенный Дольгаль.

— Он попытался это сделать! Из-за этого и погиб! В общем, дракониха стала настолько тучной, что ей стало трудно летать, да и вокруг не осталось уже никакой пищи, но голод по-прежнему ее мучил, и тогда она начала рыскать повсюду и хватать, что придется. Вот во время этих метаний она и разрушила королевский дворец. А потом и Толлин. И продолжала метаться в муках голода, непрерывно испуская пламя, и громко кричала — от отчаяния и, как я понял позднее, от боли.

— Бедняжка! — воскликнул посланник. — Видимо, ей пришло время отложить яйцо? Я и понятия не имел, что у драконов это связано с настоящими родовыми муками!

— Я тоже, — кивнул гном. — Я знал только, что мне абсолютно нечем больше кормить ее. Я мог лишь скормить ей самого себя и понимал, что тогда она просто умрет мучительной голодной смертью, и решил приготовить для нее «закуску» из взрывчатых веществ. А когда она явилась на мой зов, я сунул ей в пасть это «угощение» и поджег шнур. Шнур уже почти догорел, когда я заметил яйцо…

Посланник холодно посмотрел на него и высокомерно промолвил:

— Ну что ж, у тебя ведь не было иного выхода, чтобы спасти себя.

— Не только себя: я совершенно не хотел обрекать ее на длительную страшную смерть от голода. А потом… я видел, как она взорвалась… И все померкло. Я был без чувств, пока ты не нашел меня.

Яйцо словно бы потянулось, и на конце у него появилась маленькая трещинка.

— Ты ведь, кажется, сказал, что я должен унести яйцо отсюда до того, как детеныш начнет проклевываться, если хочу, чтобы малыш привык к новому месту? — с тревогой спросил Дольгаль, поглаживая яйцо и что-то ласково ему напевая.

— Лучше позволь мне разбить яйцо и уничтожить дракона, пока он еще мал, — сказал Сулинин, поднимая единственной здоровой, но все еще сильной рукой тот увесистый камень, который выронил прежде.

— Ни за что! Ты и так уже предал мать этого малыша! Ты убил ее! И я не позволю поступить так с невинным детенышем!

— Разве ты не слышал моей истории? Любой дракон, вырастая, становится ненасытным, и никто не сможет выжить с ним рядом…

— Это ты допустил, чтобы ее развратили! А в доброй и справедливой стране она будет служить только добру.

Дольгаль прижал яйцо к груди, нежно его баюкая и нашептывая какие-то успокоительные слова, словно уговаривая детеныша подождать и не проклевываться. А потом, прежде чем бывший Драконий Смотритель успел встать на ноги, сильф взлетел высоко над землей, бережно сжимая в руках драконье яйцо.

— Погоди… ты же не можешь бросить меня здесь! — крикнул ему вслед Сулинин. — Позволь мне сесть к тебе на спину. Ты ведь обещал взять меня с собой!

— Я должен отнести дракончика к Высокой королеве до того, как он научится летать, — откликнулся с высоты Дольгаль. — Возможно, позднее мы вернемся и за тобой. Вполне возможно. — И три раза взмахнув могучими крыльями, сильф скрылся из виду, держа путь к горам с неприятным названием Кости Людоеда.

Сулинин вздохнул и снова зарылся поглубже в свою нору под грудой обломков: ему нужно было хоть немного согреться и восстановить силы. Завтра он упакует остатки протухшего драконьего мяса и двинется пешком в ту же сторону, куда улетел Дольгаль. Бедный Дольгаль! Ему ни за что не найти в безжизненной, выжженной дотла стране тех птиц, которых маленькая дракониха с такой жадностью пожирала, едва проклюнувшись из яйца! А он, Сулинин, постарается пройти как можно дальше и по дороге будет внимательно высматривать следы, оставленные посланником и его юным питомцем: кусочки скорлупы и, может быть — бывший Драконий Смотритель очень на это надеялся, желая добра и Высокой королеве, и всем Южным землям, — случайно уцелевшие перья из крыльев сильфа.

Пол и Карен Андерсон

ВЕРА

(Перевод И. Тогоевой)

Находясь далеко на северо-западе, за горами Бешеной Лошади, Илэнд считался беднейшим из графств. Народу там проживало немного, да и гости забредали так редко, что многим Илэнд казался каким-то неведомым, богом забытым царством. А между тем тамошние жители были вполне довольны своей жизнью и даже счастливы. Процветали крупные фермы, земли которых раскинулись по берегам реки Люты. Приземистые, крытые тростником, но вполне крепкие глинобитные хижины собирались в стайки, образовывая уютные деревушки. Лесорубы и углежоги трудились в Исунгском лесу, что на юге графства, а шахтеры добывали руду в шахтах среди северо-западных холмов Нар. У слияния рек Карумкил и Люты стоял город Йорун. Может, жители других графств и назвали бы его просто «большой деревней», да только имелись там и свой зал собраний, и своя церковь, и свой рынок, и даже несколько небольших, но вполне успешно действующих фабрик. А в грех городских тавернах народу было всегда полным-полно.

На севере и на востоке плодородные земли плавно сменялись безлесными пустошами, густо заросшими вереском и пучками высокой дикой травы. Там, на берегах темных озер, шуршал густой тростник, а над водой носились стаи птиц; в траве паслись олени, на них охотились волки, но, кроме волков из зверья, на пустошах водились только зайцы, лисы и прочая мелочь. Люди бывали в этих местах нечасто. Только пастухи порой пригоняли туда на выпас свои стада да забредали немногочисленные охотники; впрочем, последние предпочитали охотиться все же в лесу или на холмах. Но ни один охотник или пастух никогда не осмеливался отойти слишком далеко от реки, ибо всего в двух-трех днях пути от нее раскинулись страшные Сумеречные болота.

Чрезвычайно удаленное от центра и живущее слишком скромной жизнью, чтобы привлечь к себе внимание бандитов или завоевателей, графство Илэнд, в общем, вполне обеспечивало себя и даже имело кое-какие излишки для торговли и обмена — если, конечно, кому-то из странствующих торговцев удавалось перебраться через горы и по дороге, вьющейся вдоль опушки леса Исунг, прийти в Йорун.

Порой между обитателями Илэнда случались, конечно, ссоры, перебранки и даже вооруженные столкновения, но в основном жили они мирно и дружно, стараясь помогать друг другу. Местный священник отправлял все необходимые обряды и освящал все, что нужно было освятить, а в свободное время занимался самой обыкновенной торговлей. Мировой судья возглавлял собрания графства, производил аресты преступников и наказывал их, что, впрочем, случалось крайне редко, а также осуществлял справедливый суд между теми спорщиками, что являлись к нему сами по доброй воле. Он же собирал и налоги, большая часть которых шла королю.

Эта его обязанность была, разумеется, не слишком по душе остальным жителям, однако людям пришлось смириться с налогами, как пришлось им смириться и с собственными недугами, и с болезнями животных и растений, и с тем, что к старости сила любого живого существа постепенно иссякает.

Но в целом, как уже говорилось, жизнь у обитателей Илэнда была вполне благополучной, а смерть — легкой.

И тут явились гоблины.

Первым о них сообщил жителям Йоруна охотник Орик. Преследуя оленя на дальних вересковых пустошах Мимринга, он еще издали заметил нечто странное и решил подойти поближе и поглядеть. Однако гончие его вдруг отказались идти в ту сторону; они крутились и прыгали возле Орика, отчаянно скулили и, сколько он ни свистел и ни ругался, дальше так и не пошли. Молодой охотник плюнул и с отвагой и безрассудством юности двинулся дальше один.

Казавшийся издали странный предмет оказался маленькой крепостью из черного камня. В стенах ее не было не только дверей, но, похоже, и окон. Крепость занимала примерно акр земли, но имела какую-то на редкость неправильную, даже, пожалуй, отталкивающую форму. Стены ее были высотой в три человеческих роста; крыша сложена из неровных слюдяных плит; сторожевые башни по углам торчали как-то криво, и между ними виднелось множество каминных труб, среди которых не было ни одной похожей на другую. Там были трубы тонкие и длинные; толстые и приземистые; с неровными, зубчатыми краями; конусо- и куполообразные — в общем, самой различной формы, но все исключительно безобразные и какие-то кривоватые.

Пронзительный промозглый ветер воровато шуршал в зарослях вереска и дрока, поднимая в воздух комки серых сухих водорослей, выброшенных морем на берег, и это унылое зрелище то и дело скрывалось в дыму, клубами валившем из каминных труб. Орик уловил запах какого-то странного жаркого, и запах этот вызвал у него не приступ голода, а скорее тошноту. Ему стало не по себе, и он поспешил уйти оттуда.

В ту ночь ему пришлось устроить привал у костра, ибо до дома было еще неблизко, но спал он плохо, как бы вполглаза, и его мучили кошмарные видения: невысокие уродливые тени метались вокруг в неровном свете костра, слышалось какое-то невнятное бормотание и хихиканье, да и гончие его не спали, а скулили и жались к нему, поджимая хвосты.

— Но это же невозможно! — возразил Орику мировой судья, внимательно его выслушав. — Крепость же должен был кто-то строить, а уж строителей бы сразу заметили. Но ты утверждаешь, что не видел ничьих следов — ни людских, ни оставленных повозками, верно?

— Если эта крепость создана обитателями Сумеречных болот, то в ее внезапном появлении ничего невозможного нет, — мягко промолвил священник. — Нам необходимо отправиться туда и посмотреть собственными глазами.

Итак, возглавляемый охотником, судьей и священником отряд самых храбрых мужчин Йоруна вышел в путь. По большей части люди были вооружены ножами, топорами, косами да цепами, но кое у кого имелись все же старинные мечи или алебарды, принесенные еще дедом или прадедом того или иного счастливчика с одной из великих войн маркграфа. Люди довольно скоро отыскали на вересковой пустоши тот безобразный замок, о котором рассказывал Орик, и остановились у его стен, дрожа под мелким холодным дождем. Судья несколько раз призывно крикнул, несколько раз протрубил в рог, затем объехал вокруг замка, то и дело стучась в его стены, но никто ему так и не ответил.

Орик чувствовал: ему необходимо доказать всем, что к нему вернулась былая храбрость, а потому велел приятелям подсадить его и залез на крышу замка. Острые края слюдяных пластин в кровь изрезали ему руки и изодрали крепкие кожаные штаны, пока он полз по крутому скату крыши к той каминной трубе, над которой вроде бы дыма видно не было. Когда же он наконец заглянул в трубу, страшный жар опалил ему глаза, но он успел увидеть, как глубоко под ним, точно в преисподней, светятся белым светом раскаленные угли, над которыми пляшет голубоватое пламя. Орик быстро сполз с крыши и сообщил:

— Никто из нас этим путем внутрь никогда не проникнет!

Его окровавленные ладони вскоре сильно воспалились и очень долго не заживали.

Ничем не смог помочь людям и священник со своими молитвами и обрядами — ни в тот день, ни потом.

И люди вернулись домой. Вот только мир их с этого дня страшным образом переменился. Теперь он был исполнен горя и печали, ибо в семьях вдруг странным образом стали пропадать дети. Особенно на удаленных фермах. Только что отнятые от груди младенцы исчезали по ночам прямо из колыбелей! Оказалось, что даже если ставни и двери крепко заперты изнутри, щеколды в них приподнимаются сами собой, и внутрь прокрадывается некто, отлично видящий в темноте, оставляя на мягкой земле следы маленьких узких ступней с длинными, похожими на когти пальцами. Ни одна гончая не желала идти по этим следам! И все следы, сразу за селеньем исчезая в зарослях вереска, вели к загадочной черной крепости!

Священник провел немало дней и бессонных ночей за чтением своих мудрых книг. Он читал их и при свете солнца, и при свете свечей и через некоторое время провозгласил:

— Я думаю, там поселились гоблины. А вот для чего им понадобились наши дети, этого нам лучше не знать!

И много раз в последующие месяцы и годы в сумерках или при лунном свете люди видели этих тварей, неслышно шнырявших вокруг. Гораздо реже им доводилось услышать их голоса — невнятное бормотание или отвратительное хихиканье.

В итоге они сумели составить некий приблизительный портрет гоблина, сотканный из множества отрывочных наблюдений: это было прямоходящее существо на тощих ножках ростом не более пяти футов, с большой безволосой головой, острыми ушами и чудовищно безобразным носом. Глаза у гоблинов светились в темноте, как яркие фонари. И никто из людей ни разу не попал в гоблина ни камнем, ни копьем, ни стрелой, пущенной из лука.

Впрочем, на взрослых людей и животных гоблины не нападали. Они воровали зерно с полей, фрукты из садов, молодняк с пастбищ, но с подобным ущербом можно было еще как-то мириться; во всяком случае, он был не страшнее того, какой наносили хозяйству вороны или волки. Самым ужасным было то, что в семьях продолжали исчезать маленькие дети и даже грудные младенцы!

Родители изо всех сил старались уследить за своим малышом; они по очереди несли ночную вахту возле его колыбельки, но в итоге усталость все же брала свое, особенно когда после бессонных ночей людям приходилось заниматься тяжким крестьянским трудом. А дети постарше и вовсе в сторожа не годились: они то и дело засыпали или же с воплями убегали прочь, когда ставни вдруг с грохотом распахивались и в оконном проеме возникала ужасная оскаленная физиономия гоблина. Собаки же редко осмеливались лаять на этих воров, а гоблину хватало одной минуты, чтобы схватить ребенка и исчезнуть.

В первый год жители Илэнда еще боролись. Дважды они с помощью таранов пытались пробиться в замок гоблинов, но любой таран разлетался в щепки. Пытались они отыскать и гоблинские туннели, из которых те внезапно выныривали на поверхность и столь же мгновенно в них исчезали. Но людям попадались только барсучьи норы, и ни одна собака не могла взять след гоблина, а в болотистых низинах на вересковых пустошах терялся и вообще любой след.

Люди подходили к стенам черной крепости и громко предлагали гоблинам золото, красивую одежду и прочие ценности, прося лишь перестать воровать детей, но в ответ слышали только хриплый злобный смех. Любые ловушки и капканы против гоблинов были бессильны; и ни один всадник не успевал за ними угнаться.

Люди несколько раз посылали гонцов за горы, к королю — с просьбой о помощи. На третий раз король все же направил для борьбы с гоблинами отряд вооруженных воинов под предводительством одного из своих баронов. Барон велел местным жителям построить перед замком гоблинов баллисту и собрать камни покрупнее. Однако же и с помощью баллисты им не удалось отколоть от стен замка ни крошки камня.

А по ночам гоблины продолжали насмехаться над людьми; из темноты, стеной стоявшей вокруг костров, разложенных под стенами черной крепости, слышалось их мерзкое хихиканье.

— Нет, людям не под силу справиться с этой напастью, как не под силу им справиться с «черной смертью»! — заявил наконец барон и увел свой отряд обратно за горы.

А король учредил в графстве новый налог: для защиты от гоблинов.

Гоблины же совсем обнаглели, а может, их стало просто слишком много в крепости, ибо теперь они шныряли по улицам Йоруна, почти не скрываясь, и люди часто видели их в желтом свете, падавшем из окон домов.

И они по-прежнему продолжали красть детей не только на отдаленных фермах, но и в столице, и в других городах и деревнях, значительно расширив круг своей «деятельности» словно для того, чтобы ни одно из селений не несло единовременно слишком тяжелых потерь: обычно из одного селения детей крали не чаще, чем раз в год, а то и раз в три года. Честно говоря, за это время болезни свели в могилу куда больше людей.

Зная, что глухие ночные часы от заката до рассвета грозят опасностью, люди предпочитали ходить группами, размахивая при этом зажженными фонарями и громко разговаривая. Да и летние звездные ночи уже не манили юношей и девушек обниматься под каждым кустом. У людей все реже возникало желание разжигать теплыми вечерами костры на лесных полянах и танцевать до рассвета, зато церкви прихожане посещали все более исправно; церковные службы были по-прежнему совершенно безопасны и стали даже еще более пышными.

Охотники, пастухи и вообще все те, кому по долгу службы приходилось большую часть времени проводить не дома, а под открытым небом, ходили теперь, задрав нос и гордясь собственной смелостью. А остальным приходилось, скрывая свои истинные чувства, держать язык за зубами; лишь порой тишину в селеньях нарушали плач и проклятья несчастных супругов, в горести склонявшихся над опустевшей колыбелью.

Но люди предпочитали не говорить лишний раз на столь неприятные темы, старались забыть о существовании проклятой черной крепости на пустоши Мимринга и изо всех сил стремились вести жизнь спокойную и размеренную.

Так продолжалось тридцать лет и три года.

— Ты опять плохо вел себя, — сказал Хорк и погрозил длиннющим шестидюймовым указательным пальцем, на конце которого в свете очага блеснул острый коготь. Глаза гоблина светились красным, точно уголья. — И не усугубляй свою вину лживыми оправданиями! — Будучи одним из немногих гоблинов, хорошо владевших человечьим языком, Хорк любил порой пофилософствовать. Возможно, он считал, что «умные слова» способны сделать менее заметным его противный акцент и мерзкое прихихикивание, которым всегда сопровождалась речь гоблинов. Впрочем, детям не с кем было его сравнивать. — На этот раз тебе действительно придется выучить свой урок как следует. Иначе мы переведем тебя на другую работу. Ты ведь не хочешь этого, верно?

Коротышка весь похолодел, да так и застыл перед хозяином со стиснутыми кулаками, лишь время от времени встряхивая головой, чтобы отбросить с лица чересчур длинные патлы песочного цвета, мешавшие ему смотреть.

— Что ж ты молчишь? Не желаешь повиноваться? — прошипел Хорк.

И Коротышка постарался заставить себя забыть о страхе. Он давно уже научился делать вид, что совершенно спокоен, хотя все тело во время разговоров с Хорком мгновенно покрывалось липким потом, а внутри дрожала каждая жилочка.

— Что ты, господин мой! — Коротышка старался говорить уверенно и неторопливо. — Я только никак не пойму, какую ошибку я совершил на этот раз. — Он точно знал, что его последний налет на кладовую прошел совершенно незамеченным.

Хорк выпрямился на своем стуле, сделанном из костей, и в комнату, казалось, вползли мрак и пронизывающий холод, которые ледяным облаком окутали сперва гоблина, а потом и мальчика.

— Ты опять болтал в детской! — заявил Хорк. — И выболтал нечто такое, о чем тебе и самому-то знать не полагалось! Ну, говори, что еще ты успел разнюхать? Что еще успел украсть из сокровищницы нашей премудрости?

— Но ведь никто не говорил мне, что каменная плита над очагом содержит какую-то тайну! — вскричал якобы оскорбленный Коротышка. — Если б ты, господин мой, хоть намекнул, что говорить об этом нельзя, я бы, конечно, молчал!

Серо-голубая физиономия гоблина побагровела.

— Именно потому, что никто тебе ничего не говорил и не показывал, — заявил Хорк, — ты должен был сообразить, что это запретное знание. И откуда ты только услышал про камень над очагом, проныра?

Мужество Коротышки было поколеблено. Он и понятия не имел, что для гоблинов это так важно.

— А просто… господа Брамм и Улюлю разговаривали об этом… в зале Священного Зелья. Они меня видели, но ничего не сказали, не предупредили ни о чем, не велели мне молчать… Прошу тебя, господин мой!..

— Ах вот как! — Голос Хорка несколько смягчился. — И что же ты понял из их разговора?

В душе Коротышки шевельнулась слабая надежда, и он решил выложить все:

— Я ведь не только их разговор слышал, господин мой. Я, например, не мог не слышать и того, как господин Дроннг всегда восклицает: «Нет, клянусь камнем над очагом!», когда бывает сердит. А господа Брамм и Улюлю говорили о том… — Голос у мальчишки сорвался.

— Продолжай, продолжай, — рявкнул Хорк. — О чем же они говорили? И что именно тебе удалось выведать о нашем Священном камне?

— Что этот камень… находится внизу, в подземной часовне, и в нем… заключена вся жизненная сила замка!..

— И ты посмел все это разболтать?

— Прошу тебя, господин мой, не сердись на меня! Я ведь не знал…

— Это я не знал, что ты настолько хорошо понимаешь язык своих хозяев, подлый проныра!

Коротышка возражать не осмелился и ни слова не сказал о том, что язык гоблинов слышит с тех пор, как себя помнит, вот и выучился понимать его. Да и все дети знали определенное количество гоблинских слов и выражений, хотя воспитывали их на языке людей и разговаривали с ними только на нем. Просто порученная Коротышке работа предоставляла отличную возможность совершенствоваться в понимании языка гоблинов. А сообразительность, благодаря которой он и получил эту работу в зале Священного Зелья, помогла разобраться в значениях многих новых слов.

— И теперь я совсем не уверен, — продолжал между тем Хорк, — сможем ли мы дать тебе волю и выпустить в мир Зеленых Листьев, когда придет твое время… Не знаю, не знаю…

Коротышка так и застыл, скованный ужасом. Глаза его заволокло туманом. Но потом перед ним снова вполне отчетливо возникли обнаженные в улыбке клыки гоблина, и он услышал:

— Я, конечно, буду скучать по тебе, когда ты достигнешь Нужной Меры. Ты часто плохо ведешь себя, о чем свидетельствуют твои шрамы, и все же ты лучший помощник, какого мы в Аркане когда-либо имели. — Пронзительный голос Хорка стал задумчивым. — Вероятно, именно поэтому ты и прослужил дольше всех… Во всяком случае, мне так кажется…

Коротышка не стал ему отвечать. Если сами гоблины не ведут счет времени, то с какой стати это должен делать он?

— Ну что ж, по-моему, тебе только повредит, если тебя лишить заветной мечты, — промолвил Хорк. — Посмотрим, как ты будешь вести себя после очередной порции наставлений. — Он встал. Браслеты — единственная его одежда — угрожающе звякнули. — Итак, приступим.

Коротышка поспешно, чуть ли не с радостью, стащил с себя рубашонку, какие носили все человеческие детеныши. Хорк заставил его некоторое время постоять голым, внимательно рассматривая мальчика своими выпученными глазами из-под покрытых наростами и шипами век. Затем равнодушно пожал плечами и пошел к столу с инструментами. Коротышка лег на «учебный стол» и вцепился в его край зубами, ибо кричать во время «наставлений» не разрешалось. Крепко сжав руками особые ручки, он сам сунул ноги в специальные скобы — «стремена».

Как всегда, покончив с «наставлениями», Хорк губкой вытер с его спины кровь, смазал раны целительным бальзамом и дал выпить чего-то удивительно бодрящего.

— А теперь ступай к себе и ложись спать, — велел мальчику гоблин. — Да смотри, впредь держи рот на замке! — Хорк мерзко хихикнул и прибавил: — Кстати, ты не забыл меня поблагодарить?

— Спасибо большое, господин мой! — дрожащим голосом сказал Коротышка и поцеловал большой палец на левой ноге гоблина. Потом слез со стола, подхватил свою одежду и поспешил вон из комнаты.

Извилистые коридоры переплетались, создавая немыслимый лабиринт. Светильники на голых каменных стенах отбрасывали неяркий и какой-то тревожный свет. Звуки шагов мгновенно гасли, точно разбегаясь в стороны и разгоняя по боковым коридорам темные тени, шорохи, невнятный шепот. Если мимо проходил кто-то из гоблинов, Коротышка тут же отступал к стене и останавливался, подогнув колени и опустив голову.

Впрочем, гоблины здесь встречались нечасто. Лишенные возраста и возможности иметь детей, гоблины больше всего на свете любили разнообразные развлечения: они были прямо-таки помешаны на охоте и воровстве, а также обожали мучить людей (считая, что причиняют им всего лишь незначительные, с их точки зрения, страдания) и веселиться вместе с теми обитателями Сумеречного мира, которые были более или менее дружески к ним расположены.

Они часто устраивали всякие праздники, изобретали хитроумные проказы, а делам старались уделять как можно меньше внимания. Кстати, магией гоблины отнюдь не увлекались, если не считать нескольких необходимых заклятий, позаимствованных у колдунов и демонов и механически заученных. Когда гоблины решили поселиться в Илэнде, тролль Бобо построил для них эту крепость. Только заплатить ему гоблины, конечно же, «забыли».

Проходя по залу Священного Зелья, Коротышка на минутку остановился. Зрелище и впрямь было завораживающее, колдовское. Таинственное сияние разливалось над многочисленными очагами, котелками и перегонными кубами, над разбросанными повсюду волшебными палочками, ведьминскими метлами и черепами, над заплесневелыми фолиантами и языческими тотемами.

В огромном котле кипела жидкость, в которой медленно вываривался очередной гоблин, сменив того, что осмелился рассердить великого тролля.

В данную минуту здесь не было ни души, но обычно здесь властвовал Улюлю, воображавший себя настоящим волшебником. Время от времени Улюлю произносил заклятие сохранения действия и сущности. Его постоянным помощником был Брамм. А Слеф и Крих ставили под их руководством разнообразные опыты, но скорее для развлечения: никакой конкретной цели у гоблинов не было.

Прислуживал в этом зале всегда кто-то из детей — приносил, уносил, подметал, мыл и вообще делал все, что прикажут гоблины. Само собой разумелось, что все их поручения слуга будет выполнять быстро, точно и терпеливо. После того, как Кривоножка, прислуживавший здесь ранее, достиг Нужной Меры и удалился в мир Зеленых Листьев, его место занял Коротышка. Это было уже так давно, что самого Кривоножку он теперь почти и не помнил.

Несмотря на усталость, в душе Коротышки вновь вспыхнуло любопытство. Для чего, например, гоблинам вон та серебристая паутина? Откуда здесь появляются сухие травы и душистые благовония? У кого бывают такие ветвистые рога? Или это просто такие ветки с огромными шипами? Что такое луна и звезды, о которых говорится в тех толстенных книгах? Каждый раз Коротышка, особенно когда ему удавалось остаться здесь одному, старался рассмотреть что-нибудь повнимательнее, во все совал свой нос, все разглядывал, нюхал, удивлялся… Попытки разгадать эти немыслимо сложные загадки развлекали его, спасали от отчаяния, утешали, когда ему было особенно больно и тяжело.

Вот и сейчас все тело у него болело после полученного «урока». Однако целебный напиток, которым угостил его Хорк, все-таки здорово помог, и тело уже начинало забывать причиненные страдания. Теперь Коротышка гораздо сильнее страдал от голода, чем от боли. Как же часто ему приходилось голодать! Ежедневной порции похлебки парнишке давно уже не хватало, и он, чтобы хоть как-то насытиться, воровал любую еду, какая только попадется под руку.

Он и понятия не имел, что именно постоянное недоедание и не позволило ему достигнуть Нужной Меры, когда был назначен срок испытания. Потом, правда, он стал догадываться, что все дело в еде, и начал потихоньку ее красть. И довольно скоро опять стал расти, и даже подрос примерно на дюйм, но потом рост его опять замедлился.

Зато стали более крепкими мускулы, укрупнились кости, а потом появились и более странные перемены во всем теле, которые сперва даже испугали его и заставили стыдиться.

Теперь он мылся, только повернувшись спиной к соседям по комнате. На лице и на теле проросли грубые курчавые волосы, и голос тоже огрубел, но порой смешно ломался и становился писклявым, особенно когда он говорил горячо, от всего сердца.

И даже сны его теперь отличались от прежних и тоже частенько заставляли стыдиться, а днем глаза сами собой так и косили в сторону девочек.

Коротышка горестно вздохнул и поспешил прочь. Нельзя допустить, чтобы гоблины увидели его здесь! Тем более если они заметят, что он бездельничает.

Больше всего он боялся утратить то относительно независимое положение среди народа Аркана, которого достиг теперь. И неизвестно еще, когда гоблины решат, что он достиг Меры и его можно отпустить в мир Зеленых Листьев. Может, этого и вообще никогда не случится.

А вдруг он навсегда останется таким вот коротышкой? Честно говоря, магазинчик с плотницким товаром или кузница в том, ином, мире представлялись ему самым лучшим занятием; а всякое там ковроткачество, портняжное дело и тому подобное — это, скорее, для девчонок. Можно было бы также работать на кухне: там всегда можно стащить какую-то еду. Ну и обычную работу, вроде мытья полов, таскания ведер с водой и углем, тоже вполне терпеть можно. В крепости-то он таких дел переделал немало, вот только монотонность подобных занятий напрочь убивала всякое желание фантазировать, тогда как фантазии всегда служили ему убежищем.

Но больше всего Коротышку пугала мысль о том, что он станет личным слугой у кого-то из гоблинов. Он немало слышал о такой службе, и тошнотворный комок сразу вставал у него в горле, стоило ему вспомнить, в каких «развлечениях» тогда придется участвовать.

Страшила его также возможность быть приставленным к ленивым червям, копошившимся в подземных питомниках. Если это случится, думал он, то вряд ли мне захочется жить так долго, чтобы наконец дорасти до Нужной Меры. Нет, любой ценой нужно сохранить ту службу, которая ему поручена сейчас!

А интересно, кто это распускает о нем такие подлые сплетни и наушничает Хорку?

Жгучий гнев так и вскипел у него в груди. Обычные сплетни Коротышку волновали крайне мало. Хотя наушничество гоблинами поощрялось. Когда кто-то из детей рассказывал им о нарушителях местных правил, они награждали доносчика — дарили сладкое мясо или игрушку и позволяли немного побездельничать.

Но если гоблины узнавали, что кто-то, зная, что закон был нарушен, не выдал нарушителя и никому не сообщил об этом, наказание следовало неизбежно и незамедлительно.

Так что дети быстро учились держать свои мысли при себе, совершать мелкие кражи и скрывать собственные ошибки.

Коротышку раньше частенько учили уму-разуму. Он без конца нарушал установленные правила, да и послушанием не отличался. Но вскоре научился не только мастерски скрывать свои проделки, но и держаться с должным достоинством во время наказания, воспринимая его как нечто само собой разумеющееся. Порой он даже сам рассказывал гоблинам о своих «подвигах», которых те не заметили.

Но сегодня это было… было… Ему не хватало таких слов, как «нечестно», «несправедливо», однако он понимал несправедливость сегодняшнего наказания, испытывая странную душевную боль — словно ему ни за что дали подзатыльник.

Неужели же его предал кто-то из детей? Неужели кто-то насплетничал гоблинам, как Коротышка рассказывал в спальне о том, что у черного замка, оказывается, есть сердце?

Никогда прежде он не боялся говорить своим ближайшим приятелям о том, что видел или слышал во время работы. Ведь любая новость, которая способна была сделать их мрачную жизнь хоть чуточку светлее и теплее, всегда встречалась с восторгом и поднимала настроение, помогая выполнять бесчисленные поручения гоблинов.

Но больше всего ему, конечно, хотелось произвести впечатление на Писклю. Он и сам толком не знал, почему это так, но в последнее время для него вдруг стало очень важно, какими глазами она на него посмотрит.

Он даже и теперь был рад, что не отвел ее в сторонку и не рассказал ту историю втайне от остальных. Он мог бы поступить так, но, во-первых, было трудно найти уединенное местечко, а во-вторых, тогда вполне могла бы пострадать и Пискля — из-за того же ябеды. И ее бы тоже выпороли. А этого он себе никогда бы не простил.

Кто-то наверняка просто из вредности донес на Коротышку гоблинам, надеясь, что он, хотя бы и по незнанию, нарушил какой-нибудь запрет. Незнание в качестве извинения гоблинами никогда не принималось.

Коротышка продолжал копаться в памяти, и подозрения его все усиливались. Скорее всего, это Яблочко, его старинный недруг. Их обоих не раз наказывали за драки, но потом Яблочко драться почти перестал, превратив в оружие свой язык, более быстрый и острый, чем у Коротышки.

А не так давно Яблочко вдруг очень сильно вытянулся и тоже явно стал предпочитать общество Пискли. Коротышку это приводило в бешенство, и стычки с Яблочком у него стали возникать даже по столь незначительным поводам, что и крысиного плевка не стоили.

От этих мыслей душу Коротышки затопила такая жгучая горечь, что он даже остановился, надеясь хоть немного успокоиться. В этом месте его коридор пересекался с другим коридором, и почти все дети в этом месте обычно делали остановку.

Взгляд Коротышки бесцельно проследовал по всей видимой длине сводчатого коридора, и вдруг в самом его конце он заметил дверь. Массивную деревянную дверь в железной раме и не менее тринадцати футов высотой. И выходила эта дверь за пределы замковых стен.

Так им, во всяком случае, всегда говорили. Хотя никто из детей никогда не видел, чтобы эти огромные тяжелые двери открывались.

Каждый вечер и каждое утро, засыпая и просыпаясь, Коротышка снова и снова мечтал о том, как он проходит в эту дверь. Однако прочная металлическая скоба наверху была для него недоступна. С левой стороны двери на стене имелся выступ, на который легко мог вспрыгнуть любой гоблин и, присев на корточки, вывинтить болт из гнезда и поднять скобу. Но детям до этого выступа было конечно же не достать. Да и найти что-нибудь подходящее, чтобы на этот выступ залезть, Коротышке никак не удавалось.

Он вздохнул и поплелся дальше. Но через некоторое время пошел гораздо быстрее, поняв, что Пискля наверняка уже в том отсеке, где помещались малыши.

Войдя в свою спальню, Коротышка невольно зажмурился и заморгал глазами. Три комнаты, отведенные детям, и особенно эта, были залиты солнечным светом. Правда, свет был не совсем настоящий, а отраженный — сперва он падал на крыши башенок, через которые внутрь замка проникал свежий воздух, а затем специальными зеркалами направлялся в те помещения, где жили дети.

Вот и теперь, хотя свет быстро меркнул, ибо близилась ночь, здесь было куда светлее, чем во всех остальных коридорах и залах замка. Гоблины приходили в эти комнаты только по необходимости и предпочтительно после наступления темноты, или же кутаясь в темные плащи с надвинутыми на лицо капюшонами.

Да, собственно, здесь и не было ничего для них интересного.

В одной комнате среди тесно поставленных двухэтажных нар для спанья и повернуться-то негде было. Во второй комнате, хозяйственной, дети мылись, стирали, хранили свои вещи и тому подобное. А самая большая комната служила одновременно молельней и гостиной.

Дверей между помещениями не было. Полы были деревянные, потрескавшиеся, щелястые, все в старых пятнах жира, крови и слез. Стены покрывала небеленая штукатурка, на которой в разных местах виднелись метки, сделанные углем и свидетельствовавшие о том, что кто-то пытался вести счет дням, однако, сделав несколько сотен черточек, всегда это занятие бросал.

Впрочем, этот мрачный зал несколько оживляли отдельные яркие пятна — игрушки, разбросанные повсюду. Их гоблины дарили детям в качестве вознаграждения. А иногда дети сами мастерили их себе из всяких обрезков и лоскутов.

На стене красовались семь страниц, давным-давно выдранных из какого-то древнего манускрипта. Страницы были прибиты гвоздями, и дети неустанно пытались разгадать загадку написанных на них слов. Но чаще всего они просто рассматривали картинки.

На картинках были изображены люди, животные, поля, деревья, голубой купол с золотым диском посредине — то есть всякие чудеса, совершенно недоступные пониманию детей.

То был мир Зеленых Листьев, куда все они непременно должны были отправиться, когда достигнут Нужной Меры. И, разумеется, если будут хорошо себя вести и верно служить добрым гоблинам, которые спасли их от Ужаса и дали кров и пищу.

Более того, детям говорили, что и эти картинки, и замечательные игрушки сделаны гоблинами. Коротышка, который ни разу не видел, чтобы гоблин хоть что-нибудь сделал своими руками, свои сомнения держал при себе.

Подойдя ближе к детской, он услышал голос Пискли:

— Нет, дорогая, ты должна зашить свою рубашку, не то она совсем расползется! Ой, да ее и постирать не мешало бы! Хочешь, я научу тебя стирать?

— Не хочу! — сердито заявила ее малолетняя собеседница. — Чего ее стирать-то? Небось, нашим хозяевам все равно, грязная она или чистая.

— Если ты всегда будешь чистенькой, они могут выбрать тебя и ты станешь прислуживать им за столом! — пыталась соблазнить малявку Пискля. — Тогда у тебя будет много чистых хорошеньких платьиц. А пока постарайся просто быть аккуратной, чтобы на тебя приятно было смотреть твоим друзьям. И главное — чтобы тебе самой было приятно. Ты же все-таки не таракан и не мясная муха, а хорошенькая маленькая девочка! И когда-нибудь непременно вырастешь и отправишься в мир Зеленых Листьев, где вообще все прекрасно и где ты тоже станешь такой же прекрасной…

Голос у Пискли был совсем взрослый, такой нежный, мелодичный. Она вообще здорово подросла и округлилась в последнее время, а ее каштановые косы свисали ниже хорошенькой кругленькой попки. Но звали ее все равно Писклей: те имена, точнее клички, которые дети сами придумывали друг для друга, так навсегда к ним и прилипали.

Пискля сидела на скамейке, держа на коленях грудного младенца, появившегося в детской совсем недавно, и кормила его с ложечки кашей. Увидев, как отлично она управляется с малышами, гоблины назначили ее няней и воспитательницей для самых младших, как только эта должность освободилась: Курносая, которая была няней прежде, достигла Нужной Меры и ушла в мир Зеленых Листьев. Пискля всем сердцем любила свою работу. Даже больше, чем Коротышка — свою.

— Ну хорошо, я постираю, если ты мне поможешь, — согласилась наконец на ее уговоры девочка по прозвищу Толстушка. — А ты нам перед сном сказку расскажешь?

— О птичках, — пропищал совсем еще маленький И-Я-Тоже. — И о цветочках!

— А что такое птички и цветочки? — спросила Толстушка.

Ей повезло: она пока что была обязана лишь время от времени выполнять ту или иную домашнюю работу, с которой могла справиться.

— Не-е-е, я о цветочках не хочу-у-у, — протянул Косоглазый. — Я хочу о… лошадках! — Рыжеволосый, веснушчатый, с дырками на местах выпавших молочных зубов, он тянулся вверх, как тростинка, и уже доставал до плеча и Коротышке, и Пискле.

Причин наказывать его у гоблинов всегда хватало, да они и наказывали его чаще других, но Косоглазый тем не менее вскоре уже снова проказливо улыбался.

— Дайте мне сперва подумать, — улыбнулась Пискля.

Она не была уверена, что хорошо представляет себе, что такое лошади. Или цветы. И никто из детей не был в этом уверен.

Порой, пребывая в благодушном настроении, тот или иной гоблин мог кое-что рассказать детям о мире Зеленых Листьев. Подрастая, дети посообразительнее, вроде Коротышки, начинали также понимать, о чем говорят гоблины, разговоры которых всегда старались подслушивать. Все эти сведения, а также картинки на стене давно стали почвой для бесконечных размышлений и фантазий.

И по мере того, как одно поколение похищенных человеческих детенышей сменяло другое, сложилась целая мифологическая система, некий волшебный мир, в котором многие из детей проводили гораздо больше времени, чем в самом замке гоблинов, обладавшем несокрушимыми стенами.

Конечно, мифы, созданные детьми, были довольно невнятны, а зачастую незавершенны и противоречивы, но их всех объединяло одно: там, за этими черными стенами, их ожидают бесконечные чудеса и удовольствия, там царят мир и любовь и там — но этого никто вслух не говорил — нет никаких гоблинов!

— Я буду скакать верхом на лошади, когда вырасту, — в страшном возбуждении вопил Косоглазый, — и убью много-премного драконов, а еще я… — Тут он заметил Коротышку и бросился к нему с криком: — Коротышка! Ты вернулся!

В детской сразу же наступила мертвая тишина. Все знали, что Коротышку увели наказывать. И даже грудной младенец на коленях у Пискли, казалось, сочувствовал ему, глядя на него большими печальными глазами.

Пискля встала, положила малыша в колыбель и медленно пошла навстречу Коротышке. Остальные нерешительно жались сзади. Дети постарше еще не вернулись с работы. А малыши, видя красные отметины на руках и ногах Коротышки, дрожали от страха, и было ясно, что каждый из них чувствует себя очень одиноким и совершенно беззащитным.

Коротышка так и замер. И тут же заставил себя улыбнуться.

— «Коротыфка, ты вернулфя!» — прошепелявил он, весело передразнивая Косоглазого. — Скажите, пожалуйста, какой сюрприз! А ну-ка, рассказывайте, что тут у вас без меня произошло?

Пискля подошла к нему вплотную и тихо спросила:

— Больно тебе?

— Да нет, я крепкий! — похвастался он. — Голодный, правда, как последняя собака. Боюсь, до ужина не дотяну!

Косоглазый тоже подошел поближе. Обожание и преклонение так и светились в его голубых глазах.

— Им никогда не заставить тебя плакать! — сказал он восхищенно.

Однако же именно он, Косоглазый, в последний раз наябедничал гоблинам, когда Коротышка подрался с Яблочком. Правда, он тогда был совсем еще малышом, и все же…

Коротышка даже не посмотрел на Косоглазого, потому что Пискля протянула к нему обе руки, словно желая поддержать, и он, страшно взволнованный, взял ее за руки.

Ах, какие у нее были теплые и нежные лапки, точно арканский хрусталь!.. Лицо Коротышки жарко вспыхнуло.

— Мне так жаль, что я ничем не могу помочь тебе! — неуверенно прошептала она.

И он не решился сказать ей, что она только что помогла ему, да еще как!

— А почему они тебя били? Зачем они сделали тебе больно?! — Страх и сострадание звенели в голосе Толстушки.

Коротышка закусил губу.

— Мне нельзя об этом рассказывать, — буркнул он.

— Но я-то не знаю, о чем тебе нельзя рассказывать! — возразила Толстушка.

Пискля на минутку наклонилась к девочке, чтобы ее утешить. И Коротышка тут же заревновал в душе.

— А я знаю! — заявил Косоглазый. — Но я буду сидеть и молчать.

— Вот и начинай молчать прямо сейчас, большеротый! — сердито рявкнул Коротышка.

Косоглазый даже дыхание затаил от страха. Потом, сердито сверкнув глазами, как-то бочком отодвинулся от Коротышки и забился в угол. А Коротышка по-прежнему стоял посреди комнаты, так и не зная, что же делать дальше.

Продолжать стоять вот так было бы совсем глупо. Больше всего ему хотелось сейчас кому-нибудь врезать как следует! Вот только кому? Наверное, тому, кто этого заслуживает…

В детской становилось темновато. Вскоре придется взять ветку валежника, сунуть ее конец в камин, горящий в зале, принести назад и поджечь этой веткой фитили сальных свечей, чтобы осветить комнату. Это была веселая работа, вот только сегодня выполнять ее была очередь не Коротышки.

В дверях послышался какой-то шум, привлекший всеобщее внимание. Вошел Яблочко. Он был самым высоким из детей и лучше всех питался благодаря своей работе на кухне. Детей кормили в основном какими-то плодами и фруктами, зернами и кореньями, но порой в этом месиве попадались и кусочки мяса или рыбы. Впрочем, Яблочко ни разу не ловили на том, что он выуживает из общего котла лучшие куски. А гоблины, казалось, не замечали, что парнишка растет быстрее других, да и худобой особой не отличается.

— Как ты сегодня рано! — воскликнул Косоглазый. — Что-нибудь случилось?

— А ты покушать сегодня что-нибудь принес? — жалобно спросил И-Я-Тоже.

Яблочко усмехнулся и довольно потер руки. Его щеки-яблоки вспыхнули еще более густым румянцем.

— Не огорчайся, малявка, — сказал он. — Помощь всегда приходит вовремя: послезавтра ты будешь пировать по-настоящему!

Дети изумленно уставились на него. Он еще некоторое время их помучил, а потом с затаенным торжеством пояснил:

— Вы все знаете: когда у хозяев пир, нам достаются остатки. Ну, не мясо, конечно. Мясо — только для них. Но орехи и всякие сладости нам всегда перепадают, верно? А пир они устраивают каждый раз, когда кто-нибудь из нас уходит в мир Зеленых Листьев. Устраивают по доброте душевной, радуясь за того, кто ушел.

— Так это ты уходишь? — выдохнул потрясенный Коротышка.

Яблочко гордо кивнул и хрипло прокаркал:

— Я, я! Ты что, не видишь? Я уже достиг Нужной Меры!

У Коротышки перед глазами поплыла красная пелена.

— Врешь ты все! — завопил он, захлебываясь. — Не может этого быть! Ты же не выше, чем… Да ты и на дюйм меня не перерос, так что…

В подобных случаях гоблины устраивали поистине торжественный ритуал. Они приводили старших детей в зал, и те с бешено бьющимся сердцем по очереди поднимались на особое возвышение и изо всех сил выпрямлялись, прижавшись спиной к столбу. Лорд Хорк торжественно опускал рейку, с помощью которой он измерял рост детей, и рейка касалась головы ребенка. Если соответствующая отметина на рейке совпадала с красной чертой на столбе, то счастливчику позволялось сколь угодно бурно выражать свою радость — смеяться, плакать, плясать под завистливыми взглядами бывших товарищей, которым на сей раз не повезло.

А Яблочко все молчал и улыбался, глядя, как беснуется Коротышка.

— У меня особый случай, — заявил он. — Я совершил добрый поступок, и мне велели прийти за вознаграждением. Я пришел и, набравшись смелости, спросил у Хорка, нельзя ли меня измерить, потому что я уже стал ростом с него самого, и он… В общем, он меня измерил! И я оказался достаточно высок! Так что скоро я ухожу.

Коротышка сразу понял, конечно, что за «хороший поступок» совершил Яблочко. И вонзил ногти в ладони, чтобы не вцепиться в горло своему извечному сопернику.

— Ой, Яблочко! — ласково пропела Пискля. — Я так за тебя рада! — И она обняла его и крепко поцеловала.

Яблочко прижал ее к себе и торжественно пообещал:

— Я буду ждать тебя там, в мире Зеленых Листьев! — Затем он глянул поверх ее головы на Коротышку и небрежно заметил: — А такие, как ты, у которых в брюхе вечно от голода воет, вообще никогда Меры не достигнут и в Зеленый мир не попадут!

Коротышка прямо-таки взвыл от злости. На негнущихся ногах он сделал сперва один шаг к противнику, потом второй, третий… Яблочко выпустил Писклю и чуть отступил, понимая, что сейчас будет драка.

— Я должен идти, — быстро сказал он. — Меня хозяева ждут. Я забежал только на минутку: хотел поделиться с вами приятной новостью. Прощайте, прощайте!

Он резко повернулся и бросился прочь по коридору.

— Ах ты, мразь! — завопил ему вслед Коротышка. — Да я… тебя убью!..

Пискля схватила его за руку.

— Нет, пожалуйста! Пожалуйста, успокойся! — просила она. — Если ты сейчас устроишь потасовку… Ну, пожалуйста!

Коротышка сердито стряхнул с себя ее руки.

— Отстань! И все вы от меня тоже отстаньте! — Он выбежал в коридор, слыша за спиной плач Пискли.

Во мраке лишь слабо светились жалкие светильники на стенах. Отовсюду тянуло пронизывающим холодом. А ведь Пискля права: ему никак нельзя снова навлечь на себя гнев Хорка. И все же, все же… Коротышку словно вела чья-то чужая воля, и он какое-то время упорно тащился следом за убежавшим недругом, но потом все же остановился на знакомом перекрестке и, плюнув на вражеские следы, стал красться в том же направлении.

Он отлично знал, что бродить по коридорам в такой час детям запрещено, и старался держаться в глубокой тени у стен, используя как укрытие каждую колонну, нишу или выступ, а потом быстро перебегал в следующее безопасное место. Воровству, как и умению подкрадываться незаметно, он старательно учился с тех пор, как на него обрушился этот неутолимый голод. Он уже успел придумать некую спасительную историю на тот случай, если его вдруг выследит и остановит кто-то из гоблинов: ему очень жаль, но он случайно свернул не туда и забрел на запретную территорию; он и не думал, что так получится; просто шел к себе, в детскую, глубоко задумавшись о том, сколь благотворное воздействие оказал на него урок, преподанный ему господином Хорком, и о том, что ему непременно нужно стать лучше, но, к сожалению, сбился с пути, и вот…

Яблочко решительно свернул в коридор, ведущий в зал Советов. Коротышка замер, прижавшись к стене и прислушиваясь. Из зала доносились пронзительные голоса гоблинов и лязг их когтей по каменному полу. Потом послышался голос Хорка:

— Вот наконец и ты, мой мальчик! Ничего, можешь не извиняться. Итак, друзья мои, мы собрались, чтобы отправить этого юношу в иной мир, вознаградив его тем самым по заслугам!

— Какой он хорошенький, полненький! — тихо промолвил Крич, который, как и большинство гоблинов, немного умел говорить по-человечьи. — На мой вкус — в самый раз!

— Спасибо, спасибо вам всем, добрые господа, — бормотал Яблочко. — Клянусь, я должным образом воздам вам хвалу перед обитателями мира Зеленых Листьев!

— Да, конечно. Мы понимаем твои чувства, — заверил его Брамм. — И тоже будем о тебе помнить, и ты как бы разделишь с нами тот праздничный обед, который мы устроим в твою честь!

— Идем же, — сказал Яблочку Дроннг. — Спеши получить свою вполне заслуженную награду!

Горький комок стоял у Коротышки в горле, и он ничего не мог с собой поделать. Нет, он непременно должен рискнуть! Он должен хоть одним глазком увидеть, как это произойдет, и послать своему врагу вслед прощальное проклятие!

Свет факелов становился то ярче, то слабее. Целая свора гоблинов потащилась за Яблочком вслед, позванивая своими дурацкими браслетами. Гоблины подпрыгивали от нетерпения, весело болтали между собой и хихикали, а мальчик шел молча, точно зачарованный.

Странная мысль тяжко билась у Коротышки в мозгу. Куда это они направляются? Он хорошо знал замок. В качестве посыльного ему пришлось побывать везде — и в самых глубоких подвалах, и на верхних этажах, и даже на башне, где висели священные колокола, Созывающие Всех Упырей. Но сейчас они двигались туда, где, по мнению Коротышки, никогда не было ни одной запертой двери!

Значит, те высокие двери на самом деле вовсе не ведут за пределы замка, догадался он. Гоблины нарочно обманывали детей — так, из предосторожности. Ну что ж, пожал плечами Коротышка, в конце концов, ложь — неотъемлемая часть здешней жизни.

Его прямо-таки распирало от любопытства и возбуждения: еще бы, ведь сейчас он, возможно, узнает настоящий путь на свободу!

Скорчившись в три погибели, с бешено бьющимся сердцем он осторожно двинулся следом за гоблинами.

Еще несколько часов назад он ни за что не стал бы так рисковать. Но сейчас он был слишком взволнован, его сводили с ума боль, гнев, ревность — ведь Пискля при всех поцеловала этого типа!

Коротышка попытался представить себе, каковы могут быть последствия его отчаянно смелого поступка, но, как ни странно, ни малейшего страха не испытал. Любые последствия были ему, в общем, безразличны. А вот возможность узнать, где находится потайная дверь, а потом, если получится, и воспользоваться ею казалась ему в данный момент важнее всего на свете.

И все же нервы у него были натянуты, как струны, и двигаться он старался так, словно был не более чем сгустком дыма от факела.

Все двери в коридор, по которому они шли, так и остались открытыми: гоблины, толпившиеся сейчас вокруг Яблочка, второпях позабыли их закрыть. А в самом конце коридора, в торцовой его стене, Коротышка увидел самую обыкновенную дверь. Эта дверь всегда была закрыта, и он понятия не имел, что может быть за нею. А заглянуть за нее ни разу не осмелился, потому что здесь проходил всегда только в сопровождении кого-то из гоблинов, который с мальчишки глаз не спускал. Неужели, растерянно думал Коротышка, именно за этой дверью находится мир Зеленых Листьев?

Он проскользнул в соседнюю комнату и притаился среди уродливых высоких ваз, не сводя глаз с заветной двери. И вскоре увидел, как Хорк с размаху отворил ее.

Яблочко, которому хорошо было видно, что там, за нею, вдруг остановился так резко, будто споткнулся.

— Но… — заикаясь, пролепетал он. — Но…

— Ты же знаешь, нам не нравится яркий свет, — поспешил успокоить его Хорк. — Но мы, конечно же, проводим тебя через этот темный вестибюль до самого порога и там тепло попрощаемся с тобою — попрощаемся навсегда!

— Ах вот как! Тогда спасибо, господин мой! — И Яблочко рысью устремился вперед.

Гоблины, которых теперь собралась целая толпа, двинулись за ним. И последний захлопнул за собой дверь.

Коротышке оставалось только ждать. Ему показалось, что из-за двери доносится какой-то грохот, но от волнения в ушах у него так шумело, словно огромные волны прибоя били о берег, сотрясая даже кости его черепа.

Прошла целая вечность, прежде чем дверь снова распахнулась и гоблины стали выходить в коридор. Коротышка совсем скорчился в своем убежище, старясь стать как можно меньше. Если они его сейчас здесь обнаружат, то ему конец. В крайнем случае его для начала приставят к тем отвратительным червям. И уж совершенно точно на свободу он никогда отсюда не выйдет!

Гоблины толпой проследовали мимо, весело болтая и мерзко хихикая. Многие их возгласы были Коротышке понятны.

— Сперва пошли выпьем эля, самого лучшего, сваренного матушкой Падальщицей! — крикнул Дроннг, пребывавший явно в наилучшем расположении духа. — А потом хорошенько выспимся — и будем вполне готовы насладиться праздничным обедом, приготовленным Смагой, верно?

— Верно! — поддержали эту чудную идею остальные.

Не успели смолкнуть пронзительные вопли гоблинов, как Коротышка ринулся к двери. Странно, но руки его ничуть не дрожали, когда он потянул засов в сторону и чуть-чуть приоткрыл дверь. Проскользнув в образовавшуюся щель, он сразу же закрыл дверь за собою и попытался разглядеть впереди выход наружу и крыльцо за ним. Но тщетно: ни двери, ни крыльца видно не было.

Он находился в довольно большой комнате с кирпичными голыми стенами, освещенной сальными свечами, вставленными в отвратительный канделябр, лапки которого извивались каким-то страшным образом — точно конечности человека под пыткой. Догорающие свечи испускали мерзкую вонь. На полу, между плитами, блестевшими и, похоже, только что вымытыми, пролегал желоб, вроде водосточного. Возле стены стояла всякая кухонная утварь. А посреди комнаты возвышался огромный, грубо сколоченный деревянный стол, покрытый черными пятнами. На столе лежали ножи, кухонные и мясницкие. Ножи тоже явно только что вымыли: они так и сверкали.

Коротышка поднял глаза чуть выше, пронзительно вскрикнул и потерял сознание.

Он пришел в себя, лежа на полу в луже собственной блевотины. Холод пронизывал его до костей; зубы так и стучали. Открыв глаза, он снова уперся взглядом в то, что висело над столом на здоровенном крюке, вбитом в потолок: это был Яблочко, голый и страшно побелевший.

Рот у него был открыт. Оттуда торчал серый язык. Глаза были мертвые, немигающие и совершенно сухие. Живот у мальчика был вспорот и пуст — гоблины свалили его внутренности в стоявшее рядом ведро. А в другое ведро они весьма заботливо сцедили большую часть крови убитого.

— Я совсем не это имел в виду, Яблочко! — услышал Коротышка чей-то плаксивый голос в тишине. Потом понял, что это его собственный голос. — Я не хотел твоей смерти. Честно, не хотел!

Он с трудом встал на четвереньки, потом, пошатываясь, выпрямился. Ноги и руки слушаться отказывались; он чувствовал себя настолько же выпотрошенным, как висевший перед ним труп. Медленно-медленно сквозь туман в голове пробивалась ясная мысль: так вот где кончается их служба! И жизнь. Жизнь каждого из детей, когда-либо попадавших в замок. Завтра гоблины счистят мясо с костей, отнесут на кухню, и повар Смага станет его готовить, отдавая приказания детям-поварятам: добавить тех или иных специй, полить соусом, выложить на блюдо, подать на стол… Ничего сверхъестественного! Вполне понятно, что поварята рассказывали в детской, как весело празднуют гоблины «проводы» очередного ребенка, достигшего Нужной Меры!

Если гоблины узнают, что Коротышка обо всем пронюхал, то, вполне возможно, за первым праздничным обедом вскоре последует и второй. А впрочем, его плоть они могут замариновать и подавать по кусочкам в виде закуски. Да еще и каждый постарается проявить при этом собственное остроумие.

Нет, пожалуй, до этого все-таки не дойдет. В ведре все еще полно воды… Коротышка тщательно вымылся, вымыл свою рубаху и пол вокруг. Он, видно, мылся чересчур старательно и невольно разбередил раны, полученные во время «урока». Боль напомнила ему о той цене, которую приходится платить за чрезмерную болтливость. Ничего, на сей раз он будет молчать. Постарается как можно лучше выполнять свою работу, не станет причинять никакого беспокойства гоблинам и еще… еще…

А что еще?

Ну что же ты, идиот! Ведь все это означает, что нет никакого мира Зеленых Листьев!

— Прощай, Яблочко, — прошептал Коротышка и выскользнул за дверь.

Потрясенный до глубины души, он вряд ли соблюдал хоть какую-то осторожность. К счастью, никто из гоблинов ему не встретился, а зал, где гоблины обычно пировали, находился далеко от детских комнат. Здесь шум попойки был едва слышен. Почти все дети уже спали. Видимо, он пробыл в той мясницкой довольно долго.

Добравшись до знакомого коридора, Коротышка ускорил шаг. Во всяком случае привычное логово уже недалеко, никто его вроде бы не заметил, сейчас он проскользнет в спальню, натянет на голову одеяло и окажется наконец наедине с собой. А завтра, когда их, как всегда, поднимут громкие звуки трубы и старшие дети разойдутся по рабочим местам, он постарается придумать, как им избежать жадных гоблинских пастей.

У входа в детскую горела свеча, но внутри было совершенно темно. Черная раззявленная пасть входа напомнила Коротышке о том, что он видел в потайной комнате. Мальчик остановился и опустил плечи, весь дрожа.

— Нет! — тихонько проныл он. — Пожалуйста, не надо!

Вдруг в спальне блеснул огонек. Коротышка отшатнулся и чуть не упал. Сердце у него готово было выскочить из груди.

Навстречу ему шла Пискля. Рубаха, которую она второпях набросила на себя, казалась бледной подвижной тенью. Ее ноги, руки, лицо — все светилось белым светом.

«Но только этот свет живой!» — подумал вдруг Коротышка ни с того ни с сего.

Было видно, как на горле Пискли бьется кровь в тоненькой жилке. Широко раскрытые глаза девочки внимательно смотрели на него. В них переливались алмазы слез.

— Коротышка! — выдохнула она. — Где же ты был? Я так боялась за тебя, что не могла уснуть. С тобой ничего не случилось? Ты здоров?

Он стоял, как истукан, и молчал.

Она подошла к нему и сжала его руки в своих.

— Ты совсем замерз, — сказала она. — Холодный как лед. В чем дело? Что случилось, Коротышка?

— Какая разница? — хрипло, с трудом прошептал он. — Какое это теперь имеет значение?

— Для меня — имеет! — вся вспыхнув, возразила она, и ему показалось, что от ее щек, залитых румянцем, и жарко горящих глаз исходит тепло и переливается прямо в его душу.

И вдруг Пискля вздрогнула. Она догадалась:

— Случилось что-то ужасное, да?

Наконец он сумел сдвинуться с места.

— Да, — с трудом вымолвил он, — случилось. И вскоре снова случится.

— Но что?

Раны на спине вдруг напомнили о себе резкой болью.

— Помнишь, я рассказывал тебе?..

— Но ты ведь не осмелился… заглянуть?

Ее пальцы стиснули его руку. Она подняла голову и смотрела прямо на него. Ее распущенные волосы слабо светились в пламени свечи.

— Я понимаю, — кивнула она. — Нет, не надо ничего говорить. Я не хочу… — На ресницах у нее блеснули слезы. — Я не хочу, чтобы они снова мучили тебя. Нет, никогда!

— Но они будут мучить тебя! — крикнул он каким-то не своим голосом.

Она выпустила его руки и встревоженно воскликнула:

— Коротышка, да ведь ты болен! Пойдем-ка со мной. Я приберегла тебе кое-что поесть — твою порцию и часть моей. Поешь, и тебе сразу станет лучше.

— Поесть? Ах, Пискля! Если бы ты видела этот крюк, и эти страшные ножи, и эти ведра с кровью!..

Пискля быстро оглянулась. Ну конечно, кто-то из детей уже завозился, разбуженный его криком. Ее мягкая ладошка мигом прикрыла Коротышке рот.

— Тише, тише! Иди сюда. Здесь можно поговорить. Только не кричи. Да иди же!

Она потянула его за руку.

Он послушно выскользнул следом за нею в коридор. Они отыскали какую-то нишу и уселись в темноте, прижавшись друг к другу и дрожа от холода и страха. И тут Коротышка не выдержал: он уронил голову ей на грудь и заплакал. А она ласково поддерживала его, гладила по голове, что-то напевала, баюкала…

— Нет, — сказал он наконец решительно. — ЭТОГО они с тобой не сделают! Я им не позволю!

И он рассказал ей все. Теперь уже она в ужасе прижималась к его груди, теперь уже ей нужна была опора, защита. Она верила в его силы, а он и понятия не имел, откуда они у него, эти силы, и все же они нашлись — для нее!

— Что же нам делать, что делать? — бормотала Пискля, раскачиваясь и словно вдруг ослепнув в окружавшей их тьме, лишь порой нарушаемой слабым беспокойным мерцанием далекой свечи у входа в детскую, озарявшей угол каменной стены.

Коротышка чувствовал, как она дрожит. И всем своим мучительно-теплым живым телом прижимается к нему. Его ноздри взахлеб пили аромат ее кожи; ему казалось, что она пахнет солнцем, нагретыми травами, чабрецом, полынью и еще чем-то таким, о чем он понятия не имел, хотя слова эти слышал. Волна смущения поднялась в его душе и напрочь смыла робость и растерянность. И он, словно вдруг увидев перед собой некую ясную даль, уверенно сказал:

— Ничего, мы непременно спасемся! Мы убежим! А эти двери, которые, по их словам, должны вести в мир Зеленых Листьев, все же куда-нибудь да ведут!

— Нет! — простонала Пискля. — Я не смогу… не смогу смотреть… Мне не вынести… Бедный Яблочко!

— Неужели нам лучше сдаться? Сдаться без боя? — мрачно спросил Коротышка. — Что бы мы там ни увидели… Нет! Сегодня же ночью мы должны бежать! Иначе проклятые гоблины сразу заметят в нас перемену. — Итак, решение было принято, и ему сразу стало легче. — А знаешь, — сказал он Пискле, — вполне возможно, через эти двери мы сумеем выбраться и за пределы крепости. Ведь всем известно, что гоблины довольно часто выходят наружу и возвращаются обратно с добычей. И все знают, что они приносят в замок самые разные вещи и еще… маленьких детей. Значит, и нас они откуда-то принесли! Откуда же еще, если не снаружи?

Голос у него вдруг сорвался на какой-то дурацкой визгливой ноте. Разъяренный этим, навалившейся усталостью и своей очевидной слабостью, он умолк, изо всех сил стараясь взять себя в руки.

И снова почувствовал, как Пискля стиснула его пальцы.

— Нам не пройти. — Голос ее дрожал. — Этот Ужас…

— Да? — презрительно фыркнул Коротышка. — Тот самый, от которого наши «хозяева» якобы спасли нас? Неужели ты все еще веришь в это? А я тебе вот что скажу: это ОНИ украли нас из мира Зеленых Листьев! Украли, как и все остальное, что приносят сюда!

— Но нам не открыть эти двери! Они слишком высокие. Нам не достать до засова, не открутить болты…

И тут Коротышку осенило:

— Я знаю, как это сделать! Только нужно, чтобы нас было трое. И тогда, вместе, мы сумеем! Ты, я и… — Он замялся. — И…

— Кто? — с отчаянием спросила Пискля. — Малыши недостаточно сильны, да и соображают еще плоховато. А те, кто постарше… Ты думаешь, они тебе поверят? Да с какой стати! Боюсь, любой из них тут же с удовольствием побежит к хозяевам! — Она вдруг замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Я и сама не знаю, почему сразу поверила тебе, Коротышка. Честное слово, не знаю!

Это был тяжелый удар. Действительно, на что он надеялся? Зачем так глупо выложил ей все? Ведь теперь ей ничего не стоит предать его. И уж награда за это последует сверхбогатая! А что, если она нарочно привела его в такое темное место, где надеется легко от него ускользнуть? И в мозгу у него вспыхнула мысль: если он сейчас убьет ее, никто и не узнает, кто это сделал. А руки у него сильные. Схватить ее за горло и…

— Может быть, потому что ты мне доверился? — продолжала размышлять вслух Пискля.

И стиснутые кулаки упали сами собой. Коротышка даже ободрал костяшки пальцев об пол. Ужас охватил его. Он услышал, как она продолжает рассуждать:

— А может, потому что ты — это ты. И ты всегда был добр ко мне, Коротышка…

Неужели она забыла, как он в детстве дразнил ее? Или просто решила, что теперь эти воспоминания ничего не значат? Или даже догадалась, что его дерзкое поведение имело и совсем иное значение? Рыдания стиснули ему грудь.

— Что ты? — Она снова схватила его за руку. — В чем дело, Коротышка? Скажи мне!

— Нам необходимо как можно скорее бежать отсюда! — простонал он. — И попытаться спастись. — Бежать, спастись — от чего-то более страшного, чем сама смерть. Да, это он понимал отлично. — Но кто поможет нам, Пискля? Кого мы могли бы попросить?

Она довольно долго молчала, молчал и он, слушая, как кровь молотом стучит у него в висках. Потом вдруг совершенно спокойным голосом она предложила:

— Как ты насчет Косоглазого?

Целый вихрь мыслей пронесся в его мозгу, но он, сдерживая себя, воскликнул:

— Косоглазый?! Этот надоеда?!

— Если ты позволишь ему помочь нам, он будет считать тебя богом солнца! — тихо заметила Пискля.

— Нет. Этот малявка всегда слишком громко орет и слишком много суетится. Он же минуты не может посидеть спокойно. Нет, Пискля, он наведет гоблинов прямо на нас!

— Послушай, — вздохнула Пискля, — если ты считаешь, что нас обязательно должно быть трое, чтобы открыть дверь, то мне остается просто поверить тебе и все. Но в таком случае придется и тебе просто поверить мне, а нам обоим — довериться Косоглазому. Или у нас ничего не выйдет. Разве я не права?

Коротышка устало привалился к стене, совершенно раздавленный тяжкими и неожиданными сомнениями. Пискля встала.

— Подожди здесь, — сказала ока и неслышно метнулась к входу в спальню.

Коротышка остался один. Он был охвачен бурей мыслей и чувств. Не в силах совладать с волнением, он даже кулаком стукнул по каменному полу. Что же ему делать, как быть? Можно, конечно, уйти, прежде чем вернется Пискля и приведет с собой Косоглазого. Эти двое, скорее всего, побоятся даже близко подойти к гоблинам. А уж сам-то он как-нибудь проскользнет у них под носом, он привык, ведь он так давно крадет по ночам еду и воду, и гоблины ни разу его не поймали. Да, в одиночку он вполне может рискнуть. К тому же бегает он тоже быстро, вряд ли кто-то способен его поймать… Нет, гоблины все-таки бегают куда быстрее… С другой стороны, не такие уж они и сильные, эти гоблины… С одним-то гоблином он, пожалуй, вполне справится… Может даже убить того, кто его заметит, а потом быстренько удерет, пока не явились остальные.

Он мог бы, мог бы!..

А Пискля? Пусть остается заложницей?

Нет. И Коротышка не двинулся с места.

Он медленно, с трудом встал, лишь когда заметил две неясные тени, показавшиеся из-за угла. Сердце сразу перестало биться как бешеное. Вернулась прежняя ясность мыслей. Все, теперь для страха и сомнений просто не осталось времени.

— Пошли скорей, — велел он и, не оборачиваясь, двинулся вперед.

— А куда? И зачем? — Вопросы так и посыпались у Косоглазого изо рта.

— Тише! — прошептала Пискля, крепче сжимая его руку. — Ты же обещал вести себя тихо, если хочешь участвовать вместе с нами в одном приключении, и делать то, что тебе будет велено. Мы с Коротышкой тебе поверили, так что, уж пожалуйста, не подведи нас!

Косоглазый с шумом втянул в себя воздух и даже дыхание затаил от важности момента.

Пискля вдруг дернула Коротышку за край рубахи. Он обернулся и увидел, что на щеках у нее блестят следы слез.

— А как же остальные? — жалобно спросила она. — С ними-то что будет? Малыши спали, когда я уходила… Но мы же не можем просто так их бросить?

— Нам со всеми разом ни за что не справиться, — ответил Коротышка. — Может быть, мы сумеем забрать их позже, когда выберемся на свободу и позовем кого-нибудь на помощь…

— Мы точно попытаемся их забрать? Честное слово?

— Не знаю, Пискля. Ну что я могу сказать тебе сейчас?.. Но спасти их мы конечно же попытаемся!

Ближайшая из высоких дверей была уже рядом, неясным прямоугольником нависая над ними в темноте. По темным коридорам гулким эхом разносились пронзительные вопли пирующих гоблинов. Пискля в полной растерянности, высоко задрав голову, рассматривала огромную дверь.

— Ой! Что это вы собираетесь делать? — вскрикнул негромко Косоглазый и тут же испуганно прижал ладошку к губам, бросив на Коротышку исполненный раскаяния взгляд.

— Послушай, Пискля, — сказал Коротышка, — если я обопрусь руками о стену, ты сможешь взобраться ко мне на плечи? Можешь цепляться за рубаху. А ты, Косоглазый, постарайся потом залезть на плечи Пискле. Сможешь? И оттуда перебраться вон на тот выступ. А затем тебе придется вывинтить болт и отодвинуть засов.

— А зачем это? — спросил мальчик, страшно удивленный, но из осторожности говоривший еле слышно.

— Некогда объяснять. Потом. Так что? Сможете вы это сделать или нет? Сможете?

«Только б они смогли!» — думал Коротышка.

Пискля и Косоглазый неуверенно кивнули. Девочка быстро взобралась Коротышке на плечи, но когда полез Косоглазый, она вдруг качнулась.

Коротышка почувствовал, что сейчас потеряет равновесие, и сделал шаг в сторону, чтобы не упасть. От ужаса у него похолодела спина. Но он удержал их обоих, крепко упершись руками в стену, и вслух не промолвил ни слова. Не прошло, казалось, и минуты, как он услышал лязг засова. Отпертая дверь качнулась на петлях и приоткрылась почти беззвучно.

Коротышка весь взмок от напряжения и страха. Холодный пот тек по его спине ручьем — куда более холодный, чем хлынувший в приоткрывшуюся дверь воздух.

— А ну-ка, быстрей слезай! — простонал он, и Косоглазый поспешно спрыгнул на пол прямо с плеч Пискли.

И тут Коротышка не выдержал и рухнул на пол вместе с девочкой, больно ударившись о камень.

Стиснув зубы, он выбрался из-под нее, и она, заметив, что он сильно хромает, тут же подставила свое плечо и сказала:

— Обопрись на меня.

Затем левой рукой обхватила его за талию, а правой потянула за железную ручку двери. Дверь со скрипом отворилась.

Такой скрип и мертвого мог бы разбудить, подумал Коротышка, с болью вспомнив Яблочко.

За дверью не оказалось ни солнечного света, ни цветов, ни луны со звездами. Только тьма. А из темноты на них дохнул пронизывающе холодный ветер, пахнувший сыростью и плесенью. Косоглазый отшатнулся.

— Мне страшно! — прошептал он.

— Не бойся, — тоже шепотом ответил ему Коротышка, с трудом ковыляя на вывихнутой ноге и сильно опираясь на плечо Пискли.

Косоглазый примолк и старался не отставать.

Оказалось, они стоят на верхней площадке лестницы, ведущей куда-то во тьму. Синеватые огни, через равные промежутки горевшие на стенах из грубого камня, давали, впрочем, довольно света, чтобы осторожно спуститься от одного огонька до другого.

— Должна же эта лестница куда-то вести! — еле слышно пробормотал Коротышка, почти не разжимая губ. — Вряд ли выход из их крепости ведет прямо в мир Зеленых Листьев, верно? Так что пошли!

Пискля постаралась как можно плотнее затворить дверь. Засов они, разумеется, задвинуть не смогли, но надеялись, что пирующие гоблины ничего не услышали, да и утром не сразу обратят внимание, что дверь с внутренней стороны отперта.

Они шли все вниз, вниз, и наконец лестница привела их в какой-то поистине бесконечный коридор. При каждом шаге Коротышке казалось, что в спину ему всаживают острый нож. Но он упорно шел вперед, хотя и дышал тяжело, с хрипом, и мечтал лишь о том, как бы свернуться калачиком прямо здесь, на сырых камнях, и, завернувшись в сон, как в одеяло, заснуть навсегда!.. Но мир Зеленых Листьев по-прежнему манил его. Он твердо знал, что это его мир. И еще ему казалось, что он нужен не только своим спутникам, но и тем детям, которые остались у гоблинов.

Он слышал, как Пискля шепотом рассказывает Косоглазому, почему они вынуждены были бежать. Выслушав ее, мальчишка так и взвился:

— Нет, этого не может быть! Ужас какой! Я тебе не верю!

— Ну и не верь, — устало сказала девочка. — Не веришь и не надо. Если хочешь, можешь вообще вернуться назад, к своим хозяевам. И донести на нас. Возможно, они еще успеют нас поймать, а тебе в качестве награды дадут сладкого мяса. Только помни, чье это мясо!

Косоглазый явно с трудом сглотнул слюну и покрепче уцепился за свободную руку Пискли.

— Нет уж, я с вами пойду! — решительно заявил он и, спотыкаясь, потащился дальше.

Каким бы тяжелым для истерзанных, измученных детей ни был этот подземный путь, но в итоге они все же добрались до конца коридора, который оказался примерно три мили в длину. В конце коридора они увидели странную наклонную дверцу. Сил у Коротышки к этому времени почти не осталось, да и надежды тоже. А страшная боль поглотила его настолько, что он, совершенно забыв об осторожности, всей тяжестью своей повис на дверной ручке, но открыть тяжелую дверь силенок у него не хватило. Пискля сразу пришла ему на помощь, и дверь, не выдержав двойного усилия, скрипнула ржавыми петлями и сдвинулась с места.

Свежий воздух, хлынувший им навстречу, был почти таким же холодным, как в подземелье. И было почти так же темно; слабый свет исходил как бы ниоткуда, не имея определенного источника. И самое удивительное — они не отбрасывали теней! Все вокруг было окутано какой-то странной пеленой, состоявшей из множества крошечных белых хлопьев, которые беззвучно падали на землю, устилая ее толстым ковром, а чуть поодаль виднелись такие же белые бесформенные фигуры — впоследствии оказалось, что это покрытые снегом кусты с колючими ветками и высокие пучки травы с острыми режущими краями. Туннель вывел их на склон какого-то холма, однако, кроме нескольких кустов и пучков травы, больше ничего рассмотреть они не смогли: все застилала белая пелена.

— Что это? А где же мир Зеленых Листьев? Значит, его и нет вовсе? — вскричал Косоглазый тоном ребенка, которого ударили ни за что.

— Я пока и сам ничего не понимаю, — с трудом прохрипел Коротышка. — Давайте просто пойдем вперед и все.

Пискля захлопнула дверь в туннель. С внешней стороны дверь больше всего была похожа на ящик с землей, в котором густо рос вереск, так что в закрытом состоянии дверь было невозможно отличить от остальной поверхности холма. Девочка заметила также стоявший неподалеку плоский, поросший лишайниками камень — менгир, надгробие ее далеких предков, хотя тогда это ей было, конечно же, невдомек. Наверное, гоблины специально оставили здесь этот камень, решила Пискля. Но желания запомнить мету, чтобы иметь возможность вернуться, у нее не возникло. Нет, ни за что! Что бы ни ждало их впереди! Сдерживая дрожь, Пискля бросилась догонять Коротышку, который без ее помощи то и дело спотыкался, с трудом волоча покалеченную ногу.

Дети, не сговариваясь, двинулись вниз по склону холма, потому что туда просто легче было идти. Их босые ноги оставляли на снегу кровавые следы, но падавшие сверху густые белые хлопья тут же скрывали красные отпечатки, так что гоблины вряд ли смогли бы их выследить. Впрочем, это уже почти не имело значения. Лучше уж умереть здесь, чем вернуться к проклятым упырям и позволить себя сожрать!

Истерзанные болью и голодом, из последних силенок дети сделали по глубокому снегу не одну тысячу шагов, пока у них еще теплилась какая-то надежда, но вскоре умерла и она.

— Ничего не выйдет, — прокашлял Коротышка. — Я больше не могу. Оставьте меня. Это бессмысленно…

— Н-н-ни за что! — возмутилась Пискля.

Взвалив Коротышку на плечи, она потащила его на себе. Глаза девочки упорно рыскали по сторонам в поисках хоть какого-нибудь убежища. О, да там, кажется, пещера? А вокруг густо растут кусты…

— Туда, туда! Ну, прошу тебя, Коротышка! Пожалуйста, послушай меня, поверь мне!

В пещере он потерял сознание. Пискля, опустившись рядом с мальчиком на колени, увидела, что он холодный как лед, а глаза его закатились под лоб. Она не была уверена, что Коротышка ее слышит, но все же прошептала:

— Сейчас, сейчас, погоди… Тебе необходимо хоть немного согреться. Поди сюда, Косоглазый. Ложись слева от него и хорошенько к нему прижмись, а я лягу справа.

— Но я тоже замерз. И устал! — попытался возразить Косоглазый.

— Коротышка отдал нам все, что имел, — сурово сказала ему Пискля. — Теперь наша очередь.

Косоглазый покачал с сомнением головой — идея делиться с кем-то была для него совершенно непривычна, — но подчинился. Через некоторое время он заметил, что непонятные белые хлопья тают, коснувшись кожи, и превращаются в капельки воды. Схватив с земли целую пригоршню, он осторожно лизнул снег, а потом сунул в рот и, захлебываясь от восторга, закричал:

— Эй, послушайте! Эта штука в воду превращается! Значит, от жажды мы точно не умрем!

— А может, и поесть что-нибудь отыщем, — поддержала его энтузиазм Пискля.

Постепенно становилось светлее. Снег идти перестал. Коротышка уснул, свернувшись калачиком, согретый телами своих друзей. А Пискля и Косоглазый все всматривались в бесконечное белое пространство, над которым висели низкие свинцовые небеса. И только на самом краю этой белой безбрежности была чуть заметна более светлая полоска. Однако слов для всего этого они не знали, да и понимания увиденного им не хватало. Так что, когда над головой вдруг захлопали черные крылья и раздалось хриплое карканье, они перепугались насмерть.

Занесенный снегом склон холма скрыл от них замок гоблинов, да они бы, пожалуй, теперь и не различили вход туда. Впрочем, они чувствовали, что теперь находятся действительно довольно далеко от своих ненавистных хозяев и невероятно далеко — от мира Зеленых Листьев!

Вдруг Косоглазый вскочил и, заикаясь от возбуждения, заверещал, показывая куда-то вдаль.

— Вон, вон! Смотрите! Вон там! Видите?

Пискля вгляделась в мутную белую даль. Над вершиной холма примерно в сотне ярдов от них возникла странная фигура: высокая и широкая, точно тот знаковый камень у входа в туннель, но на двух ногах. Чуть поодаль двигались еще четыре такие же фигуры, поменьше и какие-то согнутые. Вскоре Пискля поняла, что это люди, а головы у них опущены к самой земле, точно выискивают в снегу, чем бы им поживиться.

— Какой-то гоблин, что ли? — вслух размышляла девочка. — Вроде бы нет… Однако…

— Нет! Это кто-то из человеков! — завопил Косоглазый и вскочил. Коротышка, разумеется, тут же потерял равновесие, проснулся, и в животе у него забурчало от голода. — Это такие же человеки, как у нас на картинках!

— Сейчас же сядь! — свирепо рявкнула Пискля. — Откуда ты знаешь, что это именно люди? Нам же столько рассказывали и о демонах, и о троллях, и о всяких других страшных существах, помнишь?

Но Косоглазый садиться и не подумал; он посмотрел на Писклю даже с каким-то вызовом.

— А я уверен, что это человеки! — заявил он. — И если мы их не остановим, они так и пройдут мимо и ничего о нас не узнают. И мы просто умрем. Да! И я тоже… Я так считаю!

Пискля не сразу нашлась, что ему ответить, и некоторое время молчала. Присевшая рядом ворона насмешливо на нее посматривала.

— Возможно, ты прав, — вымолвила наконец Пискля. — Наверное, мне следует тебе поверить… Ну что ж, тогда беги навстречу этому… — ну, все равно! — этому существу, кем бы оно ни оказалось!

— У-у-у! Ладно! — крикнул Косоглазый и неловко запрыгал по снегу.

Пискля, крепко прижав к себе Коротышку, смотрела ему вслед.

Несмотря на немалые уже годы, Орик по-прежнему порой по нескольку суток проводил на охоте. Исполненный презрения к тем страхам, которые исподволь заползали в дома людей и начинали властвовать там, Орик подолгу рыскал в поисках дичи на вересковых пустошах Мимринга совсем один, если не считать его гончих псов. Именно там он и увидел какого-то полуодетого мальчонку, который, падая и задыхаясь, птицей летел к нему через огромное заснеженное поле.

Орик придержал собак.

— Стоять, Грип! — приказал он. — Лежать, Гриди! Тихо вы, Лолл и Нолл. — Псы тут же смолкли и послушно застыли рядом с хозяином.

Рыжая шевелюра бегущего к Орику мальчонки казалась единственным цветным пятном на белоснежном склоне холма. Добежав, он, совершенно обессилев, упал к ногам охотника, и тот увидел, что локти и колени ребенка покрыты ссадинами и синяками, а все тело — гусиной кожей. Мальчик был в одной грубой домотканой рубахе, превратившейся в клочья после долгих и, видно, тяжких странствий.

— Так, так, — пробормотал Орик. — Что тут у нас? Посмотрим-ка! — И он, положив оружие на снег, нагнулся, чтобы помочь мальчику подняться.

Но тот сразу вскочил и проворно отбежал на четвереньках в сторону, точно перепуганный зверек. Большие глаза его так и светились на белом как мел лице, покрытом рыжими веснушками.

— Что ж ты так испугался? — усмехнулся Орик. — Ты же сам ко мне бежал! Или я вблизи тебе таким страшным кажусь? А может, ты собак боишься? Не бойся, они тебя не тронут, малыш.

Улыбаясь, он вынул из кармана кусок сыра и протянул мальчику. Тот отбежал еще дальше.

Орик выпрямился и предложил:

— Если хочешь, я могу потихоньку по твоим следам пойти. На некотором расстоянии. — Мальчишка что-то промямлил. — Извини, но я тебя что-то не понимаю. — Орик приложил к уху ладонь чашечкой. — А ну-ка, скажи еще разок.

— Ты из человеков? — услышал он. Акцент у ребенка был настолько странный, что Орику приходилось сперва обдумывать каждое сказанное малышом слово. — А… ты… меня не съешь?

И тут вдруг Орик все понял. Взгляд его затуманился, и он ответил как можно мягче, скрывая охватившее его волнение:

— Нет, малыш. Я отведу тебя домой!

И он двинулся по следам в ту сторону, откуда прибежал мальчик. У него за спиной тут же образовался маленький холмик: мальчишка, присев на корточки над упавшим в снег сыром, с жадностью пожирал его. А потом бросился догонять охотника.

Услышав голоса еще двоих детей, Орик воткнул в снег копье, велел собакам сидеть и безоружный двинулся вперед. Девочка в ужасе подняла на него глаза, но не бросила мальчика, в полубессознательном состоянии лежавшего у нее в объятиях.

— Я так и подумал, что ты его бросить не можешь… — пробормотал Орик. — Надо мне как-то, наверное, доказать вам, что зла я никакого не причиню, да?..

И он принялся расчищать снег прямо на склоне холма под холодно взиравшими на все это с небес удивленными звездами; затем принес хворосту и с помощью своей трутницы разжег костер.

Вскоре младший мальчонка уже осмелился подползти поближе и устроился у самого огня. Чуть позже решилась подойти и девочка; она наполовину привела, наполовину притащила на себе старшего мальчика — тот был слишком слаб.

Орик положил возле костра еду, отошел в сторонку, достал из заплечного мешка флейту и стал наигрывать самые красивые мелодии, какие знал.

Через некоторое время он подошел к тому месту, где лежал старший мальчик. Девочка и рыжеволосый малыш тут же отошли от костра, но наутек все же не бросились. Орик положил на снег свой теплый плащ и походное одеяло.

— Завернитесь-ка в это хорошенько, — сказал он детям. — Ничего больше я пока что сделать для вас не могу. — Он подхватил на руки тяжело обмякшее тело старшего мальчика и предложил девочке: — Может, понесешь мое копье? Вон ту штуковину с длинной ручкой? — Он мотнул головой в сторону копья. — Только осторожней — оно острое. Хотя в таких местах принято все-таки иметь оружие в руках.

Она все сделала так, как он велел. А он все старался не делать резких движений, чтобы не испугать ее: она ведь, чего доброго, могла и на него броситься от страха. Когда же девочка вроде бы немного освоилась, он ускорил шаги.

Шли они медленно, с частыми остановками. Силы у Орика были уже далеко не те, что в молодости, и Коротышка — так называла его девочка — оказался для него нелегкой ношей. Под вечер им все же пришлось остановиться на ночлег. Орик снова развел костер и, как сумел, приготовил ужин.

— Вы с Коротышкой ложитесь в моем спальном мешке, — сказал он девочке. И суховато усмехнулся. — Надеюсь, промеж вами ничего такого недозволенного не случится, а? Ну, а мы с тобой, Косоглазый, завернемся в мой плащ и уж вдвоем-то постараемся не замерзнуть. — Но младший мальчик испуганно шарахнулся в сторону. Орик и глазом не повел, добродушно заметив: — Не хочешь и не надо. А захочешь — приходи.

К ночи небо разъяснилось. Засверкали звезды. Дети тихо ойкали от восторга. А вскоре и Косоглазый потихоньку подполз к Орику под бочок и улегся с ним вместе среди собак.

К утру Коротышка уже вполне мог ходить, хотя ему все еще было очень больно. Но тем не менее к полудню они уже добрались до первой деревни, а на закате и до Йоруна. По пути дети громко восхищались всем, что видели. Они держались все вместе и чуть в стороне от Орика. Очень часто их что-то пугало, и они все стремились удрать от неведомой опасности. Но потом непременно возвращались и послушно следовали за своим провожатым.

Город окутывали голубые сумерки. Над заснеженными островерхими крышами домов загорались ранние звезды. Из окон струился теплый желтый свет. Орик вел детей прямо к дому кузнеца Гутлаха.

Он постучался. Кузнец, открыв дверь, возник на фоне светящегося дверного проема — огромный, черноволосый, широкоплечий. Увидев его, Косоглазый пронзительно вскрикнул и бросился назад. Коротышка загородил собой Писклю и широко расставил ноги, растопырил, точно когти, пальцы на руках и оскалил зубы: приготовился драться.

— Тихо, дружище, ты с ними поаккуратней! — Орик схватил кузнеца за плечо. — Эту компанию и испугать недолго. Я думаю, они у гоблинов жили.

— Что? — раздался из глубины дома чей-то взволнованный голос, и жена Гутлаха, отодвинув кузнеца в сторону, бросилась к детям. — Наш Вестмар вернулся?

— Боюсь, этого мы никогда не узнаем, — вздохнул Орик. — Ведь уж лет тринадцать прошло с тех пор, как вы его потеряли, верно? Да только мне подумалось, что у вас в доме за детьми будет надлежащий уход.

— Да мы с радостью! Ах, бедняжки! — запричитала женщина, опускаясь прямо в снег и раскрывая объятия едва видимым в темноте детям.

— Так они что же, сбежали от гоблинов? — прогремел бас Гутлаха. — А рассказать-то они хоть что-нибудь могут? Эх! — Кузнец с такой силой стукнул кулаком по стене, что та загудела. — Сколько же лет я мечтал об этой минуте!

— Ну все, здоровяк, умерь-ка свой пыл. — Охотник положил руку Гутлаху на плечо. — Им ведь нелегко пришлось, это сразу видно.

А женщина по-прежнему стояла в снегу на коленях, терпеливая и неторопливая, точно восходящая луна. Коротышка первым шагнул к ней. Пошатнулся, сделал еще шаг, и тут его обогнали Пискля и Косоглазый, крепко держась за руки и дрожа от страха. Потом дети остановились в нерешительности, но не убегали, словно ждали, когда эта добрая женщина поднимется с колен и примет их в свои объятия.

— Да, да, пусть сперва отдохнут немного, подлечатся, подкормятся, — сквозь слезы говорила она, — а потом и расскажут нам все — когда сами захотят и когда будут готовы. Тогда уж, наверно, и листья на деревьях снова станут зелеными…

Слушайте! Мы вам об Орике расскажем, что был охотником;

О Гутлахе, могучем кузнеце, и о других хороших людях,

Которые, во имя мести страшной, отправились далеко,

За вересковые пустоши. Спустились глубоко под землю

И, протаранив мощные ворота, проникли в замок гоблинов.

Великие герои эти сражение вели на пустошах Мимринга;

Они врага без жалости разили, стремясь очистить землю

От мерзких тварей, детей своих украденных спасая.

Но все ж победу гоблины могли бы одержать, когда б

Могучий Гутлах в подземелье темном и глубоком

Пещеру потайную не нашел и не разнес он молотом своим

Священный Камень гоблинов, над очагом их укрепленный.

И пал тогда во прах их замок черный, сам прахом став.

И солнца свет, проникнув в подземелье, зла семя уничтожил.

И люди обрели свободу. И наконец подули сладостные ветры…

Пусть много поколений сменится, но помнить будут люди

Те подвиги, что в день великой битвы их предки совершили!

Так начинается знаменитая песнь «Гнев отцов», которую и до сих пор знает каждый житель Илэнда.

Джон Браннер

ВРЕМЯ УКРАШАТЬ КОЛОДЦЫ

(Перевод И. Тогоевой)

Уши его оглохли от грохота артиллерийских снарядов, глаза слезились, горло саднило от ядовитого газа… Эрнест Пик с огромным трудом, ощупью добрался до шнурка, на котором висел прикроватный колокольчик, дернул за него и наконец очнулся от сна: кулаки сжаты, сердце бешено бьется и во всем теле такая усталость, словно он и не ложился спать.

«Может, лучше было бы действительно не ложиться», — подумал он.

Дверь приоткрылась. Вошел Тинклер, служивший у него ординарцем и во Франции, и во Фландрии. Он раздернул занавески, и в спальню хлынул дневной свет.

— Вы снова плохо спали, сэр? — осведомился Тинклер.

Это был даже и не вопрос. О дурно проведенной ночи красноречиво свидетельствовали смятые, скомканные простыни.

На столике у кровати среди коробочек с лекарствами стояли бутылка с настойкой валерианы, стакан и кувшин с водой. Тинклер тщательно накапал предписанное врачом количество лекарства в стакан, долил туда воды, размешал и подал хозяину. Эрнест, хотя и неохотно, лекарство проглотил: похоже, оно действительно помогало. Доктор Касл показывал ему статью, где описывалось успешное лечение валерианой и в иных случаях контузии.

«А ведь каждый из них по-своему любит меня — в душе, в темнице собственного черепа…» — думал Эрнест Пик.

— Не желаете ли чаю, сэр?

— Желаю, — кивнул Эрнест. — И еще приготовьте мне ванну, пожалуйста. А завтракать я буду здесь, наверху.

— Хорошо, сэр. Что вам приготовить из одежды?

С трудом встав с постели и про себя проклиная пробитую пулей коленную чашечку, из-за чего левая нога теперь практически не сгибалась, Эрнест посмотрел в окно, за которым сияло голубое небо, и пожал плечами:

— По-моему, как раз подходящий денек для легкой куртки и фланелевых брюк.

— Но, сэр!.. При всем моем уважении… Сегодня ведь воскресенье! Так что…

— Да какая к черту разница, что сегодня за день! — взревел Эрнест и сразу почувствовал себя виноватым. — Извините, Тинклер. Снова у меня нервы на пределе. Сны еще эти дурацкие… Вы, разумеется, можете пойти в церковь, если хотите.

— Да, сэр, — прошептал Тинклер. — Спасибо, сэр.

Ожидая, пока принесут чай, Эрнест мрачно смотрел в окно на залитый солнцем пейзаж. Фамильная усадьба Уэлсток-Холл была, как и многие другие, во время войны превращена в сплошные огороды; та же ее часть, которую патриотически настроенный сэр Родрик, дядя Эрнеста, не пожелал видеть распаханной и покрытой ирригационными канавами, досталась сорнякам. Однако повсюду уже виднелись следы возвращения к обычной мирной жизни. Разумеется, нужного количества работников было не найти, однако пожилой мужчина и двое пятнадцатилетних подростков старались вовсю. Теннисный корт пока, разумеется, восстановить не успели, но лужайка перед домом была аккуратно подстрижена и украшена клумбами, на которых цвели крокусы. Да и вокруг дома многие клумбы, уже приведенные в порядок, пестрели яркими цветами. Из окна спальни Эрнесту был виден шпиль собора, хотя само здание и все церковные постройки скрывала густая листва деревьев и кустарников; видел был лишь угол домика священника.

Когда-то пейзаж этот носил совершенно идиллический характер, и Эрнест частенько задавался вопросом: а что, если бы он провел свое детство здесь, а не в Индии, и учился бы в обычной школе, а не дома, у приходящих учителей? Дядя Родрик и тетя Аглая, своих детей не имевшие, неоднократно предлагали прислать племянника к ним, чтобы он «учился в нормальной школе», а каникулы проводил в Уэлстоке. Однако родители Эрнеста так и не согласились отослать его, и в глубине души он был им за это благодарен. Столь многое изменилось в Англии по сравнению с той далекой восточной и вряд ли подверженной сильным переменам страной, такой древней и медлительной, до которой, чтобы добраться, нужно было пересечь четверть земного шара! И теперь Эрнест гораздо больше жалел о том, что ему пришлось уехать из Индии.

Сегодня, впрочем, после пережитого ночью во сне ужаса и отчаяния даже вид столь любимого им купола мечети Кубла Хана вряд ли смог бы рассеять те мрачные тучи, что заволокли его душу, ибо душа его была столь же сильно искалечена войной, как и негнущаяся теперь нога.

Тинклер наконец принес чай. Поставив поднос на столик и намереваясь отправиться в ванную комнату, он спросил:

— У вас на сегодня уже есть какие-то планы, сэр?

Эрнест со вздохом отвернулся от окна. Взгляд его упал на складной мольберт, прислоненный к столу, пачку бумаги для рисования, коробку с акварельными красками и прочие атрибуты художника-любителя.

«Стану ли я когда-нибудь настоящим художником? — думал он. — Пусть хоть неважнецким? Говорят, кое-какие способности у меня есть… Но я, похоже, совершенно разучился видеть. Я вижу не тот мир, что находится передо мной, а то, что скрыто внутри него, за его пределами, его темную суть… Тайные ужасы…»

Помолчав, он сказал:

— Знаете, Тинклер, я, пожалуй, прогуляюсь и сделаю несколько набросков.

— Так может, мне попросить повара приготовить вам корзинку с ланчем?

— Да не знаю я! — Эрнест чуть не сорвался во второй раз и заставил себя сказать гораздо спокойнее: — Хорошо, я сперва позавтракаю, а потом решу и скажу вам.

— Вот и прекрасно, сэр, — спокойно откликнулся Тинклер.

Приняв ванну, побрившись и одевшись, Эрнест, впрочем, едва прикоснулся к завтраку и теперь медленно брел через вестибюль к той двери, что вела в сад. Каждое, даже самое незначительное усилие требовало от него прямо-таки невероятных душевных затрат, а уж что касается принятия важных решений… Мрачно размышляя о том, что ведет себя в высшей степени невоспитанно по отношению к верному Тинклеру, который стал для него тем, чем не смог бы, наверное, стать и самый лучший друг, Эрнест уже готов был открыть дверь на террасу, когда зычный голос тети Аглаи остановил его, пожелав доброго утра.

Резко обернувшись и поскользнувшись на паркетном полу, он лицом к лицу столкнулся с теткой, с ног до головы одетой в черное: траур она носила со дня смерти мужа, сраженного инфлуэнцей[1] три года назад. В принципе, отведенный для обязательного ношения траура срок давно истек, но тетя Аглая явно решила уподобиться королеве Виктории, до смерти носившей траур по своему Альберту. В остальных аспектах, правда, ни малейшего сходства с королевой у нее не наблюдалось, да и принц Альберт, бывший, как известно, небольшого роста, вряд ли соблазнился бы пышным бюстом статной Аглаи, весьма сильно затянутым в корсет.

Но хуже всего было то, что взаимоотношения тети с окружающими стали столь же строгими и негнущимися, как и ее корсеты. Когда дядя Родрик был еще жив, а Эрнест несколько раз, получив отпуск на фронте, приезжал к ним отдохнуть, с теткой вроде бы еще можно было иметь дело; она способна была даже произвести неплохое впечатление, если не считать ее дурацкого снобизма, связанного с чрезмерно трепетным отношением к собственному статусу супруги владетельного аристократа. Теперь же она называла себя не иначе как хозяйкой замка Уэлсток — иначе говоря, считала себя официальной хранительницей не только своих владений, но и здешних законов, норм поведения и самой жизни «собственных вассалов». И Эрнест, разумеется, невольно оказался в их числе.

Он не успел ответить на приветствие тетки, ибо она продолжила:

— Между прочим, совершенно неподходящий наряд для святой обедни!

Мрачная религиозность тоже стала одной из непременных составляющих ее нового облика. Она возобновила «семейные» моления, которые Эрнест скрепя сердце все же посещал, ибо «негоже показывать слугам, что между хозяевами существуют какие-то разногласия». Однако про себя он все это считал «полным дерьмом».

Через открытую в столовую дверь ему было видно, как горничная убирает со стола. И он, стараясь говорить как можно тише, чтобы не услышала девушка, вежливо сообщил «дорогой тете»:

— А я, между прочим, в церковь и не собирался, тетушка.

Она придвинулась ближе, горой нависая над ним:

— Молодой человек! Я достаточно натерпелась от вас по причине вашего якобы надорванного душевного равновесия! Однако вы начинаете испытывать мое терпение. Вы здесь уже целый месяц, и доктор Касл уверяет меня, что поправляетесь вы весьма неплохо. Надеюсь, в ближайшем времени вы все же сочтете нужным поразмыслить над тем, какое гостеприимство я оказываю вам и в каком неоплатном долгу вы, как и все мы, впрочем, перед нашим Создателем!

Казалось, вся кровь разом отхлынула у него от лица; он прямо-таки физически ощущал, как побелели его щеки. Крепко сцепив пальцы — он был настолько взбешен, что, казалось, может и ударить эту лицемерную старую суку, — он скрипнул от злости зубами и едва слышно процедил:

— У меня нет и не может быть никаких долгов перед Богом, допустившим эту чудовищную, грязную войну!

И, прежде чем тетка успела обрушиться на него с обвинениями в богохульстве, он резко распахнул дверь и выскочил на залитое ярким солнечным светом крыльцо, забыв и шляпу, и трость, на которую всегда опирался при ходьбе.

В церкви звонил колокол. Один-единственный. И Эрнесту с его растревоженной душой этот звон показался похоронным.

— Мистер Пик, это вы? Погодите же, мистер Пик!

Голос был тихий, смущенный. Эрнест тряхнул головой, постепенно приходя в себя. Он стоял, опираясь о стену, отделявшую храмовый двор от домика священника. Колокол наконец звонить перестал. Прямо перед Эрнестом стояла тоненькая девушка. Широкие поля шляпы закрывали от солнца ее лицо. На ней было простенькое платьице из темно-серой материи — того же цвета, что и ее большие, полные тревоги глаза.

Хотя в данный момент Эрнеста больше всего занимал вопрос, не плакал ли он в полный голос — он знал, что с ним такое порой случается, — все же рука его машинально поднялась к полям несуществующей шляпы.

— Доброе утро, мисс Поллок, — выдавил он наконец. — Простите, если я вас напугал…

— Ничуть вы меня не напугали. Я просто решила тут прогуляться, пока дедушка доводит до ума свою проповедь.

Страстно желая стереть дурное впечатление, которое он, возможно, произвел на эту милую девушку, он пробормотал:

— Боюсь, вы уже догадались, что меня, к сожалению, в церкви не будет и послушать проповедь вашего дедушки я не смогу. Видите ли, я только что пытался объяснить своей тетке, что… потерял всякую веру в любящего, всепрощающего и всезнающего Бога, увидев, что Он позволил сотворить там, где я побывал!

Чувствуя, что бормочет нечто уж и вовсе несусветное, Эрнест умолк на полуслове, с удивлением и невероятным облегчением заметив, что мисс Поллок и не думает на него обижаться. Мало того, она сказала:

— Да, это я хорошо понимаю! Джеральд, мой жених, говорил примерно то же, когда приезжал в отпуск…

«Да! — подумал Эрнест. — О Джеральде я уже слышал. Убит в боях… под Камбре. Кажется, танкист».

Пока он мучительно подыскивал нужные слова, со стороны замка донесся скрип колес по гравию: это означало, что леди Пик собралась ехать в церковь в карете, хотя пешком могла бы добраться туда в два раза быстрее, ведь на карете приходилось делать довольно-таки большой крюк. Но, разумеется, тетя Аглая пешком ни за что бы не пошла!

Она также, безусловно, могла бы купить себе и автомобиль вместо кареты — впрочем, у дяди Родрика автомобиль имелся еще до войны, только она этого никогда не одобряла и не раз говорила, что была просто счастлива, когда их шофера призвали в армию и сэр Родрик велел ему ехать в Лондон на машине и там передать ее на нужды своего полка.

Мисс Поллок, глядя Эрнесту через плечо, заметила:

— Вот и ваша тетя отправилась в церковь. Мне, пожалуй, пора поторопить деда, а то он иногда теряет счет времени. Между прочим, я вот еще что хотела сказать: в теплую погоду мы любим пить чай в саду. Может быть, вы как-нибудь захотите к нам присоединиться? Мы были бы очень рады!

— Но я… Право, вы так любезны!.. — заикаясь, пробормотал Эрнест.

— И совершенно не нужно назначать визит заранее! В любой день, когда у вас выдастся свободный часок, просто попросите кого-нибудь из слуг сбегать к нам и сказать, что вы сейчас придете. Ой, вот теперь мне и правда пора бежать! До свидания, мистер Пик!

И она исчезла, оставив Эрнеста в тяжких раздумьях: он все пытался вспомнить, не разговаривал ли он сам с собою вслух, когда она его окликнула, а если разговаривал, то что именно говорил?

Как и всегда, здешние очаровательные окрестности и прелестный летний закат казались ему насквозь пропитанными некоей скрытой угрозой; угроза эта обычно представлялась ему в виде червей, кишащих в плодородной почве и способных размножиться настолько, что они запросто могли начать пожирать и самих людей.

«Газовая гангрена, — думал он. — Только у меня ею поражена сама душа…»

Ратуша, церковь и дом священника располагались на вершине небольшого холма, а остальные дома деревушки рассыпались беспорядочно чуть ниже по склону того же холма, а также — соседнего. В былые времена многим, особенно детям и старикам, было весьма утомительно карабкаться в гору, чтобы попасть в церковь к святой обедне, и прихожане часто довольствовались тем, что добирались только до родника, с давних пор бившего у подножия церковного холма; считалось, что его воды обладают способностью очищать душу и смывать грехи.

В начале XIX века один весьма знатный аристократ велел устроить на месте этого родника крытый колодец, а рядом проложить удобную пологую тропу, ведущую к церкви. С тех пор это место стало называться «перекресток у Старого родника». Аристократ также велел посадить по обе стороны от крытого колодца два великолепных каштана. В их тени жарким летним утром собирались многие жители Уэлстока, чувствовавшие себя неловко в темных воскресных костюмах. Среди них, несмотря на прекрасную погоду, редко теперь мелькало счастливое, улыбающееся лицо. Вот и сегодня — в который уж раз! — трагическая весть разнеслась по деревне: умер совсем еще молодой мужчина Джордж Гибсон, который воевал во Франции, был отравлен газами, попал в плен и не так давно вернулся домой. Да только вот вернулся он совсем больным. Все кашлял да кашлял и наконец выкашлял все свои легкие — умер, оставив жену и троих маленьких детей.

Жители деревни сидели, как всегда разделившись на две группы: слева женщины и малые ребятишки, справа отцы семейств, старики и весьма немногочисленные молодые парни. Ребятишки носились вокруг школьной учительницы, мисс Хикс, а женщины, сожалея по поводу смерти Джорджа Гибсона, вели привычный разговор о чересчур высоких ценах, о болезнях — в те дни любой скачок температуры у ребенка грозил второй волной страшной инфлуэнцы. Женщины обсуждали пришедшее в упадок хозяйство, свои жалкие дома, давно нуждавшиеся в ремонте, и редкую по нынешним временам предстоящую свадьбу — без особого, впрочем, оптимизма: уж больно время неподходящее, полагали они, чтобы любовью заниматься да детишек плодить.

Мужчины же, сидевшие поодаль, говорили о своем. Молодых мужчин в деревнях оставалось все меньше: из тех, что не попали на фронт, большая часть стремилась в города в поисках заработка и веселой жизни, да там и оседала. За спинами отцов маячили насупленные мальчишки-подростки; у них было уже достаточно сил, чтобы помогать семье, однако же проблемы старших их пока что совершенно не заботили.

В центре мужской группы всегда был Гирам Стоддард, кузнец и ветеринар, а также член местной крикетной команды — он обычно охранял воротца. Рядом с ним частенько сидел и его брат Джейбиз, хозяин гостиницы «Большая Медведица». Братья обменивались новостями с местными фермерами, среди которых был и самый богатый из них, Генри Эймс. Впрочем, местным он не считался, хотя давно уже перебрался в Уэлсток из соседнего графства и прожил в этой деревне более десяти лет. Правда, люди вели себя по отношению к нему и членам его семьи очень вежливо, но по-прежнему считали их чужаками. Во всяком случае, среди мужчин Генри Эймс был единственным, к кому все неизменно обращались «мистер Эймс».

Мужчины в отличие от женщин сохраняли на лицах весьма мрачное выражение, даже беспечно болтая друг с другом. Сперва, впрочем, основной темой их беседы, как и у женщин, стали Джордж Гибсон и его несчастная семья. Затем они перешли к более насущным проблемам. В частности, они говорили о том, что катастрофически не хватает рабочих рук. Кстати, Джордж Гибсон был сельскохозяйственным рабочим и жил в коттедже, принадлежавшем леди Аглае. Простые землепашцы дружно затыкали рот тем «теоретикам», которые уверяли, что сельское хозяйство вскоре будет полностью механизировано, — ведь никто из этих крестьян (за исключением все того же мистера Эймса!) не мог себе позволить купить новую и дорогую технику, а лошадей во время войны погибло столько, что в ближайшее время восстановить лошадиное поголовье уж точно не удастся. Те же опасения относились и к остальным домашним животным: поголовье коров и овец также значительно уменьшилось, и не хватало рабочих рук, чтобы ухаживать за скотиной… Ох, и тяжелые времена наступили! Может, даже тяжелее, чем в войну. Кто-то вспомнил, что политики клятвенно обещали «готовые дома для героев», и эта острота была встречена ироническими смешками, в которых явно недоставало веселья.

Желая несколько разрядить обстановку, Гирам повел речь о том, что лето нынче пришло рано, а это обещает хороший урожай сена. Упоминание о созревающих травах естественным образом привело к обсуждению сенокоса и расчистки совершенно заросшего крикетного поля, а это, в свою очередь, вызвало очередной приступ подавленного молчания: мужчины вспомнили, скольких игроков недосчитается теперь их команда.

Помолчав, Гирам с притворной бодростью вызвался:

— Что ж, придется мне после службы сходить к ее милости и попросить у нее на время газонокосилку. Кто со мной?

Четверо или пятеро, хотя и неохотно, все же откликнулись на его предложение. А вот когда был жив сэр Родрик, предложение это прозвучало бы для любого весьма заманчиво: сэр Родрик, конечно же, сразу дал бы газонокосилку, да еще и каждого угостил добрым кувшином пива — на прощанье. А вот иметь дело с ее милостью…

Словно читая мысли односельчан, старый Гаффер Тэттон проскрипел:

— Ох, и плохие ж времена настали! Ох, плохие!..

Мужчины расступились, пропуская старика в центр своего кружка. Он опирался на толстую дубовую палку, которую вырезал себе, пока ревматизм не успел еще совсем изуродовать ему ноги и руки и согнуть крючком спину. В свое время Гаффер слыл искусным резчиком по дереву, плотником и колесным мастером. Но те дни давно миновали, и теперь он считал, что его мастерство вряд ли кому-нибудь понадобится, и любил повторять, что если в военное время почти все старались делать на фабриках, то и в мирное время по привычке станут поступать так же, а старые мастера вроде него останутся не у дел. Его мрачные предсказания, конечно же, в итоге сбылись, но в те дни кое-кто из молодежи и посмеивался у него за спиной. Однако большая часть жителей деревни с уважением относилась к этому мудрому старику.

Посмотрев вокруг затуманенным взором, Гаффер Тэттон промолвил:

— Да, тяжкие времена посланы нам во испытание! Только что ж удивляться? Ведь нынче как раз урочный год! В прошлый-то раз мы притворились, будто урочного года и не заметили! Так что теперь придется вдвойне отдуваться!

Отлично понимая, о чем он говорит, старшие мужчины беспокойно задвигались; по виду их было ясно, что им очень хочется сменить тему разговора. Когда же кто-то из парней, совершенно сбитый с толку словами насчет «урочного года», попросил разъяснений (мистер Эймс тоже явно обрадовался, что кто-то задал вопрос, так и вертевшийся у него на языке), то уже не только в глазах мужчин замелькала тревога, но кое-кто собрался и поспешил уйти прочь. Но Гаффера Тэттона не так-то легко было сбить с нужной темы.

— Первый раз это был 1915 год, — произнес он с нажимом. — Оно, конечно… война и все такое… И Она нас тогда простила, это точно. Да только в этот раз уж не простит! И ведь Она не раз нас предупреждала, неужто не заметили? Умер сэр Родрик! А его полноправный наследник… Нет, над ним точно проклятие тяготеет!

Кое-кто из собравшихся даже присвистнул. Всех огорчали печальные сведения о болезни мистера Эрнеста — эти сведения местные жители вытянули из его слуги, мистера Тинклера, имевшего привычку по вечерам заходить в «Большую Медведицу». Этот Тинклер, хоть и был «одним из Ланнонов» по рождению, оказался вполне приличным парнем, знал великое множество всяких историй и анекдотов, а также обладал удивительной способностью выпивать немыслимое количество местного сидра.

И все же столько времени прошло с тех пор, как мистер Эрнест вернулся, а здоровье его по-прежнему пребывало в весьма плачевном состоянии!

— Хрупкий он очень! — как-то заметил мистер Тинклер и снова повторил, словно одобряя выбранное им определение: — Да, хрупкий! Таким трудно жить. У них, как говорится, душа тонкая, артистическая. Ясно вам? Для тех, у кого такая душа, это свойство — не то благословение, не то проклятие…

Вот и он произнес вслух слово «проклятие», хоть и вкладывал в него совсем не такой смысл, как Гаффер Тэттон…

Однако сейчас старик был охвачен порывом красноречия. И утверждая, что им надо только прихода священника и дождаться, вещал:

— Так ведь оно как положено? Ведь до Троицына дня рукой подать! И если мы не упросим святого отца благословить колодцы и источники…

Кашлянув, Гирам прервал старика:

— Мы, между прочим, говорили о том, что надо бы крикетное поле в порядок привести. И хотели после службы зайти к ее милости, чтобы…

Гаффер прямо-таки побагровел:

— А я думал, вас наши колодцы заботят! Неужто ж вы не поняли, что Она и есть одно из посланных нам несчастий? Что Она — это тоже предупреждение?

И многим показалось, что это действительно так; они бы, может, и вслух это высказали, да только тут как раз мимо проехала ее карета. Услышав целый хор голосов, произносивших: «Доброе утро, госпожа!», она, то есть леди Аглая, вышла из кареты, несколько раз благодарно и надменно кивнула в сторону снятых шапок и склоненных голов, а потом важно прошествовала вверх по дорожке, ведущей между могильными плитами к входу в храм.

Люди покорно двинулись следом.

Но проповедь священника они в тот день слушали плохо.

«А ведь они что-то припозднились с подготовкой крикетного поля», — подумал неожиданно Эрнест, когда бродил в окрестностях замка, пытаясь спастись от неотступных страшных видений.

Позабыв о том, что собирался заняться рисованием, он позволил ногам самим нести его. Обрывки воспоминаний о том, как однажды летом он приезжал сюда в отпуск с фронта, вдруг пробудились в его душе; вскоре он увидел крикетное поле, сейчас более всего похожее на обыкновенный лужок, хоть трава там и была, пожалуй, чуть покороче, чем жнивье на хлебном поле. Но для хорошего удара слева поле, конечно, совершенно не годилось.

На Эрнеста вдруг снова нахлынули воспоминания о прошлом. Ну да, конечно, беседка должна быть слева от поля… Вот и она! Когда-то зеленые, доски явно нуждаются в свежей покраске. Да и болтающаяся на одном гвозде дощечка с названием усадьбы выглядит убого, истерзанная зимними ветрами…

В душе поднялась давняя боль. Деревенской команде тогда не хватало отбивающего — его совсем недавно призвали в армию, — и они попросили Эрнеста сыграть за честь Уэлстока. Он согласился и отбил, наверное, мячей сорок — весьма неважнецки, надо сказать, посланных. Этого оказалось достаточно, чтобы сравнять счет, и в итоге Уэлсток даже выиграл, получив на два очка больше.

«Это была моя последняя игра в жизни!» — подумал он.

И, повернувшись к полю спиной, медленно побрел к дому, стараясь не заплакать.

По пути он заглянул в летний домик; там в водонепроницаемом сундуке хранились принадлежности для игры в крокет. Смутно вспомнилось собственное высказывание: «Крокет — практически самая активная из тех игр, для которых я отныне буду пригоден!» Как всегда готовый выполнить любую невысказанную команду, Тинклер уже вытащил колышки и разметил границы площадки.

Желая чем-нибудь занять время до ланча, Эрнест открыл сундук, вынул оттуда молоток и шар и стал бесцельно гонять шар по лужайке. Однако в голове его все время крутились обрывки недавнего разговора. К счастью, это не имело ни малейшего отношения в окопному аду. Однако звуки, доносившиеся из церкви, где шла служба, навели его на мысль об индуистских религиозных процессиях, о статуях божеств, вымазанных сливочным маслом «гхи» и увешанных гирляндами цветов, а отсюда было уже рукой подать до терпеливого Гуль Хана, носильщика его отца и отличного боулера, который чертовски ловко бросал мяч по калитке противника, играя в крикет. В жаркое время года, в Симле…

— Ах, черт возьми! Какой смысл вспоминать все это! — прошептал он и с такой силой ударил молотком по шару, словно находился в гольф-клубе. Шар, врезавшись в стойку ворот, начисто снес их, выбив из мягкой торфянистой почвы. Эрнест швырнул вслед шару молоток, сердито повернул к дому…

И вдруг застыл как вкопанный.

По подъездной дорожке медленно поднимались к замку шестеро мужчин в черных костюмах и шляпах. Он узнал всех, хотя и не смог бы с уверенностью назвать их по именам. Точно он знал только одно имя: мистер Стоддард. Именно он, разумеется, шел во главе процессии, загорелый и немного флегматичный, капитан деревенской крикетной команды — единственной команды, на стороне которой Эрнест согласился бы играть…

И снова он, должно быть, невольно заговорил вслух, потому что тихий голос у него за спиной подтвердил:

— Совершенно верно, сэр. Это именно мистер Гирам Стоддард. Есть еще мистер Джейбиз Стоддард, но он занят: у него ведь гостиница «Большая Медведица», и ему пришлось пойти туда. — И Тинклер прибавил немного смущенно: — Я вас заметил, когда мы выходили из церкви, так что извинился перед ее милостью и немного срезал путь…

— Спасибо, Тинклер. — Эрнест вдруг почувствовал себя чрезвычайно уверенно. — А вы представляете, что именно привело сюда этих людей?

— Совершенно не представляю, сэр.

— Не знаете, леди Аглая собиралась сразу вернуться домой?

— Нет, сэр. Она хотела сперва навестить семейство Гибсона.

— Да? Того бедолаги, который недавно умер? Хм! Один-ноль в пользу моей тетушки! Я и не думал, что она способна на подобное милосердие. Впрочем, она, возможно, считает, что обязана быть милосердной… Тинклер, что случилось?

— Это, конечно, не мое дело, сэр, однако…

— К черту экивоки, Тинклер!

Эрнест вдруг почувствовал, что задыхается. С чего бы это?

— Ну, раз вы настаиваете, сэр… — начал Тинклер, помолчав. — Нет, я, конечно, не могу с уверенностью утверждать, что визит миледи вызван исключительно благотворительными побуждениями… но я… — Последовало неуверенное покашливание. — Я заметил в ее глазах то, что можно было бы назвать светом надежды, сэр!

Эрнест остановился как вкопанный и резко обернулся к ординарцу.

— Так вы тоже это заметили? — вырвалось у него.

Тинклер посмотрел Эрнесту прямо в глаза и спросил:

— А вы когда в последний раз видели подобный блеск в глазах? У кого? — На этот раз он и не подумал прибавить «сэр».

— Так блестели глаза у того сумасшедшего генерала, который послал нас брать распроклятую высоту в…

— Нет, вы назовите это место! — Тинклер, пожалуй, уже приказывал. — Я не желаю помнить больше, чем помните вы! Он ведь погубил десять тысяч своим дурацким приказом! Мы с вами лишь чудом остались в живых… Да назовите же наконец это место!

— Мале… — Язык у Эрнеста вдруг стал тяжелым, точно гигантская пропитанная водой губка, и не желал повиноваться, не желал произносить нужное название. Эрнест проглотил застрявший в горле комок и буквально вытолкнул изо рта это слово: — Маленхин!

— Да, это было именно там. И я надеюсь, что никогда больше не увижу этих мест, никогда! Но я должен… Нет, сэр, я все-таки пойду и выясню, чего они хотят.

— Погодите, Тинклер. Мы пойдем вместе.

И то, что проклятое слово само сорвалось с уст, странным образом принесло ему неожиданное облегчение. Эрнест оказался вполне способен должным образом поздороваться с мистером Стоддардом и его спутниками и спокойно вспомнить, о чем они говорили в прошлый раз. Когда они объяснили, зачем пожаловали в замок, он, конечно же, сразу пообещал им, что все будет в порядке, хотя в душе отнюдь не был так уж в этом уверен. Потом он стал расспрашивать их о видах на лето.

Деревенские переглянулись. А мистер Стоддард даже пожал плечами.

— Плоховаты у нас дела. Можно сказать, с самого начала войны. Правда, появилось несколько приличных игроков, да только им бы надо побольше тренироваться и почаще воротца защищать.

«Это что же, намек?» — мелькнуло у Эрнеста в голове.

И решив, что, видимо, так оно и есть, он заставил себя улыбнуться.

— Ну что ж, тут и я мог бы немного помочь, — предложил он. И с невольной горечью прибавил: — Хотя, боюсь, игрок из меня теперь никудышный. Разве что в крокет бы сыграл, да ведь для него партнеров не найти…

Потрясенный внезапно пришедшей ему в голову мыслью, он огляделся.

— Ведь вряд ли кто-нибудь из вас играл в крокет, верно?

Тревога мелькнула в глазах Тинклера, но Эрнест не обратил на него внимания и продолжал:

— А знаете, это ведь тоже очень хорошая игра. Особых физических усилий не требует. Правда, умение нужно большое. Если у вас есть несколько свободных минут, я вам покажу. Тинклер, не могли бы вы заменить вон те воротца и принести мне молоток и парочку шаров?

Впервые за несколько лет чувствуя странное возбуждение, Эрнест принялся посвящать деревенских в тайны этой игры: как вести шар к воротцам, как «убить» чей-то шар, как крокировать, как стать «разбойником». Он делал это с таким воодушевлением, что скованность его гостей постепенно растаяла, а самый младший сказал:

— А знаете, мистер Эрнест, в такую игру и я бы сыграть не прочь!

— Ну и молодец! — воскликнул Эрнест. — И вот что я тебе скажу, я только что это вспомнил: я тут как-то бродил, приехав в отпуск, и в одном из флигелей наткнулся на целый склад сетей. Возможно, они все еще там. Или, может, у вас самих найдется достаточно сетей, чтобы оградить площадку и потренироваться?

— Нет, сэр! — тут же ответил Гирам Стоддард.

— Ну, раз так, давайте пойдем и…

Он услышал деликатное покашливание Тинклера. Карета ее милости уже подъезжала к дому.

— Ага! Вот и тетя! Что ж, прекрасно! Заодно и о газонокосилке договоримся. Тетя! Тетя Аглая!

Спустившись на землю с помощью своего грума и кучера Роджера, который был еще слишком юн для призыва в армию, леди Аглая уставилась на племянника каменным взором.

— Вы богохульствуете в святую субботу, Эрнест! — рявкнула она.

— Что? Ах, вы об этом! — Эрнест взмахнул крокетным молотком. — Вовсе нет. Я всего лишь объяснял этим людям основные правила игры в крокет, надеясь, что когда-нибудь они смогут сыграть со мной.

С тем же успехом он мог обращаться к скале. Миссис Пик прошла мимо племянника, будто не слыша его слов.

— А что, собственно, эти… люди… делают здесь? — оглянувшись, спросила она.

— О, они всего лишь пришли попросить взаймы газонокосилку. Чтобы привести в порядок крикетное поле. Дядя Родрик всегда…

— Молодой человек! Вашего дяди Родрика, увы, больше нет с нами! И когда, прости меня Господи, они собираются использовать это… устройство?

Гирам как снял шляпу, так и вертел ее в заскорузлых пальцах. Но ответить все же решился:

— Да мы хотели сегодня и начать, ваша милость.

На лице леди Аглаи появилось торжествующее выражение.

— Значит, все вы, как и мой племянник, тоже нарушители заповедей! Сегодня день седьмой, святая суббота, день богоустановленного покоя! В этот день нельзя делать никакую работу! Нет, я не разрешаю вам взять мою газонокосилку — ни сегодня, ни в другой день. Возвращайтесь же в лоно своих семей и молитесь о прощении и спасении ваших душ!

И она торжественно удалилась.

— Вы уж простите меня, мистер Стоддард, — обратился к кузнецу юный кучер Роджер, — да только вы ведь сами знаете, какая она! Конечно, людям не больно нравится на нее работать! Верно ведь? Хотелось бы мне посмотреть, какое у нее будет лицо, если я ей возьму да и скажу в субботу: «Нет, ваша милость, не могу я везти вас в церковь, Господь не велит в этот день работать!»

Эрнесту на мгновение показалось, что Гирам вот-вот одернет юнца, скажет, что у него еще молоко на губах не обсохло, но Гирам почему-то ничего подобного не сказал.

— Право, мне очень жаль… — пробормотал Эрнест. — Я и не думал, что она может так разозлиться… Как же вам теперь быть?

— Ничего, скосим поле по старинке, сэр. Хотя мужчин-то в деревне немного осталось, особенно тех, кто еще способен с косой как следует управляться. А ведь выкосить поле для крикета — это особое искусство, «умирающее», как говорит наш Гаффер Тэттон. Вы уж нас извините, сэр, только нам лучше поторопиться и поскорее в «Большую Медведицу» заглянуть, пока оттуда все не разошлись. Там и поглядим, кто у нас еще для такой работы сгодится.

— Постойте! Я тоже с вами пойду! Вот только шляпу и трость возьму! Роджер, предупреди, пожалуйста, на кухне, что я к ланчу опоздаю!

И Эрнест, прихрамывая, поспешил к дому, а крестьяне вопросительно уставились на Тинклера. Тот колебался. Но через некоторое время все же сказал:

— Господин наш, конечно, не совсем «комильфо» себя ведет, верно? Да только сердце у него там, где нужно. Голова, правда, немного не в порядке, но это пройдет. Особенно если ему удастся отстоять свои права перед ее милостью. Это, может, как раз ему и нужно, чтобы окончательно выздороветь. В общем, я тоже с вами пойду. Заодно и за ним присмотрю.

После его слов крестьяне вздохнули с облегчением. Но кое-какие сомнения у них все же остались.

Изумленное молчание воцарилось под низким деревянным потолком питейного зала «Большой Медведицы», когда завсегдатаи харчевни увидели, кто решил присоединиться к их компании, и разговор возобновить не спешили. Только Гаффер Тэттон в своем излюбленном углу у камина продолжал что-то ворчать, как ни в чем не бывало.

Во всяком случае, ничего особенного в том, что в харчевню пожаловал «молодой хозяин», он явно не видел.

Наконец Гаффер перестал ворчать по поводу недостаточно сильного огня в камине, не способного согреть его старые кости, и принялся за другую тему, волновавшую его не менее сильно — а может, и не его одного. Он говорил о том, что забыты древние ритуалы, с чем, по его словам, и были связаны все их теперешние несчастья. Для начала Гирам предпринял серьезную попытку отвлечь внимание гостя от речей старика и повел Эрнеста прямо к стойке бара, где еще раз представил ему своего брата Джейбиза, владельца этой гостиницы, и некоторых других жителей деревни, в том числе даже мистера Эймса.

Узнав, в чем проблема, Джейбиз от души воскликнул:

— Ну, сэр, поскольку вы впервые почтили мою харчевню своим присутствием, позвольте мне выразить вам свое уважение да поднести стаканчик! Чего желаете выпить?

Эрнест неуверенно огляделся. В последние несколько минут настроение у него существенно упало; он злился на себя за то, что тетка снова взяла над ним верх, и теперь, в этой непривычной обстановке, среди людей, которым в его присутствии тоже явно было не по себе, он совершенно растерялся и вопросительно глянул на Тинклера, который вкрадчивым тоном предложил:

— Могу рекомендовать вам сидр мистера Стоддарда, сэр. Он сам его делает.

— С удовольствием отведаю! — тут же согласился Эрнест.

— Что ж, спасибо за рекомендацию, мистер Тинклер, — улыбнулся хозяин харчевни и потянулся к кувшину с сидром. — Позвольте и вам налить немного сидра.

И стоило ему повернуть крышку на кувшине, как все в зале снова загудели и прерванная беседа плавно полилась с того же места, на котором была прервана. Но вскоре мирный гул стал стихать: по залу быстро распространились дурные вести насчет неудачной попытки одолжить газонокосилку, и атмосфера стала довольно мрачной.

Гирам Стоддард пригласил своих спутников присесть. С некоторым опозданием заметивший их появление и явно полагавший, что пойти сегодня следовало в церковь, а не в пивную, Гаффер Тэттон все же незамедлительно потребовал у них отчета о принесенных новостях.

— В общем, косилку она нам не даст, — громко и отчетливо сообщил ему Гирам. — Придется за косы взяться!

Гаффер несколько смущенно возразил:

— Нельзя косить, когда наступает пора украшать колодцы! Никакой техникой пользоваться нельзя — природа обидится!

— Я что-то не совсем понимаю, о чем он, — осмелился признаться Эрнест.

— Ох, да не берите вы это в голову, сэр! — воскликнул Гирам. — Наш Гаффер просто помешан на всяких старинных обычаях.

— Но он выглядит искренне огорченным, — возразил Эрнест.

И Гаффер действительно был огорчен, хотя кто-то уже поспешил снова наполнить его кружку. Голос старика прямо-таки зазвенел, точно у проповедника на собрании, и, несмотря на все попытки утихомирить его, Гираму в конце концов пришлось все же объяснить гостю, в чем тут дело.

— Видите ли, сэр, — Гирам вздохнул, — в прежние времена, еще до войны, аккурат между Вознесением и Троицей у нас тут отмечали один… местный…

— Праздник! — подсказал кто-то из глубины зала. — Священный обряд отправляли!

— Точно, обряд. Вот это правильное слово. Спасибо… — Он огляделся, поискав в зале подсказчика, и удивленно промолвил: — Мистер Эймс! В общем, мы тут кое-что украшали, картины разные делали — из цветов, листьев, ольховых шишек и тому подобного, а потом эти картины относили к источникам и колодцам.

— И к тому колодцу, что под горой, пониже церкви, — настойчиво напомнил кто-то.

— Да, и на перекресток у Старого родника. В три места, в общем. — Гирам пальцем оттянул воротник, словно тот вдруг стал ему чересчур тесен. — А потом мы обычно просили священника пойти и благословить колодцы.

Гаффер слушал теперь очень внимательно, наклонившись вперед и зажав кружку с пивом в обеих руках, а потом с готовностью закивал, подтверждая слова Гирама:

— Ага! И каждый седьмой год…

— Каждый седьмой год, — громко перебил его Гирам, — мы еще и вроде как пир устраивали. Жарили барана или свинью и угощали всех, не забывая стариков и тех, кто по болезни дома остался.

— На мой взгляд, прекрасная традиция, — искренне признался Эрнест, глядя кузнецу прямо в глаза. — И что же? Неужели вы перестали ее соблюдать?

— Ну да, перестали. Как война началась, так и перестали.

— Но почему?

Повисла неловкая пауза. И поскольку никто больше не выразил желания ответить на этот вопрос, Гирам Стоддард взял эту обязанность на себя.

— Священник-то наш рассказывал, что традиция это языческая, только переделанная на христианский лад. Впрочем, сам я в этих делах ничего не смыслю. Но, осмелюсь сказать, священника-то нашего ничуть этот обряд не смущал.

— Ну да! Вот неизвестно только, что ее милость скажет? — Джейбиз из-за стойки угодливо поглядывал на Эрнеста.

Старший брат в его сторону только глазами сверкнул, но сказать ничего не успел. Крепкий сидр подействовал на Эрнеста довольно сильно, поскольку после контузии и ранения он крайне редко употреблял алкоголь. А кроме того, он практически ничего не ел со вчерашнего дня.

Осушив кружку до дна, он изрек:

— Вы были правы, Тинклер: сидр просто замечательный! Принесите-ка мне еще. А также — и мистеру Стоддарду, и мистеру… Да нет, всем! Почему бы нам не выпить всем вместе? Вот! — И Эрнест вытащил из бумажника несколько крупных банкнот.

Тинклер, хотя и неохотно, но все же кивнул Джейбизу, а Эрнест между тем продолжал, повернувшись к Гираму:

— Не понимаю, почему вас волнует отношение моей тетки к этому обряду? Какая разница, что она по этому поводу думает! Скажите, а как к обряду украшения колодцев дядя Родрик относился?

— Он-то? Хорошо относился! — буркнул Гирам.

— Истинная правда! — подтвердил кто-то. — Вспомните-ка, ведь он, даже если у него гости были, всегда их приглашал вместе с нами к колодцам пойти! Или сам приходил попозже. А он многих приводил — с фотоаппаратами всякими и прочими штуками!

Старшие мужчины дружным хором подтвердили эти слова.

Тинклер вернулся к столу с полными кружками и шепнул Эрнесту:

— Вот, сэр, пожалуйста, угощайтесь!

Тот отпил добрый глоток и отставил кружку в сторону. Теперь разговор захватил его целиком.

— Ну что ж, если главная ваша проблема заключается в том, чтобы уговорить священника, то тут я по крайней мере мог бы словечко замолвить. Дело в том, что мисс Поллок приглашала меня на чай, вот я и затею разговор на эту тему. Вы не возражаете?

По их лицам он понял, что они ничуть не возражают, а Гирам громогласно воскликнул:

— Очень даже великодушно с вашей стороны, сэр! А нам, по-моему, не мешало бы выпить за здоровье нашего мистера Эрнеста!

Эрнест рассеянно поблагодарил, выпил вместе со всеми, вытер губы и снова принялся задавать вопросы. Еще одна вещь очень его заинтересовала.

— А что это за… украшения или картины, о которых вы упомянули?

— Да разные библейские истории, — добродушно ответил Гирам.

— И все они имеют отношение к воде? Например, хождение по воде, Иона и кит и так далее?

Оказалось, что нет. Посетители загудели; их головы закачались в знак несогласия. Теперь уже почти все они сгрудились возле их стола, и старый Гаффер тут же громко пожаловался, что ему ничего не видно, но на него никто и внимания не обратил.

— Нет, просто мы брали любую историю из Библии, какая понравится. Хотя, конечно…

— Да?

— Картины-то эти в основном придумывал один человек… Только он уж теперь умер…

— То есть один конкретный человек обычно придумывал для вас все сюжеты подобных картин?

— Точно так, сэр. Мистер Фабер. И скончался он от того же недуга, что и ваш бедный дядюшка, только на год раньше.

— И с тех пор никто не сумел ничего столь же интересного и красивого придумать! — послышался чей-то жалобный голос.

Эрнест колебался. Он быстро глянул на Тинклера, надеясь получить какую-то подсказку, ибо это уже вошло у него в привычку, но лицо Тинклера было на удивление спокойным и непроницаемым. Мало того, он искусно делал вид, что не замечает вопросительных взглядов молодого хозяина. Охваченный внезапным раздражением, Эрнест одним глотком допил остававшийся в кружке сидр и вынес решение:

— Если вам не покажется это излишней самонадеянностью, то я хотел бы признаться… Тинклер!

— Да, сэр?

— Вы ведь болтали тут обо мне, верно?

— Видите ли, сэр… — Тинклер бросил на него скорбный взгляд. — Я рассказал этим людям не больше, чем требовалось для соблюдения элементарной вежливости, уверяю вас.

— Не волнуйтесь, старина! Я всего лишь хотел выяснить, знают ли они, что я немного умею рисовать. В том числе и красками.

— Да, сэр! Это они, конечно же, знают!

— Ну тогда что ж… — Эрнест окончательно собрался с духом. — Вы не против, если я предложу вам парочку собственных идей?

На лицах присутствующих явственно отразились сомнения, смешанные с восторгом. Гаффер Тэттон снова пожаловался, что ему ничего не видно, и кто-то наклонился к нему и стал терпеливо объяснять. Возникшее было замешательство прервал именно старый Гаффер. С трудом поднявшись на ноги, он воскликнул:

— Не отказывайтесь от этого предложения! Вспомните: сейчас уже идет седьмой год, и если мы не сделаем все как надо, то Она…

Отдельные голоса несогласных потонули в возгласах всеобщего энтузиазма.

— Как же это распрекрасно с вашей стороны, сэр! — громко восхитился Гирам.

Итак, все было решено.

Чувствуя, как в крови его снова разгорается то странное возбуждение, которое он уже испытывал несколько ранее, Эрнест спросил:

— Вы, кажется, говорили, что кто-то фотографировал эти картины… эти украшенные колодцы и источники?

— Точно, сэр.

— Значит, я мог бы посмотреть хотя бы несколько таких фотографий, чтобы получить, так сказать, общее представление о… Тинклер, я что-нибудь не то сказал?

— Сэр, я заметил, что люди начинают посматривать на часы. Наверное, пора расходиться. Может быть, нам следовало бы спросить, не ждут ли их домой, к обеду?

По обступившей их толпе пронесся вздох облегчения, и Эрнест, крайне смущенный, поднялся.

— Простите! — воскликнул он. — Я совсем позабыл о времени!

— Что вы, сэр! За что же вам прощения-то просить? — возразил Гирам. — Хотя… кое-кого здесь действительно дома ждут. А что касается фотографий… Джейбиз! — Тот оглянулся на брата. — У нас ведь тоже вроде бы где-то такой альбом был? Ну, с теми фотографиями?

— Да, где-то валялся. Я непременно постараюсь его разыскать, мистер Эрнест!

— Вот и прекрасно! — воскликнул Эрнест. — А я поговорю со священником. Тинклер, вы не знаете, куда я задевал свою шляпу? Ах, вот она! Спасибо. Ну что ж, всего хорошего, джентльмены!

После того как дверь за гостями захлопнулась, довольно долго стояла полная тишина. Наконец всеобщие чувства выразил Джейбиз:

— Вот это действительно настоящий джентльмен! И нас тоже джентльменами называет! Так и сэр Родрик себя вел.

— Зато ее милость — совсем не так! — мрачно заметил Гирам.

И компания, отпуская язвительные шутки в адрес хозяйки замка, стала расходиться. Но тут вдруг раздался громкий возглас мистера Эймса:

— Эй, погодите минутку!

Все головы разом повернулись к нему.

Распахнув пиджак и сунув большие пальцы рук в проймы жилета, мистер Эймс смотрел на них чуть ли не с вызовом.

— Раз вы готовы принять помощь от мистера Эрнеста, — сказал он, — то, смею надеяться, примете ее и от меня. У меня есть поросенок, которого я откармливал для ярмарки в Манкли… Я прожил в здешних местах достаточно долго и знаю, — он бросил взгляд на Гаффера, — какое значение вы придаете празднику украшения колодцев. Надеюсь, вы позволите мне подарить этого поросенка деревне по случаю дня Святой Троицы?

В харчевне на несколько минут воцарилась полная тишина, исполненная неуверенности. Тишину нарушил все тот же Гирам Стоддард. Подойдя к Эймсу, он протянул ему руку и воскликнул:

— Сказано не хуже, чем у мистера Эрнеста! Джейбиз! Налей-ка напоследок еще по одной: за Генри!

— О чем это они? — сердито спрашивал у всех Гаффер Тэттон.

Когда наконец ему все растолковали и сообщили также, что Гирам обратился к мистеру Эймсу по имени, Гаффер просиял.

— Вот именно это я всегда и твержу! — воскликнул он. — Поступайте с Ней как полагается, и Она тоже вам воздаст честь по чести! А может, уже и начала воздавать…

Когда они вернулись в замок, Тинклер настоял, чтобы Эрнест хоть что-нибудь съел, и принес ему в летний домик холодного мяса, хлеба и маринованных овощей. Леди Пик, как всегда днем, удалилась в спальню и прилегла отдохнуть, так что ее «дорогой племянник» избежал упреков по поводу отсутствия за столом во время ланча.

Все еще страшно возбужденный, Эрнест даже с набитым ртом говорил без умолку; его необычайно потрясло то, что в современной английской деревне сохранился столь ранний дохристианский обряд. Он попросил Тинклера непременно сходить в домик священника и передать мисс Поллок, что он хотел бы воспользоваться ее любезным приглашением прямо сегодня. Понемногу выпитый сидр и сытый желудок сделали свое дело, и Эрнест, чувствуя непреодолимую сонливость, в конце концов пробормотал, что неплохо было бы вздремнуть, и действительно заснул. Очень этим довольный, Тинклер быстренько отнес поднос на кухню и отправился выполнять поручение хозяина.

Однако, вернувшись назад менее чем через полчаса, он обнаружил Эрнеста опять бодрствующим и полным прежней мучительной нерешительности. Когда Тинклер передал ему приглашение к чаю в четыре пополудни, он страшно встревожился.

— Нет, Тинклер, все бесполезно! — бормотал он. — Я не гожусь для переговоров. Вам придется снова сходить туда и извиниться. Как я могу в чем-то убеждать священника? Я ведь не верю в его Бога! А из-за этого могу невольно и оскорбить его…

— Нет, сэр, что вы!

— А что? — Эрнест сердито воззрился на Тинклера. — Вы ведь прекрасно знаете, Тинклер, что я, черт возьми, гроша ломаного не дам за его дурацкие фокусы в церкви!

— Знаю, сэр. Но, судя по тому, что произошло сегодня, я уверен, что вам бы очень хотелось сохранить некоторые старинные обычаи. Как и мистеру Поллоку, между прочим.

— Но мистер Стоддард сказал…

— Он, видимо, ошибается. Когда я был у мистера Поллока, то позволил себе упомянуть об этом в присутствии миссис Кейл, его домоправительницы. Она ведь местная. Очень любезная дама, смею заметить! Так вот, по ее словам, если бы все зависело только от мистера Поллока, то никаких препятствий для возрождения обряда не возникло бы.

Медленно и как-то вяло слова Тинклера проникали в душу Эрнеста. Наконец он сказал:

— То есть моя дорогая тетушка в очередной раз оказалась той самой ложкой дегтя в бочке с медом?

— Похоже на то, сэр.

— Хм… — Эрнест посмотрел в сторону дома, на задернутые занавесками окна тетушкиной спальни. — В таком случае… Хорошо, Тинклер. Постараюсь держаться как можно смелее и увереннее. Но вы тоже со мной пойдете. И как следует выспросите обо всем миссис — как вы сказали? Кейл? Да, миссис Кейл. И если я все испорчу, то, возможно, вам в следующий раз удастся найти более удачный подход к священнику.

Эрнест отвернулся от теткиного дома и посмотрел на деревенские дома, утопавшие в зелени.

— По-моему, это вполне приличные люди! — пробормотал он негромко, словно размышляя. — И мне бы не хотелось, чтобы у них были из-за меня неприятности…

— Добрый день, мистер Пик, — приветствовал его священник. На носу у него сидели очки, лицо было изборождено глубокими морщинами; двигался он немного скованно из-за застарелого артрита, однако его голос звучал вполне твердо. — Очень рад, что вы смогли нас навестить. Прощу вас, садитесь.

Эрнест неловко сел на предложенный ему стул. Стол был накрыт в тенистой беседке, и мисс Поллок, улыбаясь, спросила, какой чай он предпочитает — индийский или китайский? — и подала ему блюдо с печеньем и маленькими бутербродиками с рыбным паштетом.

Впрочем, улыбка ее отчего-то показалась Эрнесту вымученной, и его снова одолели сомнения. Еще на подходе к дому священника он почувствовал, что нервы опять изменяют ему, и хотел было повернуть назад, но Тинклер сделал вид, что его не слышит, и даже не обернулся; пришлось взять себя в руки и догнать его.

— Нет, вы просто представить себе не можете, как я рад вашему визиту! — воскликнул старый священник, вытирая губы большой белой салфеткой. — Я… видите ли… мне давно хотелось побеседовать с вами.

«Интересно, на какую тему?» — подумал Эрнест и внутренне весь напрягся.

Неужели и здесь его будут упрекать за то, что он не ходит в церковь? В таком случае, разумеется, лучшая форма защиты — это нападение. И он решил начать первым:

— Вы знаете, падре, — в армии «падре» было расхожим словечком, обозначавшим капеллана, и сорвалось с его языка машинально, — мне ведь тоже очень хотелось кое-что обсудить с вами. Очевидно, деревенские жители…

Однако договорить он не успел: в разговор вмешалась мисс Поллок; глаза ее смотрели встревоженно.

— Если не возражаете, мистер Пик, — тихо заметила она, — пусть сперва дедушка выскажет свои соображения. Кстати, они касаются вашей тетушки.

— Да, конечно… — пробормотал Эрнест. — Простите!

— Что? Как вы сказали? — переспросил старик, поднося к уху ладонь. — Боюсь, в последнее время я стал неважно слышать.

Не обращая на деда внимания, мисс Поллок продолжала уже сердито:

— Вы уже слышали, что она теперь надумала?

Это звучало тревожно, но Эрнест покачал головой:

— Боюсь, что еще нет, мисс Поллок. Если честно, я в последнее время стараюсь с ней не встречаться.

— Это же просто стыд и позор! — Мисс Поллок даже ногой под столом топнула.

Дед успокоительным жестом похлопал ее по руке, но она сбросила его руку и воскликнула:

— Прости, дедушка, но молчать ты меня не заставишь! То, что она собирается сделать, это… это не по-христиански!

Старик вздохнул.

— Да, это как минимум немилосердно, должен признаться… Но мистер Пик, похоже, не понимает, о чем мы, собственно, говорим, дорогая. Не правда ли, мистер Пик?

Девушка резко повернулась к Эрнесту:

— Вы слышали о смерти несчастного Джорджа Гибсона?

— Да, конечно.

— Вы знаете, что он работал в поместье вашей тетушки? Хотя, если честно, работник он был никакой — он ведь газами был отравлен…

Эрнест молча кивнул: это ему тоже было известно.

— А вы знаете, что Гибсон оставил жену и троих детей?

Он снова кивнул.

— Ну так вот: сэр Родрик в своем завещании специально указал, что Гибсон может жить в своем домишке до конца дней своих, потому что был ранен на войне. А теперь, когда Гибсон умер, ваша тетя собирается вышвырнуть его несчастную вдову с детьми на улицу! И сегодня она сообщила об этом миссис Гибсон, дав им всего одну неделю на сборы.

— Но это же просто отвратительно! — воскликнул Эрнест. — С чего это она вдруг?

Старый священник слегка кашлянул, но девушка не обратила на его предупреждение никакого внимания.

— Младший сын миссис Гибсон родился в марте тысяча девятьсот девятнадцатого, — сказала она с вызовом.

Эрнесту не сразу удалось связать это с поведением тетки. Но вскоре он догадался, что означает названная дата, и медленно проговорил:

— Видимо, вы хотите сказать, что ее младший ребенок не от мужа?

— А как он мог быть от мужа? Ведь Гибсон был с семнадцатого года в плену! — Мисс Поллок наклонилась к нему, пытливо вглядываясь в глаза. — Но ведь сам-то Гибсон ее простил! И обращался с ребенком, как со своим собственным, — я сама это видела! Так почему же ваша тетя не может вести себя так же милосердно? Что дает ей право выносить миссис Гибсон «моральный» приговор? Почему она заставляет несчастную женщину в недельный срок искать себе новое пристанище да еще грозит ей судебным приставом?!

Произнося эту тираду, мисс Поллок буквально задыхалась от гнева. Эрнест невольно восхищался тем, как прелестно в эти минуты ее возбужденное лицо. В первые встречи она показалась ему девицей довольно-таки невзрачной, покорно существующей в тени собственного деда. Но сейчас на щеках ее пылал румянец, а голос звенел от праведного гнева.

Помолчав немного, он тихо промолвил:

— «И тот, кто обидит малых сих…»

С неожиданной сердечностью священник прервал его:

— Я узнал от Элис, что вы один из тех несчастных, которые из-за войны утратили веру в Господа, но должен заметить, что и мне в данную минуту пришли на ум именно эти слова! Отношение вашей тети к происходящему родственно тем ветхозаветным пристрастиям, которые Господь заменил впоследствии проповедью любви и всепрощения. И с тех пор мы не считаем правильным, что грехи отцов должны пасть и на детей их и что дети-то и должны страдать больше всех.

«Боже мой, да разве эта война — не следствие того, что грехи отцов пали на детей, превратив их в пушечное мясо?» — с горечью подумал Эрнест.

Однако он подавил желание высказать это вслух и, помолчав, промолвил:

— Боюсь, мое влияние на тетю Аглаю не слишком велико, но я тем не менее постараюсь сделать все, что будет в моих силах.

— Спасибо вам! — искренне поблагодарила его Элис, снова наклоняясь вперед и накрывая своей тонкой рукой его руку. — Спасибо большое! Хотите еще чаю? И расскажите же наконец, что вы хотели обсудить с нами?

— Ну, видите ли… — Эрнест довольно неуклюже изложил свои соображения и заметил, что старый священник допил чай и с задумчивым видом протирает очки краешком салфетки.

— Да-да, — промолвил он, — в деревне действительно очень серьезно относятся к празднику украшения колодцев. И я, по правде сказать, не вижу в том большого зла, хотя в основе этого действа и лежит чисто языческая традиция. Но, впрочем, и празднование Рождества и Нового года — тоже традиция языческая, приуроченная к римским сатурналиям.

— Неужели украшение колодцев — такой древний обряд?

— О да! И некогда весьма широко распространенный, хотя Уэлсток, пожалуй, остался единственным местом в западных краях, где он еще сохраняется. Точнее, до сих пор сохранялся. Наибольшее число сторонников этого культа ныне проживает в Дербишире; там обряд украшения колодцев отправляют жители нескольких деревень. Естественно, природа данного действа существенно изменилась. Исходно этот праздник представлял собой обряд жертвоприношения — и, честно говоря, человеческого жертвоприношения! — главному божеству вод. Римляне знали ее как Сабеллию, однако это было искажением гораздо более древнего ее имени. Эта богиня считалась также воплощением весны и ассоциировалась, как того и следовало ожидать, с плодородием растений и животных. В том числе… хм… и такого животного, как человек…

— Но вы все же не видите препятствий для того, чтобы местные жители продолжали отправлять этот обряд? — Эрнест не сумел скрыть своего удивления.

— Ну, во-первых, в нынешние времена он в достаточной степени обезврежен, если можно так выразиться, — с тонкой улыбкой ответил священник. — И почти наверняка деревенские жители понятия не имеют, что некогда с этой красивой церемонией было связано поклонение языческой богине. Я, во всяком случае, никогда не слышал, чтобы они упоминали ее имя. Хотя они по-прежнему называют ее «Она», но местоимения в местном диалекте имеют до некоторой степени взаимозаменимый характер; по-моему, в самом худшем случае они ассоциируют ее с Пресвятой Девой Марией. Это, разумеется, отдает этакой мариолатрией[2], чего я как священнослужитель одобрить, разумеется, не могу, но в этом по крайней мере нет никаких языческих ассоциаций.

— А мне это представляется даже довольно забавным, — заметила Элис. — Помню, еще девочкой я вместе с другими ходила от одного колодца или источника к другому… И картины, которые делал мистер Фабер, казались мне исполненными такого глубокого смысла! А ведь эти мозаичные изображения собирали из всяких кусочков, обломков, веточек, лепестков… Дедушка! — Она повернулась к старику. — По-моему, у мистера Пика прекрасная идея! Давай и мы с тобой вмешаемся и настоим на том, чтобы в этом году возобновили праздник украшения колодцев!

— Что до меня, то я полностью в вашем распоряжении! — с энтузиазмом воскликнул Эрнест. — И вы, я надеюсь, простите мне, если я скажу, что моя тетя, несмотря на всю ее внешнюю набожность, никак не может служить — в моих глазах по крайней мере…

— Примером человека, истинно верующего, так? — мягко закончил за него священник. — Увы, мой дорогой, и я больше уже не могу воспринимать ее как истинную дочь Церкви. На мой взгляд, простые крестьяне с их безыскусным стремлением устроить праздник в честь чуда воды, которая необходима для нашей жизни даже больше хлеба насущного, обладают куда большей верой, чем леди Пик способна поместить в своей душе. Если, конечно, — прибавил он, словно упрекая себя в недостаточном милосердии, — милостивый наш Господь не даст ей сил увидеть бревно в собственном глазу… В общем, мистер Пик, вы меня совершенно убедили! — И старик раскрытой ладонью так шлепнул по столу, что чашки зазвенели, и тут же озорно подмигнул Эрнесту. — Мы с вами заключим сделку, хорошо? И оба бросим вызов леди Пик! Я объявлю, что с этого года возобновляется праздник украшения колодцев, а вы сделаете все возможное, чтобы спасти семейство Гибсонов от принудительного выселения.

«И это будет очень нелегко…» — мелькнуло у Эрнеста в голове, однако он уже с готовностью протягивал викарию руку.

— Решено, падре! Такая игра стоит свеч!

После чая Элис предложила проводить его до калитки. Он уже хотел было сказать, что в этом нет никакой необходимости, когда вдруг понял, что ей хочется поговорить с ним о чем-то еще, но так, чтобы не слышал дед.

И когда она объяснила ему, в чем дело, он был просто потрясен.

Они, собственно, уже готовились проститься, когда она вдруг схватила его за руку.

— Мистер Пик… или, может быть, я могу называть вас просто Эрнест? А вы можете звать меня Элис… впрочем, вы уже знаете мое имя.

— Пожалуйста, называйте меня так, как вам нравится, — смущенно пробормотал он.

— Хорошо, Эрнест. Значит, вы заступитесь за миссис Гибсон? Ведь то, что с ней случилось… так понятно! Это могло случиться во время войны с любой женщиной! Даже, например… — Она остановилась и, выпрямившись как тростинка, посмотрела ему прямо в глаза. — Например, со мной!

— Вы хотите сказать…

— Да. Я была любовницей Джеральда. И сейчас я сама отвечу вам на тот вопрос, который вы хотите задать: нет, я не чувствую себя падшей женщиной! Ни чуточки! И я очень рада, что помогла ему стать настоящим мужчиной, прежде чем его жизнь так внезапно оборвалась… Я, кажется, вас шокирую? Прошу прощения, коли так.

Эрнест смотрел на нее, словно впервые. На лице ее он читал пренебрежение и отвагу. Он заметил, как мучительно стиснуты ее пальцы, и вспомнил, как дрожал ее голос, когда она признавалась в своем «падении». И неожиданно для себя услышал собственный голос:

— Что вы, Элис! Вы ничуть меня не шокировали, правда! И честное слово, я уверен в одном: вашему Джеральду здорово повезло в жизни!

— Спасибо вам, — шепнула она, рывком приблизилась к нему, быстро поцеловала в щеку и бросилась к дому.

— Погодите! — крикнул Эрнест.

— Нет, сейчас не могу!

— Но я забыл предупредить своего приятеля Тинклера… Пожалуйста, передайте ему, что я вернулся в замок!

— Конечно передам! До свидания!

Эрнест шел домой, и в душе у него бушевала целая буря чувств. Но самым сильным из полученных впечатлений было то, что ему удалось (да еще в доме священника!) встретить женщину, которая обладала куда большим мужеством, чем иной мужчина.

Собрав всю свою волю в кулак, он заставил себя быть вежливым с теткой; за обедом он непринужденно болтал с ней — во всяком случае, пока в столовой находилась прислуга — о своем визите к священнику (что несколько смягчило леди Аглаю), о красоте местных пейзажей и о своем неопределенном пока желании написать несколько картин. Он, правда, не смог удержаться от довольно абстрактных замечаний по поводу плачевного состояния сельских общин, но успешно избежал прямых намеков на семейство Гибсонов и на теткин отказ одолжить газонокосилку деревенской крикетной команде. И лишь когда в гостиную был подан кофе и они остались с тетей наедине, он решился затронуть первую из тем.

Самым спокойным и благоразумным тоном он заметил, что, как ему показалось, и старый священник, и особенно мисс Поллок весьма обеспокоены судьбой несчастной миссис Гибсон и ее малолетних детей.

Однако при упоминании этой фамилии лицо леди Пик стало твердым и холодным, как мрамор.

— Очень буду признательна, дорогой, если вы никогда впредь не станете затрагивать эту тему. Упомянутая вами женщина — страшная грешница, и ее необходимо наказать!

— Но тетя! Ведь дети же не виноваты…

— Молчите, сэр! Обязанностью знатных и авторитетных лиц является забота о соблюдении их подопечными всех христианских ценностей. Именно этим я и занимаюсь!

«Господи, да какой смысл говорить с ней? — в отчаянии думал Эрнест. — Ну что ж, я по крайней мере попытался это сделать».

— Хорошо, тетя, я все понял, — сказал он, снова взяв себя в руки. — А теперь прошу вас извинить меня: мне еще нужно кое-что сделать.

— Сделать?

— Да, сделать. — И Эрнест решительно отставил в сторону пустую чашку. — Я сегодня узнал массу интересных вещей, и, в частности, мне рассказали о замечательной церемонии украшения колодцев. В этом году ритуал решено возобновить, и я вызвался подготовить для него несколько эскизов. — Он поднялся и, слегка кивнув тетке, направился было прочь.

— Никаких картин ты писать для этого не будешь! — прогремел ему вслед теткин голос. — Это же чистейшее язычество!

— Вы так думаете, тетя? — Эрнесту казалось, что сердце у него вот-вот выпрыгнет из груди, но голос его не дрогнул. — А вот наш священник придерживается иного мнения. Вообще-то он считает, что этот обряд с течением лет был практически полностью христианизирован. А сюжеты тех картин, которые я собираюсь писать, основаны исключительно на библейских мотивах. Всего хорошего, тетя, желаю вам приятно провести вечер. Впрочем, вряд ли мы успеем еще увидеться перед сном, так что заодно и спокойной ночи.

И Эрнест поспешно вышел за дверь, чтобы не становиться свидетелем нового взрыва бешенства со стороны леди Аглаи.

Но поднявшись к себе и достав из папки первый чистый лист бумаги, он вдруг обнаружил, что мысли его столь же пусты и чисты, как этот лист. Он представил себе, каково сейчас несчастной миссис Гибсон — сидит себе одна в своем домишке, стоящем на отшибе, а вокруг, наверное, плачут дети, и ни она, ни они не знают, будет ли через неделю у них крыша над головой… Эрнест по-прежнему сидел без движения, держа в вялых пальцах карандаш и погрузившись в глубокую задумчивость, когда к нему вошел Тинклер. Верный слуга собирался перетряхнуть и перестелить хозяину постель, выложить на подушку пижаму и приготовить очередную порцию валериановой настойки. Подойдя к окну, чтобы задернуть шторы, Тинклер сочувственно спросил:

— Не хватает вдохновения, сэр?

Сердито отшвырнув карандаш, Эрнест поднялся и стал мерить шагами комнату.

— Вот именно! — пробурчал он. — Сперва всяких идей было вроде бы полно. Например, можно было изобразить сцены из жизни восточных уголков Империи на основе притчи о трех волхвах. Когда я жил в Индии, родители однажды привели меня в церковь — это было в Гоа, а гоанцы утверждают, что были обращены в христианство самим апостолом Фомой… А еще я видел христианскую службу в Сингапуре и в Гонконге. Я, правда, был тогда совсем ребенком, но хорошо помню всякие интересные подробности. Но это все-таки… ну… не то, что ли! — И он бессильно рухнул в кресло. — Вот вы, Тинклер, куда больше меня общались с местными жителями. Может, у вас какие-нибудь идеи есть?

Несколько мгновений Тинклер колебался. Потом сказал:

— Надеюсь, это не слишком самонадеянно с моей стороны, сэр…

— Прекратите немедленно, Тинклер! Переходите к делу!

— Хорошо, сэр. Вам не кажется, что в Новом Завете есть и куда более подходящие к данной ситуации истории? Например, «О женщине, взятой в прелюбодеянии»[3]?

Несколько минут Эрнест сидел, точно громом пораженный. Затем щелкнул пальцами и вскричал:

— Конечно! И о Марии Магдалине… и о той женщине, что встретила Иисуса у колодца! Вы попали в самую точку, Тинклер! Посмотрите, нет ли на столике у кровати Библии? Есть? Передайте мне ее, пожалуйста. Спасибо, дорогой мой.

Исполнив его просьбу, Тинклер спросил:

— Что-нибудь еще, сэр?

— Хм?.. Да… нет… не сегодня. Вы можете ложиться спать.

— Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи.

И Тинклер исчез, так и позабыв задернуть шторы, хотя подобная забывчивость была ему совершенно не свойственна.

Когда часы на церкви пробили половину двенадцатого, вокруг Эрнеста валялось уже по крайней мере штук десять набросков. Поскольку он пока не видел ни обещанных фотографий, ни самих произведений мистера Фабера, то и не был уверен, насколько приемлемыми окажутся его собственные идеи, но в глубине души был убежден: они подойдут, они будут поняты! Тем более что на заднем плане каждой из будущих картин он придумал поместить некую высокую даму с гордо поднятой головой, явно напоминавшую его тетку. Сперва он хотел изобразить ее лицо достаточно четко и сделать его как можно более похожим. Но, вспомнив, как сложно лепить из глины столь мелкие детали, решил, что лучше будет обозначить ее присутствие всем знакомой горделивой позой и тем, что она, как всегда, повернулась спиной к чужому несчастью и ко всем, нуждающимся в ее помощи. Ведь именно это и было здесь самым главным!

Зевая и потягиваясь, Эрнест собрал рисунки, отложил их в сторону и встал, собираясь задернуть шторы. Но, взглянув в окно, он так и застыл на середине комнаты.

За деревьями, что окаймляли левую половину сада, разливалось красное зарево.

Сперва он решил, что пожар ему просто померещился. Но потом, присвистнув, воскликнул:

— Господи, да там же дом горит!.. Тинклер! Тинклер! — И одной рукой схватив со спинки стула свою легкую куртку, он стал другой рукой яростно дергать за шнурок звонка.

Своего ординарца он встретил на лестничной площадке — Тинклер был в одной ночной рубашке, заспанный, и ничего не понимал. Эрнест принялся торопливо объяснять ему:

— Поскорее одевайтесь да разбудите кучера и скажите, чтоб поднял на ноги всех, кого сможет! В Уэлстоке ведь, кажется, есть пожарная машина, да?

— Нет, сэр. По-моему, пожарников приходится вызывать из соседней деревни.

— В таком случае скажите людям, чтобы захватили с собой ведра и лестницы. Да, пожалуй, стоит разбудить и доктора Касла: там, возможно, есть пострадавшие.

— А где пожар-то, сэр? — спросил сонный Тинклер.

— Вон там! Да вы и сами увидите. Все, я побежал к священнику: нужно позвонить в колокол… В чем дело, Тинклер?

— Но с этой стороны замка есть только один дом, сэр. Это дом миссис Гибсон.

— Отчего это вы подняли такой адский шум? — послышался суровый глас леди Пик, высунувшейся в приоткрытую дверь спальни.

— Пожар, тетя! Дом горит, и Тинклер говорит, что это дом Гибсонов!

Он не мог видеть, какое у тетки сейчас лицо, но вполне мог себе это представить, услышав, как она с торжеством сказала:

— Так! Значит, это кара Господня!

— Что?! — Не справившись с гневом, Эрнест бросился к двери в ее спальню, но Тинклер успел схватить его за руку.

— Нужно подать сигнал тревоги, сэр… Церковный колокол! Это очень важно!

— Да-да, вы правы! Остальное может подождать. Но недолго… Ох, недолго ей ждать!

И разъяренный Эрнест кубарем скатился по лестнице, выбежал в ясную весеннюю ночь и помчался через сад к дому священника. Здесь уже чувствовался удушливый запах гари и слышались отдаленные крики.

Эрнест долго кричал и стучался в дубовую дверь, пока наконец не разбудил какую-то женщину средних лет, настроенную весьма решительно и с кочергой в руках. Должно быть, это и была та самая миссис Кейл, о которой ему говорил Тинклер.

Распоряжения Эрнест отдавал так четко, словно опять поднимал своих солдат в атаку: сперва вы сделаете это, потом то, потом придете туда-то, ибо там понадобится ваша помощь. Потом он бросился в сторону пожарища, с трудом продираясь сквозь колючие кусты и подлесок и старательно срезая путь. И уже на бегу услышал, как с колокольни донесся неровный звон колокола.

Пожар, по всей видимости, начался в неисправном камине — дым в основном валил именно оттуда. Впрочем, теперь уже вовсю пылала и тростниковая крыша. Возле дома, заплаканные и перепуганные, стояли трое кое-как одетых детишек. Но где же их мать?.. Наконец Эрнест увидел и ее — за распахнутой дверью горящего дома; она во что бы то ни стало старалась спасти хоть что-то из своих жалких пожитков и в эту минуту как раз бросилась к двери с целой охапкой всякого барахла, кашляя и задыхаясь от дыма и гари. Слезы ручьем текли из ее покрасневших глаз. И на ней не было ничего, кроме грязной ночной рубашки.

Эрнест бросился к ней, закричал, что в дом ей ходить нельзя, что сейчас рухнет крыша, но она, казалось, не слышала и снова ринулась в горящее помещение. Ему пришлось силой вытащить ее наружу, хотя она всячески сопротивлялась, пытаясь высвободиться и горестно причитая.

— Я поднял тревогу! — кричал он ей. — Помощь близка! Позаботьтесь лучше о детях!

И в ту же минуту у него за спиной послышался треск веток: кто-то первым поспешил им на подмогу. Эрнест обернулся, до слез благодарный тому, кого в темноте принял за юношу, и крикнул:

— Поищите где-нибудь лестницу! Придется передавать ведра с водой по цепочке, пока не приедет пожарная машина! А кстати, где здесь можно набрать воды? Элис?.. Это вы?

Да, это действительно была Элис — в брюках, старом свитере и грубых башмаках на толстой подошве. На фронте он часто встречал женщин в брюках или бриджах, но с тех пор, пожалуй, ни одной не видел в мужской одежде и уж никак не ожидал увидеть в провинциальном Уэлстоке даму в подобном костюме. Эрнест даже немного растерялся и не сразу избавился от растерянности, когда появились и другие помощники. Освещенные сумрачным заревом пожара, люди сбегались со всех сторон, таща ведра и бесценные лестницы.

— Я позабочусь о ней и о детях, — сказала Элис. — Уведу к нам, успокою. А вы постарайтесь все как следует организовать здесь. Там, за домом, есть насос.

Ее хладнокровие отрезвило Эрнеста; скачущие галопом мысли несколько успокоились. Он стал быстро и четко отдавать приказания. К тому времени, как пожарная машина загрохотала наконец по разбитой дороге, ведущей к дому Гибсонов, они успели настолько пропитать водой уцелевшую часть тростниковой крыши, что она так и не загорелась, а юный кучер Роджер, несмотря на густые клубы дыма и пара, первым забрался на крышу и принялся оттуда гасить пылающие ставни.

Поняв, что пожарные уже подключили брандспойт, Эрнест наконец очнулся и понял, что глаза его полны слез. Отчасти это было, конечно, вызвано едким дымом, но в основном его потрясла та трагедия, которая постигла и без того несчастную невинную семью.

— Теперь уже можно пойти и немного передохнуть, — послышался рядом с ним чей-то тихий голос. — Господи, вы и так просто чудо сотворили! Без вас тут все уже давным-давно бы сгорело.

Он поднял затуманенный взор и увидел перед собой Элис. И заметил, что не только он, но и все прочие добровольные помощники смотрят на нее. На некоторых лицах было написано явное неодобрение: «Внучка священника? В брюках? Ужасно!»

Он прямо-таки слышал, как эти слова произносит тетя Аглая. Вдруг ему вспомнились слова Тинклера насчет странного блеска в глазах леди Пик… А где, кстати сказать, сам Тинклер? Впрочем, вон он, разговаривает со Стоддардами.

— Я больше не желаю жить под одной крышей с этой особой! — вырвалось вдруг у Эрнеста. — Знаете, что она сказала, когда я сообщил ей, что горит дом миссис Гибсон? Она сказала, что «это кара Господня»!

— Вам вовсе не обязательно возвращаться домой, — тихо ответила Элис. — Во всяком случае, сегодня. Я могу устроить вас в одной из наших гостевых комнат. И приготовить вам ванну. Вам она очень понадобится.

И тут Эрнест впервые заметил, что с головы до ног покрыт копотью и сажей.

И измучен до изнеможения.

— Хорошо, — пробормотал он. — Спасибо. Только скажите Тинклеру, ладно?

Странно, но в течение тех нескольких часов, что еще оставались до утра, он впервые за несколько лет спал совершенно спокойно и его не мучили те ужасные сны.

Было уже совершенно светло, когда он, открыв глаза, обнаружил, что лежит на узкой кровати в небольшой комнатке под самой крышей и на нем — о, Господи! — абсолютно ничего нет. Он стал мучительно вспоминать. Элис, извинившись за то, что ей не хочется беспокоить деда, который уже снова лег, и искать у него в шкафу чистую ночную рубашку, подала ему огромное полотенце и предложила просто завернуться в него, когда он выйдет из ванной. Видимо, он так и поступил…

Но, пока он спал, кто-то все же неслышно прокрался в его комнату: на стуле, выстиранные и аккуратно сложенные, лежали его брюки и рубашка, а под стулом поджидали вычищенные сапоги.

«Да благословит тебя Господь, Тинклер!» — благодарно подумал Эрнест и почувствовал, что буквально умирает от голода.

Он быстро встал, оделся, привел себя в порядок и пошел вниз, с трудом угадывая нужное направление в переплетении коридоров, переходов и лестниц старинного дома. Впрочем, довольно скоро ему удалось добраться до прихожей, где он и столкнулся со старым священником.

— Доброе утро, молодой человек! Насколько я понял из рассказа Элис, вы вчера отменно потрудились!

Эрнест, страшно смутившись, пожал плечами:

— Просто я, видимо, оказался единственным, кто в столь поздний час еще не спал. И пожар я заметил чисто случайно.

— Будучи священником, — тихо возразил ему мистер Поллок, — я обычно стараюсь не прибегать к таким понятиям, как «чистая случайность»… Между прочим, семейство Гибсонов — как вам, должно быть, приятно будет узнать — сегодня уже пребывает в добром здравии и рассудке; за ними присматривает миссис Кейл. Но о них мы поговорим позже. А сейчас, пожалуй, вам неплохо бы и позавтракать?

— Сейчас приготовлю! — раздался веселый голос Элис, и она тут же появилась в одном из дверных проемов.

Выглядела она на удивление свежей, особенно если учесть сегодняшнюю бессонную ночь. На ней было коричневое платье, такое же простое, как и предыдущее, серенькое, и Эрнест никак не мог понять, как это он — пусть на мгновение — мог принять ее за юношу, даже если она и была в брюках.

— Вам совершенно не стоит беспокоиться, — запротестовал он. — Тинклер прекрасно может…

— Тинклер пошел за вашими вещами, — сказал мистер Поллок.

Эрнест уставился на него непонимающим взглядом, и священник пояснил:

— Надеюсь, вас не огорчило это известие, мистер Пик? Но… вы, по-моему, выразили решительное нежелание возвращаться в дом вашей тети?

— Я… Ну, да, в общем, я, кажется, так и сказал.

— По всей видимости, ваша неприязнь носила взаимный характер, ибо первое, что мне принесли сегодня утром, это записку от ее милости, где говорилось примерно следующее: если я по-прежнему вынашиваю планы возобновить «языческий ритуал украшения колодцев», то она сообщит об этом епископу и потребует для меня соответствующего наказания; она полагает также, что я впутываю в это дело и вас, тогда как ваша душа и без того уже пребывает в опасности, ибо ей грозит проклятие Господне, а участие в отправлении языческих обрядов ставит крест на ее последней надежде спасти вашу душу. К счастью, — и священник весело улыбнулся, — мне случайно известно, что наш епископ такой же большой любитель старины, как и я сам. А кроме того, я давно уже предупредил его о своих намерениях «возродить этот языческий обряд». И, честно говоря, очень надеюсь, что в данной ситуации он будет на моей стороне.

— Вы должны простить нас, Эрнест, — вмешалась Элис, — за то, что мы взяли на себя смелость по-своему перестроить вашу жизнь. Хотя бы на время. Мы, правда, посоветовались с мистером Тинклером, и, надо сказать, наши мнения полностью совпали. Мы полагаем, что для вас сейчас самое лучшее — спокойно сосредоточиться на эскизах для будущих мозаичных картин и пожить пока здесь, а не в замке. Вы ведь не будете слишком сильно возражать, правда?

— Да разве я возражаю?! — вырвалось у Эрнеста. — Господи! Я бы все на свете отдал, лишь бы навсегда покинуть это… логово Медузы Горгоны! У меня просто слов не хватает, чтобы выразить, как я вам благодарен!..

— А сегодня утром, — промолвил священник, — у многих в Уэлстоке не хватало слов, чтобы выразить свою благодарность вам, друг мой. Элис, дорогая, ты, кажется, обещала накормить мистера Пика завтраком?

— Конечно! Сейчас! Идемте со мной, Эрнест!

Перемены, произошедшие в жизни Эрнеста с той ночи, были столь огромны, что во все это ему верилось с трудом. Около полудня к нему явилась целая делегация деревенских депутатов — иными словами их и назвать было нельзя, уж больно решительно и официально они были настроены, — под предводительством Гирама Стоддарда (который прежде всего извинился за своего брата, который по причине чрезвычайной занятости не смог присутствовать), Генри Эймса, со вчерашнего дня наконец-то ставшего полноправным членом деревенской общины, и Гаффера Тэттона, неустанно повторявшего, что если бы его заставили остаться в такой день дома, то это было бы куда хуже самого жестокого приступа ревматизма. Похоже, Гаффер приходился Гибсонам каким-то дальним родственником.

«А может, — подумал Эрнест, пожав плечами, — они все тут родственники?»

«Депутаты» передали ему кучу благодарностей от жителей деревни, и каждый произнес по торжественному «спичу», что было довольно нелепо, поскольку у священника в гостиной было всего восемь человек, считая самих гостей. Но все выступавшие явно испытывали к нему самые добрые чувства, так что он изо всех сил постарался показать, что в высшей степени гордится столь высокой оценкой своих скромных усилий, и быстренько перевел разговор на более интересную для него тему. Тинклер принес готовые наброски, и Эрнест, вытаскивая рисунки из папки, неуверенно продемонстрировал их собравшимся.

— Я, конечно, еще не видел фотографий, сделанных вашим братом, мистер Стоддард, — сказал он, — но, может быть, и кое-что из этого нам пригодится? Вы и сами видите, — он вспомнил и сознательно повторил замечание, сделанное Тинклером, — что эти рисунки в некотором смысле отражают недавние события, имевшие место в Уэлстоке…

Однако они поначалу никакой связи с «недавними событиями» не улавливали. И вдруг Гаффер Тэттон, стукнув палкой об пол, воскликнул:

— Прямо в точку, сэр! И ведь мы в Ее честь украшаем источники, верно? Она должна быть довольна. Тем более что на всех ваших рисунках изображены дамы, так, сэр?

Эрнест уже собрался как бы между прочим — и уж не слишком ли легкомысленно? — пояснить, что слово «дама» вряд ли годится для такой личности, как Мария Магдалина, но вдруг понял, что в данной ситуации это прозвучало бы неестественно. Лица у всех были сурово-серьезны, и они качали головами в знак согласия со словами Гаффера Тэттона.

— Ну что ж, сэр, к концу недели мы вырежем рисунки на досках, — сказал Тирам. — И глину замесим. Вот только не могли бы вы сказать, какие краски вам будут нужны, чтобы можно было заранее отправить детей собирать подходящие цветы, камешки и прочую мелочь?

— Честно говоря, над этим я пока не думал, — признался Эрнест, — но в целом…

И он еще минут пятнадцать с упоением объяснял, какие цвета хотел бы видеть на всех композициях.

Только когда они все ушли, он вдруг заметил одну весьма существенную деталь, странным образом встревожившую его.

Центральная фигура на всех трех эскизах удивительно походила — так, во всяком случае, казалось ему — на Элис Поллок!

Как это сказал Гаффер Тэттон насчет того, что Она, конечно же, будет довольна?.. Но у него-то самого, оказывается, была на уме совсем другая «она»!

И снова его охватили привычные сомнения. На этот раз, впрочем, он довольно быстро отогнал их, сохранив убежденность в том, что в данный момент, по крайней мере, делает нечто нужное и полезное для других.

— Вам, возможно, приятно будет услышать, — сказал ему за ланчем священник несколько дней спустя, — что выселить Гибсонов из дома будет, видимо, не так просто, как полагает леди Пик.

Эрнест, старавшийся как можно реже вспоминать о своей тетке и как можно больше думать об украшении колодцев, вдруг словно очнулся.

— Начальник пожарной службы, присутствовавший на пожаре, подал рапорт, копию которого я прочел нынче утром, — продолжал мистер Поллок. — Там сказано, что камин в коттедже давным-давно не ремонтировался, хотя подобный ремонт не входит в обязанности арендатора и починкой его обязан заниматься землевладелец. Правда, большая часть имущества Гибсонов безнадежно погибла, но один из моих племянников — он солиситор[4] — сообщил мне, какие открываются возможности, если должным образом подать прошение о финансовой компенсации…

— Вы хотите сказать, что Гибсоны могли бы отсудить какую-то компенсацию у моей тетки? — Эрнест не верил своим ушам.

Семейство Гибсонов пока что разместилось в конюшне священника, и это было вполне терпимо в теплую погоду, однако же проживание в конюшне, безусловно, могло быть только временным.

— По-моему, легче выжать кровь из камня! — вздохнула Элис. — Но попробовать стоит.

— А вот я как раз хотел спросить, — воскликнул Эрнест, — простите, что из другой оперы: какова была реакция епископа на ее жалобу?

Мистер Поллок хитро прищурился, подмигнул, и взгляд его вновь стал спокойным.

— Боюсь показаться тщеславным, дорогой друг, — неторопливо начал он, — но я, думается, знаю тех, кто поставлен надо мною, несколько лучше, чем ее милость. И кроме того, мои знания принципов церковной доктрины, похоже, также более глубоки… Между прочим, епископ даже спросил, как это я допустил, чтобы такая интересная старинная традиция столь долго пребывала в забвении…

— О да, «Она будет довольна!» — прошептал Эрнест.

— Простите?

— Нет, ничего… ничего особенного. Я просто процитировал слова одного из деревенских жителей. Одного из тех, с кем советовался насчет украшения колодцев. Между прочим, я совсем не уверен, что эти люди совсем позабыли о главной языческой богине вод… Но эту тему мы могли бы обсудить и в другой раз. А теперь прошу вас, напомните мне, в какой день у нас Вознесение, а в какой — праздник Святой Троицы. Вернувшись в Уэлсток, я совершенно утратил счет времени.

— Вознесение будет в следующий четверг, — подсказала Элис.

— Правда? Тогда мне лучше поторопить их!

— Не нужно, — сказал священник.

— Простите, но…

— Я сказал, не нужно. — Старик улыбнулся. — Для них слишком многое связано с этим праздником, и они относятся к выполнению всех заданий с должной ответственностью. Так что все будет готово точно в срок, это я вам обещаю.

В тот же вечер, гуляя с Элис после обеда по саду, Эрнест впервые осмелился поцеловать ее. А в воскресенье пришел в церковь на службу и сел рядом с девушкой, испытывая неизъяснимое удовольствие от тех гневных взглядов, которые бросала на него тетка и на которые он не обращал ни малейшего внимания.

Однако же Эрнест успел заметить злобный огонек, блеснувший в глазах леди Пик, и спина у него похолодела от ужасных предчувствий.

Источники, привлекшие внимание первых здешних поселенцев, правильнее было бы, пожалуй, назвать родниками.

Первый из них в настоящее время, впрочем, вполне мог называться «колодцем», поскольку был окружен каменной стеной и накрыт железной крышей, хотя и насквозь проржавевшей; вот только у этого «колодца» не было ни ворота, ни ведра на цепи.

Второй колодец разочаровал его еще больше: вода из этого источника поступала по трубе к колонке на центральной площади Уэлстока и, также по трубам, в некоторые отдельные дома. Лишь дома, стоявшие совсем на отшибе — вроде дома Гибсонов, — не имели в достатке холодной воды.

Что же касается третьего колодца, некогда снабжавшего водой ближайшую к замку часть деревни, то от него и вовсе не осталось никаких следов, кроме выложенного плитами мостика, который был когда-то через него перекинут и от которого начиналась дорога к церкви.

Были и еще два колодца — на территории самого замка и возле дома священника, — но ими, разумеется, жители деревни никогда не пользовались. Да и украшать их на Троицу никто не решался.

Опираясь на палку и невольно подражая своему хромому провожатому, Гафферу Тэттону (которого, если честно, Эрнест порой почти не понимал), он решился заметить:

— Трудно даже представить себе, что когда-то здесь был колодец, правда?

— Ага! Да только тут он! — сразу оживился Гаффер. — И пожалуйста, сэр, не подходите слишком близко! Помнится, в прошлый-то раз крышка на нем была прочная… Да только теперь там небось плесени полно и травы всякой… — Гаффер ткнул в основание колодца своей палкой. — Самый глубокий из всех был! Когда-то мы его здорово прочистили и стенки черепицей выложили.

— Черепицей?

— Сейчас ее, конечно, не видать, но там она, точно. Я сам ее класть помогал. Я тогда еще совсем мальчишкой был. Видел, как мастера ее кладут. Мне-то всего несколько штук положить доверили, ага. Зато раствор был крепкий! Самый лучший! Наш мистер Говард этот колодец-то строил. А все ж таки верно, что в природе ничто не вечно… Не вечно, стало быть, да? И хоть мы тут в прошлые годы не раз то одно, то другое подправляли… Но Ей-то все равно, Она в наших заботах не особо нуждается.

Очень осторожно Эрнест осведомился:

— А Она — это кто?

— Да всякое говорят, сэр… Это очень старые сказки. Мы их зимой у очага рассказываем. А в такой прекрасный денек, как нынче, к чему всякую ерунду слушать… Мне вот что интересно, сэр: как вам показалось, правильно они ваши рисунки изменили, чтоб удобнее было на досках вырезать?

— Я думаю, правильно. И вообще у вас в деревне куда больше талантливых людей, чем вы сами готовы в этом признаться, — честно ответил Эрнест. — По-моему, я вам и не нужен был вовсе. Вы бы и сами могли что-то не хуже меня придумать.

— Ах, сэр! — Гаффер Тэттон остановился, тяжело опершись о палку, и посмотрел своему спутнику прямо в глаза. — Вот тут-то вы и ошибаетесь. Вы уж меня простите, но именно вы нам и были нужны!

И прежде чем Эрнест догадался, что имеет в виду этот старик, Гаффер уже вытащил из кармана свои старые часы.

— Эх, зря тратим время, сэр! Она-то людей ждать не станет, всем это известно.

— Минутку! — воскликнул Эрнест. — Когда вы сказали «Она», вы имели в виду…

— Я вам ничего больше не скажу, сэр, — проворчал старик. — Есть такие, кто верит, а есть и те, кто не верит. Но если бы вы прожили в Уэлстоке столько же, сколько я…

— Мне это вовсе не обязательно, — сказал Эрнест.

Теперь уже удивился Гаффер.

— Я правильно вас понял, сэр? — растерянно спросил он.

— Надеюсь, что да. — Эрнест отступил на пару шагов назад и посмотрел на четкий черный силуэт замка на фоне ярких небес. — Она может быть доброй, но Она может быть и жестокой, верно, Гаффер?

Старик совсем растерялся. Но вскоре, впрочем, взял себя в руки и отыскал нужные слова.

— Я знал! — выкрикнул он. — Нельзя было нарисовать такие рисунки, если…

— Что? Что «если»? Продолжайте же! — нетерпеливо потребовал Эрнест.

— Эх, да не мне вам объяснять, сэр! Вы и так все знаете, а остальное только вы сами должны найти и понять. Как и все мы. Только вот что я вам скажу, сэр: вы напали на верный след! А теперь прощайте. Доброго вам дня!

— Как ты думаешь, что он имел в виду? — приставал Эрнест к Элис вечером после обеда.

— А что, если он имел в виду природу? — предположила она.

— Возможно, хотя…

— Персонифицированную природу, разумеется. Ты намекнул, что не веришь дедушке, когда тот утверждал, что все здешние жители совершенно позабыли об истоках обряда украшения колодцев.

— Да, ты, пожалуй, права, — согласился он. — Люди ведь всегда называют природу матерью. Мать-природа, так? Но, несмотря на это…

— Ну?..

Он глубоко вздохнул.

— Живя здесь, а не в замке и отлично помня все, что сказала и сделала моя тетка, я все же никак не могу поверить в то, что Она может быть и жестокой.

— Ты ведь говоришь не о своей тетке, верно? — спросила Элис.

— Нет, не о ней.

— Однако же и она являет собой некий аспект женского начала…

— Я не могу воспринимать ее подобным образом!

— Ну а как же тогда быть с Кали?.. С Кали Дурга?

Застигнутый врасплох, он спросил:

— А ты откуда знаешь о Кали?

— Из дедушкиных книг, разумеется. Ты вырос в Индии, в таких местах, где я никогда не бывала и, по всей вероятности, никогда не буду. Но ведь это совсем не секрет, что я хотела бы побольше знать о тебе. Вот я и начала копаться в книгах. У деда полно всяких старинных книг, посвященных миссионерской деятельности в других странах… Скажи, ты когда-нибудь присутствовал на обряде в честь богини Кали?

— Нет, и скорее рад этому!

— А я думаю, мне это было бы очень интересно… Если, конечно, за происходящим наблюдать издали… Но ты согласен со мной? В том отношении, что миллионы людей в Индии гораздо ближе к первобытной культуре, чем мы, — во всяком случае, мы так считаем, — и они отлично понимают, что природа может быть и жестокой, и доброй.

— Да, конечно. Но если ты думаешь об украшении колодцев…

— Каждый седьмой год во время этого праздника совершалось человеческое жертвоприношение. Так дедушка сказал. А в этом году мистер Эймс жертвует свинью. Ты когда-нибудь слышал, как визжит свинья, когда ее режут? Ох, не надо было мне так говорить!.. Я все время забываю, потому что ты такой милый… Ты ведь и сам не раз слышал, как кричат люди, умирая… Слышал ведь?

— А это. — Во рту у Эрнеста вдруг пересохло; он словно оказался вдруг перед лицом неожиданного соперника. — Об этом тебе Джеральд рассказывал?

— Ему же нужно было с кем-то поделиться.

— Да. Да, конечно. — Эрнст облизнул пересохшие губы.

— А ты разве никогда никому об этом не говорил? Тинклеру, например?

— Тинклеру ничего не нужно было рассказывать: мы с ним вместе через все это прошли.

«Тот огонек в глазах тети Аглаи… — подумал он вдруг. — Точно так же горели глаза и у того генерала! И Тинклер тоже узнал этот блеск в глазах…»

— Тогда, может, стоило рассказать об этом врачу?

— Врачи, которые лечили меня, не были на фронте. Возможно, они многое могли бы себе вообразить, но такого они никогда не видели.

— Но ведь врачи тоже часто видят, как умирают люди. И это порой бывает так ужасно! Во время катастроф на железной дороге… или в охваченных пожаром домах… Но еще хуже, когда они умирают в результате неправильно сделанной врачом операции…

— Несчастный случай предотвратить нельзя. А войну люди развязывают по собственной воле!

— Да, конечно… Ты прав. Но неужели у тебя в жизни не было такого человека, которому ты мог бы рассказать все, абсолютно все?

Он покачал головой.

— А я? — Она взяла его за руку и потащила к скамье: он совершенно не сопротивлялся. — Я знаю, по-твоему, только Индия — такая вечная страна, где ничто никогда не меняется, но поверь, в Англии тоже очень много вещей, оставшихся неизменными с незапамятных времен; причем их гораздо больше, чем современные англичане хотят признать. Под маской «добрых традиций» и «старинных обычаев» продолжают существовать самые настоящие предрассудки и суеверия, отголоски древних верований. Да разве и самое главное таинство христианской веры не является по сути своей человеческим жертвоприношением? А если это так, то таинство Причастия, по-моему, весьма сильно связано с символическим каннибализмом!

— Что, интересно, сказал бы твой дед, если б…

— Если б услышал, что я говорю? Он бы обвинил меня в плагиате.

— Ты хочешь сказать, что это он научил тебя?..

— Мой дед обладает очень широким кругозором. Разве ты этого еще не заметил? Как ты думаешь, почему я с юных лет запросто обхожусь без «присмотра» какой-нибудь пожилой дамы?

На лице Эрнеста был прямо-таки написан тот мучительный вопрос, который он не осмеливался произнести вслух.

— Я могу читать твои мысли по глазам! — усмехнулась Элис. — Ты хочешь спросить, было ли ему известно о наших отношениях с Джеральдом? Не знаю. Никогда его не спрашивала. И никогда не спрошу. Скорее всего, он догадывался, но ни в малой степени не изменил своего отношения ко мне, а когда пришло страшное известие… — Голос у нее дрогнул. — Он вел себя просто замечательно! Неужели ты ревнуешь меня к Джеральду?

— Нет. И порой сам этому удивляюсь. Не могу я ревновать тебя к нему! Мало того, мне бы хотелось с ним познакомиться. Я думаю, мы стали бы друзьями.

— Я тоже так думаю. — Элис стиснула его руку. — А теперь расскажи мне то, чего до сих пор не мог рассказать никому другому.

— Я попробую, — прошептал он. — Попробую…

И все разом хлынуло наружу, как гной из прорвавшегося нарыва: пережитые и крепко сидящие в памяти ужасы, и ужасы воображаемые, возникающие на границе между бодрствованием и сном. И то, каково было понимать, что ты вынужден подчиняться приказам безумца и никак не можешь избежать исполнения этих приказов. И то, каково было задыхаться от собственной блевотины во время газовой атаки и видеть своих умирающих товарищей в вонючей жиже на дне окопа; пожимать человеку руку, понимая, что вы, должно быть, в последний раз обмениваетесь рукопожатием, ибо различия между вами не столь уж существенны: либо ты, либо он на закате будет уже мертв. И то, каково это — взять на мушку вражеского снайпера, устроившегося на верхушке дерева или на колокольне, прицелиться в него хладнокровно, словно в кролика на лесной полянке, и не думать о том, что ты стрелял в такого же человека, как ты сам, пока не исчезнут из вида его беспомощно молотящие воздух руки…

И этот бесконечный вой и грохот артиллерийских снарядов, и торопливые пулеметные очереди, и весь этот адский шум боя, заставлявший умолкнуть даже певчих птиц, которые покидают созданную руками человека безжизненную пустыню…

Элис сидела очень тихо. Лицо ее в неясном свете было очень бледным и каким-то невыразительным. Но руки Эрнеста она ни разу не выпустила, хотя он в волнении болезненно мял и ломал ее пальцы. Когда он наконец умолк, слезы так и бежали у него по щекам.

Но очищение все же пришло. А она, прижимая его к себе и поцелуями осушая его слезы, сказала:

— Знаешь, однажды в замке, еще в семнадцатом году, я познакомилась с женщиной из Лондона. И она хвасталась перед всеми гостями, что тоже «работает на фронт». «Работа» ее заключалась в том, что она на улицах раздавала белые перья мужчинам, на которых не было военной формы. Я помню, как мечтала похитить эту особу и послать ее на фронт вместе с одной из бригад добровольцев!

Эрнест вдруг совершенно невпопад сказал:

— Я люблю тебя.

— Да, я знаю, — спокойно ответила она. — И я очень этому рада!

— Ты… знала?

— Ах, дорогой мой! — Она наконец выпустила его руку и со смехом откинулась на спинку скамьи. — Вот этого ты как раз скрывать так и не научился! Слуги всю последнюю неделю только об этом и говорили. Да и в деревне тоже, по-моему… Твоя тетка, насколько я знаю, совершенно всем этим шокирована. Впрочем, после ее беседы с глазу на глаз с епископом…

— Постой, ради бога! У меня уже и так голова кругом…

Элис тут же раскаялась:

— Ох, прости! Мне бы, конечно, следовало оставить тебя в покое: ведь это же так страшно — вывернуть свою душу наизнанку! Но… — Она вскочила, собираясь уходить. — Пусть сегодня ночью все дурные сны приснятся мне — ведь я не была там, хотя и мечтала об этом, чтобы хоть как-то помочь!

И она исчезла — так внезапно, словно была живым воплощением… Ее!

«Боже мой, теперь мне понятно, кто эта “Она”, о которой говорил Гаффер Тэттон!» — мысленно воскликнул Эрнест.

И эта мысль явилась, точно эхо тех вод, что журчат в земных глубинах под холмом, и тех слов, что запомнились ему с детства: «И воды подземные…»

А еще он вдруг вспомнил богиню Кали, увешанную гирляндами из человеческих черепов, и не сумел сдержать дрожь.

— Ну, мистер Эрнест, — спросил его Гирам Стоддард, — нравится вам то, что мы сделали по вашим рисункам? Правильно у нас получилось или не совсем?

На трех больших панно идеи Эрнеста были воплощены весьма своеобразно — это было нечто вроде мозаики, втиснутой в мягкую глину, причем «мозаика» была исключительно природного происхождения: цветы, косточки плодов, шишки, перья и т. п.

С одной стороны, ему тут же захотелось признаться Гираму, что это не совсем то, что он рассчитывал увидеть, однако же вторая и, видимо, более мудрая половина его души безоговорочно одобрила работу деревенских умельцев.

Как изобретательно в каждом отдельном случае они уловили тайный подтекст, заключенный в сюжете, и взаимосвязь центрального персонажа с остальными! Вот здесь, например, старшая женщина весьма выразительно, полуобернувшись, с презрением отталкивает женщину в центре, явно считая ее грешницей, достойной справедливого наказания!

Если честно, он заметил, что исполнители его замысла кое-где что-то прибавили, а что-то убрали, но теперь это казалось ему исключительно осмысленным. Он вдруг понял, что подсознательная ненависть к тетке привела к тому, что в каждом его наброске образ леди Аглаи невольно доминировал над остальными. Но теперь, рассматривая выставленные перед ним мозаики, Эрнест заметил, что на первом панно деревенские искусники оставили хозяйку усадьбы в центре, то есть практически без изменения; на втором они несколько уменьшили ее фигуру и как бы отодвинули ее дальше от центра, а на третьем, который предназначался для перекрестка у Старого родника, отвели ей местечко в самом уголке и рядом с ней не поместили никого…

«Возможно, это достаточно примитивный прием, — думал он, — однако многие из лучших художников Франции, да и Англии тоже, в последнее время все активнее прибегают не только к примитивизму, но и к приемам откровенно дикарского, доисторического искусства. Возможно, из-за того, что мы, так называемые цивилизованные страны, доказали свою способность на куда большее варварство! Да, здешние мастера правы! И те изменения, которые они внесли в мои эскизы, совершенно справедливы».

Примерно так он сказал и тем, кто с волнением ожидал его приговора. Деревенские художники заулыбались и, с облегчением вздохнув, отправились устанавливать мозаичные панно в назначенных местах, чтобы подготовить все к завтрашней церемонии. И тут Эрнесту пришло в голову, что стоило бы в последний раз взглянуть и на некоторые другие фигуры, изображенные на картинах.

Слегка напуганные тем, что он вдруг вернул их назад, крестьяне подошли к нему и молча ожидали окончательного приговора.

Однако и теперь Эрнест их работой остался доволен; то, чего он опасался, на картинах отсутствовало. Сходство центральных женских фигур с леди Аглаей и Элис, и без того весьма приблизительное, было существенно искажено из-за использования уже упоминавшихся подручных материалов. На какое-то мгновение, правда, ему показалось, что он придал слишком много собственных черт второй центральной фигуре, изображавшей Иисуса…

— Да не переживайте вы так, сэр! — попытался успокоить его Гаффер Тэттон, явившийся по первому зову и теперь стоявший рядом, постукивая своей палкой. — Вы же и сами все понимаете.

И, не дожидаясь каких-то слов от Эрнеста, Гаффер отошел от него, а деревенские обрадованно потащили панно к колодцам. За ними потянулась веселая ватага детей, возглавляемая школьной учительницей мисс Хикс, которая решила воспользоваться представившейся возможностью и провести урок истории на свежем воздухе.

В ту ночь Эрнест долго не мог уснуть, как если бы ему назавтра предстояло некое представление с одним действующим лицом, в котором именно он должен был исполнить главную роль. Примерно те же чувства испытывал он мальчишкой в Индии, наглядевшись на восхитительные изображения божеств, обмазанных маслом «гхи» и украшенных листьями и лепестками цветов перед очередным индуистским празднеством.

Почему он раньше не заметил схожести этих действ и этих переживаний? Возможно, былые чувства и переживания скрыл от него железный занавес войны? Но сегодня он всюду вокруг себя ощущал как бы странную пульсацию, точно некая первобытная сила поднималась из подземных глубин на поверхность…

«И воды подземные…»

Проснувшись в темноте и со страхом ощущая, что старый и прочный дом священника раскачивается, точно Ноев ковчег в бурном море, Эрнест нашарил на столике у кровати спички. В замке имелся электрогенератор, но домик священника, как и встарь, освещался свечами и керосиновыми лампами. Когда слабый огонек разогнал тьму, Эрнест тихо и удивленно воскликнул: «Элис!», ибо она как раз закрывала за собой дверь.

В легкой ночной рубашке, босиком она в несколько прыжков пересекла пространство от двери до кровати. Она явно отлично знала, какая из досок пола может скрипнуть у нее под ногой, и старательно этого избегала.

— Я вообще-то не собиралась приходить к тебе, — промолвила она задумчиво, словно сама себе удивляясь. — Во всяком случае, пока что. Во всяком случае, не раньше завтрашнего дня — когда все будет уже позади… Но я ничего не могла с собой поделать! Разве ты не чувствуешь, Эрнест, как что-то меняется вокруг нас?

Спичка, догорев, обожгла ему пальцы. Легким движением Элис помешала ему зажечь еще одну и заставила положить коробок на столик. Он промахнулся и услышал, как загремели спички, упав на пол. И еще что-то упало на пол с легким шорохом, и Элис оказалась с ним рядом в постели, а ее руки и ноги переплелись с его руками и ногами…

— Нет, ты скажи, ты чувствуешь это движение, эти перемены? — снова настойчиво спросила она.

— Да! Мне кажется, будто меняется весь мир!

— Может быть. Но меняется он не к худшему! Во всяком случае, сейчас не к худшему… О, мой любимый, вернувшийся из ада! Добро пожаловать снова домой!

Руки Элис расстегивали его пижаму, и через несколько мгновений все вдруг исчезло — остались только вкус и аромат любви, ощущение ее силы и приносимой ею радости.

— А если… — сказал он позднее в темноту.

Сразу же поняв, о чем он, она прервала его:

— Ну и что? Надеюсь, ты собираешься на мне жениться?

— Конечно. Но даже и в этом случае…

Она велела ему молчать, прижав к его губам палец.

— Запомни, дорогой: в этой части света все еще властвуют старые законы. Разве кто-нибудь из знакомых тебе здешних жителей порицал, например, миссис Гибсон?

— Только моя тетя.

— А тебе кто-нибудь рассказывал, через сколько месяцев после свадьбы миссис Гибсон родила своего первенца?

— Э-э-э… нет!

— Мальчик, видимо, был зачат в конце 1907 года. Они не справляли свадьбу, пока мистер Гибсон не получил повестку, хотя давным-давно были помолвлены. Второй ребенок родился после того, как Гибсон побывал в отпуске. А насчет третьего ты знаешь. И люди считают это совершенно естественным. Да, ты прав, кто-то может и дурно подумать о нас с тобой. Только не я. И не они.

— Ну а я-то никогда не смогу плохо о тебе подумать! Никогда! — И он скрепил свое обещание страстным поцелуем.

— Даже если я сейчас украдкой уберусь прочь?

— Элис, дорогая…

— Нельзя же, чтобы меня обнаружили здесь утром слуги! Вне зависимости от того, насколько терпим мой дедушка. Нет, ты уж меня, пожалуйста, отпусти. — И она выскользнула из постели, быстро накинув свой пеньюар. — У нас впереди целая жизнь, милый, давай же не будем попусту торопить события.

— Ты права, — вздохнул он. — Жаль, что у меня нет и половины твоего здравомыслия!

— А мне жаль, что у меня нет и половины того самообладания, какое ты проявил тогда на пожаре! Между прочим, будь у нас все это, мы с тобой могли бы составить отличную пожарную команду! — И она наклонилась, чтобы на прощание поцеловать его в лоб. — Господи, что это!

Откуда-то издалека до них донесся чей-то вопль — слабый, но какой-то жутко пронзительный, точно плач проклятой души.

Эрнест тут же сел в постели и принялся размышлять вслух:

— Больше всего, пожалуй, похоже на визг заколотой свиньи… Мистер Эймс предлагал свою свинью… Но неужели традиция предписывает приносить ее в жертву среди ночи?

— Я ничего подобного никогда не слышала! Однако этот вопль наверняка перебудил половину округи! Мне нужно немедленно уходить!

И Элис убежала.

В первые несколько минут Эрнест решил ни в коем случае не обращать на этот шум внимания. Он снова улегся в постель и стал вспоминать те лучшие в мире доказательства любви, которые только что получил. Но его сладкие грезы вскоре были прерваны шумом внизу. Теперь явно не спал уже весь дом. После того как он проявил себя в ночь пожара настоящим героем, отлеживаться теперь было просто негоже. Он торопливо одевался, когда в дверь постучал Тинклер.

— Уже иду! — покорно откликнулся Эрнест.

Спустившись в прихожую, он обнаружил там Элис — опять в брюках и грубом свитере, но все же неописуемо прекрасную.

«Как она прекрасна! — мысленно восторгался Эрнест. — И не только внешне: самое прекрасное в этой девушке — это ее душа… Нет, она была девушкой. А теперь она настоящая женщина!»

И сделал из этого неожиданный вывод: интересно, кто-нибудь еще это заметил?

Похоже, заметили все.

На этот раз всем распоряжался не он, а Элис. И у нее это получалось просто отлично! Она успокоила миссис Кейл и послала ее передать деду, что тот может спокойно продолжать спать. Она отыскала фонарь, зажгла его и двинулась во главе всей процессии к Старому роднику у перекрестка, где накануне как раз укрепили третье панно и где уже собирались жители деревни, тоже вооруженные фонарями. Среди них был и Гаффер Тэттон. Старик был полностью и вполне аккуратно одет, и Элис, заметив удивление Эрнеста, шепнула ему:

— Гаффер живет в доме напротив. Совершенно один. Честно говоря, я не думаю, что он так уж часто снимает одежду.

Эрнест не выдержал и улыбнулся. Что ж, это многое объясняло!

Но он-то с чего чувствует себя таким счастливым? Да еще так отважно держит за руку свою подругу, не обращая внимания на остальных жителей деревни? Да, с ним явно происходило нечто непонятное, он словно оказался во власти некой могучей силы, совершенно недоступной его пониманию. И при этом он, точно ребенок, глаз не сводил с Элис, ожидая ее указаний.

Но она никаких указаний ему не давала, да и никто другой тоже. Наконец они достигли подножия холма и увидели то, на что во все глаза смотрели те, кто успел прийти сюда раньше. Панно у колодца осталось нетронутым. Однако прямо перед ним, в том самом месте, о котором Эрнесту рассказывал Гаффер Тэттон, где трава росла прямо на перепревшей листве, скопившейся на тонком слое черепицы, некогда обрамлявшей колодец, зияла огромная черная дыра.

И возле этого провала валялся деревянный молоток.

Начиная догадываться, что здесь произошло, Эрнест тихо спросил:

— Неужели это?..

— Да, видимо, так, сэр. — Гирам Стоддард вышел из толпы в круг света, отбрасываемого фонарями. — Нас всех молодой Роджер поднял… Вот он. Ну, молодой человек, теперь ты достаточно взрослый, так что рассказывай сам.

И юного кучера леди Пик вытолкнули из толпы вперед.

— Видите ли, сэр, — начал, запинаясь, Роджер, — как вы из замка-то ушли, ее милость стала вести себя все страньше и страньше… И раз мы слышим — встает она среди ночи!.. Меня-то Мэй разбудила, ее горничная, сэр, она спит в соседней с ее милостью комнате… И Мэй сказала, что хозяйка встала и ушла куда-то. И все ругалась себе под нос, все что-то бормотала… — Роджер с шумом сглотнул. — А еще Мэй сказала — вы уж простите меня, сэр! — будто ее милость совсем рассудка лишилась!

— А дальше что было?

Эрнест и сам хотел задать этот вопрос. Но Элис его опередила. И спросила очень спокойно, абсолютно не думая о том, какое впечатление на собравшихся может произвести ее мужской наряд.

— Ну… — Роджер беспокойно переминался с ноги на ногу. — Вы ведь знаете, сэр: в замке возле гонга, которым на обед созывают, всегда деревянный молоток висел… А потом этот молоток исчез. И я так и не смог придумать, кто еще, кроме ее милости, мог бы его взять…

Эрнест наклонился, поднял молоток и сказал, разглядывая его:

— Да, это он. И, по всей видимости, моя тетка взяла молоток и пошла к колодцу, чтобы разбить эту картину, верно?

По толпе пролетел вздох облегчения. А Гаффер Тэттон был настолько доволен, что даже кое-кого подтолкнул под ребра.

— Похоже на то, — каким-то странно напряженным голосом проговорила Элис. — Только она не знала, какая ветхая у колодца крышка… И будучи женщиной толстой и тяжелой…

— Ах!.. — вырвалось у Гаффера Тэттона. — Уж в этом-то смысле она двоих стоит! Это точно!

Остальные старательно прятали глаза, но даже Эрнест догадался об истинном смысле слов Гаффера. А через некоторое время Гирам Стоддард как бы подвел итог:

— Так что никто ничего поделать не мог!

Его слова вызвали гул всеобщего одобрения. Эрнест задумчиво переводил взгляд с одного лица на другое. Он понимал: именно на это они и надеялись; точнее, надеялись, что так вполне может случиться. И не имело смысла сейчас говорить, что если б они, услышав ее вопль, прибежали сюда чуть раньше, то, возможно, спасли бы ей жизнь. А с другой стороны — да с какой стати им ее спасать? Будь он на их месте, тоже вряд ли поспешил бы…

И снова он ощутил близкое присутствие неведомой и могучей силы — прямо тут, у себя под ногами. Только сейчас, в эти быстротечные глухие ночные часы, он отчетливо слышал, как глубоко под землей мчится бурный поток…

«К сожалению, уже не такой чистый, как прежде», — подумал он.

— Принесите крючья и веревки, — сдавленным голосом велел он людям. — Надо вытащить ее оттуда. А те, кто всегда берет воду из этого колодца, пусть лучше пока воздержатся.

— Мы уже подумали об этом, сэр, — сказал Гирам. — Те, к кому в дом отсюда проложены трубы, на всю ночь оставят краны открытыми.

— Чтобы все ее следы смыло! — сказал Гаффер Тэттон, улыбнулся беззубым ртом и заковылял через дорогу к своему дому.

— Вы намерены продолжать праздник? — спросил Эрнест священника за ранним завтраком; глаза у Эрнеста были красные.

— Разумеется.

— А вам не кажется, что при сложившихся обстоятельствах это не совсем уместно?

— Дорогой мистер Пик… А может быть, я могу называть вас просто Эрнест? Особенно если учесть ту степень нежных чувств, которые вы испытываете к моей внучке?

«О, старый мудрый филин! — подумал Эрнест. — И ведь он, пожалуй, выглядит чрезвычайно довольным!»

— Да, конечно, — машинально ответил он.

— Ну что ж, мой дорогой Эрнест: вы ведь, если честно, и сами не думаете, что это было бы так уж неуместно, не правда ли?

— Если честно — да!

— В таком случае мы будем продолжать праздник. И, между прочим, — мистер Поллок вытащил из кармашка часы, которые были очень похожи на часы Гаффера Тэттона, — нам уже пора.

Эрнесту показалось, что буквально все жители деревни высыпали на улицу, чтобы принять участие в праздничном шествии, хотя этот день и считался рабочим. Процессию возглавил священник, а рядом с ним шел юный Роджер, нагруженный кропильницей, полной святой воды, и пучком трав, изображавшим кропило. С помощью этого кропила мистер Поллок обрызгивал святой водой панно у каждого колодца, прежде чем произнести слова благословения, после чего церковный хор затягивал подходящий псалом. За священником, его помощником и хором тянулись деревенские жители, выстроившиеся по старшинству; в самом хвосте шли дети под строгим присмотром мисс Хикс. Лишь двое детей — мальчик и девочка — шли впереди всех и несли в руках пышные букеты зеленых веток.

Слушая пение псалма — сперва тихое, но постепенно становившееся все громче, — Эрнест вдруг подумал, что, с тех пор как он сюда вернулся, он ни разу не видел столько улыбок одновременно.

Когда мистер Поллок благословлял второй колодец, Эрнест почувствовал, что кто-то застенчиво потянул его за свободную руку (в другой руке он сжимал руку Элис). Опустив глаза, он увидел перед собой женщину с измученным, покрытым морщинами лицом и раньше времени поседевшими волосами. То была миссис Гибсон.

— Нам с малышами давно уж пора было поблагодарить вас, мистер Пик, — прошептала она. — Но теперь всей нашей деревне надо сказать вам спасибо за то, что вы вернули людям такой хороший старый обычай! Да благословит вас Господь, мистер Эрнест!

И она исчезла в толпе.

Но, поискав ее взглядом, Эрнест вдруг перехватил взгляд Гаффера Тэттона; старик прямо-таки сиял от удовольствия и тайного торжества, словно хотел воскликнуть: «Ну, а что я вам говорил, сэр?!»

Наконец процессия приблизилась к перекрестку у Старого родника. После событий нынешней ночи ожидание чего-то необычного прямо-таки висело в воздухе, хотя обряд благословения Старого родника проходил с теми же молитвами, с теми же цитатами из Библии, в которых утверждалось, что вода — это жизнь. Но явно люди ожидали чего-то большего, и оно внезапно случилось.

Прервав подготовленную заранее речь, старый священник оглядел собравшихся и вдруг сказал:

— Друзья мои! Надеюсь, после стольких тяжких лет, пережитых нами вместе, я могу вас так называть?

Люди снова заулыбались — широко и благодарно.

— Среди нас есть люди, которые считают неправильным или даже злонамеренным сохранение той традиции, которую мы возродили сегодня. К счастью, я не из их числа!

«Мы тоже!» — был молчаливый ответ толпы, а священник продолжал:

— Все мы знаем: то, что нам дана жизнь, что мы появились на свет, что нам дан разум, что мы можем научиться прославлять нашего Создателя, — все это настоящее чудо!

Горячие слова священника вызвали аплодисменты, но братья Стоддард погасили этот первый всплеск эмоций, и мистер Поллок снова заговорил:

— Разве не должны мы быть благодарны за пищу, которую едим, и за воду, которую пьем? И за то, что наши земли дают богатый урожай? И за то, что здоров наш скот, а наше имущество в целости и сохранности? И за то, конечно, что нам дано оставить после себя детей, и эти дети последуют по нашим стопам, когда мы неизбежно будем призваны в царство праведных… На этом празднике сегодня мы открыто говорим, что все мы, люди, в долгу перед Создателем, и особо отмечаем великий дар воды. Этот дар обязывает нас всегда помнить, что он — лишь один из многих даров Всевышнего, главным из которых является любовь. Да благословит вас всех Господь!

И старый священник повернулся лицом к тому панно, в создание которого Эрнест и другие деревенские мастера вложили столько старания и труда, и громко произнес соответствующую данному торжественному событию молитву. И многие из присутствующих молились с ним вместе.

Но Гаффера Тэттона среди молящихся не было. Сгорбившись, побуждаемый, видимо, причинами чисто физиологического характера — старческой слабостью в виде переполненного мочевого пузыря, — старик спешил к дому. Но не успел священник завершить благословляющее действо, как Гаффер снова выскочил на крыльцо и что было сил заорал:

— Клянусь, она сладкая!

Все головы разом повернулись к нему.

— Вода сладкая! — продолжал орать Гаффер Тэттон. — И ничем дурным даже не отдает! Я пил эту воду всю жизнь, и, несмотря на вчерашнее, Она снова сделала ее чистой и сладкой!

— Он хочет сказать… — прошептала Элис Эрнесту в самое ухо, но он остановил ее.

— Я все понял. По словам Гаффера, для этой воды не имеет значения, какой ужасной была при жизни моя тетка и сколько времени ее тело пролежало в колодце: вода не испортилась! Когда мы поженимся, любовь моя… кстати, ты не будешь возражать, если мы сделаем это дважды?

— Но разве это возможно? — Элис отстранилась от него, внимательно глядя ему в лицо широко раскрытыми серыми глазами.

— Один раз мы это сделаем для меня, мужчины, во имя Отца и Сына. А во второй раз — для тебя. Во имя… в Ее честь, Элис! Как ты к этому отнесешься?

— Но Ее имени не знает никто!

— Это не так уж и важно, не правда ли? Мы ведь знаем, что Она существует, верно?

Элис, немного подумав, уверенно кивнула:

— Да, я давно это знала. Как и Гаффер Тэттон. Вот только удивительно, как это ты так быстро все узнал и понял… Но, честно говоря, я ужасно этому рада, мой дорогой! Мы будем жить в замке?

— В основном да. Во всяком случае, мне бы этого хотелось. К тому же я ведь единственный наследник. Но на медовый месяц я хочу непременно увезти тебя в Индию. Хотя и не могу обещать, что тебе удастся присутствовать на церемонии поклонения богине Кали.

Улыбаясь, она сжала его руку.

— По-моему, я видела более чем достаточно злобных воплощений женской сущности… — Она спохватилась и умолкла. А потом воскликнула: — Боже мой, Эрнест, это же просто ужасно! Она еще и остыть не успела, а мы с тобой уже обсуждаем, как проведем медовый месяц… Тогда как нам бы следовало обсуждать ее похороны!

— Извините, мистер Эрнест!

Они обернулись и увидели рядом с собой братьев Стоддард.

— Мы вас не задержим и сейчас уходим, да только сперва все ж хотелось поздравить вас обоих и вот что сказать: мы очень надеемся, что вы будете счастливы!

«Господи, и как только они узнали?» — мелькнула у Эрнеста в голове мысль.

Но тут он вспомнил, что ему говорила Элис насчет разговоров в людской и по всей деревне, и с огромным облегчением во весь рот улыбнулся.

— Огромное вам спасибо! Сегодня ведь у нас вечером пир? Вот там и встретимся!

А позднее, уже после того, как пожертвованная мистером Эймсом свинья была разделана, зажарена и съедена гостями, когда свою долю жаркого получили и все те, кому пришлось остаться дома, в том числе и миссис Гибсон с детьми, — уже после всего этого в темноте спальни Эрнест сказал Элис:

— А знаешь, по-моему, во второй свадьбе особой необходимости и нет.

— Вот как? — прошептала она, щекоча его шею теплыми губами.

— Ведь Ей-то известно, что мы уже женаты, верно?

— Угу-м-м-м… Именно поэтому я и удивилась, когда ты заговорил о второй свадьбе… А может, мы еще разок, а?..

— О да! Да!

И уже поздней ночью, перед тем как они впервые уснули в объятиях друг друга, предварительно решив не беспокоиться насчет возможных сплетен и обиды со стороны мистера Поллока или Тинклера, Эрнест вдруг задумчиво произнес:

— А все-таки это забавно!

— Что именно?

— До чего же тесна связь между тем, что видишь в далекой Индии, и тем, что вдруг обнаруживаешь у себя дома!

— Но что же здесь странного? — Элис приподнялась на локте, и простыня соскользнула с ее прелестной груди; лицо Элис смутно белело в неясном свете, лившемся из окна. — Разве с наукой не то же самое?

— В каком смысле?

— Нельзя ожидать, чтобы наука в целом остановила свое развитие только потому, что очередное открытие сделано в той стране, а не в этой, верно ведь?

— Да, разумеется.

— Ну вот, — Элис снова улеглась поудобнее, — и с религией так же… В конце концов, все мы люди.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, — твердо сказала Элис, — что кто бы Она ни была — та, которая стережет колодцы и родники Уэлстока и таким чудесным образом соединила нас с тобой, — это всего лишь еще одно воплощение того, кем являемся мы все: ты, я и остальные люди. И то же самое в Индии. Да и во всех тех бесчисленных странах и мирах, которые мы видим лишь в наших снах и мечтах. И вот в этих-то последних я, с разрешения Всевышнего, и предлагаю сейчас побывать. Спокойной ночи, милый!

Эрнест еще некоторое время лежал без сна, обдумывая ее слова, и наконец спросил:

— А как ты думаешь, примут ли нас местные жители — с такими-то воззрениями?

— Конечно. Пока мы вместе с ними будем почитать Хозяйку вод, — послышался сонный голос Элис, — им совершенно не о чем беспокоиться. Да и с какой стати!..

«А действительно, с какой стати им беспокоиться?» — решил Эрнест, и сомнения его тут же улеглись.

Новый хозяин Уэлстока, удовлетворенно вздохнув, уснул рядом со своей молодой женой.

Патриция Маккиллип

БРАТСТВО ДРАКОНА

(Перевод И. Тогоевой)

Великий плач разнесся по всей земле: у королевы Селендайн пропал любимый арфист, и она взывала к помощи жителей севера, юга, запада и востока. Мы много дней мчались верхом сквозь дождь по раскисшей земле к месту встречи, в Триллиум, и снова нас стало пятеро. И уже впятером из Триллиума мы поскакали в Карнелейн, где в королевском дворце собрался, кажется, весь мир. Хоть мы и жили далеко от этих мест и не могли услышать, как играет ее знаменитый арфист, но и до нас долетали слухи о том, что каждое полнолуние Селендайн дарит ему перчатки из золототканой парчи и, согласно старинному обычаю, наполняет его уста драгоценностями. И вот, когда мы уже стояли в парадном зале дворца среди блестящих королевских придворных и слушали ее мольбы о помощи, Джастин, которая любит говорить загадками, шепнула мне на ухо:

— Скажи, что это такое: «Невидим он, но всюду слышен; как ветер быстр, да не имеет ног; многоязык и говорить умеет чудно, а вот лица лишен он, к сожаленью»?

— Ну, это легко, — еле слышно откликнулась я. — Слух.

— А слух, этот застенчивый зверек, нашептывает мне, что королева ценила руки своего музыканта не только за игру на арфе, да и уста его наполняла не только драгоценностями.

Я, в общем-то, и не удивилась. Селендайн дивно хороша собой как вблизи, так и издали; и красавицей она остается уже очень давно благодаря своей способности к колдовству, которую унаследовала по женской линии в результате одной весьма темной истории; а королева наша не такова, чтобы дать пропасть хоть одному из своих дарований.

Замуж она вышла должным образом и вела себя достойно — верно любила мужа, хорошо воспитывала наследников. А когда десять лет назад ее муж умер, она, будучи добродетельной женой, оплакивала его с той же умелой искренностью, с какой вступила в брак и взошла на трон. Она всегда умела держать нос по ветру, а то, как при дворе действовали серебро, пепел и золото, было и вовсе чистым волшебством.

Но когда мы подошли поближе и преклонили перед нею колени, я сразу поняла: тот арфист для нее — не пустая забава; он своими песнями сумел проникнуть ей в самое сердце.

— Вам пятерым, — тихо промолвила королева, — я доверяю больше, чем всем своим придворным вместе взятым. На вас я всегда могу положиться. — Глаза ее, зеленые, как листики чистотела (а ведь имя «Селендайн» и значит «чистотел»!), смотрели мрачно; тонкие морщинки, свидетельства затаенного страха и гнева, собрались у прекрасных губ. — Среди собравшихся в этом зале есть и такие — ибо я сама далеко не всегда вела себя достаточно мудро и сдержанно, — кому гораздо больше хотелось бы увидеть моего арфиста мертвым, чем спасти его.

— Знаешь ли ты, госпожа моя, где он? — прошептала я.

Она тоже перешла на шепот, так что даже я едва могла ее расслышать, а сгоравшие от ревности рыцари у меня за спиной изо всех сил навострили уши, тщетно надеясь уловить хоть словечко.

— Я искала его везде — смотрела в воду, в магический кристалл, в зеркало: ответ был один и тот же. Он в плену у Черного Тремптора.

— Ах вот как! Ну что ж…

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня: мы с ней двоюродные сестры, хотя порой она относилась ко мне как к своенравной дочери, а я к ней — причем куда чаще — как к капризной и взбалмошной матери.

— Найди его, Анна! — Она так сказала это, что мы впятером тут же поднялись с колен и вышли из зала.

— Что она там тебе нашептала? — спросила Даника, когда мы уже садились на коней. — Она действительно сказала «Черный Тремптор»?

— Ш-ш-ш! Тише!

— Но это же гора! — удивилась Флер.

— Никакая это не гора, а ужасный злобный дракон! — огрызнулась Даника, и я злобно зашипела на обеих:

— Да тише вы! Неужели нельзя помолчать какое-то время или хотя бы не долдонить во все горло, куда мы направляемся, пока об этом не узнают все на свете?

Даника, рассердившись, яростно вонзила шпоры в бока своего коня, и гулявшие во дворе замка павлины с шумом бросились врассыпную, спеша унести с дороги свои великолепные хвосты, и сразу стали похожими на суетливых кур. Джастин смотрела на меня задумчиво: она явно была весьма заинтригована. Кристабель, которая никак не могла избавиться от жестокого насморка, сказала стоически:

— Ду что ж, богло быть и хуже!

Впрочем, что может быть хуже возможности превратиться в кучку пепла после одного лишь огненного плевка разъяренного дракона, она не сообщила.

Флер, которая очень любила хорошую игру на арфе, была тронута до глубины души.

— Нам следует поспешить. Ах, бедняга! — Она взлетела в седло и поскакала следом за Даникой.

Осторожно пробравшись верхом через огромный двор, где было уже полно народа, мы обнаружили обеих уже за воротами; одна смотрела на запад, другая — на восток, словно темные тучи на утонувшем в серой мгле горизонте были клубами дыма, вырвавшегося из ноздрей проклятого дракона.

— Куда направимся? — спросила Флер.

Джастин, которая в таких предметах, как география, разбиралась отлично, молча указала ей, в какую сторону лежит наш путь. Кристабель высморкалась. И наше путешествие началось.

Впрочем, сперва мы, разумеется, сделали пару кругов по городу, оставив с носом тех рыцарей, что пытались нас преследовать. Укрывшись в придорожной таверне, мы видели из окна, как они галопом промчались мимо к одному из «случайно» названных нами перекрестков. Даника, настроение которой ежесекундно менялось от солнечного до дождливого, точно погода в осенний день, пришла в восхищение от того описания, которое дала Флер объекту наших поисков.

— Арфист он просто чудесный! — заверила нас Флер. — И мы должны спасти его во что бы то ни стало, потому что другого такого нет во всем белом свете. Селендайн, возможно, и наградит нас по-королевски, одарит и золотом, и почестями, зато его награда будет вечной, ибо он сочинит о нас чудную песнь.

Кристабель, прикрывая свой бокал рукой и стараясь вдохнуть как можно больше паров горячего, сдобренного различными специями вина, спросила:

— А кто-нибудь знает, как его зовут, арфиста этого?

— Кестраль, — ответила я, — Кестраль Хант. Он появился при дворе год назад, после смерти старого Тарлоу.

— А где находится Черный Тремптор, кто-нибудь из вас знает? — задала второй вполне разумный вопрос Кристабель.

Мы дружно уставились на Джастин. Она в кои-то веки смутилась и невнятно ответила:

— В общем, на севере. — Словно это о чем-то говорило! — Гиблое место! Недалеко от границы. Ох и странные там вещи творятся! Нужно все время быть начеку.

Мы молчали. Хозяин таверны принес нам ужин. Даника налила всем вина, которое было того же светло-медового цвета, что и ее волосы. После слов Джастин она выглядела очень задумчивой и никому не грубила.

— Какие странные вещи? — осторожно спросила она.

— Очевидно, арфистов похищают особые драконы, — предположила я. — Такие, у кого есть определенный музыкальный вкус и слух.

— Черный Тремптор любовью к музыке как раз не отличается! — тут же возразила мне Джастин. — Но, в общем, ты до некоторой степени права… Об этих местах столько всякого рассказывают… Кто его знает, что здесь правда, а что ложь? Да и арфиста этого мы знаем не лучше, чем те далекие северные края.

— Это верно, — промолвила я. — Мы знаем только его имя да еще то, что он хорошо играет.

— О, играет он просто потрясающе! — воскликнула с придыханием Флер. — Так все говорят.

— И ему удалось привлечь к себе внимание королевы, — заметила Кристабель, вгрызаясь в куриную ножку, — так что он наверняка и с виду ничего себе. Хотя для хорошего музыканта смазливая физиономия не так уж и важна.

— Еще мы знаем, что он отправился на север, — подсказала Джастин, — а зачем?

— В поисках песен? — предположила Флер.

Действительно, для талантливого музыканта такое путешествие казалось вполне естественным.

— А может, арфы? — догадалась я. — Волшебной арфы, например?

Джастин молча кивнула, соглашаясь со мной.

— И эту арфу охраняет, по всей видимости, могущественный дракон. Такое часто случается — тем более на севере.

Флер оттолкнула от себя тарелку, не выпуская из рук вилку с ножом. Флер тоненькая, как соломинка, но аппетит у нее точно у кузнеца; лишь пребывая во власти собственных фантазий, она могла пренебречь последним пастернаком, так и оставшимся на тарелке. У Флер светлые вьющиеся волосы, похожие на овечью шерстку, и чудесный ласковый голосок; глазки у нее маленькие, нос большой, зубы кривые, однако своим страстным мелодичным голосом она столько раз умудрялась доказать свою правоту в спорах с Кристабель, что мужу Флер лучше было об этом не знать. Как грубоватая практичная Кристабель, которой, в общем, наплевать было и на музыку, и на мужчин, понимала утонченную Флер, я так никогда и не смогла догадаться.

— Итак, — воскликнула я, — на север!

И мы углубились в страну под названием «А помнишь, когда…», ибо наша дружба началась, когда мы все были еще детьми, — при дворе в Карнелейне, где мы затем стали членами ближайшего королевского окружения и верными друзьями и где собственные идеалы вечно заводили нас во всякие неприятные истории. Мы поздно легли спать, совершенно завороженные этими воспоминаниями, а встали слишком рано, мрачно размышляя, с какой стати оставили родной очаг, мужа, ребенка, кошку и привычную пуховую перину ради такой вот, довольно-таки угрюмой компании. Кристабель все время чихала, Даника то и дело огрызалась, Флер что-то недовольно бубнила себе под нос, а у меня внутри все сжалось в комок. Как всегда, сносно вела себя только Джастин.

И мы двинулись на север.

Чем дальше вела нас дорога, тем более дикой казалась нам местность вокруг. Мы продвигались вперед достаточно быстро; ночевали прямо в лесу или в какой-нибудь самой захудалой гостинице, ибо пять вооруженных женщин сразу, да еще и едущих верхом запоминаются легко, и рыцарям, охотившимся на этого несчастного арфиста и во что бы то ни стало желавшим выслужиться перед королевой, легко было бы проследить наш путь. Постепенно огромные утесы, темневшие вдоль границы королевских земель, стали подступать все ближе и ближе, словно двигаясь нам навстречу, и однажды, солнечным днем, мы наконец въехали в их тень.

— Ну, и что теперь? — раздраженно спросила Даника. — Может, попробуем через это перелететь?

Утесы выпирали из земли и высились над лесом, точно огромные голые кости мертвого зверя, прорвавшие истлевшую шкуру.

Даника вопросительно смотрела на Джастин; все мы тоже. На лице у Джастин было какое-то странное выражение, словно она вдруг узнала нечто такое, что раньше могла увидеть только во сне.

— Там будет дорога… — тихо промолвила она.

Нас со всех сторон окружал густой лес; старые деревья теснили нас, словно сердились, что им тоже не удалось отыскать свой путь и вскарабкаться на эти голые вершины.

— Где, Джастин? — осторожно спросила я.

— Нужно подождать, пока сядет солнце.

Подходящая поляна нашлась там, где дорога, по которой мы ехали, резко сворачивала к западу и шла вдоль ручья. Кристабель и Даника отправились на охоту. Флер, проверив наши запасы, уронила на плащ слезу. Я занялась лошадьми. Джастин тоже отправилась в лес и вскоре вернулась с грибами и орехами, а заодно прихватила и несколько диких яблок. Положив свою добычу на землю, она взяла вторую щетку и принялась помогать мне чистить коней.

— Далеко еще нам отсюда? — спросила я.

Меня беспокоило то, что в этих диких краях будет весьма затруднительно пополнить запасы провизии и корма для лошадей; беспокоил меня и насморк Кристабель, который никак не хотел проходить, а также — правда, гораздо меньше — судьба этого несчастного арфиста. Джастин задумчиво вытаскивала из конской гривы репей. На ее гладком лбу пролегла морщинка.

— Нет, уже недалеко. Сразу за этими скалами, — медленно ответила она. — Вот только…

— Да?

— Нам нужно быть очень осторожными!

— Мы и так всегда осторожны. Кристабель может попасть стрелой в любую движущуюся цель. А Даника…

— Нет, я совсем не об этом… Просто за этими утесами наш мир предстает совсем в ином обличье. — Я озадаченно на нее посмотрела, но она лишь молча покачала головой, не сводя глаз с горных вершин. Она была одновременно и странно настороженной и словно впавшей в транс. — Причем иногда обличье это представляется вполне реальным, а иногда — нет…

— Зато королевский арфист вполне реален, — резко возразила я. — И мы тоже. Если я смогу постоянно об этом помнить, у нас все будет прекрасно.

Джастин, улыбаясь, коснулась моего плеча.

— Ты, наверное, права, Анна. Я думаю, именно твой трезвый, практический ум и поможет нам вернуться назад.

Увы, она ошиблась.

Солнце садилось за мрачные, точно сердитые на кого-то тучи; напоследок луч света, точно в подарок, высветил вдруг в сплошной каменной стене скал едва заметную белую тропу, которая, тонкой чертой рассекая лес, вела к подножию двух еще более высоких утесов. А последний луч солнца, чуть приоткрыв каменную стену и обозначив проход в ней, тут же померк, и мы оказались в темноте, тщетно вглядываясь в высившиеся перед нами утесы и пытаясь вспомнить, где же видели ту тропу.

— Силуэт горы похож на женский профиль, — фантазировала вслух Флер, — и тропа проходит как бы у нее по переносице…

— Нет, гораздо больше похоже на одноухую кошку, — возразила Кристабель.

— Тропа проходит вдоль западного склона самого высокого из этих утесов, — нетерпеливо прервала их Даника. — Нам просто следует до этого утеса доехать.

— Но очертания гор еще не раз переменятся, прежде чем мы туда доберемся, — сказала я. — Тропа выходит из леса вон там — где как будто лоб человека и надо лбом лес, словно волосы… Это самая высокая часть гор. Так что если мы пройдем по опушке до этого места…

— Только лоб как бы перевернут вверх тормашками! — шепотом возразила упрямая Даника.

Я только плечами пожала.

— Но ведь арфист нашел дорогу, верно? — сказала я. — Значит, это, наверное, было не так уж и трудно?

— А что, если, — предположила Флер, — это заколдованная тропа? И он ушел по ней в горы?

— Нет, он раздвигал каменные утесы, играя на арфе! — язвительно заявила Кристабель. — И если он такой умный, так может и назад дорогу найти. Даже из пасти дракона удрать. А раз так, нам всем можно преспокойно повернуть назад и отправляться по домам, а не спать на земле под деревьями.

— Ой, Кристабель, дорогая! — печально пропела Флер, и голос ее прозвучал, точно нежная флейта. — Присядь, пожалуйста, и я приготовлю тебе вкусный чай из трав с диким медом. После него ты сегодня будешь спать, точно на облаке!

Чай из трав пили мы все — с коньяком и медом, который отыскала Флер, но только Флер продолжала крепко спать и во время разразившейся ночью грозы. Едва забрезжила заря, мы, мокрые до нитки, потащились сквозь чащу, где на нас усердно капало с каждого листка, и вдруг деревья кончились, и дождь — тоже, а в небе неожиданно засияло яркое солнце, отлично освещавшее белую, точно старые кости, тропу, которая вела под некую каменную арку, странным образом напоминавшую женскую косу, уложенную в прическу.

Итак, перед нами были совершенно неведомые нам края.

Я не помню, где мы спали в самую первую ночь — видимо, там, где и свалились на землю от усталости. А утром мы увидели ту самую гору — обитель Черного Тремптора, драконий дворец из черных утесов, извилистых выступов, напоминавших колонны, и отвесных стен, вздымавшихся прямо к облакам.

Когда мы спускались по тропе к этому драконьему дворцу, одно из облаков плотным кольцом обвило гору и совершенно скрыло ее от глаз. Тропа, словно не желая иметь ничего общего с логовом дракона, на опушке леса вдруг резко свернула в сторону. Нам туда было совсем не нужно, так что пришлось пробираться сквозь чащу.

Лес на этой стороне гор был очень старым, а деревья такими высокими, что за их густыми зелеными кронами совсем не было видно неба. Не говоря уж о логове дракона. Но у меня очень развито чувство направления — я всегда чувствую, где восток, а где запад, — что и спасло нас от бессмысленных скитаний по лесу.

Вокруг царило полное безмолвие. Флер и Кристабель держали стрелы наготове, надеясь подстрелить какую-нибудь птицу или оленя, но ни четвероногих, ни двуногих, ни крылатых существ мы так за целый день и не увидели. Зато вокруг было полно пауков, которые казались такими же старыми, как сам этот лес, а их паутина имела такой сложный рисунок и была такой плотной и огромной, что казалась диковинными гобеленами, развешанными на ветвях среди деревьев.

— Здесь все так застыло, — выдохнула Флер, — словно только и ждет, когда заиграет музыка…

Кристабель посмотрела на нее затуманенным взором и чихнула. А ведь Флер была права: эта неподвижность и впрямь казалась волшебной, точно кто-то нарочно заставил застыть эти предметы.

Пока мы прислушивались к тишине, снова начался дождь. Мы стояли и слушали, как капли дождя мягко постукивают по листьям, соскальзывая нам на волосы и за шиворот.

Точно так же с невидимого неба медленно и неслышно соскользнула и ночь, застав нас врасплох: костер мы не разожгли, свежатинки на охоте не добыли, да еще и промокли до нитки. Мы молча двинулись дальше, пока еще могли различать тропу, но потом все же пришлось остановиться: мы уже с трудом угадывали в темноте лица друг друга.

— Но ведь арфист-то здесь прошел! — тихо сказала Даника.

Разумеется, то, что смог этот проклятый безликий любовник Селендайн, конечно же, должны были суметь и мы!

— У нас есть еще травы, мед и немного бренди, — сказала Кристабель.

Флер, которая больше всех страдала от голода, обладая не большим запасом сил, чем у колибри, промолчала. А Джастин вдруг резко вскинула голову и воскликнула:

— Я чувствую запах дыма!

И тут я увидела свет: среди деревьев вдали светились два квадратных глаза и один круглый. Я вздохнула, испытывая огромное облегчение и не чувствуя ни малейшей жалости по отношению к хозяину этого тихого домика, хотя через несколько минут этот человек, кто бы он ни был, должен был обнаружить у себя на пороге нас пятерых.

Однако хозяйка домика отнюдь не смутилась при виде пятерых вооруженных, мокрых и голодных путешественниц, явно намеревавшихся вторгнуться в ее жилище.

— Входите, входите! — радушно пригласила она.

И когда мы гуськом просочились в дверь, я наконец увидела всех тех птиц и животных, о которых мы так тосковали в лесу; все они были представлены в этой комнате: олень и кабан, филин и красная косуля, заяц и горлинка. Я мигнула, но животные остались неподвижны, ибо были сделаны из ниток, или нарисованы, или вырезаны из дерева, или вышиты на занавесках, или написаны маслом на ставнях… Не успела я открыть рот и что-то сказать, как почувствовала, что нас обволакивают всевозможные ароматы готовящейся пищи, и заметила, как Флер рядом со мной пошатнулась.

— Ах вы, бедные девочки! — воскликнула старушка. И хотя все мы были вполне взрослыми женщинами, она в ее возрасте имела полное право называть нас так. — Вымокли до нитки, проголодались…

Хозяйка домика и сама была похожа на птицу: у нее были блестящие и любопытные глаза, как у сороки, и крючковатый нос, как у ястреба. Ее мягкие и совершенно седые волосы напоминали паутину, которую мы видели в лесу, а скрюченные от ревматизма пальцы — древесные сучки. Голос ее, впрочем, звучал по-доброму, добрым выглядел и ее теплый очаг, и те запахи, что доносились из кухни. Даже ее юбка была по подолу вышита птицами.

— Садитесь за стол, — пригласила она. — Я как раз хлеб пекла, да и в духовке пирог с мясом почти поспел… — Она повернулась, чтобы помешать какое-то варево, кипевшее над огнем. — Откуда вы и куда направляетесь?

— Мы принадлежим ко двору королевы Селендайн, — сказала я, — а пришли сюда в поисках ее арфиста. Не проходил ли он здесь случайно, госпожа моя?

— Ах вот вы кого ищете! — воскликнула, просветлев, старушка. — Да-да, проходил! Такой высокий, с золотистыми волосами? Очень красивый и на арфе замечательно играет!

— Звучит похоже, — сказала Кристабель.

— Он и мне играл! И такие чудные песенки! Он говорил, что ему непременно нужно найти какую-то особенную арфу. Есть ничего не стал и ушел еще до рассвета. — Она снова помешала варево в горшке. — Он что же, заблудился?

— Его захватил в плен Черный Тремптор.

— О, как это ужасно! — Старушка покачала головой. — Ну что ж, ему повезло: у него такие хорошие друзья, всегда готовые прийти ему на помощь…

— Точнее, его добрым другом является наша королева, — сказала я, едва слыша собственные слова, поскольку от аромата, исходившего из горшочка, у меня начинала кружиться голова. — А мы — ее друзья и верно ей служим. Скажи, госпожа моя, что это у тебя там такое варится?

— Так, кое-что для моей птички.

— Так в этом лесу все-таки водятся птички? — слабым голосом спросила Флер, стараясь поддержать разговор. — Мы тоже видели одну… Что же это за корм такой — пахнет замечательно! Просто самой съесть хочется!

— Ой, что ты, детка! Не надо! Вам нельзя это есть; это только для птички. А вас я найду чем угостить.

— Что же это за птичка такая особенная? — спросила Джастин.

Старуха постучала ложкой о край посудины, стряхивая капли варева, и положила ложку поверх горшка.

— О, ничего особенного в ней нет. Просто я нашла в лесу маленькую голодную пташку… Кстати, вы правы: в этом лесу очень мало птиц и животных. Вот я их и вышиваю да рисую, чтоб не скучно было. Ой, у меня же вино есть! — спохватилась она. — Сейчас принесу.

И вышла. Даника тут же принялась нервно мерить шагами комнату; Кристабель уселась поближе к огню, благодаря заложенному носу совершенно равнодушная к ароматам кипевшего над огнем варева. Джастин взяла маленького деревянного кабанчика и от нечего делать лениво его рассматривала. Флер едва держалась; она была бледна, как снег, и я не сводила с нее глаз, чтобы она не упала ненароком в очаг. Старуха, судя по ее ворчанию, никак не могла отыскать бокалы для вина.

— Как странно! — со вздохом пробормотала Джастин. — Эта свинка выглядит совсем как настоящая: каждая крошечная щетинка…

Флер добралась-таки до очага и уставилась в горшочек, где жирно булькало пахучее варево. Флер умоляюще глянула в ту сторону, куда ушла старуха; есть нам по-прежнему ничего не предложили, кроме обещаний. И вдруг я увидела в руках Флер ложку. Сперва я решила, что она просто хочет помешать в горшке, но потом услышала, как она пробормотала:

— Какая странная птичка — грибы ест… — И прибавила: — А вот это очень похоже на… — Джастин так резко стукнула деревянным кабанчиком об пол, что я подскочила от неожиданности, но Флер, поднеся ложку к губам, счастливо улыбнулась и сообщила: — На молодого барашка! — Она пригубила варево и в тот же миг исчезла; а на том месте, где она только что стояла, бился о ставни насмерть перепуганный жаворонок, жалобным писком моливший выпустить его на волю.

И тут откуда ни возьмись появилась старуха.

— Моя птичка! — вскричала она. — Моя красавица!

Я вскочила с мечом наперевес, так и не успев закрыть разинутый от изумления рот, и угрожающе взмахнула мечом. Но старая ведьма и не думала вступать со мной в поединок: оборотившись ястребом, она схватила жаворонка, дверь сама собой распахнулась перед нею, и обе птицы исчезли в ночи.

Мы выбежали на крыльцо, ошеломленные и испуганные, и дверь тут же захлопнулась за нами, точно чья-то пасть. Тьма окружала нас со всех сторон. Пламя в очаге разделилось на два языка, и темные окна домика смотрели на нас, словно два страшноватых горящих глаза. Но свет этих окон ничуть не рассеивал кромешную тьму, и нам не удалось ничего рассмотреть.

— Ах ты, проклятая старая паучиха с паутиной вместо волос! — в гневе воскликнула Даника. — Ах ты, ведьма вонючая!

Я услышала, как она злобно пнула ствол дерева, застонала от боли и выругалась. Кто-то наносил тяжелые методичные удары по окнам и двери. Кристабель начала осаду, догадалась я. Но ни окна, ни дверь не поддавались. И Кристабель застонала от отчаяния.

Почувствовав чье-то прикосновение, я угрожающе подняла меч, но Джастин быстро шепнула: «Это я» — и положила руку мне на плечо. Только тут я почувствовала, что вся дрожу.

— Ну, и что же нам теперь делать? — сдавленным голосом спросила я.

Это стоило мне огромного труда; мне хотелось одного — действовать. Но в этой непроглядной тьме мы были точно слепые щенки, беспомощно копошащиеся на земле.

— По-моему, она их не убивает, — сказала Джастин, — а меняет их обличье. Да встряхнись же и послушай меня! Она вскоре, конечно же, вернется домой вместе с Флер. А мы тем временем постараемся отыскать того, кто подскажет нам, как освободить Флер от заклятья. В этих диких волшебных краях непременно отыщется существо, которое это знает. Не все здесь такие жестокие!

— Нет. Мы будем ждать здесь, пока эта проклятая ведьма не вернется!

— Сомневаюсь, чтобы она вернулась, пока мы тут торчим. А если даже она и вернется и нам удастся как-нибудь ее уничтожить, то Флер, вполне возможно, так и останется, скажем, вышитой на занавеске.

— Мы останемся здесь!

— Послушай, Анна, — сказала она, и я топнула ногой, заставляя ее замолчать.

Душа моя разрывалась от желания ругаться, рыдать в голос, рвать в клочки эту чертову тьму, что липла к лицу, точно паутина, не давая видеть ничего вокруг…

— Бедная Флер, — шептала я, — она ведь всего лишь хотела чуть-чуть утолить свой голод… В общем, будь что будет с этим арфистом, а ее мы спасем в первую очередь! Вот только узнаем, каким способом.

— Да, она будет первой, — согласилась Джастин и задумчиво прибавила: — А ведь арфисту, похоже, удалось-таки от ведьмы уйти! Хотя от дракона он не ушел…

— Откуда же он мог узнать о ее чарах? — с горечью спросила я. — С помощью какого волшебства?

— Скорее, с помощью песен и легенд. Возможно, он уже слышал об этой ведьме и раньше?

Утром мы оказались разбросанными меж корней деревьев, словно павшие воины того войска, что безнадежно проиграло сражение. Но по крайней мере мы опять могли видеть!

Домик проклятой колдуньи неведомым образом исчез, и над тем местом, где он стоял, кружилось лишь два-три перышка огненного цвета.

Мы молча встали, чувствуя пустоту в душе и с тайной надеждой прислушиваясь, не раздастся ли вдруг знакомая утренняя болтовня Флер. Затем мы накормили лошадей, позавтракали совсем окаменевшим хлебом с капелькой меда и глотком бренди, оставили Флер дожидаться нас и поскакали дальше.

Чудовищный темный лес наконец немного поредел, затем сменился золотистой дубовой рощей, и мощные дубы тоже постепенно расступились, оставшись лишь по краям просторных лугов. Мы снова увидели небо над головой и высокие темные вершины гор вдалеке.

Вскоре мы миновали какую-то деревню — похожие на грибы домишки, лоскутное одеяло возделанных участков земли. Люди здесь не отличались ни особым дружелюбием, ни угрюмостью, ни любопытством. Мы нашли гостиницу, купили кое-какую провизию, а за деревней заметили дорогу, которая, как нам показалось, вела прямо к той горе.

Дорога была ухоженной и расчищенной, и нам сказали в деревне, что ее проложили еще до того, как гора превратилась в логово дракона. Нам также сказали, что здесь действительно проходил недавно какой-то арфист. Хотя он, похоже, произвел на жителей этой деревни крайне малое впечатление. Впрочем, они все же его запомнили, будучи людьми искушенными и практичными, да еще и живя, можно сказать, в тени дракона.

Этот арфист тоже спрашивал дорогу и еще задавал множество всяких вопросов насчет Черного Тремптора и здешних сказок про золотую волшебную арфу и тому подобную чепуху. Вот только уже много десятилетий, сказали жители деревни, никто не ходит по этой дороге, ибо ведет она прямо к дракону в пасть.

Но мы двинулись именно по ней. С каждым шагом гора становилась видна все более отчетливо; вскоре ее громада уже нависала прямо над нами, и деревья вокруг казались карликами. Мы все надеялись вот-вот услышать шелест драконовых крыльев, увидеть языки пламени, вырывающиеся из пасти дракона, но, похоже, Черный Тремптор днем предпочитал не летать.

Дождь прекратился, небо расчистилось. Тропа была окутана ароматом увядающих роз и дивными запахами старого леса, омытого дождем и согретого солнцем. Мы устроили привал у корней одного из этих огромных деревьев на краю просторной, поросшей травой поляны и видели, как взошла полная луна, все вокруг затопившая своим молочно-белым светом и явственно высветившая черное логово дракона на фоне звездного неба.

Если бы не трагическое исчезновение Флер, эта ночь могла бы показаться нам дивно прекрасной. И разговор наш неизменно начинался и кончался Флер. Мы говорили о ней — и о доме; мы говорили о ней — и о придворных сплетнях; мы говорили о ней — и об этом арфисте, а также о том, что же могло настолько увлечь его, что заставило покинуть Селендайн и угодить прямо дракону в когти.

И когда мы заговорили об арфисте, нам показалось, что его музыка окружает нас со всех сторон, падает прямо со звездного неба, а белый лунный свет в дубовом лесу становится золотистым.

— Ш-ш-ш! — Кристабель вдруг приложила палец к губам, и мы, уже сонные, примолкли и стали слушать.

Через несколько минут Даника зевнула.

— Это же просто звуки арфы! — Данике музыка была безразлична. А вот Флер восхищалась игрой этого арфиста настолько убедительно, что сама его игра, казалось, уже и не так важна. — Кто-то в лесу играет на арфе и ничего больше.

— Играет и поет! — сказала Кристабель.

И я изумленно вскинула брови, чувствуя, что этой мирной, дивно пахнущей ночью с нами может случиться все что угодно.

— Уж не наш ли это Кестраль там поет?

— Ну да! Залез на ветку дерева и распевает себе на весь лес! — предположила Даника.

Кристабель резко села; прямая спина ее была напряжена.

— Помолчи-ка! — довольно резко сказала она Данике.

Джастин, которая, лежа на животе, меланхолично подбрасывала веточки в костер, удивленно на нее посмотрела. Мы с Даникой только рассмеялись в ответ на гневную вспышку Кристабель.

— Сердца у вас нет! — возмутилась Кристабель и яростно высморкалась. — Вокруг такая красота, а вы только и знаете, что языком болтать!

— Ну, не сердись, — примирительным тоном сказала Джастин. — Мы тоже помолчим и послушаем.

Однако луна отчего-то никак не давала нам с Даникой сидеть спокойно. И мы возбужденным шепотом продолжали рассказывать друг другу всякие старинные истории о любви, а Кристабель, сердито на нас поглядывая, все сильнее напрягала слух, все более сосредоточенно вслушивалась в звуки неведомой арфы, доносившиеся из леса. Джастин внимательно и с любопытством наблюдала за ней. Странно, но до чего тронула эта музыка нашу Кристабель! А может, решила я, ей просто нездоровится: простыла под холодным дождем?

И тут какой-то всадник выехал из леса на залитую лунным светом опушку. Светлые волосы его, точно лунный свет, рассыпались по широким плечам, с которых ниспадал золототканый плащ, почти полностью укрывавший спину коня. Только вот корона, возвышавшаяся над его скрытым в тени лицом, выглядела несколько странно: нечто вроде золотого венка из неровных колючих веток, очень похожих на оленьи рога. Оружия при нем не было, и он играл на арфе.

— Это не наш арфист! — тут же заявила Даника. — Если только он, конечно, не поседел в обществе дракона.

— Он, безусловно, чей-то король, — сказала я. — Но не наш.

Мне достаточно было всего лишь мгновение послушать его игру, чтобы понять, что эти звуки способны заставить расступиться воды, заставить заговорить птиц и зверей… Я затаила дыхание; на глазах у меня вскипели слезы. Потом Даника что-то сказала, и я рассмеялась.

Кристабель встала. Лицо ее в лунном свете показалось мне совершенно незнакомым. Она сняла башмаки, расплела косы, и ее золотистые волосы свободно рассыпались по спине, а мы с Даникой только смотрели на нее и смеялись, время от времени равнодушно поглядывая в сторону лесного арфиста, который как будто чего-то ждал.

— Вы обе безнадежные невежды, — сказала Кристабель и чихнула. — А вот я намерена поговорить с ним и пригласить его немного посидеть с нами вместе.

— Ну так ступай, — сказала Даника, жуя травинку. — Может, мы его и домой с собой возьмем. А что? И отдадим Селендайн вместо ее арфиста.

Я так и покатилась со смеху. Когда я наконец перестала смеяться и вытерла выступившие на глазах слезы, то увидела, что Кристабель босиком идет по траве прямо к этому арфисту.

Джастин вскочила. Мне показалось, будто какая-то тревожная мысль легким ветерком коснулась моих затуманенных мозгов. Я тоже вскочила и встала рядом с Джастин, все еще не в силах согнать с губ улыбку, но твердо намереваясь удержать ее, если она сделает хоть шаг из круга, очерченного светом нашего костра. Джастин не сводила глаз с Кристабель. А Даника, мечтательно улыбаясь, продолжала смотреть в костер. Кристабель остановилась перед арфистом. Он потянулся к ней, на мгновение оторвав руку от струн.

И во внезапно наступившей тишине Джастин отчаянно крикнула:

— Кристабель!

Прелестный лунный свет разом померк. Облако, точно драконово крыло, смахнуло с неба луну, и черная ночь плеснулась навстречу Кристабель. Я еще успела заметить, как она взяла этого короля-арфиста за руку, вскочила позади него на коня, обняла его за плечи, и ее чудные золотисто-рыжие волосы в последний раз взметнулись на ветру.

А потом наша веснушчатая, флегматичная, храбрая и вечно чихающая Кристабель исчезла во тьме вместе с неведомым музыкантом. Они ускакали куда-то по той светлой тропе, что поблескивала меж скал, — должно быть, в мир, лежащий за пределами ночи.

Мы искали ее до рассвета.

Наконец взошло солнце. Мы смотрели друг на друга в страшном смятении, не в силах выговорить ни слова. Кристабель словно проглотил один из этих огромных дубов; она исчезла, растворившись в песне неведомого арфиста…

— Можно сходить в деревню и позвать на помощь… — устало сказала Даника.

— Вряд ли у деревенских глаза лучше наших, — сказала я.

— Между прочим, арфист нашей королевы и здесь прошел без малейшего ущерба для себя, — задумчиво проговорила Джастин. — Возможно, ему было кое-что известно и об этой стране лесного короля.

— Надеюсь, он стоит таких потерь! — сердито буркнула Даника.

— Таких потерь не стоит ни один мужчина на свете, — просто ответила ей Джастин. — Однако даже потери наши будут напрасны, если Черный Тремптор убьет арфиста прежде, чем мы его найдем. Возможно, Кестраль сумеет хотя бы вывести нас потом за пределы этого северного края.

— Я ни за что не покину Флер и Кристабель! — громко воскликнула я. — Ни за что! Ты можешь потом сама отвести чертова арфиста к Селендайн. А я останусь здесь и буду искать их, пока не найду.

Джастин посмотрела на меня; глаза ее были красны после бессонной ночи, но видела-то она по-прежнему прекрасно. Особенно ту кашу, которую мы сами же и заварили.

— Мы никогда не расстанемся с тобой, Анна, — сказала она. — Если Кестраль не сможет помочь нам, то пусть сам ищет путь назад. А что, если сможет? Ведь тогда придется пока что оставить Кристабель здесь и сперва попытаться спасти его.

— Хорошо, тогда давайте сделаем это поскорее! — отрывисто бросила я, стараясь не смотреть на тот дуб.

Легкий ветерок пробежал по его золотистой листве, точно беззвучный смешок.

Путь наш был еще очень долог и труден. Дорога снова шла лесом; мы то поднимались, то спускались по склонам невысоких холмов и в итоге оказались у мощного темного отрога огромной горы.

Мы стали подниматься по его могучему гребню к логову дракона. Казалось, все движется у нас перед глазами: расступаются каменные утесы-колонны, открывая невидимые проходы; трескаются и тают, точно медовые соты, гранитные стены… Мы словно вступали в некий дворец ветров, открытый на все четыре стороны и все же каждым своим коридором ведущий в глубь горы, во тьму, в потайную обитель дракона.

— Туда? — спросила Даника, указывая куда-то в темные глубины. В голосе ее не было страха, только свойственное ей нетерпение: Даника всегда предпочитала поскорее покончить с любым заданием. — Мы что же, сперва постучимся или просто войдем?

И тут ветер прямо-таки взревел, налетев на нас с еще большей силой и пригибая к земле деревья. Я слышала, как камни стонут и поют под его напором, словно струны арфы; я слышала голос дракона. Мы повернули коней, почти лежа в седлах, пока ветер свирепствовал над нами.

Когда его дикий порыв немного стих, Даника снова спросила, но уже шепотом:

— Мы все вместе пойдем туда?

— Да, — сказала я и быстро поправилась: — Нет! Я пойду первая.

— Не сходи с ума, Анна! — рассердилась Даника. — Если мы будем держаться вместе, то по крайней мере каждая из нас будет на виду у остальных.

— Ага, и даже дракон сразу поймет, что мы полные дуры! — мрачно заметила я. — Он тут же нас сцапает, как и этого арфиста, и мы вместе с ним будем ждать, пока рыцари Селендайн придут нам на помощь. — Я повернулась к Джастин: — Слушай, а ты не знаешь случайно какого-нибудь секрета, какой-нибудь загадки, чтобы оттянуть время и постараться уцелеть, даже попав дракону в пасть?

Джастин беспомощно покачала головой:

— Все от самого дракона зависит… Я об этом Черном Тремпторе ничего не знаю. Вот только вряд ли он стал бы держать при себе арфиста ради его замечательной игры на арфе…

— Ну хорошо, — сказала я. — Тогда пойдут двое. А одна будет ждать здесь.

Мои подруги спорить не стали. Аргументов у них, похоже, больше не осталось, разве что в душе всем им хотелось, чтобы в логово к дракону не ходил никто. Мы подбросили три монетки: выпало два павлина и одна Селендайн.

Джастин, которой выпал королевский профиль и которая теперь обязана была остаться, отнюдь не выглядела счастливой, однако спорить с монетками не решилась. Мы с Даникой оставили ее и лошадей за густым зеленым щитом из колючего кустарника, откуда ей было отлично нас видно, и стали очень осторожно карабкаться по голому склону, стараясь не ронять из-под ног камни. Да и самим соскользнуть вниз ничего не стоило.

Даника, упорно глядевшая только перед собой, вдруг замерла и выковыряла что-то из земли.

— Посмотри-ка, — еле слышно выдохнула она.

Я ожидала увидеть порванную струну от арфы или пуговицу из слоновой кости с профилем Селендайн, но это оказался изумруд величиной с ноготь моего большого пальца, аккуратно ограненный «розочкой».

Некоторое время я молча смотрела на него, потом сказала:

— Это камень дракона. Не забывай, мы пришли сюда за арфистом!

— Но Анна… А вот и еще один! — И Даника вытащила из-под осколка скалы еще один сверкающий камень. — Топаз. Ой, там еще и сапфир!..

— Даника! — взмолилась я. — Можешь хоть всю гору домой унести, когда дракона убьешь.

— Иду, иду, — беззвучно прошептала она, однако, стоя на четвереньках, вдруг поползла по склону вбок, точно краб, охотясь за очередным самоцветом. — Ну, еще только один, Анна! Они такие красивые! И лежат здесь просто так, точно застывшие капли дождя… И любой их взять может!

— Даника! Они точно так же будут лежать здесь, когда мы будем спускаться!

— Иду-иду-иду!

Я отвернулась: мне была отвратительна ее внезапная сорочья жадность.

— Я полезла вверх, Даника!

— Минуточку! Не ходи одна! Ах, Анна, это же настоящий бриллиант! Я никогда не видела бриллиантов такой чистой воды и такой изумительной огранки!

Скрепя сердце я позволила ей еще несколько секунд понаслаждаться блеском камней. Это было такое долгое путешествие. На нашу долю выпало столько невзгод, и я оказалась не в силах отказать Данике в столь неожиданном маленьком удовольствии. А она ползала на коленях по склону от одного самоцвета к другому, и они сверкали, как капли воды в солнечных лучах.

— Иду-иду, — заверяла она меня, повернувшись ко мне спиной. — Иду-иду.

А потом вдруг один из валунов поднялся с земли, как живой, и из-под него высунулось нечто комковатое, покрытое щупальцами и похожее на уродливый корень дерева.

Тварь что-то злобно прошипела, схватила Данику за руку и за прядь густых медового цвета волос и мгновенно утащила в свою нору. Валун тут же с грохотом снова упал на землю, земля вокруг шевельнулась, крепко его сжала, и теперь он выглядел так, словно никогда и не трогался с места.

Ошеломленная, я долго не могла отвести глаз от этого камня. Не помню, как я доползла до проклятого валуна, помню только, как стучала по нему кулаками и рукоятью меча, как что-то яростно кричала и чего-то требовала. Но тут обломки у меня под ногами вдруг поднялись единой сухой и гремящей волной и отшвырнули меня, больно раня своими острыми краями, — вниз, назад, к опушке леса…

Джастин бросилась ко мне. Я была вся в крови, но боли почти не чувствовала. Я выкрикивала проклятья, плакала и долгое время никак не могла успокоиться и что-то объяснить.

— Боже мой, какая глупость! Она купилась на самый что ни на есть жалкий трюк! Ловушка для обезьян, только вместо риса драгоценные камни! Возможно, и не настоящие… А Даника словно с ума сошла — позволила увлечь себя в западню и исчезла в недрах этой горы из-за какой-то горсти угольков, а может, и вовсе драконьего дерьма…

— Ее нельзя было так просто поймать в ловушку, — твердо сказала Джастин. Но лицо у нее было цвета воска. — Ты видела, кто ее схватил?

— Да, но не поняла… Нечто совершенно отвратительное, все перекрученное… Может, какой-то демон или горный тролль… Ох, Джастин! Она ведь теперь там, внизу, одна, в кромешной темноте, полной шепота неведомых существ… Я просто поверить не могу, что мы оказались так глупы!

— Анна, успокойся, мы ее найдем!

— Да не могу я успокоиться! — Я схватила ее за плечи и сильно тряхнула. — Только уж ты-то не исчезай, а? Не оставляй меня одну, не заставляй и тебя искать…

— Я никогда тебя не оставлю, обещаю тебе это. — Она пригладила мне волосы обеими руками, убрала их с лица. — Послушай, Анна, послушай же меня: мы ее непременно найдем. Мы найдем и Кристабель, и Флер, и мы не оставим эти края, пока…

— Но как мы найдем ее? — выкрикнула я. — Как, Джастин? Над ней ведь сплошная скала!

— Есть разные способы… Что-нибудь да придумаем. Земля любит загадывать нам загадки, но у каждой загадки всегда есть отгадка. Флер обязательно снова превратится из птички в женщину, и мы непременно отыщем ту тропу, по которой Кристабель сможет уйти из страны лесного короля. И мы спасем Данику из лап горных бесов. Есть множество всяких решений для этих задач, нужно лишь отыскать верное…

— Но как же мы его отыщем? — снова вскричала я. Мне казалось, что чем дальше мы заходим в драконовы владения, тем глубже увязаем в различных бедах. — Да стоит нам повернуться, и одна из нас исчезает! Теперь, наверно, твоя очередь…

— Я не исчезну! Я тебе обещаю…

— Или моя…

— Я знаю кое-какие загадки, — послышался рядом чей-то голос. — Может быть, я смогу вам помочь?

Мы отпрянули друг от друга, потрясенные так, словно рядом с нами заговорило дерево; хотя, возможно, в этой немыслимой стране деревья и умеют говорить.

Но то была женщина. В черном плаще с серебряной каймой. Из-под капюшона плаща были видны ее светлые волосы; прекрасные синие глаза цвета темного ириса смотрели мрачновато-спокойно.

В руке светловолосая женщина держала странный посох, похожий на черную кривоватую ветку. В черную древесину посоха был инкрустирован самоцвет того же цвета темного ириса, что и ее глаза. Голос ее звучал тихо; она, похоже, была ничуть не удивлена нашим появлением. Возможно, обитателей этих мест ничем удивить было нельзя. Поскольку мы молчали, она заговорила снова:

— Меня зовут Айрекрос. Вы подвергаетесь огромной опасности, ибо находитесь теперь в непосредственной близости от страшного дракона. Вы должны понимать это.

— Мы явились сюда, чтобы спасти одного арфиста, — с горечью промолвила я. — Нас было пятеро, когда мы пересекли границу этих земель.

— Ах вот как!

— Знаешь ли ты этого дракона, госпожа моя?

Она ответила не сразу. Джастин со мною рядом и вовсе как-то странно застыла. Черный кривой посох, похоже, шевельнулся сам собой, а камень, вделанный в него, и вовсе, точно живой, смотрел то туда, то сюда.

Наконец женщина по имени Айрекрос промолвила:

— Вы можете спрашивать меня о чем угодно.

— Но я же только что спросила! — растерянно пробормотала я, и тут Джастин крепко сжала мое плечо.

Я посмотрела на нее: лицо ее было очень бледно, глаза горели странным ярким светом, который был хорошо мне знаком, — значит, она почуяла нечто неуловимое и теперь пытается понять, что же это такое. В такие моменты Джастин становилась совершенно невозможной.

— Айрекрос, — тихо сказала она, — мое имя Нитсажд.

Женщина улыбнулась.

— Что ты делаешь? — прошипела я сквозь зубы.

— Это такая игра, — едва слышно выдохнула Джастин. — Вопрос — ответ. Она расскажет нам все, что нужно.

— Но почему это обязательно должно быть игрой? — запротестовала я.

Джастин и та женщина не сводили друг с друга глаз, немыслимые соперницы, готовые начать изысканную и опасную схватку умов. Они, казалось, были уже полностью поглощены друг другом, сгорали от любопытства и нетерпения, ничего не видели и не слышали вокруг…

— Джастин! — громко окликнула я подругу.

— Тебе ведь хочется получить обратно этого арфиста, да? — проговорила незнакомка.

Я с трудом повторила ее имя вслух и закрыла глаза.

Джастин кивнула:

— Мы за этим сюда и пришли. А если я проиграю?

— Тогда я получу тебя, — просто ответила Айрекрос. — И ты станешь моей ученицей. — Она снова улыбнулась — совсем не зло и без всякой угрозы. — На семь лет.

Мне стало трудно дышать.

— Нет! — выкрикнула я, хотя едва могла говорить, и, стиснув руку Джастин, сильно ее встряхнула. — Джастин, Джастин, прошу тебя!

На какое-то мгновение мне удалось привлечь к себе если и не ее взгляд, то по крайней мере ее внимание.

— Все хорошо, Анна, — проговорила она очень тихо. — Мы получим этого арфиста, не вступая в бой, и спасем Флер, Кристабель и Данику.

— Джастин! — заорала я.

И все бесконечные утесы и выступы у нас над головой повторили ее имя; огромные птицы с широкими зубчатыми крыльями неторопливо вылетели из леса.

Но Джастин в отличие от птиц и скал меня так и не услышала.

— Ты гостья в здешних краях, — милостиво предложила ей Айрекрос, — и можешь спрашивать первой.

— Где та дорога, что ведет в страну лесного короля?

— Белый олень в дубовом лесу всегда следует тем путем, что ведет в страну короля арфистов, — отвечала Айрекрос, — и если ты пойдешь за ним, то будешь идти с утра и до ночи без отдыха и без оружия. Что такое «Песнь Дюкирка», и на каком инструменте она впервые была исполнена?

— «Песнь Дюкирка» — последнее творение убиенного поэта; она посвящена его возлюбленной и была исполнена перед окнами ее высокой башни на инструменте, сделанном, можно сказать, из перьев, когда все птицы в лесу, услыхав эту песнь, подхватили ее и превратили в плач об убитом поэте. — Джастин мгновенно ответила на этот вопрос, и я слегка перевела дух: она всю жизнь рассказывала нам подобные истории. — Как поймать в ловушку ведьму, что живет в лесу на границе этих земель, застав ее в истинном обличье, и как лишить ее силы?

— Ведьму, стерегущую границы этих земель, нужно посадить в железную клетку, а ее волшебный посох — это та ложка, которой она помешивает свое колдовское зелье. Что с огня начинается и огнем кончается, а меж огнями полосой черно-белой простирается?

— Ночь, — тут же ответила Джастин. Даже я знала эту загадку.

На лице женщины на мгновение возникла улыбка, похожая на тонкий светлый серпик месяца.

— Где проходит тропа, что ведет к корням этой горы, и чего обитатели горных недр боятся больше всего на свете? — спросила Джастин.

— Это огненная тропа, ибо огонь открывает проход среди их камней, а больше всего на свете они боятся света. Что всегда должно наступить, но прожить его нельзя, что имеет имя, но само как бы и не существует, что длиннее суток, но порой короче дня?

Джастин помедлила лишь мгновение.

— Завтрашний день, — сказала она и прибавила: — Зимой.

Женщина снова улыбнулась своей прелестной улыбкой, а я тихо вздохнула от облегчения.

— Что защитит нас от дракона? — спросила Джастин.

Некоторое время Айрекрос задумчиво на нее смотрела, словно отыскивая ответ на какой-то свой собственный, очень личный вопрос. Однако ответ ее был очень прост:

— Вежливость, — сказала она и тут же спросила: — Где спрятано истинное имя Черного Тремптора?

Джастин молчала. Я чувствовала, как трепещут ее душа и разум — точно обессилевшая птичка, тщетно ищущая в воздухе опору. Молчание затягивалось; по моему телу бродили ледяные пальцы озноба.

— Не знаю, — сказала наконец Джастин, и женщина ответила:

— Имя дракона скрыто внутри одной загадки.

Джастин, прочитав мои мысли, крепко стиснула мне запястье и еле слышно выдохнула:

— Только не вступай с ней в бой.

— Но это же не… — начала было я.

— Ответ правильный.

Женщина задумчиво сдвинула брови и спросила:

— Ты что-нибудь еще хочешь узнать? — Она легко коснулась своим посохом плеча Джастин, и при этом синеватый самоцвет, обращенный к бледному лицу моей подруги, вдруг вспыхнул ярким аметистовым светом, точно признавая ее. — Имя мне — Колдовство, — сказала Айрекрос, — и то же имя носит путь, которым я следую. И ты будешь идти со мною по этому пути целых семь лет. А потом, возможно, и сама захочешь не уйти, а остаться.

— Скажи мне, — взмолилась я, — как ее спасти! Ведь все остальное ты мне уже сказала.

Айрекрос покачала головой и улыбнулась своей мимолетной «лунной» улыбкой. А Джастин наконец посмотрела прямо на меня, и в ее глазах я прочла ответ на свой вопрос.

Я стояла, онемев от горя, и сквозь слезы смотрела, как она от меня уходит. Ни молить, ни проклинать я не могла — то была игра внутри другой игры, и я проиграла в ней; только я одна.

Джастин еще раз оглянулась на меня, но меня по-настоящему она уже не видела; теперь она видела только тот путь, к которому стремилась всю жизнь.

И тогда я наконец повернулась к ней спиной и двинулась дальше, навстречу дракону.

Только теперь я осталась совершенно одна. Никакие сокровища не привлекали мой взор, ничей голос не нашептывал мне мое имя. Даже дракон не желал здороваться со мною. Бродя среди отвесных скал и провалов, по залам и коридорам с каменными стенами, я слышала лишь, как стонет ветер меж обнажившимися костями горы.

Я заходила все глубже в это царство камня. На стенах бесконечных коридоров сверкали яркие мазки, точно на крыльях прекрасных бабочек: то были выделения драконьего тела, а также отдельные чешуйки, содранные с его боков грубым камнем. Некоторые чешуйки отливали сине-зелено-черным, другие сверкали, как пламя.

Однажды я нашла кусочек драконьего когтя, твердого, как рог; сам коготь был явно длиннее целой моей руки.

Иногда в коридорах отчетливо пахло серой, а иногда — дымом, но чаще всего сквозняк, рыскавший в залах и переходах, приносил запах горячего камня.

Наконец я услышала звуки арфы.

И увидела арфиста. Он сидел, по колено утопая в золоте и драгоценных камнях, в какой-то темной яме и устало перебирал струны арфы одной рукой. Вторая его рука в золотых кандалах была прикована золотой цепью к золотому штырю, вбитому в стену ямы.

Увидев меня, арфист от изумления широко раскрыл глаза, но не произнес ни слова. Он действительно оказался стройным золотоволосым красавцем, но, сидя в яме на цепи, явно давно не мылся и не расчесывал своих золотых кудрей; пахло от него, надо сказать, отвратительно.

Но даже и теперь мне было совершенно ясно, почему Селендайн так хотела его вернуть.

— Кто ты? — еле слышно выдохнул он, когда я, разгребая сокровища, подобралась к нему поближе.

— Анна, кузина Селендайн. Между прочим, она почти весь свой двор отправила тебя выручать.

— Многовато же времени вам потребовалось, чтобы меня отыскать! — проворчал он и, спохватившись, прибавил: — Надеюсь, ты не могла забраться так далеко одна?

— Ты же забрался! — сердито ответила я, изучая цепь, которой он был прикован. Даже Флер в одну минуту выдрала бы ее из стены! — Послушай, ведь золото — такой мягкий металл! Так почему же ты…

— Я пытался, — сказал он и показал мне в кровь изодранные руки. — Но все дело в драконовой магии. — Он испуганно вырвал цепь у меня из рук. — Можешь не стараться. Ключ вон там, у той стены. — Он растерянно посмотрел за мое плечо, надеясь, видимо, разглядеть там моих спутников. — Так ты действительно одна?! — воскликнул он потрясенно. — И Селендайн не послала никого из своих рыцарей сразиться с этим чудовищем?

— Она им не доверяла — боялась, что они забудут, кого именно должны убить, — сухо пояснила я.

Арфист промолчал. Я потащилась к противоположной стене и долго рылась среди золотых застежек, кубков и ожерелий в поисках ключа. Потом все-таки решила кое-что ему пояснить.

— Видишь ли, мы прибыли из Карнелейна впятером. Но пока мы искали здесь твой след, я потеряла четырех своих спутниц.

— Потеряла? — На мгновение мне показалось, что я слышу в его голосе сочувствие, а не только бесконечную жалость к самому себе. — Они погибли?

— Думаю, нет.

— Тогда что значит «потеряла»?

— Ну, одна просто взяла и исчезла в домике у той ведьмы, что живет в чаще леса.

— Так это была ведьма? — удивился он. — Я ей сыграл, как и полагается, но она даже не предложила мне поесть, хотя я умирал от голода. В доме сильно пахло едой, но она сказала, что кушанье сильно подгорело и никуда не годится.

— А вторая моя спутница, — сказала я, бесцельно перебирая монеты и удивляясь странному вкусу ведьмы, — ушла вместе с лесным королем-музыкантом.

— Вы его видели? — задохнулся он. — Я играл всю ночь, надеясь, что он придет. Я мечтал услышать его знаменитую игру на арфе, но он так и не откликнулся… Ни одной ноты в ответ не сыграл!

— Может быть, ты сам ни разу как следует не прислушался? Ведь ты говоришь, что играл не умолкая всю ночь, — предположила я. Отчаяние охватывало меня все сильнее: ведь этот глупец ломился через волшебную страну, точно слепой! — А третью мою подругу утащила под землю какая-то тварь, живущая в недрах горы.

— Утащила тварь?

— А последнюю, — не слушая его, с трудом продолжала я, — увела колдунья с кривым черным посохом, в который вделан большой драгоценный камень. Они играли в загадки и отгадки, и в этой игре победителю должен был достаться ты. Но моя подруга проиграла.

Он дернулся, цепь и монеты вокруг зазвенели.

— Она только подсказала мне, где найти то, что я ищу! Но ни словом не предупредила о подстерегавших меня опасностях. А ведь могла бы и помочь! Но она не сказала даже, что сама колдунья.

— А имя свое она тебе назвала?

— Не помню… Да и какая разница? Лучше поскорее ключ ищи, пока дракон тебя не почуял. Да уж, куда лучше было бы, если б твоя подруга не проиграла игру в загадки!

Я перестала искать ключ и внимательно на него посмотрела.

— Действительно, — сказала я, помолчав. — А уж для всех нас куда лучше было бы, если б ты никогда не совал сюда свой нос! Ну с какой стати тебя понесло прямо к дракону в пасть?

— Я пришел вот за этим.

И он указал мне на костяную арфу.

Ее струны блестели и переливались теми же ускользающими, мерцающими яркими красками, какими испятнаны были стены в туннелях. Рядом с арфой лежал небольшой золотой ключ. Я обладаю самыми заурядными музыкальными способностями, однако стоило мне увидеть мерцающие струны костяной арфы, и меня охватило страстное желание узнать, что за дивные звуки способен издавать этот инструмент, и я, лишь мгновение помедлив, прежде чем схватить ключ, легко коснулась одной волшебной струны.

И чуть не оглохла: казалось, запела и загудела сама гора!

— Нет! Не смей! — крикнул арфист, вскакивая на ноги; золото полетело от него во все стороны, точно брызги прибоя. И тут же остатки воздуха с хлюпаньем устремились из пещеры: вход в нее закрыло чье-то огромное крыло. — Ты — дура безмозглая! Как, по-твоему, поймали и меня самого? Кинь мне скорее ключ! Скорее!

Я не спешила. И нарочно подкинула ключ на ладони, дразня этого грубияна. Но тем не менее именно его я обещала отыскать и доставить в королевский дворец. И я отлично понимала, что, оказавшись вновь в руках Селендайн, отмытый и сытый, он вновь обретет былое очарование.

Я бросила ему ключ. Ключ упал, немного не долетев до его протянутой руки.

— Дура! — рявкнул он. — Такая же неуклюжая корова, как твоя драгоценная Селендайн!

Я прямо-таки остолбенела, а он словно ничего и не понял. Он вовсю тянулся к ключу, надеясь до него добраться. И тогда я резко повернулась к арфе и всеми пальцами с маху пробежала по струнам.

То огромное, что устремилось по каменным переходам к нам, испускало дым и пламень, оставляя позади грохочущие осколки камней. Арфист застонал и в ужасе закрыл лицо руками. Когда дым рассеялся, я увидела огромные глаза, которые, точно огненные луны, смотрели на меня откуда-то из-под высокого свода пещеры. Чудовищный коготь длиной с мою ногу нетерпеливо стукнул по полу в дюйме от моей ступни.

Прежде всего соблюдай правила вежливости, лихорадочно соображала я. Да, эта колдунья так и сказала: вежливость. Хотя, конечно, соблюдать правила вежливости в таких обстоятельствах было все равно что предлагать солнцу запросто поболтать. Но не успела я открыть рот, как арфист крикнул:

— Это она играла! Она тоже пришла сюда за арфой, хотя я пытался остановить ее…

На меня пахнуло нестерпимым жаром; я чувствовала, как золотая цепочка у меня на шее раскалилась и жжет кожу огнем. И я сказала, чувствуя, что при вдохе опалила себе все внутренности:

— Прошу прощения, господин мой, за то, что вторглась сюда непрошеной и этим оскорбила тебя. Но я пришла не по своей воле, а по просьбе моей королевы, которая мечтает получить назад своего арфиста. По-моему, ты, господин мой, не слишком интересуешься игрой на арфе? Так что, если позволишь, я с удовольствием заберу из твоего дворца того, кто, должно быть, весьма тебя раздражает. — Я умолкла. Огромные глаза немного приблизились ко мне. И тут я, вспомнив, что подобные вещи здесь считаются весьма важными, прибавила поспешно: — Мое имя — Анна.

— Анна, — шепнул кто-то в облаке дыма.

Я слышала, как дергается, звеня цепью, королевский арфист. Чудовищный коготь слегка отодвинулся от моей ступни, и ко мне склонилась огромная плоская голова ящера. Яркая чешуя дракона в густом дыму казалась закопченной; меж страшных зубов мелькали крошечные огненные искорки.

— А как его имя? — спросил дракон.

— Кестраль, — торопливо ответил арфист. — Меня зовут Кестраль Хант.

— Ты права, — вздохнул дракон, обдав меня жаром. — Он меня раздражает. Ты уверена, что хочешь забрать его назад?

— Нет, — сказала я, и глаза мои наполнились слезами от удивления и облегчения, ибо я наконец нашла в этой опасной стране нечто такое, чего мне не нужно было бояться. — Мне он совершенно не нужен. Он чрезвычайно груб, неблагодарен и начисто лишен какой бы то ни было чувствительности. Но я полагаю, моей королеве нет нужды его слушать; она любит его за красивые волосы и умелые руки музыканта. Так что я лучше все-таки возьму его с собой. Мне очень жаль, что он тайком пробрался в твой дом, да еще и пытался тебя обокрасть!

— Эта арфа сделана из кости дракона и его сухожилий, — сказал дракон. — Именно поэтому я и не люблю арфистов. Они совершают такие отвратительные поступки, а потом поют, какие они умные и талантливые! И этот тоже наверняка стал бы петь!

Дракон зевнул, и сквозь стиснутые челюсти вырвался язык пламени, расплавив золото, о которое арфист опирался рукой.

Несчастный рванулся, прижался к стене и торопливо забормотал:

— Прости меня! Я прошу у тебя прощенья! От всего сердца!

Окутанный клубами дыма дракон криво усмехнулся, фыркнул, снова обдав меня жаром, и промолвил задумчиво:

— А может быть, мне стоит оставить тебя здесь и попробовать сделать арфу из твоих костей.

— Она будет чудовищно врать, — тут же заявила я. — Не угодно ли тебе, господин мой, чтобы я исполнила какое-нибудь твое поручение в обмен на свободу этого арфиста?

Один драконий глаз, круглый, как луна, спустился совсем близко к моему лицу, поглощая пляшущие цветные блики.

— Назови мне мое имя, — прошептал дракон. Я молчала, медленно осознавая, что это не требование, а мольба. — Одна женщина давным-давно отняла у меня мое имя во время игры в загадки. И я столько лет все пытаюсь его вспомнить, но не могу.

— Айрекрос? — выдохнула я.

И дракон тоже выдохнул, при этом чуть не спалив мне дотла волосы:

— Так ты ее знаешь?!

— Она и у меня кое-что отняла! Она отняла у меня самого дорогого моего друга! А о тебе она сказала: имя дракона спрятано внутри загадки.

— Где она сейчас?

— Ходит волшебными тропами твоей страны.

Страшные когти, царапнув по камням, вдруг улеглись, успокоились, гладкие и черные, как крылья жука-скарабея.

— Когда-то и я немного разбирался в колдовстве. Во всяком случае достаточно, чтобы принимать человеческое обличье. Ты поможешь мне отыскать мое имя?

— А ты поможешь мне отыскать моих подруг? — Я умоляюще посмотрела на него. — Я потеряла четырых в поисках этого проклятущего арфиста! Одна из них, правда, а возможно и две, могут и не захотеть уже принять мою помощь, но это я смогу узнать наверняка, только когда увижу их.

— Дай-ка подумать… — промолвил дракон.

Вокруг меня вдруг заклубился густой, белый, как зола, дым, пахнущий остро и кисло. Наглотавшись дыма, я закашлялась, из глаз сами собой потекли слезы, а когда глаза мои вновь обрели способность видеть, передо мной стоял золотоволосый арфист. И у него были глаза дракона!

Ахнув от изумления, я снова глотнула дыма и, яростно откашливаясь, слышала, как Кестраль у меня за спиной яростно дергает свою цепь и вопит что было сил:

— А как же я? Ведь ты была послана, чтобы меня спасти! Что же ты теперь скажешь Селендайн? Неужели так и объявишь, что нашла меня, а потом оставила гнить среди этого проклятого золота? — И тут на него глянуло его же собственное лицо, и он мгновенно умолк, продолжая лишь отчаянно дергаться на цепи. — Ты же не умеешь играть на арфе! Она сразу это поймет! И по твоим ужасным древним глазам догадается, что это не я!

— Скорее всего, — насмешливо заметила я, приведенная в восторг подобными глупыми опасениями, — ей это будет совершенно безразлично.

— Меня все равно найдут королевские рыцари! Ты сама говорила, что они мечтают меня убить! А впрочем, это ты убьешь меня… Даже хуже, чем убьешь!

— Те, кто хочет твоей смерти, скорее всего, последуют за нами, — устало сказала я. — За мной и за тем золотоволосым арфистом, что будет скакать бок о бок со мною. И, в конце концов, право освободить тебя принадлежит дракону, а не мне. Если он захочет даровать тебе свободу, тогда уж ты сам ищи дорогу назад, к Селендайн. В ином случае тебе придется дать обет молчания и открывать рот только для того, чтобы спеть.

И я повернулась к нему спиной.

Дракон, превратившийся в арфиста, взял свою костяную арфу и сказал хриплым, точно насквозь прокуренным голосом:

— Учти: я свои обещания выполняю всегда. Ключ к твоей свободе заключен в песне.

И мы оставили злополучного музыканта прикованным цепью к его музыке. Пусть поищет разгадку, пусть попытается услышать своими глухими ушами и фальшивой душой ту единственную мелодию, которую он вечно наигрывал Селендайн, но которой никогда сам не слышал, ибо лишь эта музыка души могла бы вернуть его назад.

А я, выбравшись наружу, к свету, сперва повела дракона к тому камню, который поглотил Данику, чтобы он дохнул на проклятый камень своим страшным огнем, а затем мы двинулись в обратный путь — на поиски Айрекрос.

Гарри Тартлдав

ПОДСАДНАЯ УТКА

(Перевод И. Тогоевой)

Вайдесская торговая «сороконожка» входила на веслах в фьорд Лигра.

«Что-то в ней не то, — думал следивший за галерой Скэтваль Быстрый. — Что-то в ней неправильно, да, неправильно! Интересно, что бы это могло быть?»

Вождь халогов прикрыл глаза от слепящего утреннего солнца жесткой, почти ороговевшей ладонью, внимательно вглядываясь в морской простор.

Потом нехотя решил, что на мачте судна вьется не имперский флаг — золотые солнечные лучи на голубом фоне. Однако плещущийся сейчас на мачте торгового судна флажок он и раньше видел не раз и не раз вступал в схватку с теми, кто под этим знаменем выступал; слишком часто, пожалуй.

На этом флаге не были изображены двойные солнца вайдессов, надеявшихся, что это поможет их военным кораблям найти правильный путь (хотя халоги-то в подобном случае на месте двойных солнц нарисовали бы глаза!). Но вайдессы, живущие далеко на юге, конечно же, куда сильнее верили в могущество солнца, чем халоги. В здешних краях среди снега и льда темными голодными зимами солнце казалось людям чем-то вроде неясного, ускользающего воспоминания. И не впервые Скэтваль задумался: почему невероятно богатая Империя Вайдессос все же стремится поглотить и северные земли халогов вместе с их вечным холодом и голодом?

Однако эти мысли увели его в сторону от той цели, которую он себе наметил. Он снова стал вглядываться в очертания судна, поражаясь его странному виду: какое-то оно маленькое, хрупкое…

— Клянусь богами, — тихо промолвил он, — все дело в тенях!

Халоги, северные люди, которым приходится жить в согласии с дикой морской стихией и свирепыми штормами, всегда обшивают свои суда внакрой, то есть каждая дощечка как бы накрывает ту, что под ней, и в обе для прочности забивают крепкие колышки. А на этом торговом судне обшивка была сделана вгладь, дощечки плотно примыкали краями одна к другой, и бока судна казались бесстыдно гладкими.

«Пожалуй, как и сами вайдессы», — подумал с легкой усмешкой Скэтваль.

Под его началом было немалое войско, способное заполнить полдюжины военных галер. Наглое торговое судно уже вошло в узкое горло залива, на берегах которого расположились четыре боевых отряда Скэтваля. Стоит подать знак — а факелы всегда под рукой, — и этот нахальный шкипер никогда больше не увидит своей жаркой родины. Скэтвалю достаточно обронить лишь словечко…

Словечка он так и не обронил. И по одной-единственной причине: на носу корабля красовался выкрашенный белой краской щит, укрепленный на древке копья, — вайдесский знак мира. Кроме того, торговое судно пришло без сопровождения. Если Скэтваль сейчас его потопит и перебьет команду, то потом не миновать волны мести. А Ставракиос, что сидит на имперском троне, в этом отношении очень похож на халогов.

Торговое судно остановилось примерно в двух сотнях шагов от конца фьорда. Одетые в набедренные повязки матросы (тут губы Скэтваля изогнулись в презрительной усмешке: он представил себе, как им тут будет «жарко» крутиться в такой одежонке еще по крайней мере целый месяц, вдали от привычного жаркого солнца!) спустили на серо-голубую воду лодку, куда по веревке с борта корабля соскользнули четверо мужчин. По тому, как неровно они гребли, Скэтвалю сразу стало ясно, что это не моряки. Он перестал улыбаться и в недоумении опустил уголки губ: кто же они в таком случае?

Когда эти четверо вышли из тени, отбрасываемой торговым судном, солнце так и засияло на их выбритых головах. Две-три минуты Скэтваль просто смотрел на них, а потом громко выругался — грубо, цветисто и зло. Значит, вайдессы прислали в страну халогов еще «порцию» своего жреческого угощенья? Неужто до сих пор им не ясно, что северным людям южный бог Фаос совершенно ни к чему? А может, их Фаос просто иногда требует кровавых жертвоприношений?

Скэтваль некоторое время обдумывал это последнее предположение, ибо в таком случае вайдесский бог становился отчасти похож на тех богов, которым поклонялся он сам. Но в конце концов он решил отказаться от подобных мыслей и даже сплюнул в сердцах.

Великие боги! Он же видел вайдессов во время священной службы! Они кормят своего истощенного бога гимнами, а не кровью!

Когда лодка со священнослужителями отплыла достаточно далеко, торговое судно легко развернулось на месте (надо сказать, весла в уключинах двигались мастерски!) и направилось к выходу из фьорда. Скэтваль опять нахмурился. Даже миролюбивые вайдессы не имели привычки оставлять своих священнослужителей на явную погибель без всякой поддержки.

А лодка, вместо того чтобы причалить к берегу, остановилась на расстоянии выстрела из лука, и одетые в синие рубахи священнослужители запели. Один встал, подняв лицо к небесам и глядя на солнце, и нарисовал на груди, чуть выше левого соска, круг. Скэтваль знал, что это жест глубочайшего почтения. Остальные жрецы, не прерывая пения, воздели к небесам руки. Стоящий жрец в синем балахоне снова изобразил у себя на груди круг, потом сделал какое-то быстрое движение руками, потом еще и еще…

И вдруг широкий мост, состоящий как бы из солнечного света, перекинулся от лодки к берегу! Вайдесские жрецы вскинули на плечи дорожные мешки и уверенно двинулись по этому мосту. Когда последний из них ступил на твердую землю, мост исчез. А лодка так и осталась качаться на волнах, всеми покинутая.

«Значит, — решил Скэтваль, — это колдуны!»

Подобное волшебство, способное до глубины души потрясти любого крестьянина, на него тоже произвело довольно сильное впечатление, но он постарался быстро взять себя в руки. Разумеется, он бы уделил этим чародеям куда большее внимание, если бы благодаря им и большое судно вошло в фьорд и высадило свою команду на берег. Халоги, кстати сказать, тоже любили похвастаться умением своих колдунов, хотя, надо признать, их искусство было более приземленным, а зачастую и более кровавым. И вряд ли они были способны на такую вот игру с солнечным светом. Нет, Скэтваль не желал ни восторгаться, ни очаровываться чужой магией! И у него не возникло никаких сомнений насчет того, зачем эти, в синих одеяниях, так поступили, а не просто подгребли на веслах к берегу.

— Похоже, они хотели всему народу похвастаться своим искусством, — пробормотал он. — Ну так они у меня еще подавятся своей похвальбой! Клянусь богами!

Придерживая рукоять меча, Скэтваль быстрым шагом стал спускаться на берег. А что, если он прямо сейчас возьмет да и положит этих, в синем? Может, Ставракиос именно этого и хотел — раздразнить его, заставить прикончить жрецов, чтобы Империя имела полное право всей мощью своего флота и войск обрушиться на халогов? Вайдессы всегда были любителями хитрых политических игр и отличались от других народов какой-то особой изворотливостью. Все-таки благоразумнее будет дождаться, когда вайдесские жрецы совершат какое-нибудь святотатство — а они его, конечно же, рано или поздно совершат! — и только тогда с полным на то основанием их прикончить.

Непрошеные гости, заметив, как вождь халогов, тяжело ступая, направляется к ним от Большого дома, все как один повернулись к нему.

«И впрямь как один, — подумал он. — Одинаковые, точно горошины в стручке!»

Но, еще не успев подойти к ним достаточно близко, он уже понимал, что это совсем не так, что одни из них, конечно же, будут постарше, другие — помоложе. Но все они были одинаково маленькими и хрупкими.

«Просто карлики какие-то», — подумал он с презрением.

Во всяком случае, трое из четверых. Даже их возраст было почти невозможно определить, разве что по большему или меньшему количеству седины на давно небритых щеках. А одинаковые одеяния и наголо выбритые блестящие черепа делали их удивительно похожими друг на друга.

Возможно, из-за того, что Скэтваль заранее убедил себя, что прибывшие будут совершенно одинаковыми с виду, ему потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы все же удостовериться, что четвертый жрец явно нарушает это единообразие. Одет он был, правда, в такой же синий балахон, как и его спутники, и тоже сверкал чисто выбритой головой, но борода у него на щеках была не черной и не седой, а золотистой и, самое главное, спускалась почти до половины груди. У него были широкое, почти квадратное лицо, короткий нос и светлые глаза, умные, прикрытые тяжелыми веками. Взгляд у него, впрочем, был открытый, дружелюбный. Но глаза, глаза!.. Они были в точности того же цвета, что и морская вода в фьорде!

Твердая поступь Скэтваля замедлилась. Он даже за бороду себя дернул; борода у него была, конечно, куда более аккуратная, чем у этого светлоглазого жреца, но почти такая же светлая. Нет, такого он явно не ожидал!

«Интересно, как это проклятые вайдессы умудрились превратить халога в жреца бога Фаоса? Но еще интереснее, с какой тайной целью он сюда явился?»

Жрецы дружно молились с тех пор, как оставили борт «Беспощадного» и спустились в лодку, доставившую их к этому негостеприимному берегу. Но, оказавшись на земле, Антилас, Нифон и Тзумас умолкли, глядя, как к ним подходит вождь этих варваров. Они отлично понимали, что их уделом вскоре, вполне возможно, станет мученичество, что судьба их в руках одного лишь великого Фаоса и что добрый бог поступит с ними так, как пожелает сам.

Квелдальф знал все это так же хорошо, как и его братья по вере. Однако он единственный вновь громко произнес слова молитвы:

— Благословен будь, о Фаос, наш повелитель с великой и доброй душой! Ибо мы внемлем тебе, заранее зная, что великое испытание жизнью может быть решено и в нашу пользу».

— Твоя набожность делает тебе честь, Квелдульф, — ехидно заметил Тзумас.

Как и все жители Империи, старый жрец произносил его имя так, словно это было самое настоящее вайдесское имя: Квелдульфиос. И Квелдальф уже настолько привык к этому, будто с таким именем он и родился. Во всяком случае, он почти не думал об этом.

Не желая возражать старику, Квелдальф скромно потупился и умолк. Он обратился с молитвой к Фаосу не ради того, чтобы добрый бог чем-то помог ему; скорее, ему необходимо было еще раз вспомнить о том, кем он сам пожелал стать, и обрести необходимую опору в том мире, где такая опора нужна была ему не меньше, чем нужен моряку, выброшенному в море во время кораблекрушения, хоть какой-нибудь обломок дерева, способный удержать его на поверхности бушующих волн.

Хотя он вот уже более двух десятков лет не ступал на земли халогов, все вокруг казалось ему удивительно знакомым. И это неожиданное ощущение просто поразило его. Знакомы были и эти отвесные скалы, круто вздымавшиеся над морем, и мрачные серые камни на берегу, и холодный воздух, оставлявший на языке солоноватый привкус. И темные плащи прямых, как стрела, елей и сосен на склонах окрестных холмов, и земляные стены Большого дома вождя, как бы склонявшиеся друг к другу, чтобы соответствовать форме кровли, которая, как он хорошо знал, должна была напоминать перевернутую вверх дном лодку, слишком истерзанную морем, чтобы служить каким-то иным целям… Как раз в таком Большом доме Квелдальф и провел свое детство.

Но теперь он давно уже стал взрослым мужчиной. Увезенный вайдессами в качестве военного трофея, он долго жил в больших городах Империи — в золотой Скопенцане и в самой столице — и постепенно дорос до звания жреца. И теперь смотрел вокруг глазами человека, которому гораздо ближе совсем иной мир, дарованный ему в далеком детстве.

— Они так бедны! — прошептал он.

На полях вокруг храбро зеленели довольно густые всходы ячменя и бобов, но до чего же узенькими и жалкими были эти полоски земли! Да и сами всходы, по вайдесским меркам, были чересчур низкорослыми. Под улыбчивым южным солнцем в наиболее удачно расположенных провинциях Империи собирали по два урожая в год. А здесь, на севере, даже и один-то урожай собрать далеко не всегда было возможно.

Здешние коровы показались Квелдальфу мелкими, свиньи — тощими; только овцы выглядели здоровыми, упитанными и были покрыты отличной густой шерстью, как и помнилось ему с детства. Да, в этих краях всегда нужны хорошая теплая шерсть и шкуры, ибо лишь они способны спасти от зимних холодов.

Даже Большой дом был скорее домом из его детских воспоминаний, а не таким, каким он ожидал увидеть жилище вождя. Причем здешний вождь был гораздо богаче отца Квелдальфа; о таком богатстве его отец даже и мечтать не мог. И дом у этого вождя был больше и прочнее того, откуда Квелдальф в панике бежал, когда его подожгли имперские воины, — из носу у него тогда текло, в горле першило от дыма… И все же даже этот богатый и прочный Большой дом казался всего лишь жалкой землянкой по сравнению с прекрасными домами и дворцами Скопенцаны, не говоря уж о вайдесской столице.

Наконец вождь халогов, тяжело ступая, подошел к ним почти вплотную. Это был широкоплечий мужчина огромного роста и такой же светловолосый, светлокожий и светлоглазый, как Квелдальф. Массивная золотая застежка, скреплявшая его плащ у горла, свидетельствовала о его высоком положении в обществе, однако грубошерстные штаны пузырились на коленях и были покрыты грязными пятнами — возможно, вследствие работы в поле, но, скорее, просто из-за того, что в Большом доме полы были земляные.

Вспоминая, как трещало в огне имущество его отца, Квелдальф заметил, что глаза у вождя все в красных прожилках, а в морщины на лбу навечно въелась сажа: халоги умели строить настоящие печи, но зимой предпочитали все же топить «по-черному», не позволяя драгоценному теплу улетать в трубу.

Вождь остановился шагах в пяти от жрецов и с минуту изучающе смотрел на них. Затем промолвил:

— Вы зачем сюда явились? Ведь вас, кажется, здесь не жалуют!

Его глубокий размеренный голос и звучные суровые слова знакомой речи заставили Квелдальфа вздрогнуть. С раннего детства не слышал он никого, кто говорил бы на языке халогов столь правильно и чисто. Он, разумеется, постарался обучить своему родному языку приплывших с ним жрецов, но их скачущий вайдесский акцент был по-прежнему неистребим.

Лишь заслышав голос вождя, Квелдальф почувствовал, как сжалось у него сердце, как вся его душа рванулась навстречу этому человеку, желая ответить, желая произнести слова родного языка, но делать этого сейчас ему не подобало, и он скромно потупился.

Вождю ответил Тзумас, самый старший из них и отличавшийся наибольшей святостью.

— Мы прибыли сюда, — начал он на языке халогов, — чтобы поведать вашему народу о добром боге Фаосе, о милосердном и великодушном правителе Вселенной, которого и вы должны почитать, если хотите спасти свои души.

— Только этого нам и не хватало! — проворчал вождь и, удивленно приподняв соломенную бровь, вдруг заметил по-вайдесски: — Многие халоги знают ваш язык, но мало кто из южан потрудился выучить наш!

Квелдальф услышал, как Нифон у него за спиной тихонько подтолкнул Антиласа и прошептал:

— Еще бы! Мало кому из вайдессов захотелось бы тратить время на изучение какого-то варварского наречия!

Антилас в ответ пробурчал нечто одобрительное. И хотя вождь халогов этих слов расслышать никак не мог, Квелдальф все же нахмурился. А ведь Нифон, в общем-то, был прав: только прямой указ патриарха смог заставить этих троих изучать язык и обычаи халогов. Большая часть вайдессов полагала, что те народы, что не желают жить по их законам, не стоят того, чтобы беспокоиться об их спасении.

А вождь халогов продолжал — причем по-прежнему на вайдесском:

— Сдается мне, что нашему языку вас научила вон та подсадная утка. — Он перевел взгляд на Квелдальфа и заговорил уже на языке халогов: — Кто ты такой и каким образом оказался среди прибывших сюда южан?

— С твоего разрешения, святой отец, я отвечу? — шепотом спросил Квелдальф у Тзумаса, который лишь молча склонил голову в знак согласия. Лишь после этого Квелдальф наконец позволил себе обратиться к вождю: — Мое имя — Квелдальф. Я служу богу Фаосу, как и все остальные.

— Нет! Не «как все остальные», слава богам! — рассвирепел халог. — И что это за имя такое — Квелдальф? Ты что же, раб или женщина, что не имеешь ни второго имени, данного тебе во время обряда посвящения, ни имени отца, которое должен называть вместе со своим собственным? — Он стукнул себя в грудь здоровенным кулаком. — Вот я, например, Скэтваль Быстрый, или Скэтваль, сын Рауда.

— Честь и уважение тебе и твоему семейству, о Скэтваль Быстрый, — поклонился ему Квелдальф. — Ну а я зовусь просто Квелдальф. И этого достаточно. Если тебе угодно так считать, то я действительно раб. Только рабом я стал по собственному желанию — рабом доброго бога Фаоса. Как и все остальные его жрецы. У нас нет никаких иных имен и званий, да они нам и не нужны.

— Ты сам… по собственной воле стал рабом? — Скэтваль невольно выхватил меч из ножен. — И явился сюда, желая сделать рабами свободных халогов?

— Не просто рабами. А рабами доброго бога. Да, я прибыл сюда за этим.

Квелдальф понимал, что смерть стоит совсем рядом с ним. У халогов не было рабов, а вот у вайдессов и рабство, и работорговля процветали. И Квелдальф был самым обыкновенным рабом, пока его горячая и преданная любовь к Фаосу, о существовании которого он узнал уже в Империи, не привела к тому, что хозяин, человек добросердечный, набожный и благочестивый, освободил его и отдал служителям храма.

Квелдальф спокойно встретил гневный взгляд Скэтваля и промолвил:

— Можешь меня убить, если хочешь, господин мой. Я не убегу и драться с тобой не стану. Но пока я живу, я буду прославлять своего бога.

Вождь халогов уже замахнулся было своим блестящим мечом, но вдруг передумал и, откинув назад голову, громко расхохотался. Раскатистое эхо разнеслось по окрестным холмам.

— Ну что ж, молись своему богу, коли хочешь, жалкий жрец! Посмотрим, многие ли северные люди станут тебя слушать! Многие ли захотят по собственной воле навечно заковать себя в кандалы рабства — даже ради какого-то бога!

Квелдальф почувствовал, как горячая волна гнева распирает горло, ударяет в голову… Обладая очень светлой кожей, он знал, что другим его гнев всегда хороню виден. Но сейчас это было ему безразлично. Руки сами собой сжались в неуклюжие, не привычные к бою кулаки. Он сделал шаг к Скэтвалю.

— Не надо! — резко остановил его Тзумас.

Скэтваль, все еще смеясь, отбросил в сторону свой меч.

— Да пусть он подойдет, не останавливай его, вайдесс! Вдруг я сумею вбить хоть какой-то разум в его бритую башку, раз уж он иным способом ума себе не нажил?

— Не надо, святой отец! — повторил Тзумас, в упор глядя на Квелдальфа и взглядом требуя, чтобы тот подчинился и повернулся к вождю халогов спиной. А Скэтвалю он сказал: — Подбери свое оружие, господин мой, ибо во время поединка, участником которого ты станешь вскоре, ты и сам убедишься, что Квелдальф тоже вооружен неплохо.

— Неплохо вооружен? Интересно, чем? — весело оскалился Скэтваль.

— Умением говорить. Словами, — ответил Тзумас.

И улыбка вдруг сползла с лица Скэтваля.

Квелдальф молился прямо на пастбище, почти касаясь сандалиями лепешки коровьего навоза. Насколько Квелдальф знал вайдессов, уже одного этого было бы достаточно, чтобы их взбесить. Однако сам он обращал внимание на коровьи лепешки не больше, чем любой из здешних жалких земледельцев, многие из которых столпились сейчас в поле и слушали Квелдальфа.

Скэтваль наблюдал за ними с опушки леса, окаймлявшего пастбище. Он назвал Квелдальфа женщиной, поскольку тот сказал, что у него всего одно имя. И теперь, словно в отместку за это оскорбление, именно женщины собрались стайкой на поле, чтобы послушать этого халога, непостижимым образом превратившегося в вайдесского жреца.

Когда Скэтваль думал, что этот тип привлекает только женщин, он не чувствовал особой досады: в конце концов, он не мог отрицать, что даже в своем дурацком синем одеянии этот презренный Квелдальф выглядит вполне привлекательно, если не считать бритого черепа. Но даже и мерзкая привычка вайдесских жрецов брить голову вполне могла быть воспринята женщинами как некое экзотическое новшество в облике красивого мужчины, можно сказать идеального северянина. И, судя по страстным вздохам, вырывавшимся порой из груди той или иной женщины, «эти чертовы бабы» именно так и считали!

И Скэтваль злился; но особенно его раздражало то, что там была и его собственная дочь, Скьялдвор! Он видел ее светлую золотистую гриву во втором ряду женщин, собравшихся вокруг Квелдальфа. Где-то в глубине его глотки зародилось недовольное звериное ворчание. А что, если Скьялдвор воспринимает всю эту чепуху серьезно? Как ему тогда избавиться от этого Квелдальфа и остальных южан, когда придет время?

Скэтваль глухо зарычал от бессильной ярости. Нет, дочь, паршивку, следовало бы обручить с кем-нибудь еще года два назад, а может, даже три или четыре! А он, польщенный ее искренним желанием остаться с ним в Большом доме, позволил ей до сих пор гулять на воле. Интересно, какую цену ему придется теперь заплатить за собственное попустительство?

Он прямо-таки слышал, как жестокие, кровожадные боги халогов смеются над ним. Они-то отлично знали, что человеку всегда приходится платить за собственное мягкосердечие. Скэтваль взвыл, как раненый зверь. Неужели боги позволят потеснить себя только ради того, чтобы дать урок ему, Скэтвалю? Да он уже и так выучил этот урок наизусть!

С другой стороны, боги способны на все. Да и сами халоги, желая кому-то отомстить, мстят порой уже ради самой мести, не считая денег и не желая убедиться, что цель действительно оправдывает средства.

Летний ветерок, настолько легкий и приятный, что ему ничего не стоило обмануть человека и заставить его думать, будто такие дивные деньки будут продолжаться вечно, дохнув в сторону Скэтваля, донес до его ушей слова Квелдальфа.

Голос у жреца был красивый, звучный — голос настоящего мужчины. Хотя, с точки зрения прямолинейных северян, Квелдальф, пожалуй, зря воспринял столь изощренную вайдвескую манеру речи: казалось, он каждую мысль берет в руки, подносит к лицу и внимательно рассматривает со всех сторон.

Внезапно жрец умолк. Слушавшие его халоги, которым надлежало бы вовсю использовать слишком короткое здешнее лето, а не стоять возле иноземного сладкоречивого болтуна, дружно захлопали в ладоши. Скэтваль видел, как благодарно аплодирует жрецу Скьялдвор, как сияют ее ясные глаза, как она смотрит на Квелдальфа, приоткрыв губы в ласковой улыбке.

И тогда его охватило настоящее беспокойство.

Настоящее беспокойство охватило и Квелдальфа после нескольких дней богослужений в полях. Халоги, его родной народ — да, по-прежнему его родной народ, если голос крови значит не меньше, чем жизнь, почти целиком прожитая в чужой стране, — теперь собирались целыми толпами, чтобы его послушать. И они слушали его куда внимательнее и серьезнее, чем вайдессы там, на юге! Дело в том, что каждый житель Империи воображал себя великим теологом и стремился оспорить любую, с его точки зрения, неточность в изложении священного учения Фаоса. Халоги же всегда слушали с огромным почтением; они с серьезным видом кивали, словно подтверждая слова жреца, но ни в какие пререкания с ним вступать не решались.

И совсем не потому, что у них не было вопросов; вопросов у них было множество. Однако они проистекали не из содержания священного учения. Мало того, халоги и мысли не допускали о том, что учение это истинно и имеет смысл спорить как о его предпосылках, так и о содержании. Для халогов вообще все, что имело отношение к Фаосу, было вопросом открытым. Сомнению подвергалось даже само существование бога. Квелдальфа предупреждали об этом, но только прибыв на родину, он начал понимать, что это значит в действительности.

Например, никто из вайдессов никогда не спросил бы его, как это сделал один пастух в грубых сапогах, перепачканных овечьим навозом:

— А откуда тебе известно, что этот ваш Фаос именно таков, как ты говоришь?

— Что-то в нашем мире делается во имя добра, а что-то — во имя зла, — довольно туманно начал свой ответ Квелдальф. — Так вот, Фаос творит только добро, а Скотос трудится во имя тех бед, которые и обрушивает на людей. — И он сплюнул на землю между ступнями в знак презрения к темному богу Скотосу.

Пастух тоже сплюнул и недоверчиво пробормотал:

— Ну, это ты так говоришь… А тебе-то кто это сказал?

— Так говорится в священном учении доброго бога. Когда-то очень давно оно было записано со слов Фаоса его верными слугами.

И Квелдальф мотнул головой в сторону Тзумаса, который держал в руках копию священного учения. Но слова в этой книге для халогов не значили ровным счетом ничего; у них не было собственной письменности, а вайдесской письменности халоги и подавно не знали.

Однако сверкающая обложка из полированной бронзы, украшенная драгоценными самоцветами и эмалью — изображением телесной сущности Фаоса, — заставляла задуматься: не следует ли поразмыслить над тем, что скрывается под такой прекрасной обложкой? Как говорится в одной вайдесской пословице: «Стоит увидеть краешек подола, и уже догадываешься, каково само платье».

Но упрямый пастух не унимался:

— А что, этот бог прямо тебе свои священные слова говорил?

Квелдальф, не зная, как быть, растерянно покачал головой.

А вредный пастух продолжал:

— Ну, раз у тебя с ним самим разговора не было, так с какой стати мне твоим словам верить? Когда я, к примеру, гром слышу, или вижу, как из земли проклевывается зеленый росток, или со своей женщиной в постели кувыркаюсь, так все это — вещи, которые я знаю сам. И мне не стыдно поклоняться богам, которые все это создали. А поклоняться какому-то богу, который что-то там когда-то сказал? Если он вообще говорить умел!.. Ха!

И пастух снова сплюнул.

Квелдальф услышал, как у него за спиной один из вайдессов — похоже, Нифон — тихо промолвил:

— Да это же богохульство!

И Квелдальф тоже почувствовал, как по всему его телу пробежала жаркая волна — такого жара не способно вызвать водянистое солнце севера. Сбривая волосы на голове, вайдесские жрецы одновременно давали и обет безбрачия в знак глубочайшей приверженности доброму богу. Квелдальф уже давно принял обет безбрачия, и это редко причиняло ему беспокойство.

С другой стороны, в Империи не было принято столь открыто, как бы между прочим, говорить о любовных утехах, а этот пастух упомянул об этом вскользь как о чем-то, само собой разумеющемся. И столь внезапно обнаженная истина заставила Квелдальфа остро почувствовать то, от чего он отказался.

— Если святые слова Фаоса, переданные мною, ничего не пробуждают в твоей душе, — обратился он к пастуху, — то вспомни о подвигах последователей его веры. Их очень много, и это они владеют землями от границ Макурана, что далеко на юго-западе, и вдоль берегов Вайдесского и Судоходного морей; а также их влияние распространяется по побережью Северного моря вплоть до границ с землями халогов. И вся эта огромная территория находится под эгидой одного человека, великого автократора Ставракиоса! Тогда как относительно небольшая страна халогов вся раздроблена и поделена между бесчисленными вождями. Разве этот пример не свидетельствует о могуществе Фаоса?

— Этот аргумент противоречит духу священного учения, — прошипел у Квелдальфа за спиной Нифон. — Варвары должны прийти к вере в доброго бога благодаря величию самого Фаоса, а не тех, кто лишь следует его учению.

— Не называй их варварами, — тихо шепнул ему Антилас. — Он ведь и сам один из них, вспомни-ка?

Нифон что-то проворчал. А Тзумас негромко возразил им обоим:

— Если уж для последователей учения Фаоса оно порой значит недостаточно ясно, то эти люди лишь впоследствии смогут понять его истинное величие. Пусть Квелдальф продолжает так, как хочет.

Подобное было вполне в духе вайдессов. Халоги, к которым взывал в своей проповеди Квелдальф, этих пререканий даже не заметили. А он, впервые с тех пор как прибыл в страну халогов, чувствовал, что у него по-настоящему серьезные слушатели.

«Интересно, отчего это так происходит, — думал он. — Ведь Нифон, в сущности, прав: аргумент, основанный на результатах учения, слабее, чем аргумент, почерпнутый из самой доктрины. Впрочем, северяне уважают силу, и, похоже, напоминание о могуществе вайдессов ничуть его проповеди не повредило».

— Изгоните же зло из вашей жизни! — взывал Квелдальф. — Примите идеи доброго бога в души свои и в мысли свои. Обратитесь к той добродетели, что покоится в душе каждого из вас. Кто из вас хочет показать всем, что готов стать верным приверженцем Фаоса, обладающего великой и доброй душой, и навеки отринуть зло?

Он и раньше всегда задавал этот вопрос в конце каждой проповеди. И всегда ответом ему служило каменное молчание. А то и насмешки. Халоги с удовольствием его слушали: для них это была необычная и довольно интересная возможность развлечься. Но одно дело просто слушать, и совсем другое — проявлять послушание. Несмотря на все свои страстные призывы, Квелдальф так никого и не обратил в свою веру. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. Но сегодня вдруг робко поднялась одна женская рука, затем вторая, а потом поднял руку и кто-то из мужчин…

Квелдальф, исполненный благодарности, быстро начертал на груди, над сердцем, знак солнца и поднял полные слез глаза к небесам. Наконец-то добрый бог подал ему знак, что и этот северный народ не будет им забыт!

Скэтваль перерезал жертвенному коню горло и быстро подставил к ране большую чашу, чтобы собрать хлынувшую кровь. Когда конь рухнул на землю, Скэтваль наполнил жертвенной кровью маленькие кропильницы и принялся пятнать деревянные стены храма ярко-красными брызгами. Он вымазал кровью свои руки и лицо, а также руки и лица тех своих сородичей, которые собрались, чтобы совершить жертвоприношение вместе с ним.

Пока он окроплял собравшихся святой кровью, жрец Гримке, сын Гранкеля, провозгласил:

— И пусть хлынет на нас благодать богов, как хлынула кровь из горла этого жертвенного животного!

— Да будет так, — эхом откликнулся Скэтваль, а за ним — и его воины, и их жены.

Скэтваль изо всех сил старался скрыть снедавшую его тревогу, когда приступил к жертвоприношению, но это оказалось нелегко. Торжественный ритуал должен был собрать вместе всех членов рода, чтобы все могли получить благословение богов, а потом, на пиру, и свою долю жареной конины с пивом. Пришли многие, но далеко не все.

Дочь вождя, Скьялдвор, тоже отсутствовала. Брови Скэтваля грозно сошлись на переносице, отчего его длинный нос, казалось, вытянулся еще больше. Меньше всего ожидал он увидеть свою дочь среди тех, кто слушает болтовню этого южанина!

Через плечо Скэтваль глянул на жену. Ульвхильд, прожив всю жизнь с ним вместе, понимала его без слов. Вот и теперь она лишь едва заметно пожала печами, словно говоря: ничего не поделаешь, Скьялдвор — взрослая самостоятельная женщина.

Скэтваль презрительно фыркнул: тоже мне взрослая! Однако по закону девушка действительно имела право все решать самостоятельно после того, как становилась женщиной. И Ульвхильд, услышав, как он фыркнул, гневно на него посмотрела — разумеется, она и эту его мысль тоже поняла сразу.

Скэтваль быстро отвернулся и уставился на куски конины, жарившейся на огне. Первая порция была уже почти готова — можно есть. Кто-то протянул ему блюдо, вырезанное из березовой древесины. Скэтваль своим длинным ножом наколол кусок жаркого и шлепнул его на блюдо. Стоявший рядом Гримке подал ему ковш с пивом и нараспев произнес:

— Да благословят нас боги щедростью своей!

Через некоторое время, досыта наевшийся жареного мяса и слегка покачивающийся от немыслимого количества выпитого пива, Скэтваль вышел из храма. Он оставался там одним из последних: одной из привилегией вождя была возможность есть и пить всласть, во всяком случае значительно больше своих подданных. Вкус и аромат горячего костного мозга все еще чувствовался во рту и в ноздрях.

Скэтваль довольно похлопал себя рукой по животу: а ведь жизнь, в общем, не так уж и плоха. Поля плодоносят не хуже, чем обычно; стада пока что здоровы, да и людей никакая болезнь не косит. Набеги кочевников почти прекратились. Зима, конечно, будет долгой, но она на севере всегда долгая и холодная. Халоги привыкли к холоду, и если богам будет угодно, то почти все племя увидит следующую весну. А на памяти Скэтваля было немало таких лет, когда голод и смерть не покидали его сородичей в течение всех долгих месяцев ожидания весны…

И вдруг хорошего настроения как не бывало! И удовольствие от сытной еды тоже вдруг утекло, точно вода из треснувшего горшка. Скэтваль увидел, как по краю луга гуляют Скьялдвор и Квелдальф! За руки они, правда, не держались, но шли бок о бок, близко склонив головы друг к другу.

Квелдальф что-то объяснял девушке, сопровождая свои слова какими-то странными жестами — должно быть, перенял их у вайдессов; ни один взрослый халог никогда не стал бы так размахивать руками! А Скьялдвор, слушая своего спутника, радостно смеялась, хлопала в ладоши и согласно кивала. Черт побери, что бы ни сказал этот проклятый жрец, все ей явно очень нравилось!

«А может, — с затаенной угрозой подумал Скэтваль, — ей нравится сам Квелдальф?»

Интересно, есть ли для нее хоть какое-то различие между тем, что у этого синерубашечника на языке и что у него на уме?

Собственно, он уже ответил себе на этот вопрос: еще тогда, в храме, во время священного жертвоприношения. И ответ этот ему был совсем не по душе, однако к более благоприятным для себя выводам он прийти так и не смог.

— Скажи, Квелдальф, — спросила Скьялдвор, — а как случилось, что ты стал служить вайдесскому богу?

Она остановилась и, склонив голову набок, ждала ответа.

Свет, просачиваясь сквозь густую листву, был ясным, но каким-то бледным, почти бесцветным, похожим на белесые стволы берез вокруг. В воздухе разливался запах мхов и росы.

Квелдальф тоже остановился, чувствуя, что тишина и покой окутывают его, точно плащом. Где-то вдали тихо тенькала хохлатая синица. И кроме этого не было слышно ни звука — только его собственное дыхание и дыхание Скьялдвор.

Поскольку она смотрела прямо ему в лицо, то и он глаз не отводил, вглядываясь в нее, изучая. Для женщины Скьялдвор была довольно высокой и макушкой почти касалась кончика его носа. Густые золотистые волосы, водопадом падавшие на спину, красиво обрамляли ее лицо с волевым подбородком и высокими горделивыми скулами, а ее спокойные, почти неподвижные, широко расставленные синие глаза немало могли поведать о легендарном упрямстве халогов.

Если честно, то Скьялдвор была удивительно похожа на своего отца, но все его резкие черты загадочным образом были в ней смягчены, и лицо дышало свежестью и чисто девичьим очарованием. Впрочем, Квелдальфу, не имевшему опыта ни в семейной жизни, ни в общении с женщинами, трудно было во всем этом разобраться.

Он чувствовал, что эта девушка заставляет его нервничать, возбуждает его; понимал, что проводит с нею гораздо больше времени, чем следовало бы. Собственно, и у других родичей Скэтваля были души, которые требовалось спасти, однако Квелдальф убедил себя, что если ему удастся завоевать душу Скьялдвор и склонить ее к вере в доброго бога, то уже одно это будет огромной победой и существенно повлияет на отношение к Фаосу здешних жителей.

Казалось, она просто не могла придумать для него лучшего вопроса. С тихим шелестом унеслись прочь года, и он, оглянувшись назад, всмотрелся в глубины своей души.

— Я был тогда совсем ребенком, у меня даже борода еще не росла… Вайдессы взяли меня в плен и продали как раба в один дом. Я довольно быстро выучил язык Империи — к большому удовольствию моего хозяина, который, кстати, был далеко не худшим из людей. Он, конечно, заставлял меня очень много работать, но кормил хорошо и бил, пожалуй, не больше, чем я того заслуживал.

Усы защекотали ему верхнюю губу, когда он суховато улыбнулся, вспомнив кое-что из своих проделок. Теперь-то ему было ясно, что Зоилос, его хозяин, обладал прямо-таки ангельским характером, хотя в те времена он думал иначе…

— Но как же ты мог ЖИТЬ… став рабом? — содрогнулась Скьялдвор. — Ведь ты по рождению член свободного племени! Разве не лучше было расстаться с жизнью, чем жить в оковах?

— У меня не было никаких оков, — возразил Квелдальф.

— Тогда… это еще хуже! — сердито воскликнула Скьялдвор. — Ты оставался в рабстве, хотя мог… должен был бы… бежать!

Она резко отвернулась от него. Так резко, что длинная шерстяная юбка, взметнувшись, на миг обнажила ее стройные белые лодыжки.

— Как же я мог бежать? — спросил он, изо всех сил стараясь говорить спокойно и доходчиво, тщательно скрывая гнев. — Город Скопенцана довольно далеко от страны халогов, а я был всего лишь ребенком. А кроме того, довольно скоро я стал считать свое пленение скорее благословением, чем проклятием.

Скьялдвор вновь глянула на него гневно, уперев руки в бока:

— Благословением? Подумай, что ты говоришь, безумец! Вечно все делать по чужому приказу — да я бы умерла, но такого унижения терпеть бы не стала!

— Ты — возможно, — вполне серьезно сказал Квелдальф. Уж он-то знал, что такая прелестная рабыня наверняка должна была бы по первому слову хозяина ложиться с ним в постель. Зоилос, к счастью, купил Квелдальфа не для плотских утех… Квелдальф даже головой покачал, чтобы отогнать греховные мысли. — Но речь шла обо мне, и ты спрашивала, как я пришел к вере в Фаоса, ведь так? Если бы я не попал к Зоилосу, вряд ли это было бы возможно. Я заметил, что он часто по утрам уходит куда-то, и однажды спросил его, куда он уходит. Он объяснил, что ходит молиться в главном храме Скопенцаны, и спросил, не хочу ли и я пойти туда с ним вместе.

— И ты сказал «да»?

— И я сказал «да». — Квелдальф рассмеялся, вспомнив, по какой причине ему, мальчишке, захотелось пойти в храм. — Мне казалось, что ходить по утрам в храм куда приятней, чем выполнять целую кучу обычной работы по дому, довольно-таки скучной и тяжелой, надо сказать. В общем, Зоилос велел мне умыться и дал чистую рубаху поновее, чем те истрепанные, что я носил обычно, а потом мы направились в храм и, когда вошли внутрь… Понимаешь, мне никогда раньше не доводилось вдыхать аромат южных благовоний… А потом я поднял глаза и…

Голос его прервался. Даже теперь, четверть века спустя, он по-прежнему отчетливо помнил тот ужас и восторг, который испытал, увидев над собой золотистое пространство купола и лик Фаоса, который строго, точно судья, смотрел прямо на него, Квелдальфа… Да, ему казалось, что бог смотрит только на него одного, хотя в храме было полно народа, и оценивает, что же этот мальчишка из себя представляет, много ли он стоит. Затем выстроившийся за алтарем многоголосый хор запел, воздавая хвалу доброму богу с великой и милосердной душой, и Квелдальф…

Некоторое время он молчал, потом, будто очнувшись, заговорил снова:

— Я уже не мог понять, где я: все еще на земле или уже на небесах. Я видел священнослужителей в синих одеяниях, которым посчастливилось прожить рядом с добрым богом каждую минуту своей жизни, и понимал одно: я тоже должен занять свое место среди них! На следующее утро я спросил Зоилоса, нельзя ли мне снова пойти вместе с ним в храм. Да, я сам его спросил. Сам попросил его об этом. И на следующее утро тоже, и потом… В первые дни, когда я действительно отчасти рассчитывал увильнуть от работы, он с радостью и удивлением решил, что во мне проснулось благочестие. Но потом, когда я уже душою прикоснулся к благости, он вдруг счел меня просто лентяем и хотел наказать. Но я продолжал просить его; я был опьянен открывшейся мне благодатью и ни о чем другом более не мечтал. Нет, неправда. Была у меня и еще одна мечта…

— Да? И какая же? — склонилась к нему Скьялдвор.

Серебряные цепочки, соединявшие две красивые резные пластины, которые она, будучи дочерью вождя, носила на груди, тихо звякнули (эти нагрудные пластины удивительно напоминали Квелдальфу панцири черепах-двойняшек), и он внезапно почувствовал близость ее тела. Но тем не менее, погасив душевное волнение, ответил именно так, как и собирался:

— Я мечтал о том, чтобы добрый бог сделал меня способным вывести мой родной народ из царства тьмы, где правит Скотос, и пойти с ним вместе по светлому пути в царство Фаоса. Ибо тем, кто умирает, не познав доброго бога с великой и милосердной душой, суждено после смерти вечно оставаться в ледяных колодцах Скотоса, а такой судьбы я не пожелал бы никому — ни мужчине, ни женщине, ни вайдессу, ни халогу, ни рабу, ни свободному человеку!

— Ох! — вздохнула Скьялдвор и выпрямилась, но голос ее звучал как-то безжизненно, равнодушно.

Она снова довольно долго изучающе смотрела на Квелдальфа, словно сомневаясь, стоит ли продолжать этот разговор, потом все-таки сказала:

— А я думала, что вторая твоя мечта — совсем о другом! О том, чтобы иметь те же удовольствия и радости жизни, что и другие люди.

Квелдальфа обдало жаром. И он прекрасно понимал, что светлая кожа непременно выдаст его невольное замешательство. Он искоса глянул на Скьялдвор: нет ли и у нее на щеках румянца смущения? Однако девушка ничуть не покраснела, хотя кожа у нее была даже, пожалуй, светлее, чем у него. И ничуть не смутилась, ибо хорошо знала, что вольна говорить все, что хочет, и действовать так, как хочет.

Слегка заикаясь, он ответил ей:

— Я не смею желать этого. Если б я этого пожелал, то стал бы клятвопреступником, но я никогда не нарушу данного мною обета.

— Тогда ты тем более дурак! И уж совсем зря тратишь свою жизнь! — рассердилась Скьялдвор. — А ведь ты человек вроде неплохой. Между прочим, другие синерубашечники не так глупы!

— Что ты хочешь этим сказать? — встревожился он.

— А ты разве не понимаешь? Да этого не видеть и не слышать может только совсем слепой и глухой! Твои собратья и не думают тосковать по ночам от одиночества в своих постелях!

— Это правда? — потрясенно прошептал Квелдальф, но, увидев в ее глазах сердитое удовлетворение, понял, что она не лжет.

Печаль тяжким грузом легла ему на душу, однако же он не удивился, а лишь склонил голову и, рисуя солнечный круг у себя на груди, промолвил тихо:

— Все люди грешны. Я помолюсь за своих братьев.

Скьялдвор уставилась на него широко распахнутыми глазами:

— И это все?!

— А ты хочешь, чтобы я сделал что-то еще? — спросил он с искренним любопытством.

— Если бы у тебя не росла борода, я решила бы, что южане давно уже превратили тебя в евнуха — стоило им напялить на тебя этот синий балахон! — прошипела Скьялдвор, гневно раздувая ноздри. — Ты спрашиваешь, что тебе сделать еще? Для начала — вот это!

И она крепко обняла его, прильнув к нему всем телом, а потом заглянула ему в глаза, и выражение лица у нее при этом было как у воина, который оценивает силу своего противника, его меч и крепость его щита.

Ее золотые нагрудные пластины больно вдавились в его тело, потом сдвинулись, и он сквозь рубаху ощутил мягкую упругую округлость ее грудей. Руки его по-прежнему бессильно висели вдоль тела, но она сама обнимала его с такой силой, какой хватило бы и на двоих. Капли пота, щекоча, скатывались у него по лбу и по щекам, и ему казалось, что холодный лес вокруг вмиг превратился в жаркие тропики.

А потом Скьялдвор поцеловала его. Даже каменная статуя вроде тех, что украшают центральную площадь Скопенцаны, не осталась бы равнодушной к такому поцелую, а он был всего лишь мужчиной…

Она чуть отступила назад и посмотрела на него — но не в лицо, а куда-то в низ живота, желая убедиться, что ее поцелуй произвел на него должное впечатление. Надо сказать, что результат этого поцелуя был даже слишком заметен, и Квелдальф, и без того красный как рак, покраснел еще больше. Но когда Скьялдвор протянула руку, чтобы расстегнуть на нем рубаху, он резко отшвырнул ее руку.

— Нет! Во имя доброго бога! — выкрикнул он хрипло.

Теперь и она тоже покраснела — но от гнева.

— Почему же «нет»? Ведь остальные вайдессы ни в чем себе не отказывают! Почему же ты один должен хранить обет? Ведь ты даже не их роду-племени! И по рождению тоже к их вере не принадлежал!

— То, что они нарушают данный богу обет, еще не повод следовать их примеру. А если б они совершили убийство, а не прелюбодеяние? Ты бы и в этом случае предложила мне действовать так же?

— Как может быть недозволенной такая радость, как любовь? — Скьялдвор скорбно покачала светловолосой головой.

— Это недозволено лишь жрецам Фаоса, — пробормотал Квелдальф. — Мы даем обет доброму богу. Ты права: по рождению я не принадлежу к последователям Фаоса, но в вере своей я — точно ребенок, усыновленный прекрасным отцом. И кем бы я ни был по рождению, отныне я навечно принадлежу храму Фаоса и самому доброму богу.

Он говорил это от чистого сердца, понимая однако, что это не вся правда. Будучи приемным сыном в доме Фаоса, он всегда подвергался более тщательной проверке, чем те, что вошли в этот дом по праву рождения: им могли простить прегрешения, которые для него явились бы смертным приговором, ибо для них он был чужаком, бывшим рабом, который осмелился жить и веровать так же, как они. Другой человек со временем, возможно, преисполнился бы презрения, видя явную фальшь в системе подобных отношений, но только не Квелдальф. Несправедливости лишь подстегивали его рвение. Если требуется, чтобы он лишний раз доказал свою преданность Фаосу, он с радостью ее докажет!

— Так ты не хочешь? — изумленно спросила Скьялдвор.

— Не хочу, — твердо ответил Квелдальф.

Ни разу с тех пор, как он надел синюю рубаху жреца, не испытывал он подобного искушения; память о прекрасном теле Скьялдвор впечаталась в его тело, и он знал: воспоминание об этом останется с ним до последнего вздоха. Впрочем, жрецов Фаоса не зря учили управлять своей плотью. Снова и снова повторял Квелдальф про себя слова молитвы, полностью сосредоточившись на образе доброго бога и постепенно изгоняя из своей души то страстное желание, что огнем жгло сейчас его плоть.

Скьялдвор снова подошла к нему. Ничего, на этот раз, думал он, она не застанет его врасплох, он сумеет защитить себя от ее объятий. Но обнимать его Скьялдвор не стала. В воздухе мелькнула ее рука, быстрая, как змея, и он почувствовал, как она сильно ударила его ладонью по левой щеке, а потом — тыльной стороной ладони — по правой. И эта неожиданная боль показалась ему сладостной, ибо именно она изгнала из его души эхо плотского вожделения.

— Да будет милостив к тебе добрый бог Фаос, пока ты не сумеешь найти в сердце своем места для веры в него, — тихо промолвил Квелдальф. — Я же стану молиться, чтобы миг этот настал как можно скорее, ибо ты кажешься мне наиболее предрасположенной к нашей вере, чем большая часть твоих единородцев.

Скьялдвор покачала головой и засмеялась — нарочито неприятным смехом, хотя и голос, и смех у нее всегда были просто прелестны. А потом она вдруг плюнула Квелдальфу прямо в лицо.

— Плевать мне на твоего Фаоса и на твою веру! — Она снова плюнула ему в лицо. — И на тебя мне плевать!

Она резко повернулась и бросилась прочь.

А Квелдальф стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как ее теплая слюна сползает по щеке в бороду. Затем он медленно наклонил голову и осторожно плюнул на землю, стараясь попасть точно между ступнями — это был старинный вайдесский жест, отвергающий бога тьмы Скотоса. Еще раз вознеся молитву доброму Фаосу, Квелдальф медленно побрел к палаткам жрецов, одиноко торчавшим на берегу реки.

Скэтваль наблюдал за небольшой группой землепашцев и пастухов, которые молились богу Фаосу, воздевая руки к небесам. До него слабо долетали слова их молитвы, и, за исключением самого имени вайдесского бога, все эти слова принадлежали языку халогов. Если честно, он, Скэтваль, слыхивал и куда худшие вирши в исполнении бродячих поэтов, которые вечно кочуют от одного вождя к другому. Это, несомненно, работа Квелдальфа, думал он; проклятый светлобородый жрец оказался куда опаснее, чем можно было предвидеть!

Среди новообращенных Скьялдвор видно не было. Ну что ж, хвала за это богам лично от него, вождя Скэтваля. Он не стал расспрашивать дочь, что у них произошло с Квелдальфом. Все было ясно и так: если прежде она бегом бросалась исполнять любое поручение светлобородого жреца и смотрела на него глазами, полными телячьей нежности, то теперь, стоило ей его увидеть, и лицо ее каменело, а в глазах отражалась такая ненависть, что, казалось, можно услышать, как она бормочет проклятья.

«Нет, Скьялдвор больше не грозит опасность стать последовательницей этой дурацкой веры в Фаоса», — удовлетворенно думал Скэтваль.

И все-таки синерубашечникам удалось привлечь на свою сторону гораздо больше людей, чем он ожидал. По правде говоря, он надеялся, что халоги из его племени просто высмеют этого Квелдальфа и его дружков и с позором их прогонят, но этого не произошло. Эх, уж лучше бы он сразу их прикончил, когда они впервые ступили на его землю!

Его начинала всерьез беспокоить их деятельность. Последователи вайдесской веры на земле халогов — это значит…

Скэтваль проворчал невнятную угрозу и двинулся туда, где собрались молящиеся. Сейчас он покажет халогам, что значит предавать веру предков!

Квелдальф учтиво поклонился вождю.

— Да пошлет тебе мир и покой наш добрый бог Фаос, о Скэтваль Быстрый. Могу ли я надеяться, что и ты хочешь к нам присоединиться?

— Нет, — отрывисто ответил Скэтваль. — Присоединяться к вам я не желаю. Но хотел бы задать тебе парочку вопросов.

Квелдальф снова поклонился.

— Спрашивай, что хочешь. Как известно, знание — это дорога к вере.

— Знание — это путь в обход той ловушки, которую ты устроил для моего народа! — сердито возразил Скэтваль. — Предположим, некоторые из халогов действительно перейдут в твою веру, а потом все позабудут и не сумеют как следует исполнять ее обряды. И кто тогда будет решать, правы они или нет?

— Жрецов Фаоса с детства воспитывают должным образом, — сказал Квелдальф. — Разве может неофит сравниться в знаниях с жрецом?

Скэтваль только поморщился. Этот хитрый жрец-халог — нет, этот светловолосый вайдесс! — отнюдь не прояснил для него ситуацию, а лишь еще больше его запутал. Но вождь решил не обращать на это внимания и снова ринулся в наступление.

— Предположим, между синерубашечниками возникнут разногласия, как это нередко случается среди людей, ведь и жрецы Фаоса — тоже люди. Кто в таком случае сможет их рассудить?

— У нас есть прелаты, — осторожно заметил Квелдальф.

Скэтваль и раньше пытался выведать у него сведения об иерархах, но наедине, а не прилюдно.

— И что же будет с тем, кого прелаты сочтут неправым? — спросил вождь. — Ведь если он проявит неуступчивость, то наверняка станет изгоем, так?

— Еретиком. Так мы называем тех, кто предпочитает выдумывать свою собственную, лживую веру. — Квелдальф еще немного подумал и прибавил: — А изгоем он не станет. Он будет отлучен — так у нас говорят. Однако же за ним остается право обратиться к патриарху, самому святому из святых, к главе нашей веры.

— Ах, к патриарху! — воскликнул Скэтваль так, словно впервые в жизни услышал о существовании верховного прелата. — И где же он живет, этот князь благочестия?

— В Вайдессосе. Рядом с Высоким храмом, — отвечал Квелдальф.

— В Вайдессосе? Прямо в столице? Под ногтем большого пальца вашего автократора, значит? — Скэтваль усмехнулся, и улыбка его напоминала скорее хищный оскал рыси. — Значит, нам придется выслушивать суждения Ставракиоса, если мы осмелимся не согласиться с некоторыми из твоих суждений? Ты это хотел сказать?

Он не стал дожидаться ответа и, повернувшись к неофитам, больно стегнул их словами:

— Я полагал, что вы — свободные люди, а не рабы Вайдессоса, которыми стали, поверив в имперского бога! Учтите, если еще сами этого не поняли: ваш драгоценный Квелдальф играет здесь всего лишь роль клина, забиваемого Империей между нами.

— Нашей церковью правит патриарх, а не автократор, — упорствовал Квелдальф.

Вайдесские священники у него за спиной истово закивали.

Но Скэтваль даже внимания на них не обратил: без Квелдальфа они здесь никто. И, снова повернувшись к светлобородому жрецу, он рявкнул:

— А что, если твой драгоценный патриарх умрет?

— Тогда прелаты соберутся на конклав и выберут нового патриарха, — спокойно сказал Квелдальф.

Скэтваль почти восхищался тем, как искусно, почти не прибегая к лжи, этот жрец извратил истину, преследуя свои цели. И ведь многим халогам, даже вождям, он сумеет внушить то, что ему нужно! Но он, Скэтваль, никогда не доверял представителям Империи и теперь постарается узнать о ней как можно больше из уст этого бывшего халога.

— Клянусь истиной, которую ты приписываешь своему богу, Квелдальф! Но кто, в таком случае, называет те три имени, одно из которых прелаты произнесут как имя патриарха?

На какую-то долю секунды в голубых глазах Квелдальфа, таких же светлых, как и у самого Скэтваля, вспыхнула ненависть. Вспыхнула и тут же погасла, и глаза его вновь засияли ровным светом. Было также весьма заметно, что вайдесским жрецам очень хочется, чтобы Квелдальф солгал. Но тот, хотя и молчал довольно долго, прежде чем ответить, твердо и спокойно сказал:

— Этих троих назначает автократор.

— Ну вот, видите? — Скэтваль повернулся к неофитам, внимательно слушавшим весь этот спор. — Видите? Впрочем, можете верить в доброго бога Фаоса, если вам так нравится, а автократор станет указывать вам, что и как следует делать. У вайдессов, видно, не хватает сил, чтобы завоевать нас с помощью мечей, и они пытаются задушить халогов с помощью той паутины, которую плетет их бог. А точнее — их император. Ну а вы становитесь их помощниками!

Скэтваль рассчитывал, что, заставив Квелдальфа прилюдно признать императора, по сути дела, и главой церкви, тем самым уже отвратит своих людей от веры в вайдесского бога. И действительно, двое или трое халогов уже отошли в сторонку, недоуменно качая головой. Видимо, удивлялись, чего это они вдруг так поглупели, ведь халоги автократию Вайдессоса всегда воспринимали как нечто ужасное, как целый народ, живущий в оковах.

И все же большая часть людей осталась стоять на прежнем месте. Им явно хотелось послушать, что скажет Квелдальф, и хитрый жрец прекрасно это понял и постарался дать Скэтвалю должный отпор, смело заявив:

— Это не важно, откуда приходит к нам вера, друзья мои. Важно то, что истина всегда остается незыблемой. В моем убогом изложении вы узнали ту истину, что заключена в священном учении Фаоса, и приняли ее по собственной доброй воле. Я не стану говорить о том, как это будет важно для ваших душ в жизни иной, но отвернуться от принятой вами веры сейчас и лишь по настоянию вашего вождя — это, конечно же, проявление истинного раболепия, столь же отвратительное, как и его нелепое обвинение в том, что вы, став последователями доброго бога, каким-то образом предали свой народ и отныне служите Империи.

Скэтваль даже зубами скрипнул, увидев, что некоторые люди с серьезным видом кивают в знак согласия со словами жреца. И больше никто явно не собирался уходить с этого поля, где проклятый вайдесский миссионер устроил моленье своему богу. Квелдальф, впрочем, ничем не выдал того торжества, которое наверняка испытывал. Настоящий халог. Ведь любой вайдесс на его месте, конечно же, не удержался бы — и потерял бы уважение тех, чьи души только что сумел завоевать. А Квелдальф просто продолжил службу, словно ничего и не произошло, прекрасно понимая, что молчание и тихий жест убивают порой куда быстрее громких криков и звонких мечей.

Скэтваль, кипя от ярости, неторопливо двинулся прочь. Даже если б он сейчас поднатужился и попытался продолжить словесный поединок с Квелдальфом, это ничего бы ему не дало, а вот лицо свое он бы потерял. Сознавая собственное поражение, он вломился в лес, ничего не видя перед собой, и чуть не сбил с ног Гримке, сына Гранкеля.

— Что, тоже хочешь попытать счастья среди последователей Фаоса? — зарычал Скэтваль.

— Зачем? Можно ведь наблюдать за противником, вовсе не испытывая желания перейти на его сторону, — спокойно ответил Гримке.

— Ну что ж, ты по крайней мере понимаешь, что он — наш противник, и смертельно опасный противник! А эти сырные головы, что вокруг него собрались, этого даже замечать не желают! — Скэтваль злобно прищурился, снова глянув в сторону поля, где Квелдальф вместе с неофитами распевал очередной гимн доброму богу, переведенный им на язык халогов. — А тебе не кажется, что этот наглец и сам должен… кое-чего опасаться?

Гримке, сын Гранкеля, выразительно посмотрел на меч, которым был опоясан Скэтваль.

— Ну, это ты и сам мог бы обеспечить…

— Я и хотел его припугнуть, да не стал: побоялся смутить души тех, кто поверил в этого доброго бога. А вот если бы тебе удалось погубить южан — и в первую очередь Квелдальфа, их «заслонную лошадь», — с помощью колдовства, то все сразу поймут, что боги халогов сильнее, чем какой-то Фаос, о котором Квелдальф столько болтает.

Гримке, сын Гранкеля, долго и молча смотрел на своего вождя, потом осторожно усмехнулся:

— Что ж, можно попробовать.

— Вот и попробуй! Слишком долго я терпел присутствие здесь этого предателя! И дождался, что его предательское учение пустило корни среди моего народа! И теперь уже невозможно просто убить Квелдальфа и его вайдесских дружков: это вызовет куда большие раздоры, чем нам бы хотелось, а учение его до конца придушить не сумеет. Но ты ведь не собираешься просто убивать его, да?

— Нет, не собираюсь. — На лице Гримке были написаны презрение и холодный расчет. — Хм… Пожалуй, лучше всего дождаться полуночи, когда его бог становится не столь могущественным…

— Поступай так, как тебе заблагорассудится. В вопросах магии, как тебе известно, я… — Скэтваль вдруг умолк и уставился на колдуна. — Ты что это? Неужели даже ты признаешь могущество Фаоса?

— Вот как я признаю его могущество! — Гримке сплюнул на землю меж ног, как это делали вайдессы при упоминании ненавистного им бога Скотоса. — Но всякий бог является истинным для тех, кто в него верует. И таких людей он способен охранять от любого колдовства. Если мне приходится выбирать, я всегда выбираю простейшее колдовство и наиболее легкий способ его применения. Вот почему я предпочел бы полночь: сама тьма станет мне помощницей.

— Что ж, пусть будет по-твоему, — кивнул Скэтваль. — Но пусть это будет ближайшая ночь!

Даже к полуночи совсем темным небо не стало. Северные небеса по-прежнему светились тусклым красноватым светом заката, точно солнце решило не уходить слишком далеко за горизонт, а дождаться утра. Цвет ночных небес будил в душе Скэтваля мысли о крови. Лишь несколько самых ярких звезд сумели пробиться сквозь бесконечные летние сумерки.

Рядом потрескивал небольшой костерок, и Гримке, сын Гранкеля, понемножку подкармливал огонь щепками и каким-то иным, незнакомым Скэтвалю топливом. Переменчивый ветерок то и дело направлял дым прямо в лицо вождю халогов, и тот начинал кашлять и задыхаться: дым пахнул совсем не дровами. В какой-то момент Скэтваль чуть было не сказал Гримке, чтобы он немедленно погасил костер и прекратил свое колдовство. Но все-таки не сказал, продолжая глотать ядовитый дым.

Гримке поставил серебряную чашу для сбора жертвенной крови прямо в огонь, и в языках пламени, лизавших стенки чаши, резные изображения богов и диких животных как будто ожили и зашевелились. Скэтваль даже глаза протер. Он знал, что такое часто бывает, когда воздух над костром дрожит от жара, но сейчас это было нечто особенное! В чаше булькало и вздувалось пузырями что-то густое, вязкое, и Гримке удовлетворенно кивнул.

Затем он взял две совершенно одинаковые чаши — одну с кровью (кровь была его собственная и Скэтваля), а вторую с горьким пивом — и очень медленно, ровными струйками стал сливать обе жидкости в большую чашу, стоявшую на огне.

— Изгони захватчиков с нашей земли, преследуй их, пока не охватит их смертный ужас, пока смерть не заглянет им в лицо, — негромко, нараспев повторял он. — Пусть сгорят их души, как горит наша кровь! И пусть судьба их будет горше этого пива! И да познают они горе, и да познают они стыд, и да забудут они бога своего, и в награду обретут лишь холод могилы…

Голос колдуна звучал странно, он то вскрикивал, то переходил почти на шепот, но не умолкал, и у Скэтваля от этого бесконечного заклинания по всему телу бегали мурашки, хотя колдовство это и было направлено не на него. Но он всем своим существом чувствовал его силу и был преисполнен леденящего ужаса.

Холодны и мрачны были боги халогов; суровой и жестокой была их власть над этой землей. И все сильнее чувствуя, как Гримке с помощью магии заставляет богов проявить свое могущество, Скэтваль вдруг подумал: а что, если этот Фаос действительно добрее и лучше, что, если он был бы более спокойным и безопасным божеством для северного народа? И тут же усилием воли он погасил крамольную мысль, надеясь, что свирепые боги халогов не успели ее прочитать.

Да и слишком поздно было теперь сомневаться. Голос Гримке стал громче, временами превращаясь в дикие вопли. И вскоре с той стороны, где стояли палатки вайдесских жрецов, тоже послышались вопли. В этих воплях отчетливо звучал ужас, и Скэтваль снова подумал, что, может быть, ему все-таки стоило тоже перейти на сторону Фаоса.

Нет! Он даже головой покачал. Фаос, возможно, и был бы отличным богом для халогов, но тогда правителем его страны стал бы автократор Ставракиос, и он, Скэтваль, как никто другой, отлично понимал: невозможно принять одного, не приняв и другого.

Гримке, сын Гранкеля, поставил наконец на землю свои магические серебряные чаши. Мерцающий огонь костра освещал его усталое лицо, по которому ручьями тек пот; резкие морщины пролегли от носа к углам рта; и голос его звучал хрипло, когда он медленно промолвил:

— Моя магия сделала все, на что была способна.

Квелдальф очнулся от сна, исполненный ужаса. Солнце просвечивало сквозь полог палатки, и он, увидев солнце, вздохнул с облегчением, словно боялся, что отныне ему будет это запрещено. Вот еще глупости! Он даже головой покачал. Сны — это всего лишь сны, и не важно, какими пугающими они порой могут быть. Стоит встать солнцу, и сны улетают прочь. Но отчего-то сон, приснившийся ему только что, никуда улетать не желал.

Оказалось, что он лег спать, так и не раздевшись, и теперь, лишь снова перепоясав свое синее одеяние, сразу вышел из палатки, чтобы поскорее произнести утреннюю молитву солнцу, символу бога Фаоса. Тзумас, Нифон и Антилас, видимо, все еще спали. Вот лежебоки, подумал Квелдальф и привычным жестом воздел руки к небесам.

— Слава тебе, о Фаос, наш добрый бог, чья душа столь велика и милосердна…

Краешком глаза он заметил Скэтваля, который, точно бешеный бык, ломился сквозь заросли на склоне, направляясь явно к нему. Но решил не подавать вида, что заметил вождя, пока не завершит молитву.

— Так ты жив?! — заорал подбежавший Скэтваль, словно это было непростительным преступлением со стороны Квелдальфа.

— Ну… да, — промолвил, улыбаясь, Квелдальф. — Наш добрый бог позволил мне благополучно пережить еще одну ночь. Неужели я настолько стар, что у тебя вызывает такое удивление мысль о том, почему это я еще не умер?

— А ты бы проверил, как там твои приятели, — каким-то странным тоном посоветовал ему Скэтваль, по-прежнему не сводя с него глаз.

— Не стану я попусту тревожить их, когда они спят, — возразил Квелдальф.

Он прекрасно знал, что Тзумас, если его не вовремя разбудить, бывает похож на раненого медведя.

— Немедленно загляни к ним! — Скэтваль так свирепо топнул ногой, что Квелдальфу пришлось подчиниться.

Он подошел к палатке Нифона и, откинув полог, заглянул внутрь. Через мгновение он уже вынырнул из палатки, страшно бледный и с трудом сдерживая тошноту. Пальцы его сами собой изобразили на груди солнечный круг. Едва придя в себя, он бросился к палаткам Антиласа и Тзумаса, все еще надеясь, что с ними-то все в порядке, но и там он нашел лишь скрюченные мертвые тела своих собратьев. На лицах всех вайдесских жрецов застыл неописуемый ужас, страшно исказивший их черты.

Наконец Квелдальф снова вернулся к Скэтвалю и спросил, глядя ему прямо в глаза:

— Почему же ты пощадил меня? Я бы предпочел умереть вместе с моими братьями!

Он знал, что вождь неприязненно относится к вере в доброго бога, однако и представить себе не мог, что он настолько ненавидит ее служителей, чтобы сотворить с ними такое… В целом Скэтваль казался ему человеком достаточно благоразумным. Но разве благоразумный человек способен…

Скэтваль прервал его тягостные раздумья:

— Клянусь богами, я был уверен, что колдовство Гримке поразит вас всех — и тебя в первую очередь! И тебе достанется больше, чем прочим! Ведь без тебя они здесь были ничто, а ты и без них остаешься для меня смертельно опасным врагом. И не только для меня, но и для всего того, что мне дорого. И теперь, оставшись в живых после колдовства Гримке, ты стал еще более опасен. Знай: с твоим богом я, возможно, и смог бы как-то сосуществовать; во всяком случае, я бы, страдая в душе, терпел его, если бы его принял мой народ. Но вместе с Фаосом ты неизбежно привел бы сюда и Ставракиоса, а этого я не потерплю! А теперь, Квелдальф, беги, пока еще жив. Спасайся, если хочешь и можешь.

Квелдальф медленно покачал головой. Он понимал, что в словах Скэтваля много правды; случайно подслушанные им разговоры вайдесских иерархов свидетельствовали примерно о том же. В определенном смысле вера в Фаоса была всего лишь перчаткой, внутри которой пряталась умелая и ловкая рука имперского господства. Если халоги примут веру в Фаоса, то в один прекрасный день они будут вынуждены принять и господство Ставракиоса или его наследников.

Но к этой стороне веры в Фаоса Квелдальф всегда был равнодушен. Он, всей душой с детства уверовав в бога с великой и милосердной душой, искренне считал, что и другие должны непременно уверовать в него во имя спасения своей души. Столь же искренне он полагал, что халоги, его родной народ, слишком долго пребывали в духовной слепоте, обреченные после смерти на вечные страдания в ледяных колодцах Скотоса, ибо не знали священного учения Фаоса. То, что добрый бог выделил именно его, Квелдальфа, дабы он повел халогов к свету, наполняло его душу такой святой радостью, какой он не знал с того дня, когда впервые узрел строгий лик Фаоса в храме солнечной Скопенцаны.

И он снова покачал головой и сказал:

— Нет, Скэтваль, я никуда не побегу. Я ведь так тебе и сказал, едва ступив на землю халогов. Ты можешь убить меня, но, пока я дышу, я буду прославлять доброго бога Фаоса и нести свет его учения твоему народу. Именно эту задачу возложил он на меня. И он — моя единственная защита от любого зла. Если же мне суждено здесь погибнуть, душа моя все равно останется в его власти.

К его удивлению, Скэтваль громко рассмеялся и сказал совсем не сердито:

— Ты можешь сколько угодно верить в вайдесского бога, но душа-то у тебя халога! А мы, халоги, — люди прямые и твердые в своих намерениях, а не такие скользкие и гибкие, как эти южане. Трое твоих приятелей, что лежат сейчас мертвыми в своих палатках, уж постарались выдать мне полную порцию всякой лжи, в которой извивались как черви! Такими вайдессы были всегда, на протяжении многих столетий. Все их господство строилось на лжи.

— Но я лгать не привык, — просто сказал Квелдальф.

— А я это понял. — Скэтваль прищурился. Его светлые глаза, казалось, пронизывали Квелдальфа насквозь, точно голубые клинки. — Между прочим, именно поэтому, похоже, ты и остался в живых нынче ночью. Да нет, я не хочу сказать, что те вайдессы были неискренни в служении своему богу…

— Моему богу, — поправил его Квелдальф.

— Да как угодно! Они тоже ему служили — по-своему, разумеется. Однако они одновременно служили и Ставракиосу. А ты — будь ты проклят! — настолько полон своей верой в этого Фаоса, что в твоей душе нет больше места ни для чего другого! Вот почему твоя вера и защитила тебя, а их вера, будучи легковесной шелухой, оказалась никчемной.

— Что ж, вполне возможно, ты прав. — Квелдальф вспомнил, как смеялась Скьялдвор, рассказывая ему, что трое вайдесских жрецов вовсю нарушают обет безбрачия. Вспомнив о Скьялдвор, о том, как она тогда прильнула к нему всем телом и как его мужское естество неистово устремилось ей навстречу, он тихо промолвил: — И все же я не настолько чист душою, чтобы грядущие поколения считали меня святым. И душа моя порою столь же полна греховных помыслов, как и у любого другого, хоть я и стараюсь с этими помыслами бороться по мере своих сил.

— А по-моему, вряд ли кому из людей дано знать, как станут относиться к нему потомки, — сказал Скэтваль. — Разве я не прав? Ведь мы совершаем то, что хотим и можем, лишь в течение отведенной нам жизни. И понимания этого для человека должно быть достаточно. Лишь богам известно, как впоследствии переплетутся нити и цели наших жизней.

— Да, и в этом я с тобой в кои-то веки полностью согласен, если не считать того, что ты не совсем верно выбираешь слова.

И, сам себе удивляясь, Квелдальф с почтением поклонился Скэтвалю, словно своему иерарху. И еще более ясно, чем прежде, понял: вождь халогов тоже до последней капли крови будет сражаться за тот образ жизни, который считает единственно верным. И это опечалило Квелдальфа, ибо он всегда был уверен, что те, кто не сумел уверовать в доброго бога, уважения не достойны, а к Скэтвалю он невольно испытывал уважение, хотя и был убежден, что путь Фаоса — единственно правильный.

— А ведь мы могли бы стать друзьями, если бы принадлежали одной вере, — тихо промолвил он.

— Да, могли бы, хотя из-за твоей несгибаемой честности ты — наперсник опасный: ты словно острейший меч, лишенный ножен. — Скэтваль задумчиво погладил бороду. — А впрочем, все еще возможно. Как тебе такой план? Ты перестаешь убеждать халогов отказаться от наших богов и сам отказываешься от своего Фаоса, снова отращиваешь волосы и всю оставшуюся жизнь живешь с нами вместе как истинный халог — ведь, в сущности, для этой жизни ты и был рожден.

Квелдальф покачал головой, удивленный тем, какая волна тоски поднялась вдруг в его душе.

— Вели моему сердцу сперва перестать биться, прежде чем повелишь мне покинуть моего доброго Фаоса с великой и милосердной душой!

— Но если ты этого не сделаешь, твое сердце все равно скоро биться перестанет!

Скэтваль в гневе схватился за рукоять меча.

Квелдальф снова поклонился вождю.

— Чему быть, того не миновать. Я не убегу. Но и молчать не стану. Делай со мной, что хочешь, вождь халогов. Моя судьба в руках Фаоса.

— Не хотелось бы мне убивать тебя: ты мне нравишься. Но если я буду вынужден тебя убить, я это сделаю. — Скэтваль вздохнул. — Я ведь уже говорил: ты настоящий халог. Немало отважных воинов, воспетых в наших песнях, тоже предпочли умереть, не покорившись.

— Я помню эти песни с детства, — кивнул Квелдальф. — Но и среди тех, кто верует в Фаоса, есть свои мученики. Это вайдессы, которые отдали доброму богу все. И для меня было бы большой честью оказаться в их числе. Ты дашь мне заступ, Скэтваль, чтобы я мог похоронить своих друзей?

— Дам, конечно, — сказал Скэтваль. — И знаешь, Квелдальф…

— Да?

— Вырой заодно и четвертую могилу.

В шлеме и кольчуге, держа наготове копье с ясеневым древком, Скэтваль неторопливо шел к собравшимся среди поля неофитам. Полдюжины воинов, тоже в кольчугах и при оружии, шли за ним следом. Один из них нес большой моток веревки.

Квелдальф, должно быть, уже заметил вождя и его сопровождение, однако молитву свою не прервал, и вид у него был такой, словно все эти вооруженные люди пришли для того, чтобы помолиться с ним вместе.

Однако, видимо слыша лязг оружия и доспехов, кое-кто из неофитов начал оглядываться. Никто из них вооружен не был, тем не менее они мгновенно сдвинулись, образовав круг, и закрыли жреца своими телами. А те, у кого на поясе висели ножи, выхватили их из ножен.

На щеках у Скэтваля заиграли желваки. Одно дело — убить вайдвеского жреца, но совсем другое — сражаться со своими соплеменниками.

— А ну разойдитесь! — велел он им, но никто — ни мужчины, ни женщины — с места не двинулся. — Боги! Да неужели вы уподобитесь воробьям, готовым спасти выкормленного ими кукушонка? Которого, кстати, подсунул вам Ставракиос?

— Квелдальф — святой человек. Хороший человек, — сказал Калмар, сын Сверре, отличный земледелец и сам далеко не худший из людей.

— Я этого не отрицаю, — сказал Скэтваль, и его вооруженные воины изумленно уставились на него. Но он, даже не взглянув на них, продолжал: — Но как раз это и делает его особенно опасным для нас самих и нашей страны. Спросите у него самого, если в моих устах это вам кажется ложью! — Голос Скэтваля звучал теперь резко и повелительно. — Ну же, давайте спросите его!

И хотя ни один из неофитов так и не тронулся с места, они действительно стали поглядывать на Квелдальфа.

А он смотрел только на Скэтваля. И в глазах его не было ни капли страха. Потом, быстро начертав на груди солнечный круг и прижав к сердцу правую руку в традиционном вайдесском военном приветствии, он промолвил:

— Скэтваль говорит правду. Приняв веру в доброго бога Фаоса, вы не сможете оставаться прежними. Истина, изложенная в его учении, растопит лживые представления, что еще живут в ваших душах, как жаркое солнце съедает остатки снега весной в стране халогов.

— Слышите? Ведь он уже причислил себя к стану наших врагов! — воскликнул Скэтваль. — Неужели вы позволите ему и вас превратить в мягкотелых южан?

— Квелдальф — не мягкотелый южанин, — отважно возразил ему Калмар.

Он держал свой нож низко, как держат его те, кто хорошо владеет коротким клинком. И все же после слов Скэтваля некоторые халоги вышли из круга и встали в сторонке, глядя, что будет дальше.

— Я не допущу, чтобы брат пролил кровь брата, — сказал Квелдальф. — А потому прошу вас: отойдите от меня. Я уже говорил Скэтвалю, что никуда от него не убегу. И пусть Фаос примет меня в свои чертоги. И если ваш вождь желает послать меня туда, я охотно туда отправлюсь. А грядущий мир все равно будет лучше, чем тот, в котором мы живем сейчас.

— Но, святой отец… — запротестовал было Калмар, и Квелдальф остановил его, покачав головой.

И тогда Калмар, сын Сверре, пробормотал лишь одно слово, которое все неофиты стали повторять шепотом, и Скэтваль тоже его услышал:

— Обречен.

Калмар снова умоляюще посмотрел на Квелдальфа, и снова Квелдальф отрицательно покачал головой. Слезы блестели у Калмара на глазах, когда он опустил руку с ножом и отступил в сторону. Один за другим неофиты стали расходиться, и вскоре между Квелдальфом и Скэтвалем никакой преграды не осталось.

— Его нужно отвести на опушку леса, — обратился вождь к своей свите, — и как следует связать.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал Квелдальф. Он сильно побледнел, но голос его звучал по-прежнему ровно. — Я же сказал, что никуда не побегу, и это действительно так. А впрочем, поступайте, как считаете нужным. И покончим с этим.

— Было бы куда проще по-другому, жрец, — с тайной надеждой тихо промолвил Скэтваль.

— Нет. И не стоит связывать меня, чтобы я мог показать, что готов с радостью бросить жизнь к ногам моего повелителя — бога с великой и милосердной душой; я действую по собственной воле. — Квелдальф глубоко вздохнул и промолвил: — Не мог бы ты, о вождь, после моей смерти сделать мне одно одолжение?

— Если смогу — без ущерба для себя, — кивнул Скэтваль.

— Уложи мою голову в соль, словно макрель, когда ее солят на зиму, и передай сосуд с нею первому же вайдесскому шкиперу, чье судно войдет в фьорд Лигра. Расскажи ему обо мне и попроси отвезти мою голову — и мою душу! — в храм Фаоса, чтобы там смогли узнать о тех мучениях, которые я принял во имя доброго бога.

Скэтваль молчал, задумчиво поглаживая бороду. Ставракиос вполне способен превратить подобную «реликвию» в предлог для начала войны. С другой стороны, Ставракиосу редко нужен какой-то особый предлог, если уж он решит воевать, и вождь согласно кивнул:

— Хорошо. Я сделаю то, о чем ты просишь… Даю тебе слово.

— Ну тогда бей. — Квелдальф воздел руки к небесам и стал молиться: — Благословен будь, о добрый Фаос с великой и милосердной душой, знавший заранее…

Скэтваль вложил в удар всю свою силу, стараясь, чтобы смерть Квелдальфа была скорой и не такой мучительной. Острие копья пробило тело и вышло из спины, прорвав синее одеяние жреца. Квелдальф еще продолжал молиться, когда ноги у него подкосились. Воины Скэтваля добили его, когда он уже лежал на зеленой траве. Кровь ручьем хлынула у него изо рта, он дернулся и застыл.

Скэтваль повернулся к новообращенным халогам, с ужасом взиравшим на это убийство, и устало сказал:

— Все. Конец. Отправляйтесь-ка по домам и принимайтесь за работу. Теперь вы и сами видите, чьи боги оказались сильнее, так неужели вы и впредь станете поклоняться богу, который позволил забить, точно свинью, того, кто любил его всем сердцем? Этот Фаос хорош только для вайдессов, которые готовы по-рабски служить знати и автократору. А мне нужен такой бог, который и сам, опоясавшись мечом, будет сражаться вместе со своей паствой и погибнет с нею вместе, как подобает настоящему халогу! — И он посмотрел Калмару, сыну Сверре, прямо в глаза. — Или ты, Калмар, думаешь иначе? Говори!

Калмар не дрогнул и глаз не отвел. Он, как и Квелдальф, держался на редкость спокойно. И долго молчал. Потом посмотрел на труп Квелдальфа и вздохнул.

— Нет, Скэтваль. Все так и есть.

Скэтваль тоже вздохнул, по-прежнему мрачный, но явно удовлетворенный ответом Калмара. Тихий шепот пролетел по рядам неофитов, только что услыхавших, что Калмар признал могущество прежних богов своего народа. Они еще долго стояли там, глядя на Квелдальфа, лежавшего в луже собственной крови, и две-три женщины неуверенно осенили себя знамением в виде солнечного круга. Но большая часть людей уже начинала расходиться с поля, где они только что молились Фаосу.

Скэтваль даже не улыбнулся. Он ничем не выдал своих чувств, в душе празднуя победу. Через год кратковременное увлечение халогов этим Фаосом будет забыто, как очередная песня, которую поют все лето, а потом надолго забывают.

Довольный тем, как все повернулось, Скэтваль велел своим спутникам:

— Васа, Хель, возьмите его за ноги и сбросьте в ту яму, которую он выкопал. Но сперва отсеките ему башку. Обещание есть обещание.

— Хорошо, Скэтваль, — сказали оба воина разом, и он услышал в их голосах то же глубокое уважение, какое чувствовал всегда.

Они говорили с ним почти так же почтительно, как если бы он был Ставракиосом Вайдесским, единоличным правителем могущественной империи, а не Скэтвалем Быстрым из страны халогов, вождем одного из трех вечно враждующих между собой племен. Ощущение собственной власти, такое же пьянящее и сладкое, как вино с юга, переполняло его грудь; оно придало его походке особую горделивость, когда он двинулся по тропе к Большому дому.

Но его дочь Скьялдвор, заметив яркую кровь на светлом древке его копья, с плачем выбежала из дома и бросилась через сад к лесу. Он долго смотрел ей вслед и озадаченно чесал бороду. Потом несколько раз воткнул острие копья в землю, счищая с него кровь Квелдальфа, и насухо вытер тряпицей, чтоб не заржавело.

— Вот и пойми этих женщин! — проворчал он, прислонив копье к земляной стене Большого дома. Затем открыл дверь, вошел, спокойно кивнул своей жене Ульвхильд и сказал: — Ну что ж, вот я и вернулся.

Андрэ Нортон

ДЕВЯТЬ ЗОЛОТЫХ НИТЕЙ

(Перевод И. Тогоевой)

Тропа, что шла по верхнему краю утеса, нависшего над морем, всегда служила запасным путем в замок. Край утеса постоянно осыпался, и теперь там осталась лишь тоненькая неровная тропинка, обрамленная ледяным кружевом замерзших водяных брызг, долетавших сюда со штормящего моря.

Уже перевалило за полдень, однако солнце так и не показалось; сердито насупленное серое небо сливалось со скалами, покрытыми глубокими трещинами. Путнице, что пробиралась по краю утеса, приходилось чуть ли не пополам сгибаться под порывами ледяного ветра. Она старалась втыкать свой дорожный посох поглубже в бесконечные трещины и щели под ногами, чтобы удержаться на ногах, когда ветер ударял с особой силой, ибо он легко мог сбросить ее с обрыва.

Вдруг путешественница остановилась, вглядываясь в нечто вроде высокого каменного столба или колонны, увенчанной изломанной капителью и указывающей в небеса. Это странное сооружение напоминало сломанный коготь. Женщина взмахнула своим посохом, и на вершине загадочной колонны или скалы заплясало голубоватое мерцающее пламя. Это продолжалось несколько мгновений, а потом вдруг яростный порыв ветра загасил голубоватый огонек — точно свечу задул.

Тропа наконец свернула в сторону. Спиной к морю идти стало легче, да и сама тропа здесь была шире, словно земля сумела сохранить здесь не только исхлестанные ветрами и волнами утесы, но и следы людей. Некоторое время путница шла по самому краю узкой горной долины, формой своей напоминавшей наконечник стрелы, острым концом направленный к морю. Ручей, деливший равнину пополам, тоже сбегал к морю, а там, где долина вдруг снова резко сужалась, высился замок — с башнями и узкими окнами-бойницами; рядом с ним виднелось второе такое же здание-близнец, и между ними был перекинут мост, под которым вольно несся бурный поток.

На фоне серых утесов каменные плиты, из которых были сложены стены обоих зданий, выделялись своей темной зеленью, будучи словно разрисованными мхами, которые успели за долгие-долгие годы покрыть стены замка почти целиком.

Путница остановилась у подножия крутой лестницы, спускавшейся к самой тропе, и внимательно огляделась. Никаких признаков жизни вокруг заметно не было. Щели окон смотрели на нее, словно черные слепые глазницы трупа. Окрестные поля так и не были распаханы, и теперь их покрывала густая и жесткая трава.

— М-да… — прошептала себе под нос женщина, словно пытаясь как-то оценить увиденное.

В ее памяти одна картина сменяла другую. Та земля, которую она видела сейчас перед собою, была хорошо знакома ей и при ином времени года, и в иные далекие дни. И в те дни здесь кипела жизнь во всем великом множестве своих проявлений.

Путница собрала в горсть плащ у горла, поплотнее закуталась в него и стала высматривать наиболее безопасный путь вверх по разрушенным ступеням лестницы. Тучи наконец разразились дождем, который собирался пойти еще с утра. Сердитая холодная морось, сыпавшаяся с небес, быстро покрыла узкие ступени опасной скользкой пленкой.

Однако женщина упорно поднималась по ним, пока не достигла некогда широкого и удобного подъездного пути к воротам замка. Несмотря на дождь, она опять остановилась и довольно долго стояла, внимательно разглядывая здание и держа свой посох чуть навесу над мощеной дорогой. Задумчиво покачивая посохом, она уверяла себя: нет, она правильно сделала, что поспешила сюда. Однако же остерегаться, безусловно, следовало. Осторожность порой может спасти жизнь не хуже, чем стальная кольчуга.

Как много времени прошло… В памяти так и мелькали, сменяя друг друга, разные времена года, и она не в силах была уцепиться ни за одно из воспоминаний…

Когда-то эта дорога, вымощенная на славу, содержалась отлично, но теперь края ее покрылись трещинами и осыпались, сквозь камни проросли мощные сорняки и даже небольшие кустики с лишенными листьев ветками. Растительность была жалкой, по-зимнему серой.

Дорога вела прямо к украшенным аркой воротам над ближним концом моста, соединявшего обе части замка. Внизу сердито бормотал поток, но птиц слышно не было. А ведь когда-то в этих утесах гнездилось множество птиц! Теперь и это в прошлом… Теперь здесь не слышно ни звука, лишь журчит река, да порой доносится с гор раскат далекого грома…

Путница взошла на мост, по-прежнему держа посох на весу и не касаясь им плит, по которым ступала. Конец посоха она чуть выставила вперед, словно слепая, нащупывающая дорогу. Если хоть малая часть того, о чем она подозревает, окажется правдой, то придется как-то защищаться.

Теперь ворота, ведущие во двор большего из двух строений, казались ей разверстой пастью. Внезапно посох резко качнулся вперед и застыл примерно на уровне колен.

Вспыхнул голубой огонь, во все стороны посыпались искры, и путница, сделав последний шаг, оказалась во дворе замка.

— И не входила сюда никакая тьма!.. — Она произнесла эти слова нараспев, точно магическое заклинание или волшебный пароль, и отбросила с лица скрывавший его капюшон дорожного плаща.

Свету явилось лицо, подобное лику древних богинь или цариц, воплощенному в камне. Хоть косы, плотным кольцом охватывавшие голову женщины, и были совершенно серебряными, лицо ее старость не тронула совершенно, разве что глаза смотрели так спокойно, как у людей, которые много в жизни повидали, многое успели взвесить и хорошо знают, что такое веление долга.

— Идем же, — сказала она посоху.

Тот слегка шевельнулся и как будто кивнул ей.

Те двое, что первыми вышли на открытое пространство, двигались осторожно и всем своим видом показывали: встречать гостью им совсем не хочется. Это были мальчик и девочка. На тощем мальчишеском теле свободно болталась многократно заплатанная куртка, кое-как сшитая из грубо выделанных кусков кожи. Довольно тяжелую дубинку мальчик сжимал обеими руками так, что косточки побелели. Впрочем, в плане воинственности и девочка от него не отставала: она не выпускала из рук весьма увесистый камень с острыми краями, тоже представлявший собой довольно серьезную угрозу.

На заднем плане, у стены и у ворот, возникло какое-то движение, но путешественница не сделала ни малейшей попытки обернуться или хотя бы глянуть через плечо. Еще один мальчик, страшно худой и напряженный, чем-то напоминавший тетиву того лука, которым был вооружен, и девочка с кинжалом в руке спрыгнули во двор откуда-то сверху. Затем к ним присоединился еще один мальчик тоже с луком в руках. Эти трое стали осторожно, бочком подбираться к непрошеной гостье, и по лицам их было видно, что им хорошо знакомы и внезапные приступы страха, и то оружие, которое они держали в руках.

Пятеро…

— А где же остальные? — спокойно спросила женщина.

И остальные тоже вылезли из своих укрытий, словно одно то, что она о них спросила, уже заставило их ей подчиниться. Перед ней предстали мальчики-близнецы, настолько похожие друг на друга, что один казался тенью второго; оба были вооружены деревянными копьями со старательно обожженными на медленном огне и затем тщательно отполированными остриями. Затем вышла еще одна девочка; при ней никакого оружия не имелось, зато имелся малыш, ловко уцепившийся ей за бедро.

Девять. Ну что ж… Однако это было не совсем то, чего она ожидала. Женщина пытливо всматривалась то в одно исхудавшее личико, то в другое. Нет, такого она никак не ожидала! С другой стороны, Ткач обязан обойтись тем, что есть у него под рукой.

Первым ей бросил вызов самый старший из мальчиков, тот, что спрыгнул со стены ей навстречу. Судя по возрасту, он вполне мог быть прежде чьим-то оруженосцем. Одет он был в покрытую ржавыми пятнами металлическую кольчугу, слишком просторную для него, и опоясан ремнем, на котором болтались пустые ножны от меча.

— Ты кто? — Вопрос прозвучал как выстрел, но в певучей речи мальчика слышались отголоски древнего языка горцев. — Как ты сюда попала?

— Она пришла по морской тропе… — Это сказала та девочка, которая, видимо, вместе с ним лежала в засаде на стене.

Свой кинжал она и не подумала убрать в ножны. Но тут слово взяла другая девочка, помоложе, к бедру которой цеплялся ребенок. Во все глаза глядя на гостью, она воскликнула:

— Разве ты не видишь, Гуртен? Это же одна из них!

Дети стояли вокруг гостьи полукругом. Женщина прямо-таки чувствовала на губах привкус страха, сочившегося из детских душ, но к этому страху примешивалась и некая мрачная решимость, которая, собственно, и привела их в это древнее убежище, которая и заставила их выжить, когда умерли все остальные. Да, они будут достаточно прочны для основы, эти девять нитей, чудом сохранившиеся на разрушенной, разграбленной земле…

— Я — одна из Искателей, — сказала женщина. — Если я непременно должна откликаться на какое-то имя, то пусть это будет Лета.

— Ну да, точно одна из них! — упрямо повторила девочка с младенцем на руках.

Старший мальчик по имени Гуртен рассмеялся:

— Ты что, Алана? Все они давным-давно исчезли! А тебе всюду старые сказки мерещатся. Лета… — Он колебался, не уверенный, что может называть ее просто по имени, потом решился и заговорил со всей подобающей вежливостью: — Госпожа моя, здесь ничего нет! — И он, по-прежнему сжимая в руках лук, повел им вокруг себя, словно желая показать, что все здесь для нее открыто. — Мы никому не хотим зла. Мы, конечно, можем потесниться и предложить тебе место у огня, немного еды, кров над головой — но вряд ли что-то большее… Мы ведь и сами давно уже только странники, бездомные странники.

Лета подняла голову так резко, что капюшон плаща совсем соскользнул ей на спину.

— Прими мою искреннюю благодарность за любезное предложение дать мне кров и место у очага. А за то, что ты предложил это по доброй воле, пусть тебе воздастся стократ!

Алана, на минуту утратив бдительность, позволила малышу спрыгнуть на землю, и он, прежде чем девочка успела вновь сжать его в спасительных объятиях, бросился вперед и, чтобы не упасть, протянутой ручонкой изо всех сил ухватился за плащ Леты. Потом поднял мордашку и, заглянув ей прямо в глаза, спросил:

— Мамочка? — И тут же, не успев задать свой самый главный вопрос, весь сморщился и со слезами закричал: — Нет… не мамочка… не мамочка!

Алана наклонилась и снова подхватила мальчика на руки, а Лета мягко спросила:

— Это что же, братишка твой?

Девочка кивнула.

— Да. Его зовут Робар. Он еще… ничего не понимает, госпожа моя. Мы шли вместе с отрядом паломников, и на мосту нас настигли демоны… Мама… Мама велела мне спрыгнуть, а потом сбросила мне на руки Робара. И мы с ним спрятались в тростниках. И он… больше никогда ее не видел.

— Но ты-то видела, правда?

В глазах Аланы плеснулся ужас. Губы ее уже готовы были произнести какое-то слово, но у нее, казалось, не хватало на это сил. Посох Леты поднялся сам собой, и его конец легонько коснулся спутанных волос девочки.

— Пусть погаснет, — сказала женщина. — Пусть воспоминание об этом погаснет, детка. А через некоторое время тебе станет легче: наступит равновесие. Вот что, молодой человек, — обратилась она к Гуртену, — в данный момент я совершенно готова принять твое приглашение разделить с вами кров и место у огня.

С первого взгляда могло показаться, что все подозрения на ее счет у детей рассеялись. Они уже не так судорожно сжимали в руках свое оружие, хотя по-прежнему окружали ее плотным кольцом; а она шла к замку так уверенно, как если бы отлично знала здесь все входы и выходы, устремляясь прямо к тем дверям, что вели в главный зал приемов.

За стенами замка дневной свет быстро сменялся сумерками, но внутри было довольно светло. Шары, вделанные в стены, еще светились, но так слабо, словно то, что давало им жизнь, было на исходе сил. И освещенный этим слабым светом огромный зал являл собой полный упадок, еще усугубленный мрачным покрывалом сумерек.

Некогда эти стены украшали дивные гобелены, которые теперь скрывала такая густая паутина, что почти невозможно было различить то, что на них изображено. На небольшом возвышении, как помнилось Лете, некогда стояли прекрасные тяжелые кресла с высокими резными спинками. Теперь же кресла были опрокинуты и переломаны, и каждый из детей, проходя мимо, прихватил с собой охапку этих обломков. Даже маленький Робар поднял одну деревяшку; видимо, то была непременная обязанность каждого.

За резной ширмой скрывалась еще одна дверь, ведущая в коридор и дальше — в зал поменьше, служивший детям основным убежищем. Посреди зала прямо в полу зияла огромная яма — кострище, над которым висел котел. Он был таких размеров, что Робар вполне поместился бы в нем целиком. Вокруг стояли и лежали прочие кухонные принадлежности.

Огромный продолговатый стол да несколько табуреток — вот и все, что сохранилось из мебели. По одну сторону от очага в ряд тянулись постели, весьма комковатые на вид, устроенные из старых плащей, шкурок убитых зверьков, сена и сухих листьев.

В очаге горел огонь, и один из близнецов тут же подбросил туда дров из той кучи, в которую все дети дружно свалили принесенные ими обломки кресел, а кто-то принялся ворошить головни и раздувать слабое пламя, возрождая его к жизни.

Гуртен, освободившись от ноши, повернулся к Лете и, немного поколебавшись, сказал чуть хрипловато:

— Ты прости, госпожа моя… Но сейчас моя очередь в дозор идти. Мы всегда выставляем стражу.

И он ушел.

— Значит, есть и другие? Те, за кем вы должны следить? Кого опасаетесь, выставляя дозор? — спросила Лета.

— Да, но мы не видели ни одного с тех пор, как пришли Труза и Триста. — Старшая из девочек мотнула головой в сторону близнецов. — Труза и Триста пришли к нам из-за горы три десятка дней назад. Но в тех краях, у моря, демоны сотворили свои злые дела еще раньше. Там когда-то была деревня…

— Да, — кивнула Лета. — Была.

— Ее они захватили давным-давно. — Вперед вышел мальчик, по-прежнему державший в руках дубинку. — А мы… мы все из-за горы — и Ласта, и я… Меня зовут Тиффин, сын Хильдера с Четвертой излучины. Мы тогда были в поле с дядюшкой Стэнселсом. И он велел нам спрятаться в лесу, когда над деревней, что за холмом, поднялись клубы дыма. А сам пошел туда, да только… — Кулаки мальчика сжались сами собой, и его юное лицо помрачнело. — Назад не вернулся. Мы тогда уже слышали и о демонах, и о том, что они делают с деревнями, но все-таки ждали его. Спрятались и ждали. Только зря. Никто не пришел.

Девочка Ласта смотрела в огонь, теперь уже весело пылавший.

— Мы хотели вернуться домой, — сказала она, — но увидели демонов. Они скакали верхом, и мы поняли, что дома мы больше никогда не увидим.

Труза, приглядывавший за очагом, оглянулся через плечо и сообщил:

— А мы скот пасли и были далеко от деревни — у нас несколько коров от стада отбились, и мы их разыскивали. Демоны нас заметили, но мы-то знали в скалах каждую тропку! Хорошо, что эти дьяволы по крайней мере летать не умеют!

— Гуртен служил оруженосцем у лорда Вергана, — заговорила старшая девочка. — Во время схватки на перевале он был ранен в голову, и его бросили, посчитав убитым. А меня зовут Марсила. Это мой брат Орффа. — Она указала на мальчика помладше, который спрыгнул тогда со стены. — Наш отец был командующим в Дальней башне… Когда они пришли, мы охотились в лесу и оказались отрезанными…

— А как получилось, что вы сошлись все вместе? — спросила Лета.

Марсила растерянно посмотрела на нее, словно этот простой вопрос поставил ее в тупик.

— Мы встретились совершенно случайно, госпожа моя. Алана и Робар… убежали в лес Борс и там наткнулись на Ласту и Тиффина. А мы с Орффой отыскали Гуртена и оставались с ним до тех пор, пока у него голова не зажила, а потом тоже пошли по лесной дороге… Мы надеялись, что, может быть, Скайлен или Варон все-таки выстояли… И только когда мы встретили остальных, Алана сказала нам, что демоны перекрыли все пути…

— И тогда, значит, вы решили уйти за гору? Но почему? — Лета должна была это знать. Она уже чуяла, где начало того рисунка, который способен был выткать лишь Ткач, иначе она не была бы призвана. Иначе им не понадобилась бы ее помощь.

Ей ответила Ласта. Тихим голосом, низко опустив голову, словно признаваясь в совершенном проступке, девочка сказала:

— Это все сны, госпожа моя. Мне все время снился один и тот же сон, и каждый раз я видела все яснее и яснее…

— Бабушка Ласты была одной из Мудрых, — вмешался Тиффин. — И все у нас на Четвертой излучине считали, что у Ласты тоже есть этот дар. Во сне Ласта всех нас увидела именно в этом замке!

Марсила улыбнулась и обняла смутившуюся Ласту за плечи.

— В наше время мало кто обладает тем даром, каким обладали Мудрые. Но когда мы жили в Дальней башне, то нашли там записи… И в них говорилось… В общем, нам все равно больше некуда было идти. Вот мы и решили пойти в тот замок, что Ласте приснился. — Лицо Марсилы вновь стало грустным и каким-то безжизненным. — Во всяком случае, тогда демоны еще не пробовали пробраться в горы. Когда мы отыскали это место, то поняли, что судьба все-таки к нам благосклонна. Пусть хоть чуточку. Там в долине есть одичавшее стадо, есть даже несколько клочков земли, где еще растет пшеница, так что мы собираем «урожай». И фрукты там тоже есть. А еще… это место… Нам всем отчего-то казалось, что оно предназначено именно для того, чтобы послужить нам убежищем.

— Вот как? Значит, вами руководили сны! — Лета придвинулась к Ласте и коснулась головы девочки своим посохом. Сверкнула голубоватая искра. Лета улыбнулась. — Ну что ж, сновидица, ты отлично поработала! И теперь все будет хорошо. Вот только тебе не дано понять, как это случится.

И она вновь и вновь пытливо всматривалась в лица детей, надолго задерживая взгляд на каждом. Да, это действительно было начало.

— Вы правы, — помолчав, сказала она. — Это место и предназначено для таких, как вы.

Все они были из разных семей, из разных слоев общества, эти юные саженцы, и все же корни у них были одинаковыми, она поняла это с первого взгляда. Даже волосы у них, спутанные, нечесаные, немытые, были одного цвета — одинаково светлые, пепельные, — и глаза тоже светились одинаково и были ясными, светло-серыми, точно сталь клинка. Да, старое племя все-таки выжило, хотя семена его и разметало ветром во все стороны!

Лета сняла свой заплечный мешок, положила его на стол и распустила стягивавшую горловину веревку. Из мешка она достала один большой сверток с вяленым мясом и второй — с сухими травами.

В большом котле над очагом уже что-то варилось, исходя паром, и Лета не сомневалась: они не упустили возможность поохотиться днем. Подтолкнув к ним сверток с едой, она как бы сделала свой вклад в общий котел. Дети внимательно наблюдали за нею.

— У путника в заплечном мешке найдется немного, но все же и это немногое может послужить добавкой к общей трапезе. Да и обычай того требует, — сказала она.

Марсила смотрела на Лету во все глаза и после ее слов, несмотря на то что была одета в мужские штаны с заплатками из звериных шкур, в знак благодарности склонилась перед ней в глубоком реверансе, как того требовал этикет от дочери богатого и знатного человека, и с достоинством промолвила:

— Если это твой родовой замок, госпожа моя, то прими нашу благодарность за предоставленное нам убежище.

Учтивые слова. Но по глазам девочки было видно, что вопросы так и роятся у нее в голове.

Однако первой задавать вопросы стала все же не Марсила, а Алана, и голос ее при этом звучал почти обвиняюще:

— Ты одна из них! Значит, это действительно твой замок?

— А что ты знаешь о них, детка? — Одним движением Лета сбросила плащ. Ее узкие, заправленные в сапоги, «мужские» штаны и жилет были примерно того же темно-зеленого цвета, что и поросшие мхом стены замка.

— Они обладают невероятным могуществом! — сказала Алана, прижимая к себе Робара. — И какие-то неведомые силы позволяют им править. Никто не может противостоять им! Как и демонам.

Лета сняла с крюка, вбитого в стенку очага, черпак и посмотрела на девочку.

— Значит, эти силы дают такую же власть, какой обладают демоны? Так теперь о них говорят?

Алана довольно долго молчала, потом вся вспыхнула и заговорила, волнуясь:

— Только они… не охотятся на людей!.. Они не… убивают!..

— Они охраняли нас! — вмешалась Марсила. — Пока они оставались здесь, смерть сюда даже заглянуть не смела!

— Но почему же они отсюда ушли? — спросил один из близнецов, присаживаясь на корточки у огня. — Если у них были такие твердыни, как эта, и они правили всей страной, то почему они так поступили?

Лета неторопливо помешала варево в котле, не глядя на мальчика, а потом промолвила:

— Эта земля очень стара. В ней покоятся корни многих народов. И с течением лет другая кровь начинает играть главенствующую роль.

Впервые за все это время заговорил Орффа:

— Значит, сейчас главенствующую роль будут играть демоны? Ты ведь это хотела сказать, госпожа моя? — В голосе мальчика звучал яростный вызов, да и смотрел он на Лету сердито.

— Демоны? — Лета по-прежнему смотрела не на детей, а на огонь и котел, исходивший паром. — Да, на этой земле в данный момент правят демоны.

Марсила придвинулась ближе.

— Значит, мы тоже должны считать их своими правителями? Да? Скажи честно, бывшая Хранительница!

Лета вздохнула.

— Да, придется пока считать их правителями.

Она наконец повернулась к детям лицом. К детям? Если не считать Робара, то в их лицах, в их глазах детского было совсем мало. Слишком много им уже довелось пережить; слишком мало они видели хорошего в своей жизни. Но и это было частью работы по созданию Пути; именно так требовалось Ткачу переплести нити… И во мраке за спиной каждого из этих детей слабо маячило видение иного будущего.

— Зачем же ты пришла сюда, госпожа моя? И последуют ли за тобой другие? — с надеждой спросил ее Орффа.

— Я пришла потому, что была призвана. Но я одна. — Она сказала им правду. — Мои… Мой народ перебрался в другие места. Похоже, я одна навечно привязана к этому месту и к этому времени.

— Это какое-то волшебство! — И Тиффин указал на ее посох, что лежал на столе. — А теперь ты одна против многих. Эти проклятые всадники захватили земли от Дальней реки до моря, от подножия горы Смор до Глубокой Иены!

Лета внимательно посмотрела на Тиффина. Макушкой со стоящими торчком волосами он едва доставал ей до плеча, но крепкие ноги его стояли твердо, чуть расставленные в стороны; кулаки были с вызовом уперты в бока.

— Ты говоришь со знанием дела… — заметила она.

И удивилась: мальчишка улыбался.

— Да, мы кое-что узнали, но только не с помощью колдовства, госпожа моя! Ты нашла нас тут и, наверно, решила, что мы все время тут и торчим? Однако и у нас есть кое-какие возможности, чтобы узнать, что творится за горой, — и совсем не с помощью снов!

Лета прикусила губу. Она вполне верила тому, на что он намекал. Этот мальчик действительно вырос в этих горах, а не на побережье и многому успел здесь научиться; молодые все схватывают быстро, особенно когда в том есть необходимость…

— Ну что ж, это значит, что вы использовали глаза и уши с пользой для себя. — Она коротко и одобрительно кивнула. — И это хорошо. Что же вам удалось узнать «без помощи колдовства»?

Орффа, сердито оттолкнув Тиффина, не дал ему ответить и буркнул:

— Вполне достаточно.

— А демоны вас тут не тревожили? — спросила Лета.

— Они послали сюда отряд своих разведчиков, — снова заговорила Марсила. — Они пробирались по той же морской дороге, что и ты, но там неожиданно случился обвал, тропу завалило, и им пришлось разбить лагерь и переночевать…

Тут Тиффин заулыбался во весь рот; близнецы тоже.

А Марсила продолжала:

— Им очень… не понравилось то, что они увидели и услышали той ночью. Нам они тоже очень не понравились, но мы догадались, что они вроде бы охотятся совсем не за нами. В общем, они разбежались… А некоторые бросились в реку. Гуртен сразил одного стрелой — он у нас отличный стрелок, а двоих или троих мы забросали камнями. Нам очень хотелось добыть оружие, но река все забрала себе. И их тоже. А нырять мы не осмелились. Но с тех пор они той дорогой не ходили ни разу. И дело было не в нас. Не только в нас… — Марсила помолчала. — Нет, здесь было что-то еще… Мы это все время чувствовали. Хотя оно никогда не пыталось нами завладеть… Оно действовало только против них…

Ласта взяла Марсилу за руку и сказала:

— Здешние скалы порождали живые тени!

— Значит, древние стражи все еще держатся, — кивнула Лета. — Но они не предназначались для борьбы с теми, кто сам борется со злом. А здесь, — она повела рукой вокруг, — существовала обитель мира и покоя. Убежище — под знаками земли и воздуха, огня и воды. — Она помолчала и, указав на котел, спросила: — Ну что, может быть, мы все-таки поедим? Плоть точно так же нуждается в пище, как ум — в знаниях.

Но думала Лета совсем о другом. Здесь сплелись странные нити, которые соединить воедино могла только опасность. Отпрыски землепашцев и пастухов, воинов и знатных семейств — они сошлись вместе случайно, но, похоже, уже успели объединиться. Случайно ли?

«Нет, — думала она, — скорее всего, случайностью это не было!»

Они принесли миски и выстроили их в ряд на столе. Некоторые посудины были металлические, покрытые царапинами и щербинами, потемневшие от времени; эти они, должно быть, нашли в замке. Но рядом с ними стояли и мисочки из коры, ловко сшитой с помощью тонких щепочек. Лета передала черпак Марсиле и смотрела, как девочка аккуратно, равными порциями разливает похлебку. Одну из мисок она отставила в сторонку. Лета встала, взяла миску и быстро сказала:

— Это, наверное, для вашего часового? Я с удовольствием ему отнесу.

И, прежде чем кто-нибудь успел возразить ей, вышла из столовой. Тьма вокруг была такая густая, что ее не мог рассеять слабый свет вделанных в стены шаров, но Лета шла уверенным шагом человека, который отлично знает дорогу, и, выйдя за ворота замка, легко нашла лестницу и поднялась на стену.

— Не стоит зря размахивать ножом, — спокойно сказала она, скорее услышав, чем увидев движение руки Гуртена. Она чувствовала, что он прячется рядом, среди камней. — Вот твой ужин, часовой. И твоя смена.

Он вышел к ней из темноты, словно и сам был сгустком тьмы. Посох в левой руке Леты слабо светился. Гуртен сразу же потянулся к миске, но ножа из руки так и не выпустил. Лета сделала вид, что не замечает его напряжения и тревоги. Взмахнув посохом, она провела им по внешнему краю парапета, который немного защищал их от залетавшего на крепостную стену морского ветра.

— Смотри: вот так устанавливают защиту, Гуртен. Обещаю тебе, что сторожить этой ночью никому больше не придется. Так что идем вниз: нам еще нужно о многом поговорить всем вместе…

Она прямо-таки физически ощущала острую неприязнь, исходившую от него. Что ж, естественно. До сих пор руководящая роль, безусловно, принадлежала ему: лишь он один кое-что понимал в военных искусствах и сумел научить этому других детей.

— О, властелин щита, — Лета намеренно сказала это на языке древних, — всему свое время; время покрывать свои клинки кровью врага и время думать, как еще лучше заострить свои клинки, чтобы убить еще больше врагов.

— Верно, клянусь дубом, ручьем, бурей и огнем!.. — Гуртен произнес это на языке древних.

Лета одобрительно кивнула, хотя вряд ли он сумел это увидеть в такой темноте.

— И я клянусь — мечом и посохом, рогом и короной! — Старинные слова удивительно легко слетали сейчас с ее уст. А ведь в иные времена они звучали здесь повсеместно… — Итак, воин, ты, кажется, уже успел сделать пару шагов по этому пути?

— Мой хозяин был из Дома Уйе. И когда нас во время обряда посвящения опоясывали мечами, он тоже произносил эти старинные клятвы.

«Опоясывали мечами, как настоящих мужчин! — думала Лета. — До чего же, наверно, это было жестокое и страшное время, раз мальчишек приходилось считать мужчинами!»

Но лишь жестокое время и могло заставить ее оказаться здесь.

— Значит, тебе известно, что это обитель мира и покоя?

Она услышала легкий шелест клинка, посылаемого обратно в ножны.

— Госпожа моя, на этой земле больше нет ни мира, ни покоя. — Голос Гуртена звучал хрипло, отрывисто.

— Вот как раз об этом я и хотела с вами поговорить, посоветоваться. Идем же…

Гуртен колебался; ему не хотелось признавать, что взятая им на себя обязанность более не является необходимой. Но Лета уже пустилась в обратный путь, как бы говоря этим, что никаких сомнений тут и быть не должно. И Гуртен последовал за нею.

Остальные дети собрались в кружок у очага. Орффа и Марсила одновременно и с удивлением посмотрели на вошедшего Гуртена, но Лета поспешила объяснить:

— Я поставила там хороших сторожей! Им доверять можно. А нам сейчас важнее все спокойно и неторопливо обсудить.

Она старательно подбирала слова, чтобы эти дети поняли ее сразу, ибо в их избранности у нее не оставалось уже ни малейших сомнений.

— Времена меняются. Но времена года, неизменно сменяя друг друга, остаются прежними. — Лета начала разговор, только когда все покончили с едой и вымыли свои миски. — Морские ветры возвещают наступление зла. Когда-то, очень давно, из этого дворца можно было управлять ветрами и погодой… Но теперь это, — она указала на огонь в очаге, — понадобится нам днем и ночью. Как и пища…

— Мы все время делаем запасы! — довольно резко, даже с вызовом сказала Марсила. — У нас и кладовая есть.

Лета кивнула.

— В этом я и не сомневалась. Но одного собирательства мало. Нам нужны более солидные запасы еды. Могут, скажем, начаться страшные многодневные метели, что вполне возможно, и тогда на вес золота будет каждая крошка съестного, каждый прутик хвороста. Очень полезно также собрать кое-какие лекарственные травы, ибо некоторые, довольно жестокие, недуги приходят вместе с переменами в погоде, вместе с холодами.

На противоположном конце стола возникло движение: это Алана, взяв на руки уснувшего Робара, решила перенести его на постель, поближе к огню.

Гуртен наклонился вперед и в упор посмотрел на Лету.

— Кто мы тебе? — хрипло спросил он. — Мы не принадлежим к твоему народу, — он посмотрел на своих товарищей, — мы не из одного Дома, да и кровными узами с тобой не связаны. Мы не предъявляем тебе никаких претензий, госпожа моя. Но клятвы, подобной той, какую дает вассал своему сюзерену, мы тебе давать не собираемся.

— Почему вообще ты оказалась здесь? — спросила Марсила задумчиво, опершись подбородком о руку, поставленную на стол. — С тех пор как умерла королева Фотана, не оставив после себя дочери, которая могла бы принять у нее бразды правления, о представителях твоего народа даже слухов никаких не было. И в итоге королевство оказалось раздробленным из-за бесконечных споров лордов и дам-воительниц между собой. А рассказы о вас превратились в полузабытые легенды. В нас же нет ни капли того могущества, каким в давние времена обладал ваш народ… Правда, Ласта… Она дважды благодаря своим снам спасала нас от опасности. Но у нашего народа были — и есть — свои мудрецы. Иные, чем вы. А потому ответь: почему ты пришла сюда и говоришь с нами как хозяйка этого замка?

— Ну, а я повторю свой вопрос: кто мы тебе и чего тебе от нас нужно? — сказал, сурово сдвинув брови, Гуртен.

Его хмурый вид явно подействовал и на всех остальных. Насупил свои красивые — вразлет! — брови Орффа; вечно готовые изогнуться в насмешливой улыбке губы Тиффина были поджаты; лица близнецов напоминали безжизненные маски…

Ласте явно хотелось что-то сказать; кончик ее розового языка уже мелькнул между зубами, однако она промолчала. Алана сидела, крепко стиснув руки, лежавшие перед нею на столе.

— Вы, в некотором роде, сами позвали меня… — начала было Лета и тут же сама себе возразила, понимая, что Гуртен уже готов спорить: — Нет, не так. Я не пытаюсь утверждать, что вы знали о моем существовании. Однако же в те далекие дни, о которых у вас рассказывают легенды — Марсила только что об этом упомянула, — были заложены… определенные связи наших людей с тем или иным местом; я, например, всегда была связана с замком Кар-на-реке, с той самой твердыней, где мы сейчас находимся. И в данный момент я всего лишь выполняю то, что давным-давно было мне поручено. До прихода сюда я понятия не имела, что именно здесь обнаружу. Что же касается вопроса о том, что вы для меня значите… Знаете, это еще требуется как следует усвоить и вам, и мне. Честно скажу вам одно: вы связаны между собою точно так же, как и я с…

Рука Гуртена, лежавшая на столе, невольно сжалась в кулак; он резко дернулся, словно собираясь вскочить и уйти. Лета отлично понимала, что характер этого юного оруженосца таков, что словами при нем играть ни в коем случае нельзя. Но что еще могла она сказать ему сейчас?

Однако из-за стола выскочил не Гуртен, а Орффа. Выскочил и встал у своего старшего друга за спиной, точно вассал, прикрывающий спину своего господина. Впрочем, Гуртен сделал вид, что не заметил этого.

— Госпожа моя, — снова обратился он к Лете, — ты должна учесть: мы не те, кого ты запросто можешь связать какими-то обязательствами!

Лета вздохнула. Терпение, терпение и еще раз терпение. Ткач должен быть уверен, что ни один узелок не испортит сотканное. Конец неприятному разговору положила Марсила.

— Уже поздно. — Она обняла Алану, и та тяжело уронила усталую головку ей на плечо. — Продолжим завтра с утра. Надеюсь, целого дня нам хватит, чтобы разрешить все вопросы?

Против этого, похоже, не возражал даже Гуртен. В очаг подбросили дров, сложив их так, чтобы горели как можно дольше, и устроились поближе к теплу. Лета, постелив прямо на пол свой плащ, тоже легла, но долго лежала без сна, ибо представителям ее народа на сон вообще требовалось очень мало времени. Закрыв глаза, она мысленно представляла себе то, что обнаружила здесь, и то, каким не раз видела замок в иные времена. Из прошлого она вызвала и старинных его обитателей, двигавшихся точно тени среди тех стен, где некогда жили полнокровной жизнью.

Вдруг какой-то странный звук нарушил ее дремотное состояние. Она открыла глаза. Кто-то из детей сел, отбросив в сторону сшитое из шкур одеяло. В мерцающем свете очага на мгновение стало видно лицо…

Ласта, сновидица!

У Леты было острое зрение, и мрак, царивший вокруг, не помешал ей увидеть, что глаза девочки закрыты, как у спящей. Не открыла она их и тогда, когда вдруг кивнула, словно отвечая на чей-то призыв, и поползла на четвереньках в темноту соседних помещений. Потом она встала на ноги и пошла, двигаясь все уверенней. Лета позволила девочке отойти подальше и последовала за нею.

Ласта уверенно шла по коридору в огромный зал приемов. Шары, вделанные в стены, больше не светились; повсюду царила тьма. Лета старалась не отставать от девочки. Может, все-таки разбудить ее? Нет, это слишком опасно. Да и необходимо узнать, что или кто ведет Ласту, кто поднял ее среди ночи? Они миновали зал приемов и вышли во двор замка.

По лестнице, ведущей на стену, Ласта поднялась, ни разу не споткнувшись. Луна неуверенно проглядывала сквозь летящие по небу облака, и этого света Лете было вполне достаточно. Ласта направлялась к тому самому верхнему выступу стены, где чуть раньше устроился Гуртен, стоя в дозоре.

Наконец девочка остановилась и медленно повернулась лицом навстречу открывшемуся за стеной простору. Затем рука ее коснулась парапета и, чуть постукивая, пробежала по нему пальцами. Посыпались искры, словно она изо всех сил ударила по каменной стене железным прутом, а не коснулась ее пальцами.

Лета откинула голову и глубоко вдохнула, раздувая ноздри и надеясь уловить знакомый, хотя и довольно слабый запах. Она успела взбежать по лестнице и остановиться у Ласты за спиной. И теперь вытянула руки и легонько коснулась кончиками пальцев ее висков.

Губы девочки вдруг растянулись в улыбке, больше похожей на звериный оскал; из уст послышалось слабое рычание. Но это же!.. Однако Лете и в голову не приходило, что новые захватчики окажутся так хорошо ей знакомы! А может, их появление — всего лишь симптом застарелого страшного недуга, грозящего эпидемией?

Лета чуть надавила пальцами на виски девочки, воздействуя плотью на плоть и собственной волей — на ее сон. Ласта замерла, перестав барабанить пальцами по парапету. Потом вдруг громко вскрикнула и, судорожно вздохнув, вся обмякла, словно жизнь вдруг разом покинула ее, а потом сползла на землю.

Но Лета не спешила хлопотать над потерявшей сознание девочкой. Сейчас важнее было предотвратить грозящую опасность. В том месте, где Ласта выкрикнула освобождающее заклятие, Лета снова поставила сторожа — на этот раз с помощью собственной воли усилив его настолько, что и сама чуть не свалилась без чувств рядом с Ластой.

Только после этого она опустилась возле девочки на колени.

«Совсем никуда не годится, — думала она, — что пришлось так поступить: это разбудит те силы, которые уже пытались сделать свой первый шаг».

И все же Ласта, невольно перешедшая на сторону противника и ставшая для него ключом, ибо не умела еще ни управлять своим даром, ни защищать его, была сейчас важнее всего. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы враг воспользовался этим ключом!

Лета взяла девочку на руки и, прижав к себе, укрыла своим плащом. Лицо Ласты было таким холодным, словно она лежала в снежном сугробе, но руки ее поразили Лету: теплые, почти горячие! Те силы, которые девочка не успела выпустить на волю с помощью освобождающего заклятия, теперь обратились против нее, пожирая ее душу. Она стонала и корчилась, но Лета держала ее крепко.

— Ласта! — Крик донесся снизу, и вскоре по камням заскрипели чьи-то башмаки.

Тиффин, спотыкаясь и падая, взбежал по лестнице и бросился на колени возле Леты, прижимавшей к себе бесчувственную Ласту.

— Ласта, что с тобой?

— Сейчас она уже в безопасности. Пока в безопасности. — Лета не спешила его успокоить. Все ее внимание было сосредоточено на Ласте. Постепенно огонь, пожиравший душу девочки и делавший такими горячими ее руки, погас; руки стали прохладными. — Тиффин, ты говорил, она видела вас всех здесь — во сне?

— Что с ней? — На вопрос Леты он и внимания не обратил.

— Ее душой тогда владели иные силы… Она, можно сказать, была одержимой. — Лета решила, что лучше ему знать правду. — Возможно даже, что тот ее сон — о вашем приходе сюда — имел иную цель: не ваше спасение. А сегодня ночью те силы, что связаны с Ластой и держат ее в своей власти, использовали ее для нападения на поставленных мною стражей.

Тиффин изумленно уставился на Лету.

— Но Ласта никогда бы…

— Нет, конечно же нет! — поспешила заверить его Лета. — Она никогда не навлекла бы на вас беду по собственной воле. Но, к сожалению, она не обучена охранять свой дар, и душа ее открыта для любых…

— Демонов! Но как они?..

— Мы не знаем, кто и как заставил ее сделать это, — Лета хотела поскорее закончить разговор. — Видишь ли, она истратила слишком много сил, и теперь главное — отнести ее в тепло.

Гуртен и Орффа встретили их уже у дверей главного зала. Тиффин, страшно сконфуженный, стал сбивчиво объяснять, что произошло с Ластой, а Лета по-прежнему все свое внимание уделяла девочке, которая, хотя и шла сама, но явно с трудом держалась на ногах. Лета поскорее уложила ее в теплую постель, а потом сварила ей целебный напиток из трав.

Она стояла над Ластой до тех пор, пока девочка не выпила все до капли. Но казалось, что она так и не проснулась до конца: вид у нее был ошалелый, она все время что-то бормотала и совершенно не сознавала, ни где она, ни что с ней произошло. Лета снова уложила ее, укрыла потеплее и только тогда повернулась к остальным детям.

— Вы, помнится, спрашивали меня, что мне от вас нужно? — без всяких предисловий начала она. — Если честно, я и сама еще до конца этого не знаю. Но, вполне возможно, что это знают те силы, которые способствовали вашему приходу сюда. Знают это прекрасно и готовы в любой момент вас использовать.

И она объяснила, что именно Ласту хотели заставить сделать.

— Но ведь Ласта — не демон! — закричал Тиффин.

Ответила ему Марсила:

— Она из Мудрых. У нее есть определенный дар. И сама Ласта никогда бы не стала использовать его ни на что, кроме добра. Но это еще ничего не значит! По правде сказать, — теперь Марсила повернулась к Лете, — она и не могла использовать этот дар по собственной воле; сны приходили к ней как бы сами собой. Она к ним не стремилась, не заклинала их прийти…

— Мы говорим о ее скрытых возможностях как о даре, — сказала Лета. — Но эти возможности могут стать и весьма тяжким бременем, даже проклятием, если человек сам не может управлять ими. Вряд ли Ласте кто-то объяснил заранее, на что она способна и что может сотворить…

Тиффин снова беспокойно заерзал, потом все-таки не выдержал и сказал:

— Но она… она не знала даже, значат ли ее сны вообще хоть что-нибудь… — Он посмотрел на спящую Ласту. — Ее мать… умерла, когда Ласта была еще совсем маленькой. А моя мама — ей тетка, вот она ее и взяла. Только у нас в роду никаких Мудрых давно уже не было. Ведь и Ласта только после прихода демонов вдруг начала видеть свои сны… И рассказывать, что ей приснилось. Но она, честное слово, не демон! Спроси Гуртена, госпожа моя! Спроси Трузу и Триста! Мы ведь ей все вместе снились!

— Так, а что вам известно о самих демонах? — упорно гнула свое Лета. — Может, вы слышали: нет ли и среди них Мудрых или чего-то похожего?

Дети молча переглядывались. Потом Марсила, покачав головой, сказала:

— Они пришли как… как грозовые тучи! И эти тучи окутали все вокруг, так что стоять было негде — всюду опасность. И было их такое множество… И появлялись они без всякого предупреждения. Мой отец говорил, правда, что мы потому терпели в борьбе с ними одно поражение за другим, что лорды и дамы-воительницы враждовали между собой и каждый из них сражался во главе собственного войска за свой собственный замок. Только их замки… Их замки пали один за другим! А королевы тогда на троне не было. И все мы… словно разом ослепли…

Гуртен согласно кивнул.

— Да, и мой хозяин тоже… Он пытался искать помощи у владельца замка Искар, но тот ему отказал, потому что боялся моего господина и прочих обитателей замка Илдан больше демонов. Он так и сказал: мол, слухи о демонах люди распространяют нарочно, чтоб еще больше запугать тех лордов, которые и так дрожат от страха. А через два дня замок Искар был захвачен, и от него осталась только груда залитых кровью камней. И там… Да, это чистая правда, — теперь Гуртен говорил вдумчиво, неторопливо, словно всматриваясь в собственные воспоминания и видя в них иной, новый смысл, — что лорды засели в своих замках вместо того, чтобы объединиться. И больше всего боялись, что на них нападут их же собственные соседи. Возможно, что и это… А разве не могло и это быть связано с воздействием на них волшебного могущества демонов?

Рука Гуртена снова невольно стиснула рукоять кинжала; он смотрел на Лету так, словно решил во что бы то ни стало узнать у нее правду, даже если для этого ему придется пустить в ход клинок.

— Да. Это вполне возможно.

И вдруг заговорила Алана. Она подошла поближе, подняла на Лету глаза и спросила:

— Госпожа моя, скажи: зачем этим демонам мы? Зачем они стремятся проникнуть в наше убежище? Неужели только для того, чтобы убить нас… — Алана запнулась, и давний ужас плеснулся в ее глазах. — Как и всех остальных? Ласта видела во сне, как мы пришли сюда. Но никаких демонов, что нас здесь поджидают, она не видела!

— Они просто выжидали. Или, возможно, ваш приход сюда давал им возможность открыть двери для чего-то иного… Или для кого-то. — Лета говорила не очень уверенно — разум ее пребывал в поиске; она взвешивала возможности самих этих детей и тех стен, что их окружают. Нет, пожалуй, сюда никто еще не вторгся, если не считать того, что произошло нынче ночью. Она не чувствовала среди этих детей ни одного пятнышка, ни одного сгустка тьмы.

— Но что же тогда здесь такое? — вспыхнул Гуртен. — Эти демоны напали на нас с севера, и они совсем не такие, как мы. Но, возможно… — Он вдруг прищурился. — Они такие, как ты… госпожа моя? — И в этом вежливом обращении было крайне мало дружелюбия.

— До прихода ваших так называемых демонов, — сердито ответила Лета, — у границ этих земель толпилось немало и других представителей Зла и Тьмы. И некоторые были весьма опасны. Открой глаза, юноша! Подумай хорошенько, неужели этот замок кажется тебе местом, где властвуют Страшные Тени?

Некоторое время стояла полная тишина. Гуртен продолжал сидеть с мрачно насупленными бровями. Потом правая рука его как бы сама собой медленно поднялась к переносице и сотворила некий ритуальный жест, вызвавший у Леты вздох облегчения.

— Один укус железа, воин. — Она протянула ему руку.

Гуртен явно колебался. Потом все же вытащил кинжал, и Лета сама провела рукой по острию клинка, затаив дыхание от жгучей боли. Затем она перевернула руку так, чтобы было видно всем.

На светлой коже ярко горела свежая рана, скорее напоминавшая сильный ожог. Лета выждала некоторое время, терпеливо снося боль, и лишь потом усилием воли призвала на помощь целительные силы своего организма.

— Но ведь клинок холодный! — Гуртен смотрел на свой нож так, словно в нем проявились некие, неведомые его хозяину свойства.

— А демонов, — возбужденно заговорил Орффа, — можно даже убить клинком, но только острым его концом! Одни лишь Древние… — Он судорожно вздохнул.

— Лишь те, что избрали Верный Путь, — поправила брата Марсила, — не выдерживают прикосновения холодной стали.

— Верно, — подтвердила Лета. — И знайте: поставленные нами стражи по-прежнему охраняют это место. Но все же здесь или поблизости явно действует нечто такое, что стремится положить конец вечному плетению нитей, стремится разрушить Станок и погубить Ткача…

— Плетение нитей?.. — промолвила изумленная Марсила. — Так ты Ткач, госпожа моя?

— Да, на меня была возложена именно эта обязанность.

— Она при тебе и осталась, — проворчал Гуртен. И снова вернулся к своему исходному вопросу: — Ну хорошо. Значит, это Ласта привела нас сюда. Но по чьей воле?

— Кто знает?

Теперь Лета говорила устало: в который уже раз открывшаяся другим истина тяжкой ношей легла на ее плечи.

— А Ласта… так и останется одержимой? — Марсила осторожно приблизилась к девочке, но та крепко спала, не ведая, что творится вокруг.

— Я укрепила своих стражей, — сказала Лета. — Некоторое время они, безусловно, продержатся.

Никто из детей почему-то не задал ни одного вопроса насчет загадочных «стражей» — они словно избегали высказывать свои сомнения вслух. Гуртен придвинулся поближе к огню, но спать явно не собирался: извлек из висевшего на поясе мешочка точильный камень и принялся самозабвенно острить свой кинжал, словно готовясь достойно встретить грядущие беды даже с таким слабым оружием. Марсила подтащила свой тюфяк поближе к Ласте. И Тиффин тоже, но с другой стороны. Они словно надеялись загородить собой спящую девочку…

И у Гуртена на поясе лишь пустые ножны без меча…

Да, он и чувствует себя лишенным меча. А ведь для его народа меч — это символ настоящего мужчины.

Лета устало прикрыла глаза, но разум ее бодрствовал. Меч… Она сопротивлялась мысли о нем, у нее было такое ощущение, что эта мысль подталкивает ее к слишком быстрому принятию решений. Не ее это дело — оружие, но раз здесь с ним так хорошо знакомы, она не может помешать другим прибегать к оружию для собственной защиты, ибо ничто не дает людям такого ощущения безопасности, как владение мечом или кинжалом. Впрочем, с мыслями об этом можно подождать и до утра. Гуртен наконец перестал точить свой клинок, убрал точило в мешочек, а сам тут же вытянулся на постели и мгновенно уснул.

Лета приказала себе поймать конец другой, уже ускользающей мысли — так полевой командир останавливает и быстро дает указания отлично тренированному разведчику.

Итак, поставленная стража держится хорошо, пока что ничто не проникло в замок и не пытается на них воздействовать… Ласта? Она сейчас спит так крепко, что в ее сны никому не пробраться. Значит, она в безопасности? А разве можно сказать, что кто-нибудь из них сейчас опасности не подвергается?

Ласта невольно открыла двери каким-то древним силам Зла… А остальные дети? Лета вздрогнула при мысли о том, что ей предстоит теперь сделать, и сделать обязательно. Хотя оправдать это можно лишь ужасной опасностью, нависшей над ними. Неужели все действительно так плохо?

Приняв решение, она сразу начала поиск. Алана. Одной рукой, как всегда, обнимает брата, словно защищая его… Так, здесь ничего.

Ну, а близнецы, сыновья пастуха? Невнятные сны, отчасти разделенные на двоих — что-то вроде ясного утра в их родных горах…

Тиффин. Подкрадывающиеся темные тени — начало кошмарного сна. Ему снится, что он пытается добраться до какого-то сельского дома, где его ждет Ласта, но все его попытки тщетны. Этот кошмар Лета легко могла ликвидировать и сделала это.

Марсила. Осень в лесной стране, деревья во всей красе и великолепном многоцветье, теплое солнечное утро… Светлая память, праведная любящая душа.

Ее брат. Сон глубокий, как у Ласты, и ничем не потревоженный. Гуртену снится, что он стоит на страже — там, на стене. Неотступная потребность отвести от других угрозу, даже если она пока что ничем себя не проявила… Великая потребность защищать — святая потребность, ведь он почти безоружен! Да, она была права: этому мальчику необходим меч, талисман настоящего мужчины!

Лета искала в памяти детей хоть какую-нибудь зацепку. Но не обнаружила ни одного темного пятна. И теперь, несколько успокоенная, могла дождаться наступления утра.

И утро наступило. Они быстро позавтракали — грубой кашей из дикорастущей пшеницы, которую делала съедобной лишь горсть сушеных ягод. Лета дождалась, пока все поедят, и только тогда сказала:

— Итак, у вас имеется два кинжала и два лука. Этого совершенно недостаточно.

Гуртен сердито усмехнулся:

— Истинная правда, госпожа моя! Но только здесь нет ни кузни, ни кузнецов. Или, может, к нам приближается отряд таких врагов, которых мы запросто можем обезоружить?

— Идемте…

Лета привела их в зал приемов — всех, даже Робар потащился за ними следом. Она остановилась перед стеной, находившейся за возвышением, на которой висело ветхое полотнище, но не гобелен; некогда это было боевым знаменем.

Ах, как жестоко время обошлось с внутренними покоями замка! Но Лета была не то чтобы опечалена этим — скорее, озабочена необходимостью так или иначе решить поставленную задачу. Резные кресла, некогда стоявшие на возвышении под боевым знаменем, превратились в груду обломков. А вот длинный стол сохранился прекрасно, хотя и был покрыт толстым слоем пыли и мелких щепок.

Лета взмахнула посохом, и весь мусор тут же улетел куда-то, точно унесенный сильным порывом ветра. А она, указав детям на ветхое знамя, осторожно очертила посохом его границы, что-то монотонно напевая себе под нос — ее песня напоминала вздохи ветра в лесной чаще, — и знамя на стене вдруг шевельнулось. Над ним взметнулась целая туча пылинок, но ни одна из ветхих нитей не порвалась. Напротив, теперь знамя свободно струилось, словно вновь стало целым и новым, а посох Леты челноком метался вдоль полотнища, точно пастух, уводящий стадо от опасности. Но вот полотнище, созданное древним ткачом, упало со стены и послушно легло на стол.

— Не трогайте его! — приказала Лета. — Время для того, чтобы поднять это знамя, еще не настало. И пока что у нас другие цели.

И снова ее посох задвигался и концом своим указал прямо в центр стены, прежде занавешенной упавшим полотнищем. Лета что-то громко скомандовала посоху — слова этого заклятия не произносили вслух с тех времен, когда о сородичах Леты начали складывать легенды.

Между каменными плитами сперва появились трещины. Затем они стали глубже, обрисовывая очертания дверного проема. Стала видна и сама дверь. Потом она открылась.

— Входите! — Лета махнула детям рукой.

Посох ее освещал им путь, и слабые отблески исходившего от него света играли на каких-то металлических предметах, стоявших и лежавших на полу и на многочисленных полках. Это была оружейная. Лета слышала, как восхищенно вскрикнул Гуртен, тут же бросившийся вперед и схвативший меч. Глаза его сверкали от радости и удивления. Остальные тоже понемногу осмелели и решились подойти к полкам, разглядывая всевозможное оружие, но не решаясь ни до чего дотронуться. Затем выбрал себе меч и Орффа. А Тиффин, вопросительно оглянувшись на Лету, словно она могла ему что-то запретить, сжал рукоять обоюдоострого боевого топора.

Мгновение спустя Гуртен возмущенно накинулся на нее:

— Что за шутки? Это же не настоящая сталь! — Он провел рукой по острию выбранного им меча.

Лета рассмеялась:

— Стали ты здесь не найдешь, юный воин! Это все выковано из оружейного серебра, но не беспокойся: клинки вполне остры и надежны.

Сперва ей показалось, что сейчас он опять начнет спорить, но он молчал. Потом кивнул и сказал:

— Ну что ж, у каждого народа свои секреты. Балансировка, во всяком случае, отличная. Держать удобно… — Он сделал пробный выпад.

И тут они услышали крик:

— Нет… нет… Робар!

Алана изо всех сил пыталась что-то отнять у братишки. Покраснев от гнева, тот не желал выпускать из рук длинный кинжал, который вполне мог бы сойти за короткий меч.

— Хочу!.. Хочу!.. Сейчас! Робар хочет это! Пусти!

Алане, похоже, никак не удавалось разжать его ручонки, и Труза схватил мальчика сзади за плечи.

— Ну-ну, малыш! Нельзя играть с такой бякой! Отдай-ка ее лучше Алане. — Труза отвернулся, чтобы получше рассмотреть другие мечи и кинжалы, но его явно сбил с толку тот кинжал, который с первого взгляда так приглянулся Робару.

— Хочу! — взвыл Робар и довольно ловко пнул сестру ногой. Труза не успел ни удержать его, ни оттащить в сторону.

— Робар… пожалуйста! — На лице Аланы был написан страх. — Отдай нож Алане, будь хорошим мальчиком!

Пока Робар, извиваясь, пытался вырваться на свободу, Алана один за другим разжимала маленькие пальчики, вцепившиеся в рукоять клинка. Мальчишка вопил так, что в итоге вокруг них собрались и все остальные. Стоило сестре разжать одну его руку, как он быстро замахнулся и что было сил провел ногтями прямо ей по щеке. Алана громко вскрикнула и отшатнулась; ее широко раскрытые глаза смотрели на брата так, словно она видела его впервые.

Марсила оттолкнула девочку в сторону, но Гуртен уже взял инициативу в свои руки и крикнул Трузе:

— Давай-ка его сюда! — И когда тот наконец сумел передать ему яростно сопротивлявшегося мальчишку, прибавил, крепко прижимая Робара к себе: — А теперь отними у него эту штуку!

Не обращая внимания на бесконечные пинки — которые, как показалось Лете, были слишком хорошо нацелены для ослепленного яростью малыша, — Труза отнял у Робара проклятый кинжал, и Гуртен потащил все еще сопротивлявшегося мальчика из оружейной.

Алана дрожала всем телом. По лицу ее текли слезы, смешиваясь с кровью из глубоких царапин, оставленных Робаром.

— Он… он… Он никогда так себя не вел раньше! Ах, Робар! — Она оттолкнула Марсилу и бросилась вслед за Гуртеном и братишкой.

Воцарилась гнетущая тишина. Лета наклонилась и подняла клинок, вызвавший столь ожесточенную стычку. И глаза, и внутреннее чутье говорили, что это самый обычный кинжал. На мгновение какая-то неуловимая мысль тревожно шевельнулась в ее мозгу, но она поспешила успокоить себя: столь отвратительная сцена разыгралась, видимо, просто потому, что всеми оберегаемый и пользующийся полной вседозволенностью малыш — а уж любовь Аланы к брату и вовсе нельзя было не заметить — тоже решил выбрать себе оружие, как и все остальные. Он уже вышел из младенческого возраста и, возможно, довольно давно бессознательно протестовал против чрезмерной опеки со стороны сестры.

Остальные сделали свой выбор быстро. Марсила взяла четыре лука и к ним четыре колчана со стрелами, наконечники которых тоже были сделаны из оружейного серебра, и связала все это в довольно неуклюжий узел. Ласта и остальные предпочли кинжалы, пробуя их остроту на палец. А в качестве основного оружия близнецы взяли дротики с короткими древками — каждый по три; Тиффин по-прежнему сжимал в руках выбранный им боевой топор, а Орффа — меч в ножнах.

Их выбор показался Лете весьма интересным, ведь каждый, по всей видимости, выбрал такое оружие, какое считал наиболее удобным для себя и обеспечивающим наибольшую защиту. Она положила на полку тот кинжал, к которому прямо-таки прилип маленький Робар, и последовала за детьми к выходу. Дверь за ее спиной закрылась сама и тут же снова исчезла, став невидимой.

Марсила разложила на столе выбранные ею луки, стараясь не коснуться расстеленного знамени, и поманила к себе Ласту и Орффу, предложив им взять себе по луку. Третий лук взяла сама Марсила, а четвертый оставила лежать на столе.

— Это Гуртену, — пояснила она. — Он куда лучше того, что у него есть, и отлично ему послужит.

Вернувшись в жилую комнату, они увидели, что Алана сидит возле Робара, свернувшегося клубочком на постели. Малыш горестно сопел и всхлипывал. Заметив вошедших, Алана тронула брата за плечо.

— Робар, все уже пришли. — Голос ее звучал спокойно, ободряюще.

Робар сел. Гнев его давно уже остыл, уступив место слезам, проложившим на щеках грязные дорожки.

— Прости… Робару стыдно… — прошептал он сестре.

— Ему и правда очень стыдно, — улыбнулась Алана, — вы уж на него не сердитесь.

Марсила подошла к ним поближе.

— Это хорошо, Робар, что тебе стыдно, — сказала она. — Только от этого царапины, которые ты оставил на щеках Аланы, сами собой не исчезнут! Ведь правда?

Малыш, ручонками размазывая по лицу слезы, снова горестно повторил:

— Робару очень стыдно… — И Алана, не выдержав, прижала его к себе.

— Ну конечно! Алана все понимает. Она знает, как Робару теперь стыдно.

Тиффин, пробуя пальцем острие своего нового топора и любуясь им, похоже, совсем не обращал внимания на столь душещипательную сцену. Ни к кому конкретно не обращаясь, он воскликнул:

— А денек-то сегодня какой отличный! Может, на лугах и зверь какой попадется — с новыми-то луками его и завалить ничего не стоит.

— Еще бы! — Гуртен тут же подошел к нему, держа в руках тот самый лук, который оставила ему Марсила. — Вот было б здорово, если бы снова встретился тот годовалый бычок, которого мы два дня назад видели!

Лета смотрела, как каждый из детей направляется выполнять те обязанности, которые, должно быть, взял на себя сразу по прибытию в замок. Днем они совсем не боялись того, что может им встретиться в дальних лугах.

Ну а собирать лесные орехи помогал даже маленький Робар, ссорясь с рассерженными белками. Спелые орехи дождем сыпались на землю, когда Алана и Триста трясли ветки. Урожай этим летом был отменный.

Ласта новым кинжалом ловко срезала поломанные стебли дикой пшеницы, еще скользкие после вчерашней грозы. Движения девочки спугнули птиц, клевавших зерно, и они взлетели над полем. Ласта тут же схватилась за лук, хотя стреляла она не слишком метко. И все же ей удалось несколько раз попасть в цель.

Лета, перестав наблюдать за детьми, медленно двинулась по берегу реки, держа в руке посох и постоянно останавливаясь. Ей хотелось как следует осмотреть эту окруженную холмами долину. Но сейчас, несмотря на то что прошлой ночью Ласта чуть не впустила в замок нечто, принадлежавшее царству Тьмы, все вокруг дышало покоем, и Лета не ощущала ни малейшей опасности.

Однако она по-прежнему была настороже. Ее, как и детей, волновал вопрос о том, что привело ее сюда и с какой целью. Эти дети, эти юные саженцы, эти нити будущей основы… Главная ее задача — дать их корням землю, вплести их жизни в общую ткань мирозданья! Лета крепче сжала свой посох: да, после стольких лет у нее наконец опять была цель!

В замок Лета вернулась к полудню. Она снова прошла в зал приемов и остановилась, глядя на призрак боевого знамени на стене. Воссоздавая его прежний вид, пальцы ее двигались сами собой, подчиняясь давно воспитанной привычке. Завершив работу, она неторопливо повернулась и осмотрела огромный зал. Сейчас здесь царит полный упадок… но вскоре непременно снова будет кипеть жизнь!

А вот на кухне жизнь уже кипела вовсю. Гуртену и впрямь удалось подстрелить того бычка, и теперь кое-как разделанная туша животного уже лежала на снятой шкуре. Множество плошек, свернутых из коры или просто из крупных листьев и скрепленных щепочками и колючками, были полны последних в этом сезоне ягод, орехов и съедобных кореньев. Все это Ласта заботливо рассортировывала и раскладывала; ей помогала Алана. Недавно вернувшаяся Марсила притащила целую связку подстреленных ею уток.

Вскоре Гуртен и близнецы притащили целую кучу дров: не обломки покрытой плесенью мебели, а настоящее топливо — хворост, валежник, ветки, сломанные бурей. Разумеется, эти дрова сперва нужно было просушить, и они взялись за дело так споро, что Лета только кивала, страшно довольная. Эти дети уже по-своему связаны между собой достаточно крепко. Тем легче будет ей выполнить свою задачу.

Но, поздравляя себя с этим, она не могла подавить странных опасений. Алана вдруг бросилась к только что вошедшему Тиффину:

— Робар… Где Робар, Тиффин? Он, наверное, снова за тобой увязался? Где он?

— Да я его вообще не видел! — Голос Тиффина звучал как-то странно. — И почему это он «снова увязался за мной»?

Тиффин явно злился, словно Алана обвиняла его в чем-то дурном.

Лета напряглась. Сейчас… Она чувствовала, как пробуждается нечто враждебное, грозящее разрушить царившее здесь согласие. Собственно, это согласие и убаюкало ее бдительность! Вот и Орффа уже начинает сердиться:

— Вот маленький вредина! Вечно лезет, куда не нужно!

Алана продолжала ругаться с Тиффином, и в словах, которые она бросала ему в лицо, страх за брата мешался с изрядной долей гнева.

— Когда ты проходил мимо нас, то сказал, что идешь на пруд. Ты же знаешь, как он любит туда ходить!

— Говорю же тебе, его со мной не было! — возмутился Тиффин.

Алана повернулась к Орффе:

— Ты ведь на холме охотился, да? Ты наверняка его видел!

— Да не видел я этого вредителя! Вечно с ним всякие неприятности случаются. Взяла бы и привязала его к себе, и никаких тебе забот с этой дрянью!

— Попридержи язык! — рявкнула на брата Марсила. — Если Робар действительно пошел к пруду…

Алана пронзительно вскрикнула и бросилась к дверям; Марсила за ней, отставая всего на пару шагов. Со стороны стола послышался грохот — это Ласта уронила одну из металлических плошек. Гуртен схватил Орффу за плечо и резким движением повернул к себе лицом.

— А ведь пруд очень глубокий, Орффа! И «дряни» здесь никакой нет, так что впредь не порти воздух подобными выражениями!

Орффа, побагровев, тщетно пытался вырваться из рук Гуртена.

— Да не видел я это чертово отродье! — орал он.

Лета поежилась. Она ведь все утро была на страже — конечно же, она должна была почувствовать, если бы зло пробралось в долину и залегло где-нибудь, выжидая! Удивительные мир и покой, царившие здесь всего несколько минут назад, разлетелись вдребезги, словно ее, Леты, здесь и не было!

Неужели все-таки Ласта? Но ее дар был Лете вполне понятен… Робар? В первое время Лета не ощущала в нем никакой магической силы, но он так юн, совсем младенец, и у него пока так мало возможностей защитить себя! Значит, Робар…

Нет, на пруд он, конечно, не пошел, нет! То, что требовалось от Робара, ни в коем случае не должно было грозить опасностью ему самому — это он должен был стать опасным для других, грозным оружием в чьих-то безжалостных руках! И главная цель этого врага, безусловно, внутри замковых стен…

— Дурак! — зарычал Гуртен на Орффу, который тут же схватился за меч. Уже и близнецы подошли к ним, и Тиффин огибал стол, направляясь туда же… Ласта так и застыла, прижав ладони к побелевшим щекам.

— Сам попридержи язык и воздух не порти! — орал Орффа. — И не пытайся тут изображать великого лорда, я тебе не вассал! Да я знать не знаю, куда этот паршивец подевался!

— Он приходил сюда, — сказал Труза. — Я его на мосту видел.

Орффа оскалился:

— Так что ж ты молчишь, тупица? Может, у тебя рот грязной шерстью забит, а? Что ж ты раньше-то молчал? Слово вымолвить трудно было?

— Ну все, хватит! — вмешался, защищая брата, Тристи. В руках он держал окровавленный нож, которым разделывал бычка, убитого Гуртеном. — Какая муха тебя укусила, Орффа?

— Какой я тебе Орффа? — Орффа умудрился даже собственное имя выкрикнуть как ругательство или угрозу. — Да кто ты такой, чтобы меня просто по имени называть? Скотник паршивый! В моих жилах течет кровь лорда Рурана, командующего…

— Немедленно прекратите! — Посох Леты повис в воздухе между мальчишками. Презрительно прищурившись, она переводила взгляд с одной разъяренной физиономии на другую. — Значит, ты, Труза, видел, как Робар шел сюда? Так давайте его отыщем. — То ли спокойный тон Леты, то ли ее посох подействовали на них, но они решили вновь объединить свои усилия — хотя бы временно.

— Ладно. Мы его поищем, — согласился Гуртен.

— Возможно, особенно искать и не придется. — Лета наклонилась к Ласте и спросила: — В которую из этих плошек собирал Робар орехи?

Ласта вдруг задрожала. Руки ее, точно плети, сплелись за спиной.

— Нет! Нет! — Она мотала головой из стороны в сторону, точно зверек, попавшийся в ловушку и умирающий от страха.

— Да! — От этого приказа Ласте было некуда деваться, и правая ее рука сама собой вдруг потянулась в сторону, пальцы изогнулись, точно огромные когти, а глаза от ужаса стали совсем круглыми. Она посмотрела на плошки с собранными утром орехами и ягодами, расставленные на столе, и рука ее, качнувшись, застыла над одной из них.

Лета мгновенно подняла посох и прикоснулась им к плошке.

Она отчетливо чувствовала, как пристально следят за ней дети, совершенно позабыв о своей недавней ссоре. Посох она почти не держала, позволяя ему свободно двигаться, покачиваясь и будто танцуя под ему одному слышимую мелодию, а потом шагнула в ту сторону, куда отклонился посох. Дети тут же последовали за нею.

Сперва снова в зал приемов… к той стене, где потайная дверь… Ох, как она была глупа, недооценив врага! И не разобравшись до конца в причинах той сцены, которую Робар устроил в оружейной!.. Ну почему, почему ее вдруг поразила такая слепота?!

Мысли ее метались, стараясь найти причину…

— Вы должны сейчас собраться все вместе. Отыщите Марсилу и Алану…

Лета даже не посмотрела, будут ли они исполнять ее приказание, но тут же услышала шарканье изношенных башмаков: дети бегом бросились искать остальных.

— Госпожа моя… — Ласта осторожно приблизилась к ней. — Госпожа, я боюсь!.. Я не могу… Я не знаю, что вы хотите заставить меня сделать!

— И я пока не знаю, что нам следует делать, детка. А что касается «могу — не могу», Ласта, то… подождем, пока не станет ясно, как поступить.

Она боролась с внутренним желанием отстранить их всех от себя — все эти переплетенные между собой жизни, собравшиеся вокруг нее, — и думать сейчас только о том, как лучше воспользоваться собственным оружием: не клинком, не топором, не копьем и не луком со стрелами, а только тем, что умеет и может она сама. И с тем же умением, с каким она плела ткань жизни, сплести сейчас совсем иную ткань — паутину, которая должна стать и средством защиты для них, и ловушкой для…

— Робар! Пожалуйста, госпожа моя, скажи! — Кто-то потянул Лету за руку, и она быстро обернулась. — Робар ведь здесь, правда? — Рядом стояла не только Алана, но и все остальные.

И Лета запела; слова заклинания с трудом срывались с непослушных губ; ей казалось, что губы ее заржавели, точно неухоженное оружие. Но потайная дверь все-таки открылась снова, хотя шары, вделанные в стены, светили так тускло, словно из них высосали весь свет.

Лета, видно, все-таки не утратила реакции, потому что успела схватить за руку Алану, которая уже бросилась вперед, стремясь войти в оружейную первой.

— Робар! — пронзительно крикнула девочка, но голос ее вдруг сорвался, и она умолкла, за что Лета была ей даже благодарна.

Посох, до сих пор слабо светившийся, вспыхнул ярко, и свет его блеснул на обнаженном клинке, а в темном углу среди оружия и доспехов шевельнулась какая-то еще более темная тень.

Лета успела установить защиту, и это спасло ее от метко нацеленного удара. Робар упал на четвереньки, и стало видно его лицо. Оно было ужасно — лицо не ребенка, а жестокого чудовища. То, что проникло в душу мальчика, полностью исказило его черты, гневно и злобно глядело из глаз…

Посох качнулся, указывая цель. Из него посыпались искры, потом возникло слабое пламя, его язык потянулся к ребенку, но то, что завладело Робаром, заставило магический огонь отклониться, повернуть назад.

— Ко мне! Все возьмитесь за руки! — Лета протянула свободную руку, и маленькое существо с лицом демона завизжало, точно обезумев.

На губах Робара заблестели пузырьки слюны. Чей-то чудовищный, мертвящий разум с мрачной усмешкой взирал на происходящее его глазами.

— Возьмитесь за руки! — повторила Лета и почувствовала, как кто-то крепко сжал ее руку.

И тут же ощутила мощный прилив энергии, потом еще и еще — это была та самая сила, что впервые собрала их всех вместе; и эта сила была по-прежнему могущественной.

Посох нагрелся; язычок пламени, исходящий из него, все еще не мог коснуться Робара, но неумолимо к нему приближался.

— Ты — Робар! — Теперь Лета взывала к той силе, что заключена в истинных именах. — Ты один из нас! Ты — Робар!

Губы малыша раздвинулись в отвратительной усмешке:

— Я — Фрэч!

Лета была готова к этому, так что имя врага ничуть ее не удивило. Среди ее народа всегда были Ткачи, а среди ее врагов — Разрушители, те, кто уничтожает основу. Но времени прошло много, а то, что растет и развивается за счет разрушения, не может существовать без подпитки. Не те ли демоны-захватчики вновь накормили и эту тварь, пробудив ее к жизни?

— Ты — Робар!

Теперь Лете необходимо было прикосновение. Только оно могло помочь ей отделить одну личность от другой. Тонкий язычок магического огня был уже примерно в дюйме от лица ребенка, который продолжал ужасно кривляться и гримасничать.

— Робар! — Теперь это был призыв, заклятие, в которое она вложила не только все свои силы, но и ту энергию, что питала ее, исходя от детей, крепко державшихся за руки.

Магическое пламя наконец коснулось лба ребенка. Лицо Робара страшно исказилось, и он завыл — такого крика не могло бы издать ни одно человеческое существо! А затем… Это выглядело так, словно нечто, запертое в слишком маленьком для него пространстве, вдруг вырвалось наружу!

Робар упал, точно срезанный серпом колос пшеницы. Над его телом колыхался туман. Но когда магическое пламя пронзило его, туман этот съежился и спиралью унесся ввысь, быстро превратившись в неясное серое пятнышко, которое волшебное голубое пламя, стрелой устремившееся следом, просто слизнуло, превратив в ничто.

— Робар! — Алана бросилась к брату и обняла его, крепко прижимая к себе, словно хотела собственным телом защитить от любой новой беды.

— А что… что это было, госпожа моя? — хриплым голосом спросил Тиффин.

— Всего лишь тень того, чему давным-давно следовало исчезнуть… — Лета попыталась сдвинуться с места и пошатнулась. Сильные молодые руки подхватили ее — это подоспели Гуртен и Марсила. — Тень чужой воли, Тиффин. Враг. Сперва эта тень пыталась завладеть Ластой, ибо ее дар способен придать сил порождениям Тьмы. Затем она взялась за Робара, который слишком мал, чтобы защитить свой разум и душу. Такое умение приобретается лишь с годами… Фрэч, которого когда-то звали Стиреон! — обратилась она к пустоте над головой. — Ты всегда с жадностью взирал на то, что тебе не принадлежит. Но оно никогда тебе принадлежать и не будет!

И они все вместе двинулись к двери. Орффа нес совершенно сонного Робара, а рядом с ним шла явно успокоившаяся Алана. Марсила и Гуртен поддерживали Лету, которая по-прежнему не выпускала посох из рук, хотя конец его безвольно волочился по полу.

Наконец они вышли наружу и остановились у стола, на котором лежало старинное боевое знамя. Теперь Лете было совершенно ясно, что нужно сделать. И чем скорее, тем лучше. Она повернулась к Ласте:

— Это только начало, сестренка. Возьми-ка свой кинжал — он выкован великими мастерами древности и не из смертельно опасной стали! — и срежь с головы каждого из своих товарищей по прядке волос.

Они не задали ей ни одного вопроса; они просто подчинились. И Лета наконец поставила свой посох в сторонку, а из мешочка, что висел у нее на поясе, достала большую иглу, отливавшую золотом. Вдев в иглу одну из срезанных Ластой прядей волос, она стала аккуратно вплетать ее в ветхую основу знамени, словно штопая старинную и поистине драгоценную вещь. Она все вплетала и вплетала в основу знамени их волосы, а они молча смотрели на нее. Беря в руки каждую новую прядку, Лета произносила вслух имя того, кому эта прядка принадлежала, словно и его имя вплетая в творимое ею заклятие.

Время, казалось, остановилось; дети безмолвствовали, застыв, точно изваяния, вокруг Леты, пальцы которой неутомимо завершали начатый труд. Когда же она наконец вынула из ткани иглу, дети увидели вышитую на знамени серебристо-золотую дорожку, неясный рисунок которой все время менялся, то исчезая, то проступая вновь и становясь раз от раза все более отчетливым.

— Одно всегда состоит из множества, — промолвила Лета. — И вы, объединившись во время бегства от смерти и отдав мне свои объединенные силы, чтобы освободить Робара, теперь действительно единое целое. Из этого единства, как и из вытканного мною рисунка, получится много такого, что можно только приветствовать. И будущее с радостью примет это, как и всех вас.

Говорят, что в давние жестокие времена, когда племя Ка-сати полностью опустошило эти земли и те, в чьих жилах текла кровь варваров, пожелали построить храм в честь Вечной Тьмы, из северных холмов примчался отряд воинов, на боевом знамени которых сияли девять золотых полосок.

Те, что несли это знамя, принадлежали роду, воспетому в песнях и легендах, ибо все свои деяния они совершали во славу земли и неба, воды и огня. И Тьма исчезла, ослепленная исходившим от них Светом.

Чарльз де Линт

ЧАРОДЕЙ

(Перевод И. Тогоевой)

«Не думаю, что у него есть друзья и кто-то станет его оплакивать. Разве что я да парочка сов».

Дж. Р. Р. Толкин, «Дерево и лист»

«Ты видишь только дерево, освещенное фонарем. А интересно, сможешь ли ты увидеть фонарь, освещенный деревом?»

Г. К. Честертон, «Человек, который был Четвергом»

Фокусник ездил на старомодном красном велосипеде с толстыми шинами, обладавшем одной-единственной скоростью. В плетеной корзине, укрепленной на раме, сидела маленькая собачонка, более всего похожая на терьера. Сзади на багажнике высилась битком набитая коричневая дорожная сумка, в которой, видимо, скрывалось от любопытных глаз все его имущество.

Имущества у него было немного, но он в нем особо и не нуждался. Ведь, в конце концов, он был настоящим чародеем и все недостающее мог запросто себе наколдовать.

Нашего чародея вряд ли можно было назвать стройным: скорее, плотного телосложения. Довольно длинная седая борода спускалась ему на грудь, а вьющиеся седые волосы торчали из-под его черной шляпы с высокой тульей во все стороны, точно плющ из-под крыши. За ленту на шляпе он кокетливо заткнул несколько сухих цветков и три перышка: белое лебединое, черное воронье и коричневое совиное. Пиджак он носил совершенно невообразимого оттенка — голубой, как небо ясным летним утром. Рубашка под пиджаком была ярко-зеленой, словно свежевыкошенная лужайка перед домом. Штаны — коричневые, вельветовые, с аккуратными кожаными заплатками и отлично заутюженными складками, а ботинки — густого желтого цвета, точно цветы лютиков в траве.

Возраст фокусника определить было весьма затруднительно — ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят. Его обычно принимали за бездомного — может, он и обладал более живописной внешностью и, безусловно, куда более веселым нравом, чем другие, но явно был никому не нужным бродягой. Поэтому у людей всегда вызывал удивление запах яблок, который, похоже, всегда сопровождал его. Удивляло их и неизменное добродушие фокусника, а также — острый ум, светившийся в ярко-синих глазах. Когда он, чуть приподняв шляпу, приветствовал кого-то, глядя ему в глаза, человек этот всегда испытывал некое потрясение, точно вдруг увидел бриллиант в куче мусора.

Звали чародея Джон Уиндл. Имя Джон, если вам нравится считать, что в именах есть какой-то особый смысл, означало «любимец бога», а вот фамилии Уиндл разные люди придавали разный смысл: она могла иметь такие значения, как «корзина», «краснокрылый дрозд» или даже «истощаться, вырождаться», хотя, по правде сказать, тогда она по-английски должна была бы звучать как «дуиндл».

Впрочем, любые значения его фамилии имели право на существование, ибо все в его жизни попахивало волшебством, а память представляла собой настоящую сокровищницу знаний и опыта, слухов и историй.

Он обладал довольно высоким, очень чистым и мелодичным голосом и, не отличаясь высоким ростом — всего пять футов десять дюймов в ботинках, — когда-то явно был весьма широк в груди и в плечах.

— Когда-то я был настоящим великаном! — любил он шутить по этому поводу. — Но тогда и мир был еще молод. А чародейство неизменно требует жертв, и теперь Джон превратился в обычного старика, здорово потрепанного жизнью. — И он печально вздыхал, кивая головой и словно подкрепляя этим свои слова. Ясные глаза его смотрели грустно, когда он прибавлял: — В точности как и сам наш мир.

В общем, были на свете такие вещи, с которыми ничего не мог поделать даже чародей.

Живя в большом городе, человек привыкает каждый день видеть нездешние или просто странные лица, лишь время от времени мимоходом замечая их с почти родственной приязнью. Это может быть туземка в выгоревшем платье а ля Лаура Эшли с хозяйственной сумкой на колесиках, набитой мешочками с птичьим кормом и хлебными крошками; или чернокожий старик с китайскими гороскопами и искусно вырезанными и сложенными из бумаги фигурками оригами; глуповатый «ковбой» из Германии, одетый в точности как герой вестерна-спагетти и произносящий по-немецки длинные заумные речи, которые никто не слушает.

И, разумеется, бродячий фокусник.

Этого фокусника Венди Сент-Джеймс видела десятки раз — она жила и работала в деловой части города, которую и он наиболее часто посещал и считал своей «вотчиной». Но она никогда с ним не разговаривала, пока не наступил тот осенний день, прекрасный и солнечный, когда деревья только еще начинали переодеваться в свои разноцветные бальные платья.

Венди сидела в сквере на берегу реки Кикахи, недалеко от паромной пристани. Она была маленькая, чем-то похожая на заблудившегося ребенка в своих джинсиках, белой маечке под горло и короткой коричневой кожаной курточке «пилот» с расстегнутой молнией. На ногах у нее были высокие ботинки на шнуровке, а вместо дамской сумочки — потрепанный рюкзачок, стоявший рядом с ней на скамейке.

Она склонилась над толстым дневником в твердом переплете, в котором, впрочем, почти не делала записей, зато то и дело снова просматривала вроде бы уже прочитанные страницы.

Волосы Венди, густые и светлые, подстриженные «под пажа», сильно отросли и падали ей на плечи, а у корней уже примерно на полдюйма имели свой природный, каштановый цвет. Она грызла кончик ручки, надеясь почерпнуть в пластмассе хоть какое-то поэтическое вдохновение.

Ибо Венди сочиняла стихи. Это они остановили ее посреди прогулки и заставили шлепнуться на скамейку. Прекрасные рифмы так и сверкали у нее в голове, пока она не вытащила из рюкзачка дневник и ручку. Разумеется, слова и рифмы тут же исчезли, и поймать их за хвост оказалось невозможно — в точности как это бывает и со снами.

Чем больше она старалась возродить то движение души, которое побудило ее взяться за перо и бумагу, тем менее очевидным ей представлялся тот очередной всплеск поэтической фантазии. Этому мучительному процессу отнюдь не помогало раздражающее присутствие трех мальчишек-подростков, дурачившихся на лужайке всего шагах в шести от Венди.

Она довольно злобно посматривала на них и вдруг заметила, что один из мальчишек подобрал палку и целится прямо по колесам фокусника, только что выехавшего на своем велосипеде на ту аллею, где сидела Венди. Мальчишка швырнул палку, велосипед упал, и маленькая собачка вылетела из своей корзинки, укрепленной на раме. Сам фокусник тоже упал и очень неудачно, запутавшись ногами в колесах. Мальчишки, конечно, смылись, весело смеясь на бегу. Собачка некоторое время преследовала их, пронзительно тявкая, но потом поспешила к упавшему хозяину.

Венди, бросив дневник и ручку, тоже подбежала к старику.

— Надеюсь, вы не очень сильно ушиблись? — спросила она, помогая фокуснику выбраться из-под рухнувшего на него велосипеда.

Она и сама не далее как этим летом упала с велосипеда, налетев передним колесом на камень. Ее десятискоростной велик угрожающе завилял, она ударила по тормозам, но, к сожалению, нажала сперва на передний тормоз и к тому же чересчур сильно. Велосипед взбрыкнул, она перелетела через руль, а потом по крайней мере неделю страдала от сильнейших головных болей.

Фокусник ответил ей не сразу. Он все еще смотрел вслед убегавшим мальчишкам.

— Что посеешь… — пробормотал он.

И тут Венди увидела, что тот мальчишка, который кинул палку, на полном ходу вдруг споткнулся и растянулся на траве. Странный холодок пробежал у нее по спине: вредный мальчишка споткнулся сразу же после слов фокусника, и на мгновение ей подумалось, что именно они и послужили причиной его падения.

«М-да… Действительно, что посеешь, то и пожнешь», — подумала она.

И снова посмотрела на фокусника. Тот уже сел и теперь ощупывал здоровенную дыру на своих вельветовых штанах, которые и без того уже были все в заплатках и напоминали стеганое одеяло. Он коротко улыбнулся Венди, и улыбка эта мгновенно осветила все его лицо. И Венди вдруг поймала себя на том, что вспоминает Новый год и Санта-Клауса. Собачонка все старалась носом оттолкнуть руку хозяина от новой прорехи в штанах. Но оказалось, что никакой дыры там больше нет!

«Наверное, это была просто складка, — догадалась Венди. — Складка и все».

Она помогла старику дохромать до скамейки, потом прикатила его велосипед, выправила руль и прислонила велосипед к спинке скамьи. И только после этого уселась сама. Собачонка устроилась у фокусника на коленях.

— Какая умная собака! — восхитилась Венди, погладив песика. — А как ее зовут?

— Джинджер. «Имбирь» то есть, — ответил фокусник таким тоном, словно это имя было само собой разумеющимся и он не понимает, зачем ей понадобилось спрашивать.

Венди посмотрела на собаку. Шерсть Джинджера была такой же серой (а может, седой) и такой же спутанной, как и борода ее хозяина. Без малейшего намека на рыжевато-коричневый цвет, свойственный имбирю.

— Но ведь шерсть у нее совсем не рыжая! Даже и не коричневая! — невольно вырвалось у Венди.

Фокусник покачал головой.

— Это неважно. Важна ее суть. А суть у нее от рождения имбирная. Она пряничная собачка. — Он вырвал из спинки Джинджера шерстинку, и собака скорбно на него посмотрела. Шерстинку он протянул Венди, предложив: — Попробуйте-ка.

— Да нет, не стоит, — поморщилась Венди.

— Ну как хотите, — пожал плечами фокусник и, сунув шерстинку в рот, тут же ее съел, с наслаждением причмокивая.

«Господи», — подумала Венди.

— А как вы думаете, откуда берется имбирь? — спросил ее фокусник.

— Что? Вы имеете в виду вашу собаку?

— Нет, приправу.

Венди пожала плечами.

— Не знаю. По-моему, это какое-то растение.

— Вот тут-то вы и ошибаетесь! Имбирь делают так: таких вот пряничных собачек, как наш Джинджер, бреют наголо и перетирают шерсть в ступке, пока не получится порошок. Затем этот порошок выставляют на солнце суток на полтора-двое, и он вскоре приобретает свой знаменитый рыжеватый оттенок.

Венди слушала, развесив уши и широко раскрыв от удивления глаза. Лишь с огромным трудом она заставила себя встряхнуться.

«Нет, пора уходить! — подумала она. — Давно пора!»

В конце концов, она сделала, что могла: убедилась, что со стариком все в порядке. И он явно не страдает от последствий своего падения…

— Послушайте! — возмутилась она, увидев, что он взял ее дневник и начал его перелистывать. — Это очень личное!

Она попыталась отобрать у него дневник, но он отстранил ее руку, продолжая читать.

— Поэзия… — задумчиво промолвил он. — И к тому же стихи просто прелестные!

— Прошу вас…

— Вы их когда-нибудь публиковали?

Венди бессильно уронила руку и с тяжким вздохом откинулась на спинку скамьи.

— Две подборки, — сказала она, помолчав. — И несколько отдельных стихотворений удалось продать в литературные журналы.

Впрочем, поправила она себя, слово «продать» здесь не годится: ведь в журналах платят только потиражные. И хотя у нее действительно были опубликованы две подборки, но опубликовало их маленькое местное издательство «Ист-стрит Пресс», а потому книжные лавчонки в Ньюфорде были, наверное, единственным местом в мире, где продавались обе ее книжки.

— Романтично. И с этакой оптимистической ноткой… — заметил фокусник, продолжая читать дневник, где перед ним как на ладони были все ее наброски, все незаконченные стихотворения, все черновые варианты. — Но никакой «бури и натиска», столь свойственных ранним романтикам; скорее похоже на «Сумерки» Йитса или… как это называл Честертон? «Мавританством»? Когда обычные вещи кажутся необычными, если посмотреть на них немного иначе…

Венди просто ушам своим поверить не могла! Да кто он такой? Профессор, некогда преподававший английскую филологию и ныне живущий на улице, словно какой-то подзаборный философ из Древнего мира? Нет, это же полный абсурд — то, что она продолжает сидеть здесь и слушать его речи!

Фокусник посмотрел на нее, ласково улыбаясь.

— Собственно, в этом и заключается наша надежда на будущее, верно? Когда мы позволяем своему воображению забегать далеко вперед и просто видеть, не вдаваясь особо в смысл и значение того, что мы видим вокруг. Вы со мной согласны?

— Я… не знаю, что вам и сказать, — пролепетала Венди.

Джинджер спал, свернувшись клубочком у фокусника на коленях. А он, закрыв дневник Венди, пристально смотрел на девушку невероятно синими ясными глазами из-под полей своей дурацкой шляпы.

— А теперь Джон хотел бы кое-что вам показать, — сказал он.

Венди изумленно уставилась на него.

— Джон? — спросила она, озираясь.

Фокусник ударил себя в грудь.

— Ну да, Джон Уиндл! Так те, кто знает мое имя, меня кличут.

— Ах вот оно что!

Ей показалось странным, как легко он переходит с речи образованного человека к просторечию. Даже себя в третьем лице именует! С другой стороны, если на минутку задуматься, в нем странно не только это… Все в нем очень странно!

— И что же вы хотели мне показать? — осторожно спросила Венди.

— Это недалеко.

Венди посмотрела на часы. Ее смена начиналась в четыре. У нее есть еще почти два часа, куча времени. Однако же она прекрасно понимала: каким бы интересным ни был ее новый знакомец, это совсем не тот человек, с которым ей хотелось бы общаться и впредь. Она чувствовала себя не в своей тарелке из-за той постоянной дихотомии смысла и бессмыслицы, что придавала такую остроту и яркость его высказываниям. Хотя ей вовсе не казалось, что он опасен. Просто ее преследовало ощущение, будто она ступила на весьма зыбкую почву, которая в любую минуту, при любом неосторожном движении может у нее под ногами превратиться в бездонную трясину или зыбучие пески. И, несмотря на то что она едва была с ним знакома, она знала: если продолжать его слушать, то это грозит ей множеством таких вот неосторожных движений.

— Извините, — сказала она, — но у меня совершенно нет времени.

— Видите ли, это нечто такое, что, по-моему, только вы и сможете если не понять, то по крайней мере оценить по достоинству.

— Я уверена, что это в любом случае очень интересно, но мне…

— Ну так идемте! — сказал фокусник, протягивая ей дневник, и встал, стряхнув с колен собаку, которая тут же разразилась протестующим лаем. Он поднял ее, сунул в корзинку и взялся за руль велосипеда, вопросительно глядя на Венди.

Она открыла было рот, чтобы возразить, потом пожала плечами и тоже встала. А почему бы и нет? Опасным он действительно не выглядит, и можно постараться все время быть на людях…

Венди сунула дневник в рюкзачок и последовала за чародеем. Он вел ее, шагая рядом со своим велосипедом, в южную часть города, где газоны Городской управы уступали место лужайкам перед зданиями университета Батлера. Венди хотела было спросить, не трудно ли ему идти (ведь сперва он сильно хромал), но он шел так быстро и легко — кстати, по походке ему нельзя было дать и половины тех лет, на какие он выглядел, — что она решила: значит, не так уж сильно он и ушибся.

Они пересекли заросший травой пустырь перед университетом, направляясь прямо к библиотеке имени Г. Смитерса и огибая островки студентов, сидевших на траве и занятых чем угодно, только не учебой. Стены библиотеки были увиты густым плющом. Они обогнули здание и оказались на заднем дворе, где фокусник наконец и остановился.

— Вон там. — И он широко повел рукой, словно обнимая весь двор. — Ну что, видите?

Перед ней было довольно большое открытое пространство, на заднем плане которого высились какие-то строения. Венди и сама когда-то училась в этом университете и тут же узнала все три здания: студенческий центр, научный корпус и общежитие. И сразу вспомнила, что где находится. Двор, обрамленный стенами этих одинаково громоздких зданий, был страшно захламлен строительным мусором. Кусты сирени и боярышника, росшие здесь когда-то, были уничтожены, остатки лужайки были в проплешинах, а изрытая техникой земля вокруг заросла сорняками, особенно там, где из земли были с корнями выдраны деревья. Прямо посредине двора торчал невероятной величины пень.

Лет пятнадцать, наверное, прошло с тех пор, как у Венди имелись хоть какие-то причины заглядывать на задний двор библиотеки. И теперь она его просто не узнавала и чувствовала, что смотрит вокруг с выражением «угадай, что неправильно на этой картинке?» Когда она поступила в университет, здесь был маленький островок дикой природы, которая словно спряталась на задах библиотеки от аккуратно подстриженных лужаек и декоративных кустарников, придававших остальной территории университета такой живописный и причесанный вид. И она еще помнила, как пробиралась сюда с дневником в руках и сидела под огромным…

— Как же здесь все изменилось! — медленно проговорила она. — Они выкорчевали все кусты и большой дуб срубили…

Кто-то сказал ей тогда, что это дерево — настоящий раритет и принадлежит к редкому виду дубов, которые обычно не растут в Северной Америке. Назывался он, впрочем, Quercus robur, «дуб обыкновенный» или «европейский». Полагали, что ему более четырех веков, то есть он старше и самого университета, и самого Ньюфорда.

— И как только у них рука поднялась срубить его! — пробормотала Венди.

Фокусник через плечо большим пальцем указал в сторону библиотеки:

— Это все дело рук заведующего библиотекой! Ему, видите ли, не нравилось, что дуб отбрасывает тень на окна его кабинета! И неприятно было смотреть на дикую, неприрученную природу, что спряталась здесь, на заднем дворе, и вызывала у него тревожные чувства и ощущение беспорядка.

— Это приказал сделать заведующий библиотекой? — удивилась Венди. Фокусник только плечами пожал. — Но… неужели никто не жаловался? Не протестовал? Конечно же, студенты…

В ее времена студенты уж точно выразили бы свой протест. Они бы создали живую цепь вокруг знаменитого дерева и никому не позволили бы к нему приблизиться! Они бы, наверное, дежурили возле дуба днем и ночью, поставили бы палатки и…

Венди смотрела на пень, чувствуя такое стеснение в груди, словно кто-то обмотал ее сырой кожей и теперь эта кожа высыхает, постепенно скукоживаясь.

— Это дерево было другом Джона, — сказал фокусник. — Самым последним моим другом. Ей было десять тысяч лет, а они взяли и срубили ее…

Венди со странным выражением глянула на него. Десять тысяч лет? Ей? Теперь мы что же, перешли к подобным преувеличениям?

— Ее смерть символична, — продолжал фокусник. — У нашего мира больше не осталось времени слушать всякие там истории.

— Я не совсем уверена, что понимаю вас… — промолвила Венди.

Он повернулся и посмотрел прямо на нее. Глаза его светились каким-то странным светом из-под полей шляпы.

— Она была Деревом Сказок, — промолвил он. — Таких на свете осталось совсем мало. Впрочем, таких, как я, тоже. Она хранила в памяти множество историй — все те, что приносил ей ветер, и любые другие, которые были достойны хоть какого-то внимания. И с каждой услышанной историей она вырастала все больше, становилась все выше, все ветвистей.

— Но ведь истории люди будут сочинять всегда, — сказала Венди, невольно подпадая под власть его слов и по-прежнему не совсем понимая, какое она-то имеет отношение к произошедшему с дубом. — И кроме того, в наши дни издается куда больше книг, чем когда-либо раньше.

Фокусник нахмурился и довольно кисло посмотрел на нее. Потом снова своим крючковатым большим пальцем потыкал в сторону библиотеки.

— Ну вот, теперь и вы говорите почти как они!

— Однако…

— История истории рознь! — твердо заявил он, не дав ей договорить. — Некоторые из них, действительно стоящие, порой навсегда меняют вашу жизнь. Другие, тоже неплохие, воздействуют на вас не так сильно, но если вы хоть раз услышите их, они навсегда станут частью вашей души. Вы питаете эти истории, вы передаете их дальше и от одного этого уже получаете удовольствие. Ну а порой истории — это просто слова, написанные на бумаге.

— Да, это правда, — кивнула Венди.

«А ведь это действительно так, — думала она. — Во всяком случае, до некоторой степени».

Хотя она, конечно, никогда прежде по-настоящему не задумывалась над этим. Видимо, некие инстинктивные знания, всегда жившие в ее душе, теперь просто всплыли на поверхность, словно призванные словами этого чародея.

— Теперь повсюду машины, механизмы, — продолжал старый фокусник. — Наш новый, высокотехничный мир — как там они его называют? «Хай тек»? — этот мир, конечно, тоже чрезвычайно интересен, но Джон считает, что в нем люди отстранены друг от друга. Этот мир обесценивает человеческий опыт. И в нем нет места для историй, имеющих столь большое значение для души человека, для появления на свет таких историй, которые делают людей лучше или хуже. Ведь истории — это язык снов и мечтаний. Они коренятся в творчестве не одного писателя, а всего народа. И становятся голосом целой страны или даже расы. Без них люди теряют связь с самими собой.

— Вы говорите о мифах? — попыталась уточнить Венди.

Фокусник покачал головой:

— Не только. И отнюдь не в классическом понимании этого термина. Мифы — это лишь часть коллективной истории человечества, дающая богатый урожай в ветвях Дерева Сказок. А наш мир стал настолько пессимистичным, что коллективное творчество, коллективная история — это единственное, что осталось людям в качестве руководства, способного указать им путь во тьме, которая постепенно завоевывает все вокруг. Именно благодаря коллективной истории у человека появляется ощущение возможности выбора, возможности постоянства — хотя ощущение это и создается из ничего.

Теперь Венди действительно начинала терять нить его сложной аргументации.

— А что это означает в действительности? — спросила она.

— Дерево Сказок есть некий магический акт, акт веры. Само его существование — это уже подтверждение того, какую власть способен обрести дух человека над человеческой судьбой. А истории… что ж, это всего лишь истории! Они забавляют, они заставляют смеяться или плакать, но если история действительно чего-то стоит, то она обладает и куда более глубоким резонансом, и эхо этой истории звучит еще долго после того, как перевернута ее последняя страница или умолк ее рассказчик. Оба эти аспекта важны, чтобы история стала хоть немного значимой.

Он довольно долго молчал, потом прибавил:

— Иначе она начнет жить без участия человека.

Венди вопросительно на него посмотрела, но ничего не сказала.

— А вы знаете, что означает выражение «и с тех пор»? — спросил он.

— Полагаю, что да, — неуверенно ответила Венди.

— Это одна из книжных концовок сказки — точнее, тех сказок, которые начинаются словами «жили-были однажды». А после слов «и с тех пор» наступает конец истории, и все расходятся по домам. Именно так было сказано и в конце той истории, в которую попал Джон. Только он внимания на это не обратил, вот и остался с носом.

— Я не уверена, что понимаю, о чем вы говорите, — снова сказала Венди.

«Не уверена? — думала она. — Да нет, все-то она понимает! И все это так… забавно, что ли. И не имеет ни малейшего отношения ни к одному занятию на свете, с которым она знакома. Но самое странное — все, что он говорит, вызывает в ее душе какое-то странное ощущение, вроде щекотки: то есть даже когда она его вроде бы не понимает совсем, то все равно чувствует, что некая ее часть понимает и принимает его полностью! И это та самая часть ее личности, которая спрятана от всех, которой нет дела до обыденной жизни, которая, возможно, и помогает ей писать стихи на чистых страницах, где нет еще ни единого слова… Волшебная часть ее души!»

— Джон заботился о Дереве Сказок, — продолжал между тем фокусник. — Отстав от истории собственной жизни, он хотел убедиться, что по крайней мере другие истории будут жить. Но однажды он забрел слишком далеко в своих странствиях — то же самое произошло с ним, и когда его собственная история подходила к концу! — а когда вернулся, Дерева уже не было. Его срубили.

Венди молчала. Несмотря на комическую внешность — яркие одежды и веселую улыбку Санта-Клауса, — в его голосе внезапно прозвучала такая тоска, в которой не было ровным счетом ничего комического.

— Мне очень жаль! — искренне сказала она.

И сказала так не просто из сочувствия, а потому что и сама по-своему любила тот старый дуб. Наверное, она, как и этот фокусник, тоже когда-то «слишком далеко забрела».

— Собственно, это все. — Фокусник вытер рукавом нос; на нее он не смотрел. — Джон просто хотел, чтобы вы это увидели.

Он оседлал свой велосипед и протянул руку, чтобы почесать Джинджера за ушком. Потом снова посмотрел на Венди; глаза его сверкали, точно маленькие синие костры.

— Я знал, что вы поймете! — сказал он.

И прежде чем Венди успела ответить, нажал на педали и быстро поехал прочь, подскакивая на неровной поверхности. Она осталась стоять в одиночестве на заднем дворе библиотеки, где некогда царила дикая природа и где теперь воцарилась удручающая пустота. И тут Венди заметила, как посредине широченного пня что-то шевельнулось.

Сперва воздух просто слабо мерцал, точно жаркое марево в летний день. Венди сделала шаг по направлению к пню и замерла, увидев, что у нее на глазах мерцающее марево превращается в крошечный росток, который движется — медленно, важно, точно танцуя; так в документальных фильмах показывают порой развитие того или иного растения: сперва набухают почки, потом проклевываются листья, вытягиваются и расправляются ветки…

Росток явно рос, и его рост напоминал музыкальное рондо, когда в рамках главной темы развиваются две абсолютно разные мелодии. Рост был главной темой, а обе мелодии начинались с проросшего желудя и завершались взрослым дубом, столь же великолепным, как библейский бегемот или как то огромное Дерево Сказок, которое когда-то высилось здесь. И вот росток превратился в дерево, и от его ствола, от корней, скрытых под землей, от каждого широкого зубчатого листка, крепко сидящего на ветке, полился неизъяснимый свет.

Венди не сводила с дерева глаз, потом подошла ближе, протянула руку, и как только ее пальцы коснулись светящегося дерева, раздался треск, и оно стало разваливаться, расплываться, точно туман, и вскоре исчезло без следа. Единственное, что осталось на прежнем месте, — это пень, некогда бывший прекрасным дубом.

Промелькнувшее перед ней видение, странное неисчезающее стеснение в груди и печаль, оставшаяся после ухода фокусника, преобразовались в слова, которые, точно грозовой раскат, прокатились у нее в голове. Но она не бросилась их записывать. Она по-прежнему стояла и смотрела на пень; смотрела очень долго. Потом наконец повернулась и пошла прочь.

Ресторан «У Кэтрин» находился на Баттерсфилд-роуд в Нижнем Крауси. Это было, в общем, не так далеко от университета, но все же на том берегу реки, и Венди пришлось поторопиться, чтобы поспеть на работу вовремя. Ей казалось, что два часа, промелькнувшие с момента ее знакомства с фокусником, провалились в какую-то «черную дыру». На работу она все-таки опоздала — не очень, правда, сильно, но все же заметила, что Джилли уже успела принять заказы с двух столиков, которые должна была обслуживать она, Венди.

Венди ринулась в посудомоечную, мгновенно переоделась, сменив джинсы на коротенькую черную юбку, в которую заправила свою беленькую маечку. Волосы она зачесала наверх, сделав пышный «конский хвост», потом поспешно сунула куда-то свой рюкзачок и схватила с полки за вешалкой для обслуживающего персонала книжку заказов.

— Ты выглядишь какой-то изможденной, — заметила Джилли, вернувшись из обеденного зала.

Джилли Коперкорн и Венди подходили друг к другу почти идеально. Обе были маленькие, хрупкие и хорошенькие, только у Джилли волосы так и остались темными и вьющимися, а Венди, у которой волосы некогда тоже были темными, превратилась в золотистую блондинку. Обе работали официантками в вечернюю смену, сберегая лучшее время суток для творчества: Джилли — для рисования, а Венди — для поэзии.

До работы в ресторане они знакомы не были, но крепко подружились уже в самую первую смену, которую им пришлось отработать вместе.

— Ты знаешь, что-то у меня в голове все перепуталось… — пробормотала Венди.

— Да? Ничего, сейчас быстренько в себя придешь. А для начала подойди-ка к пятому столику — там один тип уже три раза заказ менял. А я пока тут постою и минут пять подожду: вдруг он снова передумает, тогда я уж сразу Фрэнку скажу.

Венди улыбнулась.

— А он возьмет и пожалуется, что его слишком медленно обслуживают, а тебя без чаевых оставит.

— Да он мне и так их не даст!

Венди положила руку Джилли на плечо.

— Ты сегодня вечером занята?

— Нет, а что?

— Поговорить нужно.

— Я в полном твоем распоряжении! — И Джилли сделала ей реверанс. Венди тихонько прыснула, но Джилли, испуганно глянув в сторону столика номер пять, воскликнула: — О господи! Он опять требует официантку!

— Давай-ка мне его заказ, — сказала Венди. — Сейчас я им займусь.

Ночь была такой чудесной, что они, закончив смену, просто обогнули ресторан и побрели по обсаженной деревьями дорожке, которая через лужайку перед зданием привела их к берегу реки. Они уселись на каменный парапет, болтая ногами над медленно текущей водой. Вокруг царила ночная тишь. Здесь благодаря какому-то особому движению воздуха почти не слышен был шум транспорта, долетавший с находившейся совсем рядом Баттерсфилд-роуд. Оживленная улица давала о себе знать лишь неким отдаленным гулом, хотя их отделяло от нее только здание ресторана.

— А помнишь, как мы путешествовали с палаткой? — спросила вдруг Венди, когда они уже довольно долго просидели над рекой, единодушно храня молчание. — Только ты, я и Ла Донна. Помнишь, как мы всю первую ночь просидели у костра, рассказывая всякие истории о привидениях?

— Конечно помню! — В голосе Джилли слышалась улыбка. — Ты все пересказывала книжки Роберта Эйкмана и ему подобных авторов.

— А вы с Ла Донной уверяли, что ваши истории самые что ни на есть жизненные, и совершенно не желали соглашаться, когда я старалась доказать вам, что такого просто не может быть.

— Но это действительно было, — сказала Джилли.

Венди вспомнила, как Ла Донна рассказывала, что видела на кладбище мать Карла Великого, Берту Большеногую, а Джилли вещала о каких-то земляных духах «джемми», которые, по всей видимости, размножались почкованием и которых она встречала тоже неподалеку от городского кладбища. А еще — о каких-то весьма похожих на гоблинов существах, обитающих в развалинах старого города, которые теперь оказались под землей, прямо под Ньюфордским сабвеем.

Венди отвернулась от реки и заглянула подруге в лицо.

— Неужели ты действительно веришь в то, что тогда рассказывала?

— Конечно верю! — кивнула Джилли. — Все эти существа вполне реальны. — Она минутку помолчала и придвинулась к Венди поближе, надеясь в темноте понять, что таится у той в глазах. — А что? В чем дело, Венди?

— Ты знаешь, я, по-моему, сегодня и сама познакомилась с одним из этих таинственных существ…

И, поскольку Джилли молчала, Венди принялась рассказывать подруге о своей встрече с фокусником.

— Я, по-моему, знаю, почему его называют чародеем, — закончила она свой рассказ. — Конечно, все видели, как он вытаскивает цветы у зрителей из ушей и делает другие подобные трюки, но там было нечто совсем иное! Пока я была с ним, меня не покидало ощущение, что весь воздух вокруг пропитан магией, настоящей магией! И еще я все время слышала какое-то невнятное пение, какую-то музыку… А потом… было это видение Дерева Жизни… Нет, я просто не знаю, что мне и думать!

Рассказывая о встрече с фокусником, Венди смотрела вдаль, на противоположный берег реки, скрывавшийся во тьме. И только теперь повернулась к Джилли.

— Как ты думаешь, кто он? — спросила она подругу. — Или, может, лучше сказать «что он такое»?

— Я считаю, что он — некая разновидность анимуса, — сказала Джилли. — Та свободная часть мифа, которая всегда остается, даже когда сам миф умирает или люди перестают в него верить.

— Примерно то же говорил и он… Но что это значит? Что же он такое на самом деле?

— А может, знать, что он такое, куда менее важно, чем то, что он есть на свете? — пожала плечами Джилли. И в ответ на недоуменный взгляд Венди прибавила: — Не могу объяснить это лучше… Я… Ну смотри: не так уж важно, является ли он тем, за кого сам себя выдает; гораздо важнее, что он утверждает, что таков на самом деле. Что он в это верит!

— Но почему?

— Потому что все обстоит именно так, как он тебе говорил, — сказала Джилли. — Люди теряют связь друг с другом и с самими собой. Им нужны истории, потому что эти истории — и в самом деле единственное, что нас объединяет. Сплетни, анекдоты, шутки, легенды — именно это люди обычно рассказывают друг другу. Именно это позволяет человеческому сообществу остаться открытым, позволяет нам постоянно соприкасаться друг с другом.

Собственно, все искусство основано на этом. Мои картины, и твои стихи, и те книги, которые пишет Кристи, и та музыка, которую сочиняет Джорджи, — все это способы общения. Только теперь сохранить их гораздо труднее; общество становится все более закрытым; для большинства людей куда проще почувствовать свое родство с телевизионным экраном, чем с другим человеком. Люди позволяют пичкать себя информацией, не зная уже, что им с таким количеством информации делать. Их беседы с другими людьми всегда очень поверхностны. Как живете? Какая сегодня погода?.. И мнение обо всем они приобретают исключительно с помощью телевизора. Они, разумеется, считают себя людьми информированными, но все их знания — это лишь повторение мнений тех, кто выступает в различных ток-шоу, и новостных комментаторов! А слушать живых людей они совершенно разучились.

— Все это мне известно, — сказала Венди, — но какое оно имеет отношение к тому, что сегодня показал мне фокусник?

— Вот это я как раз и пытаюсь тебе сказать: по-моему, дело в том, что для него ценности прошлого гораздо дороже нынешних. Только и всего.

— Ну хорошо, а что ему в таком случае нужно было от меня?

Джилли довольно долго молчала, глядя за реку, во тьму, и словно пытаясь увидеть там нечто особенное. Точно так же вглядывалась в темную даль и Венди, рассказывая о сегодняшнем знакомстве с чародеем. Дважды задала Венди свой вопрос, но Джилли все не отвечала. Наконец она повернулась к подруге и сказала:

— Возможно, он хочет, чтобы ты посадила новое дерево.

— Но это же глупо! Я и понятия не имею, как это делается, — вздохнула Венди. — Я не уверена даже, верю ли я в Дерево Сказок…

И вдруг вспомнила то чувство, что охватило ее во время разговора с фокусником, и то ощущение чего-то давно знакомого, словно ей просто напомнили о хорошо известных ей вещах… И еще это видение Дерева…

Она снова вздохнула.

— Но почему именно я? — спросила она, словно обращаясь к бескрайней ночи, что распростерлась перед ними, а вовсе не к Джилли.

Но ответила ей именно Джилли, а ночь промолчала, словно занятая собственными размышлениями.

— Слушай, можно тебя кое о чем спросить? — сказала Джилли. — Только отвечай, не задумываясь. Просто скажи первое, что придет тебе в голову. Хорошо?

— Хорошо, — неуверенно кивнула Венди.

— Если бы у тебя появилась возможность исполнить любое свое желание — одно, но без каких-либо ограничений, — чего бы ты попросила?

И Венди, помня, в каком мире она сейчас живет, без колебаний ответила:

— Мира во всем мире.

— Ну вот! Как говорится, что и требовалось доказать! — воскликнула Джилли.

— Не понимаю…

— Ты спрашивала: почему фокусник выбрал именно тебя? По этой самой причине! Ведь большинство людей на твоем месте сразу задумались бы, чего бы пожелать для себя, чего больше всего хочется им. И пожелали бы, скажем, тонну золота или вечную жизнь — в общем, что-нибудь в этом роде.

Венди покачала головой:

— Но ведь он меня совсем не знает!

Джилли вскочила, резко потянув за собой и Венди.

— Пошли, — сказала она. — Посмотрим на это дерево.

— Но там один пень!..

— Все равно. Идем!

Венди и сама не понимала, почему сопротивляется предложению Джилли. Впрочем, как и днем, она позволила отвести себя в университетский кампус.

Там ничего не изменилось, только было совершенно темно, из-за чего, на взгляд Венди, разоренный задний двор библиотеки производил еще более гнетущее впечатление.

Джилли молча постояла с нею рядом. Потом прошла вперед и присела на корточки возле большого пня, ощупывая его поверхность руками.

— А я совсем этот двор позабыла, — тихо проговорила она.

«Как и я», — подумала Венди.

Джилли ведь тоже училась в университете Батлера и примерно в одно с нею время, но знакомы они тогда не были.

Венди присела на корточки рядом с подругой и удивленно на нее поглядела, когда Джилли взяла ее руку и положила на поверхность пня.

— Слушай! — велела она. — И сразу почувствуешь, почти услышишь чей-то шепот. Словно кто-то рассказывает старинную историю… Словно до нас долетает последнее эхо этого рассказа…

Венди вдруг зазнобило, хотя ночь была теплая. Джилли смотрела прямо на нее. Звездный свет, отражавшийся в ее голубых глазах, напомнил Венди, как светились ярко-синие глаза старого чародея.

— Ты должна это сделать! — воскликнула Джилли. — Должна посадить новое дерево. И это не он тебя выбрал — это само дерево выбирает тебя!

Венди совсем растерялась. Все происходящее казалось ей сущим безумием, и все же, слушая Джилли, она почти верила ей. С другой стороны, Джилли всегда умела сделать так, что любая, даже самая странная вещь могла показаться естественной и нормальной. Вот только как это назвать? Дар? Талант? Венди не была уверена, что эти слова годятся. Но так или иначе, а этим талантом или даром Джилли, безусловно, обладала.

— Может, лучше попросить Кристи? — нерешительно предложила Венди. — В конце концов, он ведь тоже сочиняет всякие истории.

— Кристи — чудесный человек, — сказала Джилли, — но порой его куда больше волнует то, какими словами он воспользовался, чем сама рассказанная им история.

— Ну и что? А я чем лучше? Вы же все знаете, что я могу часами обдумывать какую-нибудь строфу или даже одну строчку.

— Ради того, чтобы казаться умнее? — спросила Джилли.

— Нет. Чтобы получилось, как надо.

Джилли молча пошарила в скошенной сорной траве, изображавшей, видимо, газон, и, что-то отыскав у основания огромного пня, сунула найденный предмет Венди в ладошку. Венди даже не посмотрела туда: она и так знала, что это желудь.

— Ты должна это сделать! — повторила Джилли. — Должна посадить новое Дерево Сказок и питать его историями. Это — твое!

Венди, с трудом оторвавшись от сияющих глаз подруги, посмотрела на пень. Она вспоминала свой разговор с фокусником и «видение Дерева», крепко сжимая в ладони найденный Джилли желудь и чувствуя, как его остренькие концы впиваются в кожу.

«Может быть, это действительно мое?» — с удивлением подумала она вдруг.

Стихотворение, что родилось у нее той ночью, когда она, наконец расставшись с Джилли, вернулась в свою крошечную квартирку, получилось сразу, все целиком. Оно показалось ей совершенно законченным. Оставалось только записать.

Сделав это, она еще долго сидела у окна, держа на коленях дневник, а в руке — желудь. Потом принялась медленно катать желудь по ладони. Потом отложила и дневник, и желудь, пошла на кухню, долго рылась в кухонном столе и под раковиной и наконец отыскала старый цветочный горшок. Затем она направилась на задний двор и наполнила горшок землей — богатым черноземом, таким же темным, загадочным и плодородным, как и та неведомая часть ее души, где рождались слова, наполнявшие ее стихи, и где возникло тогда, еще днем, во дворе библиотеки, то непонятное щемящее чувство, словно она невольно признавала справедливость сказанных фокусником слов.

Вернувшись в дом, Венди села к окну, поставила цветочный горшок между ног, вырвала из дневника листок с новым стихотворением, завернула в него желудь и закопала в землю. Потом обильно полила землю в горшке, так что поверхность ее покрылась пленкой жидкой грязи, и поставила горшок на подоконник. А сама пошла спать.

В ту ночь ей снились «джемми», о которых когда-то рассказывала Джилли. Хрупкие духи земли вылетали из-под старого трехэтажного дома, в котором она жила, и заглядывали в цветочный горшок, стоявший на подоконнике. Утром Венди встала и первым делом поведала свой сон закопанному в землю желудю.

Осень сменилась зимой. Жизнь Венди шла как обычно. Она работала в ресторане и писала стихи; регулярно встречалась с друзьями и даже завела себе любовника — с этим парнем она познакомилась на вечеринке у Джилли. Однако их отношения уже через месяц потерпели полный крах.

А жизнь продолжалась.

И настоящие перемены в ней были связаны с цветочным горшком, стоявшим на подоконнике. Как если бы тот крошечный зеленый росток, что все-таки пробился сквозь чернозем, был ее возлюбленным сыном. Венди каждый день рассказывала ростку обо всем, что случилось с нею и вокруг нее, а иногда читала ростку свои любимые истории из разных книжек или даже наиболее интересные статьи из газет и журналов. Она все время расспрашивала своих друзей, мечтая услышать что-нибудь новенькое, и пересказывала услышанное крошечному дубку — тихо, но с воодушевлением; а порой убеждала друзей прийти к ней и рассказать ее питомцу свою историю.

Почти все вокруг, кроме Джилли, Ла Донны и братьев Риддел, Джорджи и Кристи, считали, что Венди слегка не в себе. «Нет, конечно же, ничего серьезного, но, уверяю вас, она все-таки очень странная, очень!»

Венди это было совершенно безразлично.

Наверное, где-то в других странах тоже существовали Деревья Сказок, но их осталось так мало — во всяком случае так утверждал фокусник. А она теперь полностью верила ему. Доказательств у нее, правда, не было, была только вера, но, как ни странно, веры ей было вполне достаточно. И поскольку она поверила его словам, то прекрасно понимала: очень, очень важно, чтобы порученное ее заботам деревце выросло и набралось сил.

С приходом зимы на улицах стало гораздо меньше народа. Все, должно быть, старались сидеть дома, а может, просто мигрировали в теплые страны, как ласточки. Но Венди все же удавалось выследить тех, кто обладал более устойчивыми привычками. Их излюбленные места она знала прекрасно. Старый негр исчез, но «голубиная дама» по-прежнему каждый день продавала птичий корм или сама кормила птиц. Немец-ковбой продолжал произносить свои громоподобные монологи, хотя теперь уже в основном на платформах сабвея. Видела она и фокусника, но только издали; ей ни разу не удалось переговорить с ним.

К весне ее росток уже вполне походил на саженец дуба и достиг почти фута в высоту. В теплые дни Венди выставляла горшок на ступеньки заднего крыльца, где росток мог вкусить свежего воздуха и насладиться быстро набиравшим силу полуденным солнышком, но так и не решила, как ей поступить с ростком, когда горшок станет ему мал.

Впрочем, кое-какие идеи на сей счет у нее имелись. Часть обширного парка Фицгенри носила название Сады Силена и была посвящена поэту Джошуа Стэнхолду. И Венди казалось, что это самое подходящее место для ее саженца.

Однажды, уже в конце апреля, она остановилась, придерживая за руль свой десятискоростной велосипед, напротив публичной библиотеки в Нижнем Крауси, чтобы полюбоваться бледно-желтой волной расцветших нарциссов на фоне серой каменной стены здания. И вдруг скорее почувствовала, чем увидела, как знакомый красный велосипед остановился у нее за спиной. Она обернулась и глянула прямо в веселое лицо старого фокусника.

— Настоящая весна, верно? — сказал он радостно. — Самое время позабыть о холодах и ледяных ветрах и подумать о лете. Джон, например, прямо-таки чувствует, как набухают почки и бутоны, как проклевывается молодая листва и расцветают цветы! Кажется, сам воздух широко улыбается, приветствуя все растущее на земле.

Венди погладила Джинджера и только после этого решилась встретиться взглядом с синими кострами его глаз.

— А что же Дерево Сказок? — спросила она. — Вы чувствуете, что она снова растет?

Фокусник улыбнулся.

— О, она-то в первую очередь! — Он помолчал, поправил шляпу, потом искоса глянул на Венди и прибавил: — А этот Стэнхолд, между прочим, был отличным поэтом. И отличным рассказчиком.

Венди даже и спрашивать не стала, как этот чародей узнал о ее планах. Она тоже улыбнулась и попросила его:

— А вы не могли бы рассказать мне какую-нибудь историю?

Фокусник подумал, протер до блеска одну из пуговиц на своем ярко-синем пиджаке и наконец сказал:

— Полагаю, что да. — Он похлопал рукой по огромной коричневой сумке, которую всегда возил сзади на багажнике. — В этой сумке у Джона термос, полный отличного горячего чая. Почему бы нам не отыскать какое-нибудь приятное местечко, где можно посидеть и выпить чашечку чайку? А заодно Джон рассказал бы вам, как ему удалось заполучить этот велосипед.

И, не дожидаясь ее ответа, он вскочил в седло и поехал по улице. Венди видела, что маленький терьер Джинджер в корзинке, укрепленной на раме его велосипеда, сидит очень прямо и смотрит назад, на нее.

В воздухе вдруг послышалось невнятное мурлыканье или пенье, пробудившее в душе Венди странное желание тоже запеть. Легкий ветерок разметал ее волосы, и, отбрасывая их с лица, она подумала о дубовом ростке, который греется сейчас на черной лестнице ее дома, и об этом весеннем ветре и поняла, что истории уже дают свой урожай и нет необходимости передавать их дальше.

Но ей все равно хотелось их слушать.

И, вскочив на велосипед, она поспешила вдогонку за старым чародеем.

Этот рассказ посвящается Дж. Р. Р. Толкину.

Пусть вечно живет ветвь его Дерева.

Деннис Л. Маккирнан

«ДОМ ГОБЛИНОВ»

(Перевод И. Тогоевой)

Вперед мы послали Тинвир верхом на ее лисе, а сами тащились сзади, скользя на раскисшей земле.

— Слушай, Фиц! — прошипел кто-то, наверное Марли. — Держи свои вонючие крылья при себе! Ты мне чуть глаз не выколола!

— Ах ты, гном паршивый! — рявкнула в ответ Фиц, и в ее серебристом голосе прозвучала звонкая сталь. — Сам держи свои буркала подальше от моих крыльев!

Отлично. Просто лучше не придумаешь. Мы ночью тайно выполняем спасительную миссию, а гном и фея уже успели вцепиться друг другу в глотку.

Надо сказать, настроение отнюдь не улучшал отвратительный влажный воздух, прямо-таки пропитанный ароматами гниения, от которых щипало в носу, а в горле стоял удушливый ком тошноты. К тому же под ногами постоянно была вода; казалось, мы бредем по какому-то зловонному ручью. Мы без конца скользили и падали, мы все выпачкались в мерзкой слизистой жиже и были вынуждены то и дело прыгать и скакать, чтобы не искупаться в какой-нибудь луже или канаве.

— Борк, — снова донесся до меня голос Фиц, — объясни-ка мне еще раз, какова та идиотская цель, из-за которой я должна месить грязь на земле, а не лететь?

Ответить я не успел, в разговор вмешался Рафферти:

— Так ведь неизвестно, детка, есть среди слуг этого дьявола крылатые существа или нет. Ясно тебе? Говорят, что ему прислуживают всякие крылатые кровососы и тому подобная дрянь. Они небось и сейчас кружат над нами в темноте. И с удовольствием слопают кусочек твоей нежной сочненькой тушки!

Если источник Рафферти давал действительно достоверные сведения, то у Хассана и впрямь имелись в распоряжении всякие крылатые твари, осуществлявшие патрулирование местности с воздуха. Их нам придется особенно остерегаться, учитывая возможность того, что они имеют обличье сов.

Больших сов.

Во всяком случае, достаточно больших, чтобы запросто сцапать и унести любого из нас.

А если совы или летучие мыши-вампиры до нас не доберутся, то уж крысы-то, которых наверняка множество в этих трущобах, точно утащат кого-нибудь в свои темные глубокие норы.

— Черт побери! — проворчал Марли, проваливаясь в глубокую скользкую колею, полную жидкой вонючей грязи. — Ничего не видно! Темнота, хоть глаз выколи!

Ничего не поделаешь, Марли, в конце концов, всего лишь гном, а у них волшебное видение куда слабее, чем у других представителей Маленького Народа. Правда, и у меня зрение такое, что гордиться особенно нечем. В этом отношении мне, конечно, далеко до Тинвир или Фиц.

Хоть бы на минутку эти клубящиеся тучи разнесло ветром! Может, тогда на землю пролилось бы немного звездного света, а еще лучше, если б взошла полная луна и небо расчистилось. Вот тогда все мы запросто добрались бы до места.

Однако ночь, к сожалению, была темнее некуда, лил дождь, а на этой узкой улочке в тени высоких домов мы и вовсе ничего разглядеть не могли. Мы — это пикси, гном, лепрекон-башмачник и брауни. И где-то впереди еще фея Тинвир верхом на лисе… Мы пробирались тайком среди ветхих строений, возвышавшихся над нами в непроглядной тьме, всячески стараясь избежать встречи с совами и крысами, ибо любая из этих тварей запросто могла разорвать нас на куски.

Понимаете, когда твой рост от силы один-два фута, то сова или крыса — противник смертельно опасный.

А эта вонючая улочка и эта вонючая ночь были прямо-таки насквозь пропитаны вонючей угрозой, исходившей от этих тварей! А мы не только ничего не видели, но даже не знали толком, куда идем, что нам предстоит сделать и верное ли направление мы избрали.

Я, черт возьми, не знал даже, кого мы отправились спасать!

Болтать о каких-то великих планах… Господи, да тут все что угодно могло случиться!

И тут мы услышали ужасный кошачий вой. Местная помойная кошка явно охотилась где-то неподалеку.

Вот проклятие!

Все началось два дня назад, когда я, целый месяц без устали тачая башмаки, решил наконец взять отпуск. Понимаете, за неделю до этого в нашей долине как раз появился «Дом гоблинов», и я знал, что надолго он тут не задержится. А поскольку я слышал, что это самый лучший способ путешествовать, причем посещая самые неожиданные и чудесные места, то и решил снять в этой гостинице номер, пока она снова не исчезла.

Так что днем, когда совы не летают, я спустился в долину и сразу увидел гостиницу — там, где еще неделю назад не было ровным счетом ничего. Да, это, конечно же, был «Дом гоблинов».

Как и откуда появляется эта гостиница, я понятия не имею, и никто никогда мне об этом не рассказывал. Радд и Мич, амбарные буки и, можно сказать, мои ближайшие родственники, утверждали, например, что «Дом гоблинов» возникает прямо из воздуха. С другой стороны, буки в тот вечер здорово выпили, а, как известно, только дурак может поверить заявлениям подвыпившего буки.

А еще говорят, что эта гостиница вылезает из-под земли… Во всяком случае, крыша у нее действительно крыта дерном.

В общем, так или иначе, а «Дом гоблинов» вырос в долине за одну ночь из ничего, и если это действительно так, то, может, и все истории, что про эту гостиницу рассказывают, тоже правда? А значит, рано или поздно ее снова подхватит некая неведомая сила, да и унесет прочь!

Во всяком случае, именно на это я и рассчитывал.

Если это, конечно, действительно так.

И не важно, из чего возник «Дом гоблинов» — пусть хоть из пустоты в дикий полночный час, когда творятся всякие чары. Факт остается фактом: сейчас гостиница стояла там, где раньше ничего не было! Стояла себе преспокойно и улетать пока никуда не собиралась.

Я довольно долго ее разглядывал. Кому-то, наверное, это здание показалось бы довольно странным, хотя было выстроено в этаком пасторальном духе и прекрасно вписывалось в ландшафт. Совершенно неожиданной формы окна помогли мне догадаться, что в гостинице, по всей видимости, три этажа, то есть от земли до конька крыши — с низкими скатами и крытой дерном — примерно футов пятнадцать. Что, в свою очередь, означает, что потолки в комнатах довольно высокие, примерно четыре-пять футов. Более чем достаточно для меня — ведь мой рост всего восемнадцать дюймов. В гостинице с такими высокими потолками действительно вполне могли бы жить гоблины, но меня заверили, что там рады любому представителю Маленького Народа.

Когда я подошел к простому крытому крыльцу, то отметил, что вблизи окна на фоне белых оштукатуренных стен кажутся вполне нормальными, хотя в них все же есть нечто странное: дневной свет как-то особенно посверкивал, отражаясь от стекол. Когда же я подошел к одному из окон и попытался заглянуть внутрь, то увиденное оказалось настолько искаженным, словно оконное стекло было чем-то вымазано, покрыто какой-то пленкой, хотя снаружи и выглядело абсолютно чистым и прозрачным, да и на ощупь было совершенно гладким.

Входная дверь высотой фута в четыре была прочной, сделана из дуба и обита медью. На ней красовалось множество всяких ручек и засовов, расположенных на разной высоте от пола, видимо специально для удобства посетителей разного роста. В центре дверной створки была прикреплена табличка, возвещавшая:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В «ДОМ ГОБЛИНОВ»!

Вход разрешен всем представителям Маленького Народа.

Гостиница является собственностью Дандо Чертополоха.

Ну что ж, значит, это и есть то самое место, подумал я.

И, взявшись за одну из дверных ручек и отодвинув один из засовов, толкнул тяжелую дверь, ожидая, что мне будет довольно трудно открыть ее. Но дверь подалась очень легко, и я шагнул через порог.

Как и все подобные заведения, изнутри гостиница казалась гораздо просторнее, чем снаружи.

Едва я успел чуть-чуть осмотреться, как передо мной возник некий остроухий тип, довольно высокий, с косыми, как у эльфа, глазами, которые так и сверкали. Вообще-то он, наверное, был по крайней мере раза в два выше меня — три фута пять дюймов как минимум! Но одет, как полагается.

Он внимательно посмотрел на меня с высоты своего роста и промолвил:

— Добро пожаловать в «Дом гоблинов»! Меня зовут Дандо Чертополох, я хозяин этой гостиницы. Хотите снять номер?

— Хм… — Я огляделся, заметив поблизости еще несколько таких же дылд. Но тут же увидел, что там немало и существ совсем небольшого роста; некоторые были даже меньше меня. — Ну что ж, «ваше высочество», — решил пошутить я, — пожалуй, я сниму у вас номер. Но только если у вас в саду нет сов! Иначе я немедленно ухожу.

— Нет, нет! — Он так и захлопал своими блестящими, как у эльфа, глазищами. — Никаких сов! Никаких кошек, крыс, собак, летучих мышей, ястребов, ласк, кобр и мангустов! Или, может, мангуст? У нас вообще ничего подобного нет! В последний раз здесь появлялись опасные существа, когда мы случайно попали на Изумрудный остров и этот осел притащил к нам на крышу целый клубок змей! Естественно, змеи тут же заполонили весь дом, вот чего добился этот осел Рафферти! Он, видите ли, сам в дом вбежать успел, а дверь за собой захлопнуть забыл! Нам тогда пришлось отправиться сперва в Исландию, чтобы все змеи от холода впали в спячку, а потом — в пустынные западные края, где мы постарались как можно скорее выгрести их за дверь лопатами. Мы выбрасывали их прямо в заросли высоченных кактусов и очень спешили — понимаете, в этом пекле они могли быстро очухаться и снова начать извиваться и трещать своими трещотками.

Спаси и помилуй! До сих пор я боялся только сов, а этот дылда рассказывает мне о кошках, крысах, собаках, летучих мышах, ястребах, ласках, кобрах, мангустах (или как там их?.. Впрочем, не важно; я и так мог их себе представить!) и еще о каких-то ужасных змеях, которые чем-то там трещат! Теперь мне было обеспечено беспокойство по поводу целого выводка тварей, которые запросто могут сцапать меня в темноте. Я внимательно осмотрел пол вокруг, заглянул даже под столы и кресла.

— А сейчас здесь никого из этих… животных нет? — неуверенно спросил я.

Косоглазый дылда мигнул — мне показалось, что из глаз у него просто искры посыпались, — и, по-моему, скрестил за спиной пальцы, отгоняя зло.

— О нет! Все чисто, клянусь! — воскликнул он.

Надо сказать, что в глубине души у меня все-таки остались сомнения, но отдохнуть мне действительно было необходимо, и я сказал:

— Ну, ладно. Отведите мне, пожалуйста, номер да велите подать обед и кувшин доброго эля.

— Будьте любезны на минуточку присесть, — любезно предложил Дандо Чертополох и проводил меня в гостиную, где у камина уютно устроились постояльцы. — Я незамедлительно обо всем позабочусь.

Он повернулся и быстро пошел прочь, а я услыхал вдруг какое-то странное негромкое жужжание или шорохи — словно в маленьком сосуде, сделанном из тыквы, встряхивали сухие семена — и успел заметить, как он шарахнулся в сторону, проходя мимо двери ближайшего к нам номера.

Я остановился у камина и огляделся. Шторы над окнами, действительно вроде бы чем-то вымазанными, сейчас были подняты, а сами окна пропускали внутрь вполне достаточно солнечного света. С первого взгляда было ясно, как уютно бывает в этой гостиной по вечерам, когда она освещена теплым янтарным светом ламп и свечей и красноватыми отблесками огня, пляшущего в камине, особенно если на улице прохладно. Потолки оказались примерно такой высоты, как и я рассчитывал, — что-то около четырех футов. Мебель, правда, была мне немного великовата, но для гоблинов, например, подходила как раз.

Итак, в данный момент у меня за спиной был, условно говоря, «восточный» камин, перед которым стоял удобный длинный стол, а «на западе», но чуть ближе к центру комнаты имелся еще один камин, поменьше, и перед ним тоже стоял стол. В общем, мне показалось, что атмосфера в этой гостиной, когда ее наполняют жизнерадостные постояльцы, должна напоминать атмосферу грубоватого и веселого паба.

Перед «западным» камином, к которому я и направлялся, стояли мягкий диван и по обе стороны от него несколько весьма затейливых кресел. Вообще в этой гостиной была масса уютных уголков со столиками и креслами, а у северной стены имелся весьма гостеприимного вида небольшой бар, где я рассчитывал выпить кружечку приличного пивка. В юго-восточном углу вилась, уходя на второй этаж, винтовая лестница; видимо, там и находились номера постояльцев.

Вскоре меня окружили постояльцы «Дома гоблинов»; среди прочих я сразу узнал фею, гнома, пикси и лепрекона. Кроме того, там был еще гоблин, но несколько иного типа, чем Дандо. Верхняя часть туловища у этого гоблина была совершенно шарообразная, а рост достигал, наверное, трех футов и восьми или девяти дюймов! В отличие от Дандо у него не было ни острых, как у эльфа, ушей, ни больших сверкающих глаз, зато были огромные волосатые лапищи. Да еще и босые! И он вытянул их перед собой, положив на специальную подставку. О господи! И до чего же он со своими ножищами был неповоротлив! Клянусь, это были самые большие ступни, какие я видел в жизни. А уж я-то знаю, какие у кого ноги бывают! Я ведь все-таки сапожник. Нет, если б мне пришлось шить ему башмаки!.. Избави боже! Да тут целая коровья шкура понадобится, чтобы кожи на все хватило!

— Меня зовут Фиц, — сказал кто-то со мною рядом.

С трудом отведя глаза от этих невообразимых ступней, я обернулся и увидел перед собой пикси. Она была совсем крошечная, дюймов двенадцать, не больше, вместе с копной пышных соломенных кудрей; макушкой она едва доставала мне до груди, а верхние края ее прозрачных крылышек трепетали в воздухе чуть выше моей головы.

— Привет, Фиц. Очень рад познакомиться, — ответил я. — А меня зовут Борк, и по профессии я сапожник.

— А я «работаю» домашней феей; веселю детишек в одной семье, за которой давно присматриваю. — Ее улыбка, казалось, осветила всю комнату разом. — Но в данный момент я оказалась как бы между поколениями: дети выросли, но своих детей у них пока нет, хотя, я думаю, скоро появятся. И тогда я, конечно, снова к ним вернусь.

Ах, какая это была очаровательная малышка! Я просто глаз от нее не мог отвести, и она это почувствовала, ибо вдруг залилась нежным румянцем.

Заставив себя не пялиться понапрасну на ее прелестное личико, я повернулся к гному:

— Приветствую вас. Меня зовут Борк, я сапоги тачаю.

Он был на пару дюймов ниже меня ростом; примерно фут и четыре дюйма. В остроконечной шляпе. Очень светлокожий. И черная борода до пояса. С отвращением глянув на мою протянутую руку, словно я предлагал ему нечто неприличное, он пробурчал:

— И ты протягиваешь мне руку, которой берешь грязную обувь? Мерзкие башмаки, снятые с чужих вонючих ног? А что, если плоть кого-то из твоих заказчиков точит страшный недуг? Как я могу хотя бы прикоснуться к твоей руке? Тем более пожать ее? Убирайся!

— Ах ты, грубиян! — возмутился я. — Придется, видно, объяснить тебе, как полагается здо…

— Слушай, — прервал он меня, — а ты случайно не фетишист?

У меня просто челюсть отвисла от негодования. Фиц тоже выглядела крайне озадаченной. Однако от меня на всякий случай отодвинулась и устроилась, поджав ноги, на большой подушке, лежавшей прямо на ковре перед камином.

— Да ладно, парень, — промолвил сидевший рядом лепрекон, — не обращай на него внимания. Ему, видать, тоже отдохнуть пора — совсем головой повредился. Еще бы, день и ночь молотом махать! Вот и достучался. Зовут его, между прочим, Марли. А меня — Рафферти. Кое-кто из добрых знакомых, правда, кличет меня просто «судьей». Я тут со старым Марли за компанию.

Черноволосый Рафферти был примерно на дюйм выше меня, и вся одежда у него, как и у всех лепреконов, была зеленой — точно так же и мы, брауни, всегда одеваемся во все коричневое. На его черных блестящих башмаках сверкали крупные серебряные застежки, а на ремне — большая серебряная пряжка. Мы с ним обменялись крепким дружеским рукопожатием, и мне показалось, что в его черных-пречерных глазах блеснула веселая искорка, хотя утверждать это было бы трудно, учитывая абсолютно непроницаемую их черноту.

Вскоре я увидел, что к нам приближается владелец гостиницы Дандо и несет мне на подносе закуску и кувшин эля.

И тут вперед вышла так называемая муравьиная фея, которая вполне могла бы сойти за двойника Фиц, если не считать того, что у нее не было крыльев, и представилась:

— Мое имя — Тинвир. Я из далеких западных краев. А это Руфус.

Она обернулась и окликнула кого-то: «Руфус!» — и из-под дивана, на котором сидел тот Большеног, вылезла…

— А-а-а! — пронзительно заорал я и бросился бежать. Разумеется, я тут же врезался в Дандо. Поднос вылетел у него из рук, и тарелки, столовые приборы, тушеное мясо, хлеб и кувшин с элем со звоном и грохотом рухнули на пол.

— Спасите! — завопил я, бросаясь к Дандо на грудь и заглядывая ему в глаза.

Где-то далеко, как мне показалось, примерно так же вопил гном, гневно выкрикивая что-то насчет «мерзкой пищи, в которой полно всякой заразы».

Дандо, схватив меня за шиворот, стащил с себя и, злобно оскалившись, проскрежетал:

— От чего же вас спасти?

— От собаки, идиот! — заорал я. — Вы сказали, что здесь никаких собак нет, но одна из них только что на меня напала! Она хотела разорвать мне горло! Она чуть не вцепилась мне в сонную артерию!

Все еще придерживая меня за воротник, Дандо рывком поставил меня на пол и воскликнул:

— Да вы посмотрите как следует!

И я посмотрел как следует.

В общем, все оказалось не так уж и страшно. Возможно, это была вовсе и не собака. Скорее всего, просто лиса, а вернее — лис. Ну и что? Ну и что, если он не рычал и не бросался на меня? Ну и что, если он просто сидел, вывалив язык из улыбающейся пасти? Все равно он вполне мог разорвать меня на кусочки! Все равно он мог вцепиться мне в горло или прокусить мне сонную артерию! Ведь стоило ему меня увидеть, и он принялся отвратительно облизываться!

Я перевел взгляд на Тинвир. Она с робкой улыбкой стояла возле преспокойно сидевшего лиса, от напряжения приподнявшись на цыпочки и обеими руками вцепившись в его ошейник.

— Лис-то ручной? — спросил я у нее.

Тинвир кивнула, по-прежнему робко улыбаясь, но ошейник из рук не выпустила.

— А для окружающих он не опасен?

Тинвир даже как-то торжественно покачала головой и потянула лиса за ошейник назад, потому что тот, похоже, тянул как раз вперед.

— И его зовут Руфус?

Тинвир снова робко улыбнулась и кивнула. Этот проклятый Руфус буквально исходил слюной и сладострастно облизывался, глядя на меня. Маленькая фея встала на цыпочки и погладила лиса по морде; он недовольно скосил на нее глаза, но вроде бы успокоился. Во всяком случае, перестал облизываться.

Я тоже отчасти успокоился и наконец сурово посмотрел на Дандо, в котором, между прочим, было три фута пять дюймов.

— Вы что, с цепи сорвались, «высочайший»?

— Послушайте, мистер…

— Борк, — подсказал я ему.

— …мистер Борк, — спокойно сказал он, — вы, я полагаю, готовы заплатить за это? — Он указал на усыпанный осколками и кусками пищи пол. — В конце концов, это ведь вы виноваты. Вы в меня врезались.

— А вам следовало предупредить меня насчет собаки! — заносчиво заявил я.

— Это лис, — заметил он.

— Лис не лис, а предупредить вы были должны!

— Мистер Борк, я же сказал вам, что ничего опасного у нас в гостинице нет. — И он осторожно покосился на шкаф в вестибюле — тот самый, откуда я собственными ушами слышал такое странное дребезжание. — И я особо отметил, что у нас нет ни сов, ни кошек, ни собак, ни летучих мышей, ни ястребов, ни ласок, ни кобр, ни мангустов. Или мангуст?

— Да? Ну а как насчет этих ваших гремящих змей? — Я понятия не имел, что это за змеи такие, однако…

— Гремучих змей, вы хотите сказать? Их тоже ни одной не осталось! Правда, сэр! И мышей тоже ни одной!.. — Он на секунду запнулся. Потом сказал: — Знаете что? Вы заплатите половину и я — половину. Так будет, по-моему, справедливо.

Я некоторое время обдумывал его предложение, не сводя глаз с лиса. Лис облизнулся и, плотоядно улыбаясь, снова посмотрел на меня. Я вздрогнул.

— Вот видите! Вы сами виноваты! — радостно воскликнул Дандо, заметив мою неадекватную реакцию на Руфуса.

— Хорошо, хорошо, я согласен, «ваше высочество». — Я старался говорить пренебрежительным тоном. — Вы доказали свою правоту.

Дандо улыбнулся и тут же помчался за щеткой, тряпкой и ведром, а заодно велел принести мне другой обед.

— Интересно, какого он рода-племени? — спросил я у Рафферти, глядя Дандо вслед. — Уши острые и глаза раскосые, как у эльфа, а рост, как у гоблина. Я бы, пожалуй, отнес его к эльфам, да только глаза у него уж больно ярко светятся! Да и рост…

— Значит так, парень, — сказал Рафферти, глядя, как Марли яростно стирает с тыльной стороны ладони случайно попавшую туда крошечную капельку мясной подливы. — Дандо, он из тех, кого называют варроу. Ну, или как-то так. И все знают, что с этими варроу ухо надо держать востро. Особенно ежели их разозлить.

И тут у меня за спиной послышался чей-то голос:

— Да, они гораздо больше склонны к насилию, чем мой народ.

Я обернулся. Это был Большеног.

— Мы тоже проживаем в небольших деревушках, — продолжал гоблин, — только мы предпочитаем вкусно есть, сладко спать и работать в саду, а они любят охотиться, пасти скот и поля возделывать. А еще они очень любят стрелять из лука. И порой бывают весьма воинственными. Можно даже сказать, свирепыми. И они всегда очень активны! Варроу и правда похожи на эльфов, но их век — не более ста двадцати лет, а ведь эльфы, как говорится, живут вечно. Если, конечно, верить в сказки. Но я совсем не уверен, что верю в них после тех бесчисленных путешествий, которые мне довелось совершить, и тех приключений, что выпали на мою долю, после бесконечных скитаний по морям и океанам, по градам и весям, по лесам и горным пещерам, где лабиринты подземных туннелей уводят…

Он продолжал что-то монотонно бубнить и явно не собирался затыкаться. Мне принесли поесть, потом унесли пустые тарелки, а он все еще что-то рассказывал, сбивался, начинал снова, страшно воодушевленный собственным повествованием… Время от времени он также что-то записывал в свой дневник — видимо, собственные мысли. И бубнил, бубнил, бубнил… Царапал, царапал, царапал ручкой… Бубнил и царапал, царапал и бубнил. Я так и не смог выяснить, как его зовут. Ну и ладно. Я решил, что он вполне обойдется тем прозвищем, которое я ему дал: Большеног.

Он даже не заметил, когда мы все встали и вышли, и продолжал говорить, время от времени занося свои гениальные высказывания в дневник.

Я даже подумал, что если б мне дали целую коровью шкуру, чтобы я сшил Большеногу башмаки, я бы, наверное, эту шкуру целиком засунул ему в рот, чтобы он наконец заткнулся!

Я решил как следует обдумать подобную возможность завтра, если он так и будет вещать. Впрочем, я был почти уверен, что будет!

Наверх в отведенный мне номер меня сопровождала тоже варроу (точнее, дамман — так у них называются особи женского пола; множественное число — даммен); она, как и Дандо, была очень высокая. Поднимаясь вместе с нею по винтовой лестнице, я увидел внизу хозяина гостиницы, вооруженного палкой с раздвоенным концом и мешком из грубой рогожи; он осторожно тыкал ручкой от швабры под шкаф в вестибюле, откуда доносились те странные шуршащие звуки.

А наутро, когда я сошел вниз, гостиница уже была… Как бы это получше выразиться? В общем, она была где-то еще.

Вот только где именно? Я, например, понятия не имел. Но кто-то сказал, что мы, по всей вероятности, недалеко от Центральных графств.

А вот Большеног исчез. Побрел по полям и лугам домой, как сказала Тинвир, и это случилось часа два назад, а теперь по дороге во весь опор мчался прямо к нам тот ужасный черный всадник, и Дандо, чрезвычайно встревоженный, поспешил убраться оттуда к чертовой матери.

Он успел захлопнуть дверь гостиницы прямо перед носом у этого типа и как-то так крутанул своей левой рукой, что все окна засверкали, заискрились, и тут же внутри воцарился полный мрак, хотя, когда я несколько минут назад выглядывал в окно, снаружи был ясный день.

Впрочем, тут же явились сразу несколько даммен и зажгли керосиновые лампы и свечи. Но я решил посмотреть, что же там, за окном, сейчас, и, приложив ладони к вискам и заслонившись от света, прижался носом к стеклу.

Господи, я чуть не окосел от ужаса!

За стеклом непристойно извивались, кривляясь, какие-то огромные, прямо-таки циклопические твари, хотя там, насколько я знал, должна была быть мертвенно-холодная, лишенная воздуха космическая пустота. Впрочем, странное свечение, исходившее от этих тварей, было, безусловно, космическим — таинственная, неземная игра цветных огней…

Я с трудом оторвался от окна и, слегка пошатываясь, побрел к камину, налетев в итоге на стоявший перед ним стол. Тяжело плюхнувшись в кресло, я услышал, как рядом гном Марли сердито жалуется на недостаточно чистые полотенца в его номере и в номере Рафферти; при этом он так смотрел на лепрекона — прямо-таки ел его глазами! — словно тот, весь покрытый слизью и поросший мхом, только что вылез на свет божий после многолетнего пребывания в донжоне.

Помимо грязных полотенец Марли явно не давала покоя мысль о том, как в гостинице происходит смыв из туалетов и откуда здесь берется вода для умывания и питья. Гном утверждал, что для того и для другого используется один и тот же резервуар.

«Эге, — подумал я, — а ведь вопросы-то в самую точку!»

Я невольно глянул в сторону Руфуса, и лис тоже посмотрел на меня. И облизнулся, скосив глаза на Тинвир. Лис все время украдкой на нее поглядывал, проверяя, смотрит она на него или нет. Но она глаз с него не сводила.

«А ведь действительно интересно, — вернулся я к вопросу, который задал Марли, — откуда в гостиницу поступает вода и куда осуществляется смыв в туалетах? Здесь явно не может быть ни собственного колодца, ни артезианской скважины, ни септика, представляющего собой подземный отстойник для очистки бытовых сточных вод, поскольку все здание пребывает, так сказать, в полете… И кто его знает, куда оно летит…»

Ответ на все эти вопросы дал Рафферти.

— Марли, козлик мой, — ласково прогудел он, — разве ты не знаешь, что эти насосы волшебные? Они способны качать чистейшую ледяную воду из находящихся на земле горных рек Западного края. Я вот думаю, не поселиться ли мне когда-нибудь возле этих самых источников и не начать ли варить из этой воды лучшее пиво на свете, а? И здешние туалеты, Марли, тоже очищаются с помощью волшебства. И все из них тут же попадает прямо на заливные луга восточного побережья того же Западного края.

А знаешь, парень, ведь и сам по себе этот «Дом гоблинов» — чистое волшебство! Гостиница, а летает, куда хочет. Даже в другие измерения. Во всяком случае, так мне сказали. Хотя я понятия не имею, что это за «измерения» такие. Да только что бы это слово ни значило, мы и сами уже убедились, что «Дом гоблинов» летать с места на место умеет не хуже птицы. А уж как им управлять и какой механизм дает ему такую возможность… Знаешь, у меня, конечно, есть кой-какие мыслишки на сей счет, да только я лучше их при себе оставлю.

«Ну что ж, — подумал я, — значит, магия! Волшебные насосы, волшебные туалеты и волшебная гостиница, путешествующая, куда ей захочется… Мне следовало бы догадаться раньше».

Глаза мои наконец перестали косить и все видеть как бы не в фокусе, и я оглянулся на Фиц, которая лишь гневно сверкнула глазами в ответ и поплотнее закутала ноги в одеяло.

Внезапно последовал глухой удар, искристое сияние, лившееся из окон, померкло, и сквозь мутноватые стекла вновь заструился неяркий дневной свет.

— Где мы? — спросила одна из даммен, самая старшая. Видимо, это была супруга Дандо. Настоящая амазонка более трех футов ростом!

— Не знаю, Молли. — Дандо был немного смущен. — Я не успел выбрать пункт назначения.

Молли разразилась слезами:

— Ну да, как и в тот раз, когда мы потеряли Типа и Перри! И где теперь они, кто знает?..

Дандо повесил голову и пробормотал:

— Ну, Молли… У меня ведь выбора не было! Черный всадник…

— Конечно, в этот раз черный всадник, — запричитала Молли, — а в прошлый — черный дракон. А в позапрошлый…

— Ну хватит, хватит, — попытался остановить ее Дандо. Глаза у него так и бегали: видно, пытался понять, каково настроение у постояльцев. — Не стоит расстраивать наших гостей.

— Да чума их забери, гостей этих! — И Молли от души плюнула на пол. Марли в ужасе скорчился в своем кресле, осматривая руки и ощупывая лицо. А разъяренная Молли продолжала: — Эх, Дандо Чертополох, когда мы в прошлый раз так же сбежали — только тогда это был дракон, — и приземлились неизвестно где, и только-только успели потушить горевшую крышу и начать заново красить крыльцо, как Тип и Перри шагнули за порог, да и полетели куда-то, жаворонки мои милые… И больше я их не видела! — Она снова залилась слезами.

— Ну-ну, Молли, не плачь! Когда-нибудь мы их непременно отыщем. Когда я наконец вспомню, как именно повернул… — И Дандо быстро глянул на кольцо у себя на пальце.

Рядом со мной Тинвир шлепнула Руфуса по морде и сердито прошипела:

— Нельзя!

Лис тут же перестал есть меня глазами и мерзко улыбаться, демонстрируя свои острые зубищи, и, весьма разочарованный, улегся на пол.

— Тинвир, — прошептал я, — а кто такие Тип и Перри? Они что, действительно жаворонки?

Тинвир улыбнулась и покачала головой.

— Нет, — тоже шепотом ответила она. — Тип — сын Дандо и Молли, а Перри — их племянник.

Молли встала, выпрямившись во весь свой рост — дюймов тридцать шесть, не меньше! — и утерла ручьем лившиеся слезы.

— Ну хорошо, Дандо, ты толком не знаешь, где мы очутились, но ты ведь можешь послать кого-нибудь на разведку, правда? Пусть посмотрят, что там и как.

— Видишь ли, Молли, мне никак нельзя покидать гостиницу… — И Дандо снова выразительно скосил глаза на свое кольцо. Молли понимающе кивнула. — И ни одна из даммен тоже, разумеется, никуда не пойдет. Я что хочу сказать… Ты вспомни, как это произошло: появился черный всадник и… У нас и постояльцев-то почти не осталось.

Дандо посмотрел на нас, словно пересчитывая. Все мы были перед ним: Фиц, Марли, Тинвир с Руфусом, Рафферти и я.

— Ладно, — вздохнул Рафферти, — ладно, Дандо, сынок, я схожу. Но вспомни, как в прошлый раз в старом графстве все получилось! Как тут насчет гремучих змей и всякого такого? И потом, если мне улепетывать придется, пусть кто-то у двери дежурит, чтоб как можно быстрее ее захлопнуть. Как можно быстрее! Это вам не игра в кошки-мышки! Это черт знает чем грозить может!

В общем, Рафферти отсутствовал два дня и назад вернулся мертвецки пьяным.

И вместо одежды на нем был бумажный мешок.

Весь покрытый какой-то мерзкой слизью.

Марли только глянул на перепачканного Рафферти и тут же с визгом бросился по лестнице наверх. Он заперся у себя в ванной и принялся яростно отскребать несуществующую грязь.

И я отнюдь не уверен, что он успел до этого хотя бы раздеться.

Зато мы, то есть все остальные, бросились к Рафферти — точнее, к тому месту у порога, где он и рухнул, ввалившись в гостиницу.

Рафферти мурлыкал какую-то песенку и источал совершенно немыслимые алкогольные ароматы. Лишь порой с его уст срывались отдельные членораздельные слова — что-то насчет грибных колец и тех, кто среди этих колец танцует.

Мы совершенно ничего не понимали. В итоге Дандо велел Молли сварить тот почти черный напиток, который делают из перемолотых в порошок маленьких темно-коричневых бобов, и они почти насильно влили Рафферти в глотку несколько галлонов этого питья. Вскоре перед нами предстал вполне бодрый, хотя все еще сильно пьяный лепрекон, который орал во все горло нечто непристойное:

Когда танцуют феи

Порою без штанишек…

— Ты подсматривал! — пронзительно вскрикнула Фиц и, сокрушенно качая головой, повернулась к Тинвир: — Он подсматривал!

Тинвир тоже была вне себя от гнева. Презрительно вздернув носик, она тут же поспешила отойти от пьяного лепрекона, забрав с собой и влажное полотенце, которое до того заботливо прикладывала ему ко лбу.

— Идем, Фиц, — бросила она через плечо. — Этот низкий тип не заслуживает нашего участия!

И обе, страшно возмущенные, удалились.

Ну и конечно, когда Рафферти чуточку протрезвел, именно мне пришлось выяснять у него, где находятся те магические грибные кольца.

Марли вернулся вниз как раз в тот момент, когда Рафферти начало выворачивать наизнанку, так что несчастному гному пришлось снова с визгом мчаться в ванную комнату, и нам еще долго были слышны его стоны и рыдания, плеск воды и скрип мочалки по дочиста отмытой коже.

Потом Рафферти тоже застонал и… отключился.

— Черт бы его побрал! — воскликнул Дандо. — Ну что ж, давайте вымоем его и уложим на диван. Пусть очухается.

Так мы и поступили. Слегка обмыли Рафферти, уложили на удобный диван и укрыли одеялом.

Лишь к вечеру Рафферти наконец пришел в себя, и мы наконец сумели выяснить, где он был и что с ним стряслось.

Жаль, что я в тот момент не был далеко-далеко от «Дома гоблинов»!

Но увы! Все мы сгрудились вокруг Рафферти: я, Фиц, Тинвир с Руфусом и гном Марли, который был чист и свеж, как утренняя заря. Да и цвет у него был вполне подходящий — своим мытьем он довел себя до того, что все его тело казалось красным и воспаленным. Вы, наверное, видели, какими распухшими, будто обваренными, бывают руки у посудомоек? Так вот Марли с ног до головы был таким.

Дандо с Молли, разумеется, тоже присутствовали на этом собрании.

Самое главное произошло в тот момент, когда Руфус в очередной раз искоса глянул в мою сторону и, словно уже пробуя меня на вкус, облизнулся, а Тинвир опять шлепнула его по морде и заставила отвернуться. И тут Рафферти вдруг сел, со стоном схватился за голову и с диким видом огляделся. Увидев перед собой Дандо, он громко воскликнул:

— Я их нашел! — и поморщился от собственного вопля. Потом помолчал, словно осознавая, что это он сам так орет, и сказал уже гораздо тише: — Я их нашел. Обоих. Типа и Перри. Я знаю, где они.

Дандо схватил Рафферти за плечи и принялся трясти его, мотая из стороны в сторону.

— Где они, Рафферти? Где?

Но Рафферти лишь стонал, сжимая руками раскалывавшуюся от боли голову.

Молли отшвырнула Дандо в сторону.

— Где они? — пронзительно крикнула она прямо в ухо лепрекону.

Потом тоже принялась было трясти его, но вдруг, точно сраженная наповал, рухнула без чувств.

Обнаружив, что наконец обрел свободу, Рафферти, несмотря на раскалывавшуюся от боли голову, перевалился через спинку дивана, словно отгородившись им от Дандо и Молли.

— Слушай, парень, — обратился он к хозяину гостиницы, — ты просто поверь мне и все. — Несчастный варроу как раз поднимался с пола, явно собираясь снова наброситься на Рафферти. — И перестань вытряхивать из меня последние мозги! Я тебе и так все скажу. Все. Ты, главное, меня не трогай.

Дандо помог Молли добраться до дивана, и она прилегла, а он заботливо положил ей на лоб одно из влажных полотенец, которые до того прикладывали к голове Рафферти. Потом, взяв себя в руки, он повернулся к лепрекону:

— Ну, говори же!

Рафферти осторожно обогнул диван и остановился у его дальнего конца, только тут обнаружив, что на нем абсолютно ничего нет. Пронзительно вскрикнув: «Боже, я ведь гол как сокол!», — он схватил одеяло и быстро завернулся в него, стараясь не смотреть на Фиц и Тинвир, которые изо всех сил сдерживали смех, зажимая рот руками. И тут Рафферти тоже хлопнул себя по губам и пробормотал:

— Ой, вспомнил!

Защищенный от нескромных взглядов одеялом, он явно почувствовал себя увереннее, сел и заговорил своим обычным тоном:

— Значит так, ребята. Ты, Дандо, когда спешил удрать от черного всадника, похоже, умудрился таким образом колечко свое повернуть, что мы снова попали туда, откуда недавно бежали, спасаясь от дракона. То самое место, точно тебе говорю! Именно здесь Тип с Перри и пропали.

Кольцо! Так вот что заставляет эту гостиницу летать! Дандо просто поворачивает кольцо на пальце и… То самое кольцо, которое в данную минуту он пытается спрятать, сунув руки в карманы! Так вот что у него в кармане — волшебное кольцо!

— В общем, — продолжал Рафферти, — по дури ты нас сюда загнал или по памяти, да только мы снова здесь. В том самом проклятом мире. В том самом распроклятом городе. В ловушке! И все замки заперты!

Молли тихо ахнула. Дандо скрипнул зубами, но промолчал. А Рафферти продолжал свой рассказ:

— Их держат где-то в своем логове курильщики опиума. Логово называется «Желтый мак». Имя владельца — Хассан. Он, похоже, еще и работорговец. И такой гнусный тип, каких белый свет не видывал! Во всяком случае, я это слышал собственными ушами, а я своим ушам верю. Говорят, что и охрана в заведении жутко злобная. Эти типы держат в страхе всю округу. А поскольку я верю собственным ушам, то среди прислужников Хассана есть и такие, кто тебя повсюду выследит — и под землей, и в небесах!

Ну, а Типа и Перри, по словам тех, с кем я беседовал, Хассан захватил для того, чтобы продать в рабство. И по весьма высокой цене. Он такой «товар» называет «особым»: говорит, у них глаза уж больно хорошо светятся. И еще, как мне сказали, в этом городе сотни ловцов удачи, которые прочесывают леса, рыщут по дорогам и тропам, роются в канавах и пещерах — повсюду, где надеются поймать кого-нибудь с такими же ясными глазами.

А этот Хассан, говорят, большое вознаграждение назначил за их поимку. Ну и ловят, вопросов нет.

Между прочим, я все это узнал у двух местных — пьянчуги, пробы ставить негде! Они валялись в темном переулке и так уставились на меня своими пьяными глазищами, словно я джинн и только что из бутылки вылез. Ну и мне, чтоб беседу завязать, пришлось, конечно, тоже все время к их зелью прикладываться — бутылку-то они все время в бумажный мешок прятали.

И вскоре — вы бы и «снип-снап-снурре» не успели сказать! — я уже наклюкался будь здоров.

Потом мы продали мои серебряные застежки, чтобы купить еще вина, потом и мою одежду… В общем, когда больше ничего не осталось — ни застежек, ни одежды, ни денег, ни вина — я вытряхнул из бумажного мешка пустые бутылки, напялил его на себя и отправился назад, в гостиницу.

Глаза Дандо сверкнули — точно из кремня искру высекли.

— И где же этот «Желтый мак»? — сурово спросил он.

Рафферти сделал успокоительный жест рукой:

— Ой, не спеши! И не вздумай один отправляться на поиски! Не вздумай! Ты что, не понял, что там только и мечтают, как бы вознаграждение получить за таких, как ты да Тип с Перри? За варроу со светящимися глазами? Нет уж, старый дружище! Никуда ты не пойдешь! И точка!

Дандо в ярости только зубами скрипел. Теперь и мне стало ясно, почему варроу считаются такими опасными. Особенно если их разозлить, конечно.

— Но, Рафферти, если не мы, варроу, то кто же станет спасать их? — хрипло спросил он.

И тут Рафферти выразительно посмотрел на Фиц, на Марли, на Тинвир, на Руфуса… и на меня!

Вот так и получилось, что теперь мы, спотыкаясь, брели темной ночью по узкой улочке этого проклятого города, оскальзываясь в мерзкой жиже, а вокруг высились мрачные здания, полные летучих мышей, крыс и, возможно, сов, которые, как известно, охотятся исключительно ночью. А где-то неподалеку в непроглядной черноте бродил еще и кот! И явно выслеживал нас!

Огромный кот.

Просто гигантских размеров.

Да любой зверь, обладающий величиной и свирепостью голодного уличного кота, вполне способен разорвать любого из нас на мелкие клочки, стоит ему только взмахнуть когтистой лапой!

Мр-р-мя-а-а-у! — раздалось вдруг совсем близко.

Фиц пронзительно вскрикнула. Марли дернулся. Рафферти присел. Я подпрыгнул.

Вой был такой, словно кот нас уже настигает. Черный в черноте, темный в темноте… Я едва различал его неясный силуэт на стене, на фоне угольно-черных небес…

Кот шевельнулся, напрягся…

Да, деваться было некуда.

— Смотрите, вон он, на стене! — крикнул я, и в ту же секунду кот прыгнул… куда-то на тропу перед нами.

Видно его в темноте не было, зато я отчетливо слышал, как он подползает все ближе и ближе.

А потом послышались еще чьи-то шаги. О, дьявол! Неужели кто-то еще подбирается к нам на своих мягких лапах? Неужели этот кот здесь не один?

МР-Р-МЯ-А-А-У!!!

— Я вижу его! — вскричала Фиц. У фей ведь зрение куда острее, чем у любого из нас. — Он сейчас прыгнет!

— Спасайся, золотце! — заорал я. — Воспользуйся своими крылышками! Улетай!

Мягкие лапы второго зверя затопали быстрее: второй кот явно спешил присоединиться к первому.

Я обернулся, исполненный смятения и страха: я уже не знал, в какую сторону бежать.

И вдруг проулок наполнился собачьим рычанием и отчаянным мяуканьем; рядом явно дрались кошка с соба…

Руфус! Это же Руфус! И я услышал крик Тинвир.

Господи! Так это действительно он! Значит, Руфус спас нам жизнь!

Отвратительно подвывая, кот покинул поле битвы, снова вспрыгнул на стену и исчез во тьме.

Рафферти зажег спичку, и мы наконец увидели их: Тинвир и Руфуса. Лис все еще приплясывал на задних лапах, передними пытаясь достать взобравшегося на стену кота, который уже успел скрыться.

В ту же минуту я, не задумываясь, бросился к Руфусу и крепко его обнял. Он повернул голову, ласково посмотрел на меня… и тут же опять стал улыбаться и облизываться.

Я отпрыгнул. И налетел на кого-то. Это была Фиц. И смотрела она на меня… с обожанием!

Ого!

— Ты назвал меня «золотцем», — прошептала она, преданно заглядывая мне в глаза. — Ты велел мне спасаться и назвал меня «золотцем»…

И я почувствовал, как она обнимает меня и крепко прижимается ко мне всем телом…

Поверх ее острых крылышек я увидел физиономию Рафферти: он улыбался. А за его спиной гном Марли с помощью зажженной спички пытался рассмотреть что-то в жидкой грязи под ногами. На лице несчастного гнома было написано полное смятение. И глубочайшее отвращение к самому себе и ко всему окружающему. Он, казалось, вот-вот грохнется в обморок. Но, видимо, он никак не мог себе этого позволить, ибо мерзкая жижа вокруг состояла из гниющих отбросов, всякого мусора, густой, как мармелад, черной грязи и еще чего-то склизкого; а уж об экскрементах и упоминать нечего.

Затем спичка погасла, и мы снова погрузились в черную тьму. Я чувствовал, как Руфус жарко дышит прямо мне в шею, капая на меня слюной.

— Шагов через сто, — прозвучал в темноте голосок Тинвир, — вам нужно повернуть за угол; там довольно светло, потому что у входа в «Желтый мак» висит фонарь. А вокруг — ржавая изгородь из сварного железа. Изнутри вдоль изгороди ходит сторож с огромным псом. А второй сторож стоит у парадной двери; он же является и привратником. И все они из Большого Народа.

Любой из нас мог бы легко проскользнуть между прутьями ограды, — продолжала Тинвир, — даже Руфус, хотя ему, пожалуй, пришлось бы протискиваться… Но за домом, в вольере, есть еще собаки. Я уверена, что они поднимут лай, и тогда сбегутся еще сторожа.

Фиц может, конечно, перелететь через изгородь… Но над нами парит столько вампиров!.. Нет, Борк, можешь даже не спрашивать! Сов я не видела. Честное слово. Ни одной.

Теперь дальше. Дом довольно большой, два с половиной или три людских этажа. Наверное, футов тридцать от земли до конька крыши. А в ширину, по-моему, футов шестьдесят-семьдесят. И футов сто в длину. Не могу понять, как подобное здание вообще очутилось на самых задворках. Тем не менее оно здесь. И в нем один парадный вход и один черный. Но дверные ручки приделаны на такой высоте, чтоб людям было удобно.

Окна в доме забраны крепкими решетками. Можно было бы попробовать, конечно, спуститься по каминной трубе, да только из всех труб валит дым.

В общем, как мне кажется, из-за сторожей, собак во дворе, зарешеченных окон и горящих каминов пробраться в дом будет крайне сложно. Хотя можно. Наверняка здесь постарались сделать все, чтобы предупредить возможную кражу наркотиков.

Так что, Рафферти, — закончила свой доклад Тинвир, — нам, видимо, придется все же вернуться к одному из ранее отвергнутых планов.

Рафферти зажег еще одну спичку, и Тинвир наконец оттащила Руфуса от моей спины, совершенно промокшей от слюны, капавшей у лиса из пасти. Руфус, хоть и выглядел виноватым, но, по-моему, ничуть не раскаивался в содеянном.

Фиц по-прежнему обнимала меня за талию, то и дело заискивающе на меня поглядывая, но я был полностью поглощен решением поставленной перед нами задачи.

— Какой план ты имеешь в виду, Тинвир, мой или Марли? — спросил я. — Я предлагал представиться группой странствующих артистов, а Марли — назваться безработными канавокопателями. Ничего себе канавокопатели в фут ростом!

— Ну, если б у нас на руках были хоть какие-то мозоли, — сказал Марли, рассматривая собственные ладони при мигающем свете горящей спички, — тогда, по-моему, и говорить не о чем. Но при сложившихся обстоятельствах… Мне кажется, нам следует бросить жребий.

Мы все тут же вопросительно посмотрели на Рафферти, нашего неофициального вожака.

Рафферти помолчал, глядя на догорающую спичку и чуть склонив голову набок, затем обвел нас глазами и широко раскинул руки, улыбаясь во весь рот. Потом тряхнул головой и провозгласил:

— Ну что, братцы? Кукареку! Представление начинается!

И мы, распевая во весь голос, вышли из тени и вскоре оказались на освещенном пространстве перед входом в «Желтый мак». Изумленный сторож у дверей смотрел на нас во все глаза.

В общем, мы вошли и нас проводили в зал, полный какого-то голубоватого дыма и тошнотворно-сладких ароматов. К счастью, ближе к полу, то есть примерно на уровне наших лиц, эта ядовитая дымка была существенно тоньше.

В зале хозяйничала черноволосая женщина — по-моему, из людей, хотя ее раскосые глаза явно свидетельствовали о родстве с эльфами. Да и кожа у нее была какая-то желтая — в этом дыму, правда, видно было плоховато.

При виде нас ее раскосые глаза удивленно расширились. И тут Рафферти объяснил, что мы артисты из странствующего шоу «Чудеса профессора Марвела» («Неплохо, — подумал я. — И как это ему в голову пришло такое имя! Ведь “марвел” это и значит “чудо”»), а он и есть сам профессор Марвел. Мы прибыли в этот город, чтобы развлекать и веселить публику, причем за весьма умеренную плату. Выслушав все это, женщина тут же предложила нам переговорить с хозяином и повела нас по винтовой лестнице на второй этаж.

Мы прошли по коридору, миновав несколько комнат. Некоторые двери были открыты, и внутри мы увидели — Фиц тихо охнула — голых людей, лежавших на шелковых простынях и подушках, брошенных прямо на пол, целиком застланный толстым ковром с геометрическим рисунком. Люди эти, казалось, пребывали в некоем трансе и ничего не замечали вокруг.

Мы прошли коридор до конца и оказались в итоге перед самой последней дверью. Она была закрыта.

Наша провожатая постучалась.

— В чем дело? — В голосе из-за двери явственно слышался какой-то странный акцент.

— Хозяин, тут к вам пришли… Может, вам с ними стоит поговорить?

Мы немного подождали; вдруг дверь резко распахнулась.

— Кто ко мне пришел?

На пороге стоял мужчина. Черноволосый, черноглазый, смуглый. На левой щеке длинный шрам. Для человека он был, пожалуй, чересчур хрупким, да и пальцы у него на руках были слишком длинные… Впрочем, по сравнению со мной он был высоким, как башня, — футов шесть, наверное, — хотя я и сам вполне приличного роста. Для брауни, разумеется. Кроме того, при росте восемнадцать дюймов я достаточно широк в груди. Но если этот парень — эльф, то он просто монстр!

— Так кто ко мне пришел? — снова спросил он.

Черноволосая женщина указала на нас.

Этот тип был настолько удивлен, что даже немного отступил назад. Но когда Рафферти — простите, профессор Марвел! — объяснил, кто мы такие, он широко улыбнулся и пригласил нас войти.

Он выразил желание прослушать наше выступление и условиться о возможном гонораре, а своей помощнице сказал, чтобы та передала некоему Драку и кому-то еще, чтобы они немедленно явились и засвидетельствовали нашу сделку. Черт возьми! Все, похоже, складывалось куда лучше, чем я предполагал! Нам удалось-таки обвести этого типа вокруг пальца!

Но не прошло и четверти часа, как нас потащили куда-то вниз, в подвалы, и бросили в так называемую потайную камеру. При этом Драк все время грязно ругался, потому что его «укусила проклятая лисица».

Как только в нашей темнице захлопнулась дверь и щелкнул засов, Марли набросился на меня, злобно рыча:

— Я же говорил, что мой план лучше! Но ты со своей идиотской логикой даже слушать ничего не желал! Ну и что теперь, мистер Лучшее-В-Мире-Шоу? «Зачем, — долдонил ты, — нам притворятся землекопами? Нам же никто не поверит! Лучше скажем, что мы странствующие актеры, эту наживку они мигом проглотят». И что же в итоге? Да, Борк, мы действительно устроили лучшее в мире шоу! Такого этот проклятый городишко, черт бы его побрал, никогда не видел! Вот только куда нас это завело? В темницу! В вонючую тесную клетку, где вместо постелей на полу — он впервые как следует огляделся, весь побелел и чихнул — гнилая вонючая солома!

Стараясь не касаться соломы, Марли отскочил в сторону и в ужасе уставился в одно из двух ведер, стоявших в противоположных углах темницы. В одном, по всей вероятности, была питьевая вода, а в другое следовало отправлять естественные потребности. Марли заглянул как раз в последнее, пронзительно вскрикнул и бросился назад, закрывая лицо руками.

— В котором из ведер есть черпак? — спросил я. — Ведро с черпаком явно для чистой воды.

Марли судорожно сглотнул. Его бы наверняка вырвало, если б он был уверен, что сможет выдержать вид собственной блевотины.

Руфус сел и стал яростно скрести себя лапой за ухом.

— Нам необходимо отсюда выбраться! — с отчаянием в голосе воскликнула Тинвир.

Руфус принялся не менее яростно чесать шею.

Фиц, по-прежнему глядя на меня с обожанием, попыталась успокоить Тинвир:

— Не волнуйся, Борк непременно что-нибудь придумает!

«Боже мой! Такая любовь из-за невзначай брошенного словечка!» — подумал я.

Руфус вцепился зубами в основание хвоста; он явно ловил в своей густой шерсти какого-то паразита. Хвала небесам, что с нами был Руфус, иначе все паразиты набросились бы на нас.

— А ну-ка тихо! — прошипел Рафферти, прижимаясь ухом к стене. — Я слышу чьи-то голоса.

Мы тоже прислушались.

— Глянь-ка на этого жука, Перри! У него ноги наоборот идут! Ага! А солома тут воняет сильнее, чем там!.. Смотри, смотри! Вон какие дорожки жуки проели на створке двери! Нет, ты посмотри; вон твой нос, а это твой…

— Заткнись, Тип! Заткнись наконец, черт бы тебя побрал! Я обдумываю очередной план побега, а ты мне все время мешаешь! Болтаешь, болтаешь без конца — просто с ума сойти можно! Так что заткнись и посиди молча.

— Да ладно тебе, Перри. Я, конечно, заткнусь. Я, может, лучше всех на свете затыкаться умею! Я, можно сказать, больше не пискну. Ни разу. Ни звука не пророню. Нет, сэр! Я же понимаю: наш Перри обдумывает план за номером четыре тысячи пятьсот пятьдесят три, и ему необходим полный покой. И я, честное слово, этот покой ему предоставлю. В конце концов…

— ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ!!!

Я отодвинулся от стены, решив осмотреться. Так, непробиваемые каменные стены, толстенная тяжеленная дверь, запертая на засов, на полу охапка вонючей скользкой соломы, в которой так и кишат блохи и прочие паразиты, и два ведра по углам. И кто его знает, какое для чего предназначено. В общем, мы попались в ловушку. Угодили в лапы к работорговцу и теперь заперты в потайной темнице прекрасно охраняемого притона наркодельцов. А в соседней с нами камере сидят, во всей видимости, те, кого мы явились спасать!

Ну что ж, вот она, улыбка фортуны!

Рафферти мерил шагами нашу камеру.

— Нам нужен план бегства, — сказал он наконец, — иначе, черт возьми, придется слишком дорого заплатить за пребывание здесь.

Я поднял на Рафферти глаза:

— Я бы, например, и с чертом согласился связаться, если б он мог нас отсюда вызволить.

Фиц бросила на меня лучезарный взгляд:

— Ах, Борк! Я знала, что у тебя найдется отличный план!

— Правда? — Я удивленно хмыкнул, но старался держаться с достоинством. И тут мы услышали, как лязгнули засовы, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Драк. Он возвышался над нами, точно сосна над муравейником, — полных шесть футов, а может, и больше! — и глаза его метали молнии. Он все еще посасывал укушенную Руфусом руку.

Вообще-то Драк был не слишком похож на человека; скорее, в нем смешалась разная кровь — людей, гоблинов и троллей. Но ведь хорошо известно, что эти народы друг друга терпеть не могут. И гоблины никогда не потерпят в своих рядах тролля. Или наоборот.

Впрочем, кто его знает? Тем более что за спиной у Драка виднелись и другие такие же здоровенные гоблиноиды, очень на него похожие.

— Эй ты, держи своего пса на привязи! — прорычал Драк, глядя на Тинвир и Руфуса. Но лис был поглощен охотой на паразитов и на Драка внимания не обращал никакого.

— Мистер Драк… — начал было Марли.

— А ну живо заткнись! — зарычал Драк, злобно зыркнув глазами в сторону гнома, а затем обведя взглядом каждого из нас. — Хватит бездельничать! Пора свое содержание отрабатывать. Мы вас просто так кормить не намерены! Хозяин — да и я тоже! — желает знать, каковы ваши настоящие имена и чем вы на жизнь зарабатываете.

— Меня зовут Марли. Я простой землекоп, — сказал Марли, победоносно на меня глянув.

Я лишь печально покачал головой, зная, что вскоре он о своих словах пожалеет.

— Землекоп, говоришь? — фыркнул Драк. — Ну что ж, у нас для тебя работенка найдется! — И он злобно посмотрел на меня: — А ты?

— Борк. Сапожник, — представился я кратко.

Один за другим мы назвали ему свои имена и профессии: Фиц, домашняя фея; Рафферти, буфетчик; Тинвир и Руфус, крысоловы.

Целый день я чинил их башмаки, ломая голову над тем, как же нам спастись. Но каждый раз для осуществления очередного пришедшего мне в голову плана требовались какие-то особые умения, которыми никто из нас не обладал. Некоторые же идеи сразу отметал я сам: они либо никуда не годились, либо для их осуществления потребовались бы долгие годы, либо воплощение подобной идеи в жизнь неизбежно привело бы к чьей-нибудь гибели. Эх, да что там говорить! Далеко не все мы годились даже для первого моего плана — с бродячими артистами!

Позднее, когда меня снова привели в камеру, там уже сидели Тинвир и Руфус, продолжавший все время чесаться. Это было, пожалуй, даже неплохо, ибо блохи и прочая дрянь полностью отвлекали внимание Руфуса от меня. Но лиса мне все-таки было жалко: он, по-моему, совсем запаршивел и явно страдал.

Не успели мы с Тинвир сказать друг другу и двух слов, как загремел засов, дверь распахнулась, и влетела Фиц. Не успев приземлиться, она сразу же устремилась ко мне и чмокнула меня в щеку.

И как только дверь закрылась, сообщила:

— Я там, наверху, с коврами поговорила! Они помогут осуществить твой план!

Мой план? Поговорила с коврами? Да эта крошка просто спятила! Видимо, гнетущее воздействие обстоятельств… Я вопросительно посмотрел на Тинвир. Но она с недоуменным выражением пожала плечами.

— Как ты провел день, дорогой? — тоном законной супруги осведомилась Фиц, заглядывая мне в лицо.

Я горестно вздохнул.

— В том, что касается подготовки к побегу, не слишком результативно. Правда, мне удалось стащить вот это… — И я вытащил из-под фартука сапожное шило.

Фиц даже взвизгнула от восторга и тут же его схватила.

— Ой, ну до чего ж ты умный! — Она снова чмокнула меня в щеку. — Этой штукой на редкость удобно будет распускать кайму на коврах!

Снова загремел засов. Фиц едва успела спрятать шило, когда на пороге появились стражники-гоблиноиды и швырнули в темницу Рафферти.

Черт побери! Он был мертвецки пьян и снова распевал про танцующих голышом фей!

Гоблиноиды уже запирали дверь, когда снаружи раздался вопль и в камеру влетел хнычущий Марли. С головы до ног покрытый человеческими испражнениями. Беднягу явно заставили чистить нужники.

— Тысяча чертей! Ну что за дыра! — прорычал я, оттаскивая Рафферти в угол и укладывая на более или менее сухую солому.

— И ты даже представить себе не можешь, насколько здесь ужасно, — промолвила Тинвир. — Мы с Руфусом ловили крыс на втором этаже. Там все помещения забиты нарами — в два, а то и в три этажа. И на этих нарах — люди; они курят опиум, нюхают кокаин, втыкают себе в вены иголки, глотают какие-то пилюли… А потом мешком валятся на грязные простыни и улыбаются совершенно идиотской счастливой улыбкой, и безумные глаза их ничего не видят вокруг, а их души, словно лишенные якоря суда, блуждают среди каких-то райских видений… Служители, видимо более крепкие, молча бродят среди этих полутрупов, с готовностью подавая им наркотики, с помощью которых те пытаются удовлетворить свою неутолимую жажду…

И туда все время заходят новые клиенты! Эти пропащие, шаркая ногами, ищут свободное ложе, словно не видя или не желая видеть тех, кто уже совсем потерял себя и, весь дрожа, вымаливает еще порцию какой-нибудь дряни, готовый ради этого на все; или тех, кто умирает в бреду, потому что предпочел наркотики нормальной пище и всему остальному на свете…

Ах, что за глупцы! Как бездарно они утратили собственное «я», когда впервые переступили порог этого ужасного заведения под названием «Желтый мак»!

Выслушав рассказ Тинвир, Фиц поежилась и сказала:

— Ох, как все это страшно! Но там, где побывала я, тоже не лучше.

Меня заставили прислуживать на втором этаже в так называемых комнатах Запретных Иллюзий.

Этих комнат там пять, и каждая застлана пушистым ковром, на котором разбросано множество шелковых подушек. Люди входят туда, раздеваются догола — как женщины, так и мужчины — и ложатся на атласные простыни, которые я и обязана была им подавать.

Войдя туда, человек начинает медленно терять сознание, опутанный паутиной чар. Перед глазами у него плывет туман, они сами собой закрываются, но веки подрагивают и трепещут — их тревожат видения. Изо рта у такого человека начинает течь слюна, дыхание становится тяжелым, одышливым, пот покрывает все его тело, и оно становится мокрым и скользким. Вскоре на лице его появляется гримаса, свидетельствующая о достигнутом экстазе; он весь напрягается, по телу его пробегают судороги, а потом он как-то сразу весь раскисает, точно медуза, и полностью теряет сознание. Ох, Борк! Некоторые из этих несчастных совершенно теряли контроль над собственным телом, и мне вместе с другими слугами приходилось убирать за ними всякую мерзость!..

Те слуги, кто давно здесь работает, говорят, что ищущие запретных иллюзий — все равно что наркоманы. Они тоже постепенно утрачивают интерес к реальной жизни, становятся ко всему равнодушными, совершают всякие бездумные поступки. Единственная радость для них — вновь оказаться среди шелковых подушек на шелковой простыне в застланной пушистым ковром запретной комнате «Желтого мака».

И знаешь, Борк, они ведь даже не понимают, что с ними в действительности здесь происходит! Я думаю, это потому, что они лишены волшебного зрения. Но я уже успела увидеть, как быстро разрушается сама их душа. В обмен на эти проклятые иллюзии они по кусочку отдают свою душу, пока внутри у них не остается одна пустота. Всего несколько визитов в «Желтый мак», и демон, пойманный в ловушку пушистого ковра, о котором так грезят эти несчастные, сожрет их изнутри, и тогда…

Рафферти приподнялся, и его начало выворачивать наизнанку. Марли, постанывая и подвывая, пополз к нему, таща за собой ведро. Он явно был намерен убрать блевотину хотя бы и голыми руками, но мы с Тинвир остановили его. Я отвел гнома в его уголок, но он никак не мог успокоиться: смотрел на нас невидящими глазами и все время плакал, бедняга. Тому, что хозяева «Желтого мака» сотворили с Марли, поистине нет прощения!

Но я никак не мог отогнать от себя мысли о том, что Фиц и Тинвир видели наверху. И я был уверен: когда-нибудь этот Хассан и его приспешники непременно расплатятся за свои преступления!

Однако меня просто в ярость приводила столь очевидная глупость тех, кто позволяет себе стать зависимым от подобной дряни, будь то наркотики, иллюзии, трубка с опиумом или что угодно другое. И ведь это не только люди. Я видел здесь представителей самых разных народов: гоблинов, хоббитов, варроу, да и брауни тоже… Даже эльфов!

Я глянул на Марли. Гном, весь дрожа, по-прежнему плакал у себя в углу. Черт побери! Нам и в самом деле совершенно необходимо поскорее выбраться из этой проклятой дыры!

Главный прорыв мы осуществили уже на следующий день, когда Фиц блестяще исполнила данное мною задание, хотя все мы чуть не погибли при этом. Вы, разумеется, спросите: что же произошло? Вы и понятия не имели, что у меня все-таки имеется некий план, верно? Ну что ж, друзья мои, ведь и я сам тогда понятия об этом не имел!

А все получилось вот как.

Утром загремел засов, и на пороге появился Драк.

— Выходи, мразь! — зарычал он. — Пора сапоги тачать, крыс ловить, ковры латать да чистить и дерьмо убирать! А ты, Рафферти, не вздумай снова в буфетчики лезть; тебя теперь тоже к дерьму приставят.

Мы, постанывая, поднялись со своих «постелей». Марли за ночь немного пришел в себя. Рафферти был вполне трезв, но все время хватался за голову. Гуськом, один за другим, мы вышли из камеры в коридор (Фиц, впрочем, вылетела).

— Эй, капитан! — крикнул вдруг один из стражников, указывая на Фиц. — Смотри, она какое-то оружие раздобыла!

И я успел увидеть в руках у Фиц шило.

Ах, тысяча чертей!

Фиц, уворачиваясь от гоблиноидов, стремительно полетела прямо к открытой двери. Руфус зарычал и бросился на Драка; острые белые зубы лиса вонзились ему в сухожилие под коленом. Гоблиноид со страшным грохотом рухнул на пол, сжимая раненую ногу руками; из-под коленки у него ручьем текла кровь. Тинвир тут же вскочила верхом на разъяренного Руфуса, а Марли с такой силой треснул Драка ведром по башке, что череп у гоблиноида лопнул, как тухлое яйцо.

Мы с Рафферти подбежали к соседней камере, я вскарабкался ему на плечи и вытащил из пазов тяжелый засов на двери. Вдвоем мы настежь распахнули дверь и увидели, что на нас, разинув рот, смотрят два варроу. Это были Тип и Перри, хотя кто из них кто, я тогда не знал.

— Рафферти! — в один голос радостно воскликнули дети.

— Да не стойте вы на месте, остолопы! — завопил Рафферти. — Вы что, не понимаете, что вам побег устроили?

Ребята бросились вон из камеры, и Перри успел на ходу отломать дверной засов и как следует треснуть им одного из стражников, вдребезги разнеся тому коленную чашечку. Стражник с воем повалился на пол и оказался во власти Марли, вооруженного ведром, ставшим в его руках смертельно опасным, так что тут гоблиноиду и конец пришел.

— Борк, скорей! — услышал я чей-то пронзительный вопль и увидел Тинвир и Руфуса, вновь появившихся в дверях. — Садись сзади! — крикнула Тинвир. — Надо помочь Фиц!

Я вскочил на Руфуса, устроившись за спиной у Тинвир, и мы, виляя меж ног стражников, ринулись к выходу. А позади нас Тип, вооружившись мечом Драка, Перри со своим засовом, Рафферти с дубинкой, отобранной у одного из павших врагов, и Марли с ведром сражались с остальными гоблиноидами.

Но двое из них, вопя во всю глотку, все-таки бросились за нами в погоню.

Мы мчались вверх по узкой винтовой лестнице. Руфус разом перепрыгивал через три ступеньки, но гоблиноиды не отставали от нас ни на шаг. Наконец мы выбрались из подвала, и Руфус стрелой полетел к лестнице в дальнем конце длинного коридора, а Тинвир кричала: «Хей! Хей!»

Сзади грохотали тяжелыми башмаками стражники, дикими криками призывая на помощь, но Руфус ни на секунду не замедлил свой бег, так что мы не знали, был ли услышан их призыв.

И вот вторая винтовая лестница. Руфус уже начинал уставать, потому что нес двоих и один из его ездоков, то есть я, был весьма-таки тяжелым и крупным.

Но все же мы, значительно опережая стражников, взлетели на второй этаж, и Руфус, скребя по полу когтями, под крики Тинвир, грохот и вопли стражников промчался по длинному коридору и влетел прямо в комнаты Запретных Иллюзий.

Там оказалось несколько дверей, ведущих в разные помещения, и лишь у третьей двери я заметил промельк знакомой фигурки: Фиц!

— Стой! — крикнула Тинвир Руфусу, и лис затормозил.

Неловко подогнув передние лапы и присев на задние, он проехался по скользкому полу и перекувырнулся. Я полетел вверх тормашками, судорожно размахивая руками и ногами, и здорово грохнулся о противоположную стену с расстояния футов в десять. Затем, пошатываясь, с трудом поднялся на ноги и увидел, что гоблиноиды продолжают нас преследовать.

Руфус, на котором по-прежнему восседала Тинвир, развернулся, скребя по полу когтями, и устремился к той двери, за которой мы заметили Фиц. Я стрелой полетел туда же. Мы вбежали в комнату буквально перед носом у преследователей.

И там действительно была Фиц.

А еще там был Хассан. Он стоял на коленях в противоположном конце комнаты и кричал:

— Нет! Пожалуйста, не надо!

Он умолял!

А Фиц с моим шилом в руке склонилась над кромкой ковра.

Черт возьми, что это она собирается?..

— Нет! — взвизгнул Хассан. — Я всех вас отпущу! Всех! Только, пожалуйста, не делай этого! Ты откроешь ему путь!

Сзади загрохотали сапоги стражников.

— Нет! Нет! Не надо! — верещал Хассан.

Я посмотрел на ковер, но почти ничего не смог разобрать: хотя в глубине длинного ворса под геометрическим рисунком явно скрывалось что-то еще. Вот только волшебное зрение у меня совсем никудышное по сравнению с Фиц, и я сумел различить только чью-то огромную морду. И глаза, смотревшие на нас как бы из глубины вытканного на ковре геометрического рисунка. Морда была темно-красная, а глаза желтые, как у гадюки. И пасть неведомого существа была полна блестящих острых клыков. Так значит, на ковре изображен…

Раздался слабый щелчок.

Собственно, порвалась всего лишь одна из нитей, но это прозвучало так, словно Фиц нарушила связующее заклятие и нечто вырвалось из ковра на волю.

РРРААА-АУ-У!

Точно от взрыва взметнулся ковер! И оттуда, сокрушая потолок, раскалывая здание «Желтого мака» пополам, точно спелую дыню, и выставляя на свет божий его завсегдатаев, похожих на бледные личинки, вырвался гигантский демон. Устремляясь к небесам, сквозь раскаты дьявольского хохота он кричал:

— Свободен! Свободен!

Сверху на нас сыпались какие-то обломки и древесная труха; вокруг вздымались языки пламени, словно под нами бушевал пожар.

— Фиц, выбирайся отсюда немедленно! — заорал я. — Воспользуйся своими крылышками, детка! Лети скорее прочь! Спасайся!

И я бросился к тому, что осталось от парадной лестницы, ибо она была ближе черной.

— Борк! — услышал я голос Тинвир.

Снова они с Руфусом пришли мне на помощь! Я вскочил лису на спину, и он стрелой полетел к дверям.

Хассан тоже пытался спастись. Вместе со своими стражниками он мчался, обогнав нас.

Но тут сверху протянулась огромная ручища, схватила визжащего Хассана и подняла его высоко в воздух. А потом послышался звук, словно из сочного плода выдавили сок или каблуком наступили на большого жирного жука, и визг Хассана резко прервался.

Мы спешили наружу. Руфус совершал огромные прыжки, перескакивая с одного фрагмента разрушенной лестницы на другой, перелетая через такие глубокие провалы, что у меня просто дух захватывало! И я отлично сознавал: ни я, ни Тинвир никогда не преодолели бы таких преград, если бы не Руфус!

Фасад здания был выломан почти целиком. Мы вылетели наружу и бросились в знакомый проулок. Позади бушевало пламя.

— Хэй-о! — услышали мы чей-то клич, и из-под развалин пошатываясь выбрались Тип, Перри, Рафферти и Марли, причем гном все еще держал в руках пустое ведро, ставшее на время смертельно опасным оружием. Вскоре откуда-то сверху, кружа точно бабочка, спустилась к нам и Фиц.

А над нами, немыслимым образом возвышаясь в небесах, виднелась гигантская башка демона. Какое-то красное месиво капало из его сжатого кулака, и он смеялся, точнее, дико хохотал; его желтые гадючьи глаза были широко раскрыты, и в них светилось безумие.

Сунув руку прямо в огонь, демон вытащил из горящих руин другой ковер. Он вытянул из него всего одну нить, и второй гигантский демон вознесся в небеса, выпрямившись во весь свой немыслимый рост.

Очень быстро были освобождены еще три демона, и теперь их было уже пятеро. Некоторое время они смотрели друг на друга и дико хохотали. А потом, словно единодушно приняв некое решение, быстро разлетелись в разные стороны и устроились в пяти различных точках, равноудаленных от города.

Рафферти, глядя на это, дрожащим голосом пробормотал:

— Клянусь всеми святыми! Они же создали магическую пентаграмму!

И тут страшная красно-коричневая вспышка света, точно шаровая молния, с треском распорола тьму в центре того пятиугольника, который создали демоны, и над городом внезапно зажглось темное красно-коричневое солнце, а луна у нас над головой стала черной и плыла теперь по зеленовато-желтому, как сера, небу.

— Не-дд-ра, Не-дд-ра! — завывали демоны, и я догадался, что каким-то образом мы вместе с городом переместились в Нижние измерения. И к нам по бескрайним равнинам, покрытым пылью, мимо озер кипящей лавы двинулось в марше огромное ненасытное войско: легионы непогребенных.

Значит, мы оказались в аду!

Да.

И ад окружал нас со всех сторон.

И тогда мы со всех ног бросились бежать.

А за нами по пятам следовали полуразложившиеся трупы, бормочущие нечто невнятное; какие-то брызгающие слюной лающие твари с черными клыками; какие-то объятые пламенем призраки; скелеты, гордо шествующие с высоко поднятой головой; какие-то желтоглазые воющие твари, словно опутанные кожистой паутиной; духи усопших цвета эбенового дерева и прочие ужасные порождения ада, которых не описать словами.

Мимо нас по улицам города проносились с грохотом колесницы, влекомые дьявольскими жеребцами. Колесницами управляли призраки, вопившие дурными голосами и размахивавшие тяжелыми копьями с зазубренными наконечниками. А в колеса колесниц были вставлены огромные сверкающие острия, в одну секунду способные превратить тебя в фарш.

Призраки вовсю старались пронзить кого-нибудь копьем или переехать страшным колесом — любого, кто попадется под руку. Казалось, сама смерть мчится по равнине на этих ужасных колесницах! Но пока что нам все же удавалось, пригнувшись или отскочив в сторону, как-то спасаться.

И мы бежали.

О, как мы бежали!

Сломя голову и ничего не видя вокруг — ибо спасали собственную жизнь. И надеясь на одно: как можно скорее добраться до «Дома гоблинов».

А город тем временем сотрясали страшные толчки; всюду слышались громоподобные взрывы; здания так и разлетались на куски, и рубиновое пламя взлетало к сернистого цвета небесам.

Люди, как насекомые, разбегались в разные стороны. Среди них были и торговцы наркотиками, и наркоманы, и работорговцы, и их стражники-садисты. Здесь можно было увидеть сутенеров и сводниц, воров и бандитов, грабителей и взломщиков — словом, все население этого отвратительного города составляли мерзавцы того или иного толка, и все эти люди, как и мы, пытались спастись от ненасытных дьявольских орд!

Мы продолжали мчаться к «Дому гоблинов», и смерть преследовала нас по пятам. Наконец мы увидели то, к чему так стремились.

Летя стрелой (впрочем, Фиц действительно летела), мы, преодолевая последние преграды, взбежали на крыльцо, вломились в дверь, и Рафферти, вбежавший последним, сразу забился под стол и завопил:

— Дандо, скорее прочь отсюда! Надо улетать, спасаться!

Дандо повернул свое кольцо.

Но ничего не произошло.

— Дверь, Рафферти! — пронзительно воскликнул он. — Дверь закрой!

Но ближе всех к двери оказался я.

И я бросился к ней как раз в тот момент, когда один из ужасных скелетов-великанов с лицом-черепом, возникший прямо из земли — РРРААУ! — просунул в щель свою костлявую когтистую лапу, стремясь войти.

Но я все-таки успел захлопнуть дверь у него перед носом!

На этот раз, когда служанки даммен зажгли лампы и свечи, я даже не пытался заглядывать за окно, зная, что эти искрящиеся стекла способны сделать с моими глазами. Я с наслаждением плюхнулся на диван и принялся растирать Фиц ее изысканно узкие, крошечные ступни, чувствуя, как во мне разгорается желание.

Почти все мы так и остались в большой гостиной, совершенно измученные, тщетно пытаясь перевести дыхание. Только несчастный Марли тут же потащился наверх, не выпуская из рук свое оружие — ведро, ставшее в грозный час смертельно опасным. И вскоре из ванной Марли послышались звуки яростного, иначе не скажешь, мытья.

Молли и Дандо, заливаясь слезами радости, праздновали свое воссоединение с Типом и Перри, а Рафферти, сладострастно причмокивая, уже наслаждался кружкой эля. Фиц рассказывала всем и каждому, что мы с ней разглядели заключенных в ковровый плен демонов еще в самый первый раз, проходя мимо комнат Запретных Иллюзий, когда шли знакомиться с Хассаном. А потом уже, вещала Фиц, я, находясь в темнице, якобы выработал чрезвычайно умный план того, как с демонами следует поступить, чтобы сбежать от Хассана. И, рассказывая все эти небылицы, она прямо-таки лучилась от счастья и смотрела на меня с обожанием.

Не думаю, что когда-нибудь я решусь сказать ей правду.

Когда Марли вновь спустился в гостиную, то выглядел так, словно его только что освежевали. Но ведро по-прежнему сжимал в руках.

Тинвир попросила у Дандо кусок мыла от блох и повела Руфуса наверх — мыться. Лис то и дело останавливался и начинал яростно чесаться и клацать зубами в шерсти. И я подумал, что после помывки он, конечно же, опять начнет есть меня глазами и поливать слюной. Ну и ладно, я готов пока с этим смириться. Но в свое время непременно пресеку его поползновения.

Я сидел, погруженный в размышления и потихоньку приходя в себя. По крайней мере один урок я усвоил отлично: если кто-то скажет при мне: «Да дьявол меня забери!», я ему отвечу: «Знаете, я побывал у дьявола в аду, и поверьте: вам там придется ой как несладко!»

Внезапно мои мысли испуганно унеслись прочь: я услышал какое-то негромкое жужжание.

— Что это за звук?! — грозно спросил я.

Дандо вскочил и резко повернулся ко мне.

— Это просто так! Никого здесь нет! Ни сов, ни кошек, ни собак, ни летучих мышей, ни ястребов, ни ласок, ни кобр, ни мангуст (или все-таки мангустов?) и никаких подобных тварей. И гремучих змей тоже нет, сэр! Никоим образом! И, конечно же, никаких мышей: их давно уже съели…

И тут, слегка вздрогнув, «Дом гоблинов» приземлился. Окна перестали сверкать, и за ними сразу разлилось весьма неприятного, какого-то лавандового цвета зарево.

Рафферти, глядя на это лиловое сияние, спросил:

— Ну что, Дандо, козлик мой? Куда это нас на сей раз занесло?

Дандо смущенно кашлянул и пожал плечами:

— Ну, если бы вы… хм… Видишь ли, Рафферти, я не совсем уверен в том, что именно у меня получилось, когда к нам попытался влезть тот великан с лицом-черепом… В общем, я просто не успел выбрать пункт назначения…

В эту минуту снаружи раздался оглушительный рев.

«Дом гоблинов» закачался.

Парадная дверь с треском распахнулась.

Внутрь ворвался пурпурный свет.

Кто-то пронзительно вскрикнул…

Эмма Булл

СЕРЕБРО ИЛИ ЗОЛОТО?

(Перевод И. Тогоевой)

Очень Юная Луна остановилась перед камином и на минутку присела, задумчиво опершись подбородком на руку. Здесь было единственное место в комнате, где она не мешала Старой Сове собираться. Она бы с удовольствием не просто сидела, а что-нибудь делала, но все занятия, приходившие ей сейчас в голову, казались бесполезными и в данный момент совершенно бессмысленными. Она смотрела, как Старая Сова бродит по комнате, постукивая башмаками по выложенному плиткой полу, заглядывает в кладовую, в буфетную, в прачечную; и каждый раз у нее в руках оказывается какая-то нужная вещь: чистое белье, головка сыра, пучок желтого сушеного щавеля, пиретрум[5], трутница, шерстяная накидка… Круглое розовое лицо Старой Совы казалось крайне сосредоточенным и даже слегка хмурым, и Луна понимала: она мысленно сверяет свои действия с составленным ею списком.

— Но ты же не сможешь все это взять с собой! — не выдержала наконец Юная Луна.

— Это ты не смогла бы, — возразила Старая Сова. — А у меня на пятьдесят лет больше опыта. Кстати, не забудь оздоровить кабачки, прежде чем нести их в кладовую, а то зимой есть будет нечего, кроме лука. А если белки опять устроили гнездо у нас на крыше, то есть одно заклятие…

— Да, ты меня ему уже научила, — вздохнула Луна. И повернулась другим боком к огню, чтобы немного «поджарить» и его. — А если я что-то случайно забуду, так ведь можно и посмотреть. И все-таки глупо сейчас уходить из дома! Через неделю небось и снег пойдет…

— Ну и что? Я и по снегу прекрасно ходить умею. Да только не пойдет он. Еще месяц по крайней мере снега не будет.

Старая Сова завернула в мягкую фланель три маленьких глиняных кувшинчика и тоже сунула в свой заплечный мешок.

Юная Луна целых три дня старалась не говорить об этом, но оно само сорвалось у нее с языка:

— Так ведь он пропал еще в середине лета! Ну почему тебе теперь-то непременно идти понадобилось? Зачем тебе вообще куда-то идти?

Старая Сова тут же выпрямилась и сурово посмотрела на девушку.

— Затем, что у меня есть определенные обязанности. И тебе следовало бы это знать.

— Но какое отношение твои обязанности имеют к нему?

— Он — принц нашего королевства.

Юная Луна вскочила. Ростом она была значительно выше Старой Совы, но под ее гневным взглядом сразу почувствовала себя совсем маленькой и нахмурилась, чтобы скрыть растерянность.

— А мы — жители этого королевства! — сказала она. — Нас здесь сотни… тысячи! И среди нас достаточно много вполне уравновешенных ведьм и колдунов, которые и не подумали бы толпами бродить по белу свету, точно младшие сыновья благородных семейств, в поисках подвигов и приключений!

Лицо Старой Совы было все в морщинах, которые становились глубже, когда она улыбалась. Вот как сейчас.

— Во-первых, — сказала она, — я никогда не слышала, чтобы младшие сыновья благородных семейств отправлялись на поиски приключений толпами. Во-вторых, все ведьмы, которые хоть чего-нибудь стоят, пытались отыскать его — каждая, конечно, по-своему. Все, кроме меня. Я пока воздерживалась, потому что хотела сперва удостовериться, что ты без меня справишься.

Юная Луна так и застыла, слушая ее. Потом снова села на коврик у камина и обхватила руками колени, крепко сплетя пальцы.

— Ох! — Она как-то странно то ли всхлипнула, то ли усмехнулась. — Это нечестно, нечестно с твоей стороны! Почему ты все время стараешься меня унизить?

— Потому что в тебе слишком много гордости, худышка моя дорогая, милый мой сорнячок. Ты же прекрасно понимаешь: я должна идти. И не надо делать последние мгновения еще тяжелее. Они и так достаточно тяжелы.

— Но я бы хотела… тоже что-нибудь сделать, помочь тебе, — помолчав, жалобно промолвила Юная Луна.

— А я и так полностью на тебя рассчитываю. Тебе тут работы хватит — и своей, и моей. Или тебе этого мало? — Старая Сова крепко затянула тесемки на горле заплечного мешка.

— Не мало. Но ты же знаешь… Ах, неужели мне нельзя пойти с тобой?

Старая Сова ногой извлекла из-под стола табуретку и уселась на нее, сложив руки на коленях.

— Нельзя. Ведь я отправлюсь в путь в ином обличье, дабы душа моя смогла испросить милости у нашей Прародительницы, — серьезно ответила она.

— Да, я понимаю… Но кто же ударит в барабан, чтобы привести тебя обратно?

Старая Сова заулыбалась, и лучики морщинок протянулись у нее к вискам от уголков глаз.

— Какой у меня умненький сорнячок вырос! Открой-ка, детка, шкафчик над каминной полкой и принеси мне то, что там лежит.

Там оказался тот самый барабан. Это был не обычный широкий и плоский барабан, крытый коровьей шкурой, которым пользуются, отправляясь в путешествие; голос такого барабана звучал у нее в крови и был привычен, словно дыхание, словно биение сердца; его голос она бы услышала и там, где нет ничьих голосов. Тот барабан, который она достала из шкафчика, был совсем иным и представлял собой как бы цилиндр, поставленный на попа, объемом примерно в одну кварту. Он был сделан из какой-то белой древесины, «игровые» поверхности обтянуты отлично обработанной кожей и украшены по краям пучками мягких белых волосков.

К барабану был приделан кожаный ремешок, чтобы было удобнее его носить, а в петлю на ремешке вдета барабанная палочка с кожаным наконечником.

Юная Луна только головой покачала:

— Но ведь этот маленький барабан не может звучать достаточно громко! Как же вызвать тебя домой из дальних мест, не говоря уж о… А кстати, куда ты направляешься?

— Куда надо, туда и направляюсь. Принеси-ка мне барабан.

Юная Луна исполнила ее просьбу, и Сова, подняв барабан за ремешок, ударила в него. Один раз. Звук этот напомнил Юной Луне резкий звонкий стук дятла по стволу дерева.

— Он сделан из древесины того ясеня, который был посажен в день и час моего рождения. А шкура эта — овечья; и эта ярочка родилась в один день со мною. Я сама растила ее. И сама поливала тот ясень. И в день, когда мне исполнилось шестнадцать, попросила их отдать мне свою жизнь, и они ее мне отдали — с радостью отдали. Так что это не важно, как далеко я уйду, — голос моего барабана все равно долетит до меня. Когда же я не смогу его услышать, и сам барабан смолкнет навсегда. Я уйду завтра на заре, — продолжала Старая Сова. — А завтра же на вечерней заре, когда последний луч солнца блеснет на вершинах Нежеланных гор, как и во все последующие дни, ты непременно должна один раз ударить в барабан.

Юная Луна была потрясена той торжественностью, которой были пронизаны действия и слова Старой Совы. Но через несколько минут она взяла себя в руки и послушно повторила:

— Каждый день на вечерней заре. Я не забуду.

— Хм… Вот и хорошо. — Старая Сова чуть приподняла плечи, как шаль сбрасывая с себя торжественность и серьезность. — Ну что ж, новый день всегда начинается рано. Пора уложить огонь спать.

— Хорошо. Я сейчас все принесу из сада.

И Юная Луна, набросив плащ, вышла через кладовую прямо в темный ночной сад.

Луна, ее тезка, уже взошла.

«Скоро полнолуние, — подумала девушка, — так что дорога будет хорошо освещена, если Старой Сове придется путешествовать ночью. Вот только холодно будет».

Мороз будто тальком припорошил листья на деревьях, побеги плюща и выложенные плиткой дорожки. Юная Луна, почувствовав озноб, вздохнула.

— Ну зачем держать в доме молодую и крепкую ученицу, если не собираешься ее использовать? — спросила она у холодного ветра.

Тот промолчал, унеся ее недоуменный вопрос во тьму.

Она сорвала желтую хризантему и стебелек особой, «охотничьей» травки, росшей в укромном уголке сада. А вернувшись в дом, обнаружила, что Старая Сова уже накормила огонь, кочергой перемешав головни и подбросив в камин дров, и повесила над огнем котелок с водой. Девушка бросила туда принесенные растения.

— О ты, дающий покой и тепло, охраняющий нас от зимнего мрака и стужи… — Старая Сова всегда обращалась к огню обыденным тоном, словно беседуя со старым другом. И произнося слова молитвы, пальцем попробовала воду в котелке. — О, помощник и друг, питающий плоть и душу, будь бдителен, смотри в оба, не позволяй ни одной случайной искре взлететь над очагом, пока солнце не сменит тебя на посту…

Свет пламени скользнул по морщинистому лицу Старой Совы, желтым сверкнули ее пронзительные темные глаза, а седина стала цвета слоновой кости.

«Завтра вечером, — думала Юная Луна, — ее уже здесь не будет. Я останусь одна…»

Она с трудом могла в это поверить, да и понимала, что так оно и будет, лишь разумом, точнее той его частью, где хранились еще неизведанные, неопробованные ею вещи и понятия. Все остальное в ней — душа, мысли, сердце, даже руки и ноги — признавать необходимость этой разлуки не желало.

Старая Сова сбрызнула пламя водой из котелка, и там, где упали капли, поднялся легкий парок. Затем она передала котелок Луне, и та накормила огонь сорванными цветами.

Уважительно выждав, Юная Луна сказала упрямым тоном:

— Вот вода. — Это было продолжение их давнего спора. — А дрова в очаге когда-то были деревьями, выросшими на земле и питавшимися водой. Сам же огонь накормлен дровами и водой. Таковы четыре основные стихии. И разделить их невозможно!

— Но сейчас наступил час огня, и именно его мы в этот час почитаем особо. А в иные соответствующие часы мы почитаем остальные стихии. И если ты вздумаешь нечто подобное говорить прилюдно, ни один образованный человек в деревне с тобой разговаривать не станет. — Старая Сова взяла у Луны котелок и сильно сжала ее мокрые пальцы в своей ладони. — Пойми, сорнячок мой милый, тысячелистник мой дорогой! Ты уже не дитя. А когда я уйду, ты станешь совсем взрослой — в глазах других людей по крайней мере. И то, что в устах ребенка люди воспринимают как глупость, в устах взрослой женщины превращается в святотатство, в злобу или в безумие. Делай дело так, как считаешь нужным, но держи рот на замке и собственных воззрений постарайся вслух не высказывать. А огонь держи все-таки подальше от воды и землю — подальше от воздуха.

— Но ведь…

— А теперь вылей воду и ступай спать.

Юная Луна снова вышла в сад и одним движением выплеснула воду из котелка — на юг, потому что магический отвар был посвящен огню. Она еще немного постояла на холоде, чувствуя в душе невыносимую тяжесть, которая была куда сильнее грусти, страшнее любых слез. Луна старалась дышать как можно глубже, надеясь заморозить эту душевную боль и выдохнуть ее из себя. Пусть наружу вылетят даже мельчайшие ее осколки! Вот только ни холод, ни ветер над этой болью оказались не властны.

— Я бы, конечно, хотела стать взрослой, — прошептала Луна. — Но предпочла бы навечно остаться ребенком здесь с тобой, чем быть взрослой — без тебя.

Звук собственного голоса и понимание того, что эти слова истинны, сделали то, чего не смог холод. Ужасная тяжесть в ее душе словно дала трещину, а потом растаяла и излилась в горьких слезах. Постепенно царивший в саду порядок подействовал на нее успокаивающе; круглые клумбы и рабатки[6] вдоль дорожек, разбитые Старой Совой и засаженные ее любимыми цветами, заставили высохнуть ручьем лившиеся слезы, а добрый прохладный ветерок вытер их следы с ее лица.

На заре, когда первые солнечные лучи робко коснулись верхушек деревьев, Старая Сова пристроила на спину заплечный мешок и решительно спустилась с крыльца, разрешив Юной Луне проводить ее только до калитки. В зыбком утреннем тумане Старая Сова казалась девушке единственным реально существующим человеком — коренастая, уверенная, в поношенном шерстяном плаще диковатого лилового цвета; ее темные с сильной проседью волосы были заправлены под зеленую шляпу с обвисшими, как у какого-нибудь пьянчуги, полями.

— По-моему, зря ты надела эту шляпу, — улыбнулась Луна, изо всех сил борясь с застрявшим в горле комком слез. — Ты в ней на баклажан похожа.

— Ничего. Мне она нравится! И вообще — я уже старуха, так что имею полное право одеваться по собственному вкусу.

Сейчас она уйдет… Что же сказать ей на прощанье, кроме обычных слов, которых непростительно мало, которыми никак не выразить то, что рвется из души?

— Когда ты вернешься?

— Когда его найду. Или когда узнаю, что это невозможно.

— Ты всегда учила меня: не стоит и пытаться доказать недоказуемое.

— Ну, вообще-то есть некоторые способы… — Старая Сова искоса глянула на нее. — С их помощью можно порой и недоказуемое доказать.

Юная Луна поежилась: солнце еще почти не грело. А Старая Сова подмигнула ей, легонько ущипнула за подбородок и вышла за калитку. Аккуратно закрыв ее за собой, она, не оглядываясь, стала спускаться по склону холма. А Луна смотрела ей вслед — такой нелепой в своем зелено-лиловом одеянии, такой простой и сильной… А потом деревья совсем скрыли ее из виду.

Она произносила над каждым кабачком сохраняющее заклятие, прежде чем убрать его в кладовую. Она в должное время возносила почести четырем стихиям — каждой в свой час. Она варила сыры и делала вино. Она собрала и развесила на просушку последние травы. Она старательно выбила все ковры и натерла воском полы во всех комнатах в преддверии зимней слякоти. Она починила тростниковую крышу и изгородь, подрезала яблони, перекопала все грядки и клумбы, каждый раз испытывая удовлетворение от того, что поддерживает порядок, давно установленный Старой Совой.

Она взяла на себя также и другие обязанности, которые издавна исполняла Старая Сова. Когда выпал первый снег, соседи один за другим потянулись к ней со своими недугами и горестями. Они звали Юную Луну, если у ребенка поднялась температура, или собака сломала лапу и нужно закрепить ее в лубок, или лошадь поранила бок и надо зашить рану…

Люди советовались с ней, в какой день лучше заключать сделку, спрашивали, нет ли такого заклятия, с помощью которого можно заставить наконец ядовитый паслен убраться с пастбища. В благодарность за помощь и советы они приносили ей охапку омелы, ивовую кору, мешок ржаной муки, горшок масла.

Юная Луна ничего не имела против такой работы. Так она была воспитана. Эта работа казалась ей такой же естественной, как то, что утром нужно вставать с постели. Но вскоре она обнаружила, что ей неприятно получать плату за помощь людям.

Когда к ее калитке подъехал на своем ослике сын их ближайшего соседа, Фелл, и подал ей мешок со словами благодарности, она чуть не бросила мешок ему в лицо. Старая Сова научила ее всему и оставила здесь вместо себя, чтобы служить людям, так что плата полагалась вовсе не ей, а Старой Сове! Но сейчас невозможно было сказать, что она увидит первым — Старую Сову или дно этого мешка с мукой…

— Ну и вид у тебя! — сказал Фелл. — Смешная ты все-таки!

— А ты просто дурак! — сердито ответила Юная Луна. Она имела право так ответить, ведь это она учила Фелла лазить по деревьям и ловить рыбу. — Кстати, тебе известно, что у людей обычно имеются такие штуки из дерева или из кости с множеством зубчиков, которые стоят тесно-тесно? Их еще «расческами» называют?

— Ха-ха-ха. Очень смешно. — Он ткнул пальцем в мешок с мукой и с мечтательным видом предположил: — Я вот думаю, когда ты все это пустишь на пирожки, то, наверное, страшно растолстеешь!

И со смехом поспешил удрать от нее, погоняя своего ослика. Снег так и летел у ослика из-под копыт. А когда они поднялись на холм, Фелл обернулся и помахал Юной Луне рукой.

После разговора с Феллом ей сразу стало легче. А вот Старая Сова никогда бы в подобный разговор не вступила!

Каждый вечер на заре Юная Луна вытаскивала из посудного шкафчика над каминной полкой барабан Совы. Она смотрела на него, нежно гладила и вспоминала свою наставницу, стараясь представлять ее себе здоровой, сытой и благополучной, в тепле и безопасности, среди добрых людей. А потом, когда краешек солнца уже готов был исчезнуть за далекими горами, Луна один раз ударяла барабанной палочкой по обтянутой мягкой кожей поверхности барабана, и барабан звучал, точно дятел на ветке дерева.

И каждый раз Луна удивлялась: неужели Старая Сова действительно меня слышит? И если это так, то нельзя ли ударить в барабан еще раз? А что, если она ударит в барабан три раза подряд? Вдруг тогда Старая Сова решит, что дома что-то случилось, и вернется?

Но дома все было в порядке. И Луна, вздохнув, убирала барабан в шкафчик до следующей вечерней зари.

Миновала самая долгая ночь. Юная Луна ходила в гости к соседям, а они — к ней. Она приносила им в подарок еловые ветки, перевитые омелой, и медовое печенье и непременно произносила на пороге дома благословляющее заклятие. Земля то оттаивала, то снова замерзала, оттепели сменялись морозами, и незаметно подошло Сретение. Этот день отмечался благословением горящих свечей, и Луна отправилась в деревню, где люди беспечно веселились, ожидая скорого прихода тепла, чтобы посмотреть, как станут зажигать свечи от прошлогоднего огня. Вполне возможно, говорили ей деревенские, что никто никогда отыскать этого принца так и не сможет. А уж если Повелитель камней забрал его к себе под землю, так он и будет отныне лежать там бездыханный в вечном молчании. Не было ли какой весточки от Старой Совы, спрашивали люди у Юной Луны, ведь она так давно в путь отправилась?

— Да, — отвечала Луна, — она ушла уже очень давно.

Сад начинал как бы незаметно шевелиться, постепенно пробуждаясь от зимнего сна, подрагивать, точно кошка, которой приснилась вкусная еда. Отовсюду доносился шум талых вод, хотя снежный покров казался еще совершенно нетронутым, а реки и пруды были по-прежнему скованы льдом.

Внезапно, словно природа рывком распахнула двери ей навстречу, наступила весна.

Юная Луна просто с ног сбивалась: у овец начался окот, и ей пришлось протоптать в весенней грязи тропинки от своего дома ко всем местным хлевам. Кобылы тоже жеребились, и Луне осталось благодарить мудрую природу за то, что хоть у людей период размножения не зависит от времени года.

Тот день почти с самого утра она провела в конюшне у Тэнси Бродуотер. У ее чистокровной гнедой кобылы жеребенок в утробе перевернулся, встав поперек, да еще и запутался в пуповине, и Юная Луна просто холодела при мысли о том, что жизни двух таких прекрасных животных находятся в ее руках.

Руки ее были по локоть в крови, она совершенно охрипла от непрерывного произнесения заклятий, но в конце концов победа осталась за ней, и, когда они с Тэнси наконец торжествующе поглядели друг на друга, на соломе уже сосал мать дрожащий новорожденный жеребеночек.

— Пойдем-ка в дом да выпьем горячего чайку, — сказала Тэнси Юной Луне, смывавшей с рук мыльную пену. — Ведь не пойдешь же ты назад через лес, пока луна не взойдет, верно?

Девушка в ужасе посмотрела на небо и увидела, что солнце почти скрылось за Нежеланными горами.

— Нет, мне нужно как можно скорее домой! — сказала она. — Извини. И не беспокойся, со мной ничего не случится.

И она бегом бросилась к знакомой тропинке.

Из-под ног летели скользкие камешки, а оставшийся еще в затененных местах полурастаявший лед был ужасно скользкий, точно маслом намазанный. Под деревьями было уже совсем темно. Юная Луна летела с горки на горку, скользила и падала, порой передвигаясь прямо на четвереньках и чувствуя, что кости ее похрустывают, как опаленный огнем хворост, словно вот-вот сломаются при очередном падении. На солнце она боялась даже взглянуть.

Калитка… Наконец-то! До нее уже рукой подать… Луна разрыдалась от облегчения. Теперь совсем близко… Она вихрем промчалась через сад. Ледяной воздух обжигал легкие. Она что было сил толкнула дверь и некоторое время еще билась в нее, пока не вспомнила, что заперла ее изнутри на засов и вышла из дома через кладовую и черный ход. Обежав дом кругом, она влетела в кладовую, так хлопнув дверью, что на полках зазвенели банки и горшки, и бросилась к очагу. Рывком распахнув дверцы шкафчика, она выхватила оттуда барабан…

И увидела, как за окном над горами мелькнул самый краешек садящегося солнца. Тонкий последний лучик. Она успела! И когда солнце исчезло — словно желтый змеиный глаз под опустившимся веком, — она ударила в барабан.

Но удара не услышала.

Она оторопело посмотрела на барабан, на палочку, на собственные руки… Наверное, она все-таки промахнулась… Да, промахнулась. И она снова с силой ударила в барабан. Звука не было, она словно ударила одним мотком шерсти о другой. Ничего похожего на звонкий стук дятла по дереву! Она вообще ничего не услышала. Но отлично почувствовала, как палочка ударила по поверхности барабана. И собственными глазами видела это! Что же, что она сделала не так?

И постепенно в памяти ее всплыли слова Старой Совы: «Когда я не смогу его услышать, и сам барабан смолкнет навсегда».

Юной Луне и раньше всегда казалось, что услышать голос этого барабана издали очень трудно. Но прежде он никогда не молчал!

— Пожалуйста, дай мне знать, если ты не можешь его услышать! — в ужасе молила она.

И вспомнила вдруг: что-то такое еще говорила Старая Сова перед уходом… Что-то насчет возможности доказать недоказуемое… Доказать то, чего не существует… Насчет способов, с помощью которых можно доказать, что нельзя найти принца…

Если он, например, умер. Если от него остался лишь прах. Земля в земле.

И раз Старая Сова не может теперь услышать голос своего барабана, то она, вполне возможно, последовала за принцем даже туда, во владения Повелителя камней!

Юная Луна хотела было еще раз ударить в барабан; она уже представляла себе, как делает это, как бьет в барабан до тех пор, пока он наконец не зазвучит или… не треснет! И знала, что тогда будет долго-долго плакать, кричать, бить посуду, ломать все вокруг, а потом рухнет без сил на пол, чувствуя себя жалкой, бездарной, потерянной…

Однако она не стала ничего этого делать. Просто села у стола, держа барабан на коленях, и стала смотреть, как тьма просачивается в комнату, постепенно ее наполняя. Печаль и отчаяние волнами поднимались и опадали в ее душе в каком-то замедленном ритме. Когда отчаяние доходило до предела, она действительно вполне готова была разрыдаться, закричать, отшвырнуть от себя барабан… Но затем волна горя потихоньку отступала, и она принималась думать: «Нет, я могу, я должна с этим справиться!», а потом вновь начинался прилив отчаяния.

Юная Луна решила, что ничего не будет предпринимать, пока не придумает какой-нибудь выход. Она, конечно, могла бы просто сидеть вот так и ждать, пока пауки не оплели бы ее с ног до головы белесой паутиной. Но зачем? Нет, она должна непременно придумать что-нибудь получше, чем бессмысленно рыдать и бить посуду!

Барабанная палочка с кожаным наконечником врезалась ей в стиснутую ладонь. В слабом свете едва тлевшего огня в очаге деревянный барабан, обтянутый мягкой кожей, казался каким-то непонятным серым предметом у нее на коленях. Почему чары Старой Совы покинули этот барабан, лишив его голоса? Чей голос сможет долететь до нее теперь?

И Юная Луна тут же с изумлением подумала: конечно же, голос великой Прародительницы!

Нет, она не сможет, она никогда еще сама не пробовала обращаться к Прародительнице… Да и как ей сейчас отправиться в столь дальнее странствие — ведь тогда дома не останется никого, кто вместо нее смог бы позвать Старую Сову, ударить в ее барабан… Кроме того, она может запросто заблудиться в тех далеких краях, пропасть навсегда, скитаясь меж спутанных корней деревьев, растущих в лесу Прародительницы…

Однако она встала и на негнущихся ногах пошла в кладовую. Там она взяла немного древесного угля, сухого мирта и кедрового масла. Налила в деревянную чашу яблочного вина и бросила туда семечко плюща. Все эти действия были ей хорошо знакомы. Она не раз совершала их по просьбе Старой Совы. Затем она сняла шкуру черной овцы, висевшую на стене у двери, разложила ее на полу, а рядом поставила чаши с вином и благовониями — вино с восточной стороны, а древесный уголь и мирт с южной. Пришлось сходить в кладовую еще раз и принести соль и маленький ножик с костяной ручкой — горстку соли, то есть «землю», она положила с северной стороны, а нож, то есть «воздух», с западной.

«Соль, правда, тоже добывают из морской воды, — твердил ее мятежный разум, — а металл для ножа когда-то был рудой, добытой из земли и обработанной с помощью огня и воды…»

Но в данный момент она, опасаясь собственной ереси, не решилась продолжить эту нить размышлений, ибо от тех знаний, которые внушала ей Старая Сова и в которые она должна была верить, зависела жизнь людей.

Так что она все сделала так, как ее учили.

Потом Юная Луна достала из плетеной корзинки с крышкой большой барабан, барабан Странствий, и поставила его на овечью шкуру. Он должен был помочь ей уйти, расстаться с домом. Но когда она пересечет границу этого мира, ей придется расстаться и со своим телом, и с руками, и с самим барабаном, и тогда он, конечно, умолкнет. А ведь ей нужно совсем немного, всего лишь слышать это «тук-тук-тук»! Ну что ж, придется, видно, слушать лишь стук собственного сердца.

Юная Луна уселась, скрестив ноги, на овечью шкуру, взяла в правую руку нож и легким движением описала вокруг себя круг, словно нож был стрелкой компаса, а она сама его центром. Затем она за спиной быстро переложила нож в левую руку, но острие ножа продолжало указывать в ту же сторону. Когда-то у нее это совершенно не получалось, и Старая Сова снова и снова вкладывала нож ей в руку. Луна снова нарисовала вокруг себя круг — на этот раз солью, взяв в каждую руку по щепотке; затем обвела вокруг себя курильницей с душистыми благовониями. И последний круг она очертила вином, обмакивая пальцы в чашу и стряхивая с них капли. Остаток вина она выпила и взяла в руки барабан, стараясь прислушиваться к ритму собственного дыхания, к биению сердца — к тому, что всегда звучало внутри ее.

И только совершенно уверившись в том, что хорошо слышит этот ритм, она позволила своим пальцам коснуться поверхности барабана. Барабан вздрогнул и басовито загудел. Чувствуя, что пальцы ее касаются барабана все более уверенно, она закрыла глаза.

Дерево… Да, это самое начало пути. Юная Луна знала, что ей предстоит начать свое путешествие с кончика одной из ветвей огромного дерева. Но какого именно? И какое время суток выбрать — день или ночь? И не нужно ли вообразить себя птицей? А может, жуком? Или лучше остаться самой собой? И как думать обо всем этом и одновременно играть на барабане?

Шея у нее затекла, одна нога совершенно онемела.

«Ты слишком много думаешь!» — рассердилась она на себя.

У Старой Совы никогда подобных трудностей не возникало. Старой Сове даже в голову бы не пришло, что можно «слишком много думать». Более того, она бы сказала, что если как можно больше думать, то, пожалуй, будет решена большая часть всех мировых проблем.

Ну что ж, в таком случае она вольна думать сколько угодно. И Юная Луна полностью отдалась своим мыслям и звукам барабана, и ей показалось, что она тонет в его глухом рокоте, точно в мягкой перине…

И перед ней предстало дерево, такое огромное, что его невозможно было увидеть все целиком. И вокруг был лес, состоявший из таких же гигантских деревьев. И широченная крона этого дерева была похожа на купол звездного неба, когда оно, бывало, раскинется над головой, если ночью подняться на вершину холма… Так значит, сейчас ночь? И это, наверное, старый дуб, решила она. Только почему-то зеленый, хотя на дворе зима.

И внутренним взором она видела серебристо-зеленые дубовые листья, а на морщинистой черной коре сверкали в лунном свете капельки росы, и луна точно повисла на конце одной из ветвей, удобно устроившись в листве, как в колыбели.

То была нарождающаяся юная луна, только что вырвавшаяся на волю из тьмы, окутывавшей небеса. И этот тонкий серпик давал достаточно света, чтобы Юная Луна могла продолжать свой путь.

Ухабистая, как горная тропа, дорога, ведущая ее по грубой коре дерева, стала шире: Юная Луна спускалась с ветки на ствол. Она представляла себе сонных птиц, встревоженно завозившихся в своих гнездах, и сердитый трескучий крик разбуженной белки.

Дыхание ветра, свободно проникавшего под купол кроны, заставляло серебристые листья дрожать и переливаться. Юная Луна слышала шорох собственных шагов по коре дерева, размеренных и ровных. И голос барабана.

Вниз по стволу, к сплетению корней, к узловатому зеркальному отражению мира ветвей… Всюду вокруг она видела стволы других таких же деревьев; их мощный переплетающиеся ветви порой заслоняли от нее лунный свет. Идти вниз оказалось труднее — она словно плыла против течения, преодолевая напор жизненных соков, которые у деревьев всегда движутся вверх. Биение сердца тихим эхом отдавалось у нее в ушах.

Вокруг было слишком темно, чтобы она могла с уверенностью сказать, правильно ли она идет. Да и вообще — вниз ли? Юная Луна не знала, близко ли земля и корни этого дерева или нет.

Ей хотелось крикнуть, позвать на помощь Прародительницу, но тело ее осталось далеко позади, а вместе с ним и язык.

Впереди вдруг забрезжил свет. Он постепенно становился все ярче, и в этом свете ей стали видны различные формы и цвета, затем она смогла различить калитку в глубине сада, тропку, ведущую в лес… И у тропы… Уж не знакомая ли это тропа?..

Да, теперь она отчетливо видела, что по краям тропы растет шалфей! А по тропе уходит от нее женщина в старом черном платье с неприбранными длинными прядями седых волос на плечах, и эта женская фигура создана как бы дрожанием воздуха, странным маревом, висящим над тропой.

Женщина показалась ей незнакомой. Юная Луна попыталась догнать ее, но это у нее никак не получалось, и расстояние между ними оставалось неизменным. Достигнув опушки леса, женщина обернулась, подняла руку, поманила Юную Луну за собой и тут же исчезла в чаще.

Душа Юной Луны птицей метнулась за ней вдогонку. Вверх. И открыла глаза. Она стояла на овечьей шкуре посреди гостиной у себя дома и неуверенно покачивалась. Барабан Странствий молча лежал у ее ног. Зато сердце грохотало под ребрами так, словно она палкой вела по колышкам ограды. И все тело было болезненно усталым, разбитым, потным. По спине пробежал озноб. Она пошатнулась, потеряла равновесие и села на пол.

— Ну что ж… — сказала она негромко и вздрогнула от звука собственного голоса. Потом, облизнув пересохшие губы, прибавила: — Только все получилось совсем не так, как надо.

Вся дрожа, она собрала священные предметы, убрала их на место, вымыла деревянную чашу, подняла с пола овечью шкуру и уже собралась снова повесить ее на стену, когда собственный голос вновь заставил ее вздрогнуть.

— Но ведь сработало же! — воскликнула она невольно. И застыла, прижимая шкуру к себе. — Ведь сработало, правда? Она совершила путешествие, задала свой вопрос и получила ответ, и хотя ни вопрос, ни ответ не имели привычной и понятной формы, тем не менее это были именно вопрос и ответ. Юная Луна поспешно убрала шкуру. Ей вдруг стало ясно, что нужно еще очень многое сделать.

На следующее утро она положила в дорожный мешок провизию и одежду, трутницу и кое-какие лекарства, а поверх всего еще и маленький барабан Старой Совы, сделанный из древесины ясеня. Она надела самые прочные свои башмаки и теплый плащ из валяной шерсти, загасила огонь в очаге, заперла ставни на всех окнах и оставила записку Тэнси Бродуотер с просьбой присмотреть за домом.

Потом вскинула на спину дорожный мешок и решительно пошла через сад к калитке и вниз по склону холма — к лесу.

Юной Луне и раньше приходилось путешествовать — вместе со Старой Совой. Она знала, как отыскать дорогу в лесу, как развести костер и как приготовить на нем еду; ей не раз приходилось ночевать и под открытым небом, и в гостинице, а то и просто в крестьянском доме. Так что теперь ничто из этого ее не смущало: и в одиночку пока что у нее получалось неплохо.

У нее не было ни малейших причин чувствовать странность собственного теперешнего положения, однако же она ее чувствовала постоянно. Она казалась себе обманщицей, самозванкой; она все время ожидала, что любой встречный может спросить, а достаточно ли она уже взрослая, чтобы одной скитаться по дорогам.

Она-то думала, что уже в полной мере познала одиночество дома. Но оказалось, что она успела лишь поверхностно познать его, увидеть лишь самый его краешек.

При ходьбе очень хорошо думалось, и она думала, поглядывая по сторонам, и видела, как из влажной земли вылезают скрученные в кольца побеги папоротника, как солнце играет в желтых чашечках диких крокусов, как ворон ухаживает за самочкой…

Вот только не имело смысла показывать на это пальцем и кричать: «Ой, смотри!» — потому что глаза уже увидели все это сами.

Полное одиночество заставляло Юную Луну воспринимать окружающее как нечто не совсем реальное. И с каждой ночью ей становилось все труднее заставить себя разжечь костер, и почти совсем не хотелось есть…

Но каждый вечер на закате она непременно ударяла в барабан Старой Совы. И каждый раз он отвечал ей молчанием, и каждый раз она снова бывала до глубины души потрясена этим молчанием и своей тяжкой утратой.

Целых шесть дней она шла лесом, минуя деревни и отдельные крестьянские дома. Погода стояла ясная и сухая, и было совсем не похоже на раннюю весну, а на шестой день, стоило ей выйти в путь, как поднялся пронизывающий ветер и по небу поплыли низкие свинцовые тучи. Дорога, правда, стала ровнее и шире, да и люди попадались чаще — на телегах и в крытых повозках, верхом и пешком. В полдень Юная Луна остановилась, чтобы перекусить, в какой-то гостинице, довольно большой и полной посетителей.

Парнишка, принесший ей чай, был обладателем целой копны белокурых волос и веселой беспокойной мордашки.

— У нас еще пирог очень вкусный, хоть уже и холодный, — сказал он, прежде чем она успела его спросить. — С крольчатиной и грибами! И суп-пюре из кабачков тоже хороший. Ты только ветчину не заказывай… По-моему, этого кабана неправильно зарезали. Ветчина просто ужасная!

Юная Луна не знала, рассмеяться ей или удивиться.

— Ну хорошо, — сказала она, — тогда принеси, пожалуйста, пирог. Знаешь, не подумай, что я такая дура, но я что-то не пойму, куда попала.

— Это Малый Хорк, — спокойно ответил мальчишка. — Но ты не очень-то обольщайся: до Большого Хорка отсюда еще неделя пути. Пешком, конечно. По западной дороге. Тебе ведь туда надо?

— Не знаю… Наверное. Мне нужно кое-кого найти.

— В Большом Хорке? Ничего себе! Ну что ж, можно, говорят, и муравья в муравейнике отыскать. Особенно если тебе все равно, какого именно муравья.

— А что, этот Большой Хорк действительно такой большой? — спросила Луна.

Парнишка сочувственно кивнул:

— Да уж. Если только ты не короля с королевой ищешь.

— Нет. Я ищу одну женщину… немолодую, волосы скорее седые, чем черные, а лицо такое круглое, розовое. Она немного пониже меня ростом и довольно полная… — Было очень трудно описать Старую Сову; она была слишком привычна. — И на ней, скорее всего, плащ цвета баклажана. Она ведьма.

Лицо мальчишки постепенно менялось.

— А вид у нее случайно не такой: «Ступайте себе мимо и не суйтесь в мои дела»? И такая смешная плетеная корзинка за плечами? И она лечит всякие пятна на лице и веснушки ведьминым орехом и хреном?

— Да, очень похоже! А чем же еще лечить пятна на лице?

— Не знаю, но от веснушек хрен здорово помогает. В общем, она здесь останавливалась, если, конечно, это та самая женщина, которую ты ищешь. Хотя с тех пор уже несколько месяцев прошло.

— Да, — кивнула Юная Луна, — это и было несколько месяцев назад.

— Она тоже в Большой Хорк направлялась, так что ты на правильном пути. Желаю удачи!

Он ушел, потом принес ей пирог с крольчатиной и сказал:

— Сперва тебе нужно до Бернтонова Высогокорья добраться — это дня два пути. Потом ты быстренько минуешь заливные луга, а там, если тебе повезет и ты еще увидишь солнце, до Большого Хорка рукой подать.

Юная Луна чуть не подавилась пирогом.

— Да? А почему «если повезет»?

— Ну… тебе ведь придется через Приморский лес идти.

— Вот как?

— Видно, плоховато ты географию знаешь, — печально констатировал он.

— Но я действительно никогда не слышала, что в Приморском лесу сквозь ветки и солнца не видно. А сам-то ты в этом лесу бывал?

— Нет. Но все, кто бывал, говорят, что «хорошо, если еще раз солнце увидишь». Я же тут все время кручусь, вот и слышу, что люди рассказывают.

Юная Луна уже собралась было сказать, что она в харчевнях и не такие глупости слышала, но тут из кухни донесся оглушительный окрик:

— Скворчонок! Ты работать-то будешь или, может, у тебя выходной сегодня?

Светловолосый мальчишка только усмехнулся.

— В общем, еще раз желаю удачи! — шепнул он Юной Луне и помчался на кухню.

Луна доела пирог и расплатилась монеткой с профилем принца. Положив ее на стол перед собой, она нахмурилась.

— Это все твоя вина! — сказала она монетке.

Взяла свой дорожный мешок и направилась к двери.

— Эй! Там дождь накрапывает! — крикнул ей вслед белокурый мальчуган. — Через час польет как из ведра.

— Ну что ж, значит, промокну, — пожала она плечами. — Но все равно, спасибо тебе.

Выйдя на тропу, она почувствовала, что ее пробирает озноб. Но все-таки рада была вновь оказаться в пути. То, что она узнала от белокурого парнишки, не давало ей покоя.

Парнишка оказался прав насчет дождя. Вскоре на нее обрушился настоящий ливень. К тому же дул такой сильный ветер, что казалось, будто дождь хлещет со всех сторон, отыскивает любую щелку, пробираясь под плащ и в башмаки. Когда Юная Луна наконец взобралась по раскисшей дороге на вершину холма, она насквозь промокла и продрогла до костей, так что могла думать только о прочной крыше над головой, жарком огне и сухой ночной сорочке. Но вид, открывшийся с холма, начисто уничтожил все ее надежды на теплый ночлег.

Она ожидала увидеть еще одну долину. Собственно, долину она и увидела, только долина эта оказалась похожей скорее на мелкую тарелку, заросшую высокой, странного песочного цвета травой, ходившей под ветром волнами. Там было целое травяное море, и сколько Юная Луна ни щурилась и ни моргала, пытаясь сквозь завесу дождя увидеть противоположный край этой долины, но море травы простиралось далеко за горизонт, и в нем не было видно ни единого островка, а его ровная поверхность нарушалась лишь небольшими подъемами и спусками. И вряд ли в ясную погоду можно было разглядеть, где кончается это бескрайнее море.

К вечеру ей пришлось устроить привал среди трав, больше все равно вокруг ничего не было. И не из чего было разжечь костер. Мысль о костре сразу пришла ей в голову, еще до того, как она спустилась в эту проклятую долину, однако же все топливо, которое она успела тогда собрать, промокло насквозь. И теперь, кое-как укрепив кусок промасленного полотна с той стороны, откуда дул ветер, она собрала охапку мокрой травы и принялась за работу, то и дело посматривая на небо. В нужный момент она вытащила барабан Старой Совы и ударила в него, спрятавшись от проливного дождя под своим жалким пологом и стараясь, чтобы на барабан не попала вода. Но и в этот раз, видно, барабану сказать было нечего.

Через полчаса Юная Луна уже сплела из травы толстую косу, выложила ее вокруг тщательно расчищенного пятачка земли и вытащила из заплечного мешка трутницу и три зимних яблочка, сморщенных, но сладких. Это была последняя еда, захваченная ею из дома.

— Все это взято у вас, — промолвила Юная Луна, выкладывая яблочки в центр расчищенного кружка и наваливая на них целую копну мокрой травы. — Я взяла с собой немного еды и запасные башмаки, дыхание и тепло, а также — целебный бальзам для страждущих. И все это я отдам вам с любовью и почтением, если вы дадите мне на время одну из своих помощниц.

И с этими словами она высекла искру, которую уронила в собранную траву.

Сперва ей показалось, что подношение не принято. Она попросила все стихии сразу, а не один лишь огонь. И огонь обиделся. Но вдруг среди травинок мелькнул крошечный голубоватый язычок пламени, потом второй. И через несколько минут она уже вовсю подбрасывала «топливо» в небольшой, но дающий тепло и душевный покой костерок, огражденный от непогоды травяной косой, которому на всю ночь оказалось достаточно трех яблок из сада Старой Совы.

Юная Луна долго сидела у этого крошечного костра, скорчившись под своим убогим навесом и закутавшись в плащ. Итак, она идет в Большой Хорк, потому что Старая Сова, возможно, тоже направилась туда. Но ведь она могла туда и не пойти? А, скажем, двинуться отсюда на юг, в Сайстегонд. Или на север, к покрытым льдами вершинам Костей Земли. Да она куда угодно могла пойти! И ей, Луне, этого никогда не узнать. Она, конечно, тогда спрашивала Сову, но так и не настояла, чтобы та ей непременно ответила, и не потребовала, чтобы она взяла ее с собой, и не попыталась пойти за ней следом… Нет, она просто попрощалась с Совой, и теперь ей никогда не найти верного пути!

— Что я здесь делаю? — прошептала Луна, но ответа не получила.

Только трава непрерывно шуршала вокруг, словно говоря: «Тиш-ше, тиш-ше, тиш-ше».

Наконец Луна немного согрелась и задремала.

А наутро вернулось солнце, водянистое и какое-то опасливое. При его свете Юная Луна впервые по-настоящему разглядела то золотисто-коричневое море трав, которое намерена была пересечь. Позади высились довольно высокие холмы, за которыми остался Малый Хорк. Впереди же до самого горизонта простирался безбрежный травяной простор.

Это был очень долгий день, и в течение всего дня она видела вокруг только траву. В итоге она просто заставила себя искать в этом однообразии признаки иной жизни. И увидела, как юные ростки пробиваются от корней старых растений и листья их крепко сплетены, точно любовники в страстном объятии; как чертополох, выбросив на поверхность земли целую розетку колючих жирных листьев, пытается тайком захватить как можно больше пространства, потому что пока еще слишком мал для открытой агрессии.

Еще она заметила следы конских копыт и навоз, а один раз видела довольно широкий, прибитый дождем прокос, пересекавший ее тропу, точно русло ручья, проложенное меж трав. Земля в этой прокошенной полосе была вся разбита конскими копытами. Юная Луна шла, подсыхая на ходу: поднявшееся уже довольно высоко солнце постепенно выпарило влагу из ее насквозь промокшего плаща.

К вечеру она добралась до городка Бернтоново Высокогорье. «Да, — подтвердил и хозяин гостиницы, — еще один день пути, и она доберется до Приморского леса. Только там нужно быть очень осторожной, потому что в лесу полным-полно разбойников, привидений и диких зверей».

— Ну что ж, — сказала Юная Луна, — разбойникам у меня взять нечего, а что касается привидений, то вряд ли у меня с ними какие-то споры возникнут. Так что, пожалуй, главная опасность — это дикие звери. Но все равно спасибо большое за предупреждение!

— Ох, не стоит туда ходить, — покачал головой хозяин гостиницы. — Дурное это место!

А Луна подумала, что те, кто всю жизнь живет среди трав, и должны, наверное, бояться леса. Но вслух сказала только:

— Дело в том, что я ищу одну женщину. Она, возможно, проходила здесь, но давно, несколько месяцев назад. Ее зовут Старая Сова, и направлялась она на поиски нашего принца.

Когда Юная Луна описала свою наставницу, хозяин гостиницы поцокал языком и сказал:

— Что-то знакомое… Вроде бы она и впрямь проходила здесь, а потом двинулась на запад. Только это действительно было давно, и с тех пор я ее больше не видел.

«Вот уж не поймешь, этот человек тебя приободрить хочет или обескуражить», — огорченно подумала Юная Луна и принялась за обед.

На следующий день к полудню она добралась до Приморского леса. Все вокруг сразу переменилось: и запахи, и свет, даже стало как будто теплее. Несмотря на устрашающие предупреждения хозяина гостиницы, Юная Луна ничего не могла поделать с той радостью, что пробудилась в ее сердце при виде деревьев.

Волшебный аромат сосновой смолы и хвои, усыпавшей землю, окутывал ее со всех сторон, а в темных ветвях на все голоса переговаривались самые различные представители птичьего мира.

Неподалеку слышалось журчание ручья, и она пошла на этот звук. Это действительно был большой ручей, в который впадал родничок с чистой холодной водой, остро пахнувшей сосновыми иглами.

Юная Луна набрала в фляжку воды, вволю напилась и умылась.

Потом еще немного постояла у ручья, сбросила со спины котомку и, порывшись в ней, вытащила на свет небольшой полотняный мешочек, в котором хранила свои драгоценности, и вытряхнула из него серебряную заколку в виде прыгающей лягушки. Этой заколкой она по праздникам закалывала свою любимую зеленую шаль. Заколку подарила ей Старая Сова, как, впрочем, и почти все остальное. Подержав в руке серебряную лягушку, Юная Луна бросила ее в ручей.

«Правильно ли это? — думала она. — Ведь лягушка — животное водное, и не важно, что половину жизни она дышит земным воздухом. Да и серебро — тоже водный металл, хоть его и добывают из земли и куют с помощью огня, а чернеет оно в воде так же быстро, как и на воздухе. Интересно, почему считается, что основа магии — это понимание истинной природы вещей? Ведь магия столь многого не знает или же просто не желает принимать это во внимание?..»

На поверхности воды вдруг вздулся и с громким звуком лопнул пузырь. Юная Луна рассмеялась: ее подношение было принято.

— Пожалуйста, носи на здоровье! — сказала она воде и снова пустилась в путь.

Вся земля в Приморском лесу была устлана многовековым слоем опавших сосновых игл, сухим и гладким; здесь вполне можно было лечь и отдохнуть, как в постели. Да и сухого хвороста для костра вокруг хватало. Под покровом этих темных ветвей, конечно, тоже холодно, но ведь от холода можно спастись разными способами. Для начала Юная Луна разожгла отличный костер — это была защита и от холода, и от диких зверей, которые после зимней стужи еще слишком слабы, чтобы охотиться на лошадей, пасущихся на лугу близ Бернтонова Высокогорья.

Вот и еще один день прошел… Если взобраться на одну из этих высоких сосен, то, наверное, этот лес тоже будет похож на море травы, волнистое, бескрайнее…

На третий день к вечеру, когда немногочисленные солнечные лучи, пробивавшиеся в чащу леса, стали косыми и длинными, поднялся сильный ветер. Юная Луна слушала, как потрескивают над нею стволы старых деревьев, как шумят их ветви, точно огромные метлы в чьих-то сердитых руках. Решив не дожидаться темноты, она стала готовиться к ночлегу.

В Приморском лесу невозможно было увидеть последний луч заката. К этому времени в чаще становилось совсем темно. Так что Юная Луна развела костер, повесила над огнем котелок с водой и только тогда вытащила из мешка барабан Старой Совы.

Ветер так и ревел у нее над головой в кронах деревьев, но внизу, ближе к их корням, Юная Луна ощущала лишь дыхание ветра, хотя и довольно сильное. Накинув на плечи плащ, она ударила в барабан.

Он опять промолчал, но прямо у нее над головой раздался раскат грома, а в лицо ударил сильный порыв ветра. Она невольно вскочила, выронив барабан.

Бледная тень мелькнула в чаще и опустилась на одну из нижних ветвей дерева, росшего неподалеку от ее костра. В отблесках огня блеснули два огромных желтых глаза; на голове, точно рожки, торчали два хохолка; на груди перья были совсем светлые… Сова!

— У-гу, — подтвердила сова, перекрикивая гул и мерные удары ветра. — Ху-гу, ху-гу-гу!

Не сводя с нее глаз, Юная Луна потянулась за упавшим барабаном.

Сова яростно захлопала крыльями и широко раскрыла клюв.

— У-гу, сор-р-нячок мой! — крикнула она. — Тысячелистник, у-гу! Тысячелистник!

Юная Луна похолодела; вся кровь отлила у нее от лица. Сова камнем упала с ветки и села на барабан, вцепившись когтями в ремешок. Потом огромные крылья встрепенулись, сова взмахнула ими раз, другой и исчезла в сгущавшейся тьме.

Юная Луна упала на колени. Она задыхалась, хватая ртом воздух. Крик совы все еще звучал у нее в ушах, и в ее крике эхом слышался другой, такой родной голос: «Сорнячок мой! Тысячелистник! Тысячелистник!»

Обжигающе горячие слезы ручьем лились у нее по щекам.

— Да, я твой сорнячок, твой тысячелистник, — повторяла и повторяла она шепотом. — И я прошу тебя, умоляю: вернись ко мне! Вернись!

И она выкрикнула эти слова ночи в лицо, но ответа не получила. Лишь ветер еще громче зашуршал ветвями. Луна прижала опустевшие теперь руки к лицу и плакала долго-долго, пока не уснула.

Наступило утро. Приморский лес по-прежнему обступал ее со всех сторон, полный щебета птиц и ласковой тишины, предательской и бесстыдной. Но по крайней мере в одном душа этого леса была созвучна с ее душой.

Под деревьями царил какой-то сероватый полумрак, и вскоре Юная Луна услышала тихий шелест дождя. Перемешав в костре остывшие головни, она подождала, пока под дождем они совсем погаснут, решив, что все равно пойдет в Большой Хорк, а если потребуется, то и дальше! В душе все еще теплилась надежда. А если надежды совсем не останется, то по крайней мере оттуда легче будет найти дорогу назад.

Весь день тропа вела ее куда-то вниз, и Юная Луна шла, не останавливаясь, до тех пор, пока не почувствовала, что ноги от усталости горят огнем, а в животе бурчит от голода. Дождь становился все сильнее, самым подлым образом промочив ее одежду насквозь. Особенно противно было, когда ветер стряхивал воду с ветвей прямо ей за шиворот. Она рассчитывала выйти из лесу до того, как в очередной раз придется устраиваться на ночлег; решила, если понадобится, идти всю ночь, однако уже к полудню лес вокруг начал редеть, а ближе к вечеру Юная Луна увидела впереди какой-то странно голый холм и взобралась на него, чтобы оглядеться.

Ее взору открылась долина, полная низко стелющегося тумана. Туман медленно клубился, прибитый струями дождя, и в этих туманных волнах перед Юной Луной предстал самый большой город, какой ей когда-либо доводилось видеть. Он был обнесен каменной стеной с дубовыми, обитыми железом воротами; над стеной была богатая черепичная крыша. На каждой из сторожевых башен плескался по ветру флажок; краски на флажках потемнели от дождя и казались тусклыми в сером свете, лившемся с небес. В центре города взметнулся ввысь шпиль высокого белого замка, тоже крытого красной черепицей; по четырем углам его виднелись округлые сторожевые башни, точно такие же, как на городской стене.

Да, белобрысый мальчуган из харчевни оказался прав: в этом городе ей никогда не отыскать одного-единственного нужного человека, если только человек этот не король и не королева. Юная Луна скорбно опустила плечи под новыми ударами дождя и ветра.

А почему, собственно, нет? Ведь Старая Сова отправилась на поиски принца, так почему бы ей было не зайти сперва во дворец и не начать свои поиски прямо оттуда? И почему бы ей, Юной Луне, не поступить теперь точно так же?

Она решительно стряхнула воду с плаща и двинулась дальше, понимая, что потребуется по крайней мере час, прежде чем она доберется до городских ворот, а ей хотелось попасть в город до захода солнца.

Наконец городская стена оказалась совсем близко; она нависала у нее над головой и была страшно высокой, темной, блестящей от дождя. Юная Луна увидела, что огромные двустворчатые ворота распахнуты настежь и сквозь них течет целая река повозок, всадников и пешеходов. Никто, похоже, не обратил на нее ни малейшего внимания, когда она влилась в общий поток и вместе с ним миновала ворота. Как она ни смотрела по сторонам, ей было никак не определить, кто же в этой толпе может оказаться важнее прочих. Все эти люди, как ей казалось, были заняты какими-то важными делами.

«Так вот какова городская жизнь!» — думала Юная Луна, пытаясь выбраться из толпы и оглядеться как следует.

Если бы она не рассмотрела город с того высокого холма, она бы ни за что не отыскала королевский дворец в хитросплетении узких улиц, разве что чисто случайно. Но она шла, в общем, правильно и только один раз спросила дорогу у какой-то пожилой пары, разгружавшей возле своего дома тележку с увязанным в тюки сеном.

Оба, и мужчина, и женщина, удивленно хлопая глазами, уставились на нее. Они, как и Луна, тоже промокли с головы до ног под дождем и, как ей показалось, совсем потеряли надежду найти то, что ищут, что бы они ни искали. Их изумленные лица были такими похожими, что Юная Луна даже подумала: уж не родственники ли они? Тем более что и глаза у них были одинаковые — серо-зеленые, как листья шалфея. На мужчине была старая коричневая куртка, вся перепачканная и на локтях проношенная до дыр; а женщина куталась в длинную драную черную шаль, наброшенную на седую голову.

— Поверни за угол и ступай прямо, — ответил наконец мужчина, — пока не дойдешь до широкой улицы, вымощенной кирпичом. Иди по ней, а там сама увидишь.

— Спасибо. — Юная Луна посмотрела на тележку с сеном, которая была еще почти полная. Работа душу лечит, говаривала Старая Сова. — А вам помощь не требуется? Если хотите, я могу залезть в тележку и сбрасывать вам тюки.

— Да нет, — сказала женщина. — Сами справимся.

Луна покачала головой:

— Вы прямо как мои соседи! С ними порой по четверти часа спорить приходится, прежде чем работа с мертвой точки сдвинется. Я, пожалуй, все-таки помогу вам.

И она, ловко взобравшись в повозку, схватила один из тюков. Но, уже собравшись сбросить его вниз, обнаружила, что мужчина и женщина стоят и смотрят друг на друга. Лишь через какое-то время мужчина молча подошел к телеге и принял у Луны сено.

Она быстро согрелась, ей даже жарко стало. Тюки были довольно тяжелыми и колючими, но разгрузка много времени не заняла. Пожилая пара от души поблагодарила Юную Луну, и она двинулась дальше — искать дворец. И по пути все поглядывала на желтый солнечный глаз, уже почти скрывшийся за цепью холмов.

У ворот стояли два стражника, по одному с каждой стороны. Оба молодые, высокие и широкоплечие.

«При виде таких молодцев, — подумала Юная Луна, — девушки у нас в деревне начинают краснеть и заикаться».

Стражники стояли очень прямо в своих зеленых мундирах и зеленых шапках и были очень хороши собой, хотя Юной Луне показалось, что на мундирах у них слишком много золотого галуна. Она обратилась к тому, что был ближе:

— Прости, господин мой, но я бы хотела поговорить с королем и королевой.

Стражник явно растерялся еще больше, чем те пожилые супруги, разгружавшие сено. Да уж, есть чему удивляться, догадалась Юная Луна: она была не только грязная и промокшая насквозь, но еще и вся в сенной трухе! Ей осталось только горестно вздохнуть, и это, похоже, еще больше смутило парня.

— Хорошо, я расскажу почти с самого начала, — сказала она тогда. — Я пришла сюда в поисках своей наставницы, а она еще в конце осени отправилась искать нашего принца. Вы не помните, здесь не проходила ведьма по имени Старая Сова? Наша деревня далеко отсюда, в двух неделях ходьбы. И я думаю, что она решила сперва зайти во дворец и повидаться с родителями принца, чтобы знать, в каком направлении двигаться дальше.

Стражник улыбнулся, и Юная Луна решила, что вряд ли стоит так уж презирать тех деревенских девушек, которые в присутствии таких парней начинают заикаться.

— Я, пожалуй, могу передать весточку во дворец, — сказал стражник. — Кое-кто там, возможно, и встречался с твоей наставницей. Эй, Раш! — окликнул он своего напарника. — Эта женщина ищет свою наставницу, ведьму, которая нашего принца искать отправилась. Как ты думаешь, кого ей лучше спросить?

Раш неторопливо прогуливался вдоль своей половины ворот; высокая шапка у него на голове мерно покачивалась. В ответ он изумленно поднял брови и воскликнул:

— Да все здешние ведьмы до единой на поиски принца отправились! Кто раньше, кто позже. Как же их всех упомнить-то?

Юная Луна, упрямо закусив губу, выпрямилась во весь рост и обнаружила, что она с этим стражником почти одного роста. Она надменно подняла одну бровь (это всегда безотказно действовало на Фелла!) и промолвила:

— Мне очень жаль, что у тебя такая короткая память, господин мой! Может быть, ты все-таки ее вспомнишь, если я скажу, что она по-прежнему считается невернувшейся?

— Да все они давно вернулись! Со шляпами в руках и в перемазанных навозом башмаках. А потом тут каялись: «Простите, ваше величество! Мне до смерти жаль, госпожа моя, только не найти мне его!». Да всех этих ведьм можно купить за одну бронзовую финтифлюшку на моих ножнах!

— Это тебя можно за одну бронзовую финтифлюшку купить, — гневно заявила Юная Луна, — да только не больно ты кому и нужен!

— По крайней мере от меня больше пользы, чем от этих баб, которые якобы искали принца в далеких краях! Вот если б король с королевой мой полк отправили на поиски…

Юная Луна пристально посмотрела на молодого воина:

— Ты ведь любил его, верно?

Он так закусил губу, в глазах его плеснулась такая боль, что на мгновение он показался ей совсем мальчишкой, вроде Фелла. И его боль тут же нашла отклик в ее душе.

— Его все любили, — выдавил он из себя. — Он был… Он — сердце нашей страны!

— Тогда ты должен меня понять: та, кого я ищу, значит для меня примерно то же. Прошу тебя, позволь мне спросить о ней кого-нибудь во дворце!

Второй стражник, говоривший с ней куда более любезно, встревоженно посматривал на своего напарника. Раш повернулся к нему и нахмурился.

— Да господи, отведи ты ее… Ну, не знаю, к главному камергеру, что ли! Он вечно твердит, что во дворце ему любая мелочь известна.

Короче говоря, ворота открылись, и второй, более любезный стражник проводил Юную Луну через вымощенный плиткой двор к парадному крыльцу. К центральной части дворца примыкали, создавая полукруг, просторные и высокие крылья, и по периметру всего фасада тянулись колонны, украшенные прекрасной резьбой — очень похожими изображениями различных животных и растений. На каждой колонне в железной вставке горел факел, шипевший под дождем, отчего двор напоминал освещенную сцену. Выглядело это очень красиво, хотя, может быть, несколько мрачновато.

Стражник жестом пригласил Юную Луну пройти в маленькую, обитую железом дверцу сбоку от парадного крыльца, и они оказались в аккуратно прибранной уютной комнате. В камине горел огонь, пол был застлан ковром, на стенах висели гобелены, а сами стены были обиты красивыми деревянными панелями, потемневшими от времени. Стражник дернул за вышитую ленту у двери и повернулся к Юной Луне.

— Мне пора возвращаться на свой пост. Сейчас придет камергер, лорд Лейан, и ты просто расскажи ему все о своей наставнице. Если кто-то и сможет тебе здесь помочь, так это лорд Лейан.

Стражник ушел, а Луна, кутаясь в отсыревший плащ, все решала, можно ли ей сесть, когда вдруг услышала шаги и увидела, что в обитой деревом стене приоткрывается дверца, которой она прежде не заметила.

В комнату вошел очень высокий и прямой как жердь человек с густой и совершенно седой гривой волос, ниспадавших на бархатный, расшитый шелком камзол. Его, похоже, ничуть не смутил внешний вид незнакомки, и Юная Луна сочла это добрым знаком.

— Чем могу служить? — спросил он, кланяясь ей.

— Ты — лорд Лейан, господин мой?

Он молча кивнул.

— А меня зовут Очень Юная Луна. Я пришла сюда из восточных краев в поисках своей наставницы, ведьмы по имени Старая Сова. Еще осенью она отправилась на поиски принца, и теперь мне кажется… что я никогда не найду ее! Но я должна, должна попробовать ее отыскать!

К своему ужасу, Юная Луна почувствовала, как в глазах у нее закипают слезы.

Лорд Лейан быстрым легким шагом пересек комнату и крепко сжал ее руки.

— Не плачь, милая! Я помню твою наставницу. Она принесла нам немало беспокойства, однако же именно это поселило в наших сердцах надежду. Значит, она так и не вернулась?

Юная Луна сглотнула застрявший в горле комок и молча покачала головой.

— Ты слишком долго шла пешком. Сперва тебе следует принять ванну, поесть и переодеться, а я пока непременно разыщу того, кто сможет побольше рассказать о твоей наставнице.

И не успела Юная Луна сообразить, что с ней происходит, как оказалась в хорошенькой комнатке с задернутыми шторами на окнах, где стояла кровать с бархатным одеялом, а в большом камине горел огонь, еще более жаркий, чем в приемной. Какая-то женщина с красным лицом и распущенными волосами выливала ведра с горячей водой в деревянное корыто, сделанное в виде лебедя и соответствующим образом раскрашенное.

— Ничего глупее я в жизни не видела! — невольно вырвалось у Юной Луны.

Краснолицая женщина вдруг широко улыбнулась и кивнула:

— А знаешь, ведь и правда дурацкое корыто. Может, и здешние господа так думают, да только сказать боятся.

— Возможно, кому-то за такие слова уже досталось?

— И это правда. Ну что ж, как говорится, всяк со своим вкусом рождается. Давай-ка мойся, а я тебе чистую одежду принесу.

— Не нужно. У меня в мешке есть во что переодеться.

— Охотно верю, да только вряд ли твои вещички кружевами да цветами расшиты! Давай лучше я тебе такое платье принесу, какие здесь носить принято. Говорят, ты с королем и королевой нынче обедаешь?

— Вот как?! — в ужасе воскликнула Юная Луна. — А почему я об этом не знаю?

— К ним лорд Лейан с докладом ходил, вот они и велели тебя прислать. Нечего, нечего на меня глаза таращить, не то выскочат! Теперь уж ничего не поделаешь, придется идти.

Юная Луна так тщательно отскребала грязь, что в итоге вся стала розовой и пропахла фиалковым мылом. Волосы она вымыла трижды! Потом подстригла свои и без того короткие ногти и в отчаянии посмотрелась в зеркало. Она и подумать не могла, что ее появление отвлечет королевские особы от обеда, однако сомнений не было: в зеркале отражалась только она сама, Очень Юная Луна, высокая, кареглазая и слишком откровенная.

— Ну вот, — в ванную комнату снова вошла краснолицая женщина, — думается, на тебе это будет выглядеть очень мило. Что скажешь?

Через руку у нее было перекинуто простое льняное платье янтарного цвета с высоким воротником и к нему — длинный, до полу, бархатный красновато-коричневый жилет. А подол и ворот платья украшали вышитые золотыми нитками цветы тысячелистника! Юная Луна так и уставилась на них. Потом быстро глянула на женщину, но на ее румяном лице ничего особенного написано не было.

— Это… замечательное платье! Хотя и слишком для меня…

— Ничего не слишком, раз ты будешь сидеть за королевским столом! — прервала ее женщина. — Давай-ка одеваться.

Она помогла Луне надеть пахнущее лавандой платье, заплела ей косы и заколола их золотой заколкой.

— Хорошо! — воскликнула она одобрительно. — Выглядишь, как прежде, только одета как следует. Я провожу тебя в обеденный зал.

Юная Луна в последний раз взглянула на свое отражение в зеркале. Ей-то совсем не казалось, что она выглядит, как прежде! Чувствуя легкое головокружение, она последовала за своей провожатой.

Она сразу поняла, что их цель близка: ароматы, доносившиеся из обеденного зала, напомнили ей, что у нее уже три дня маковой росинки во рту не было. У входа в зал краснолицая женщина остановилась.

— Я думаю, ты прекрасно справишься. Но все-таки… запомни: говори только правду, хотя иной раз тебе и может показаться, что в устах твоих собеседников звучит откровенная ложь; смотри всем прямо в глаза, хотя, может быть, не всем это будет приятно; и все, что тебе будут предлагать, бери только правой рукой. Вот и все. Думаю, ничего страшного с тобой не случится.

С этими словами женщина повернулась и мгновенно исчезла в лабиринте бесчисленных коридоров.

Юная Луна выпрямилась и, хотя живот ей сводило от голода и волнения, спокойно вошла в зал.

Впрочем, дыхание у нее тут же перехватило, хоть она и дала себе слово ничего не бояться. Потолки здесь были по крайней мере в два раза выше, чем в обычных домах, а размерами зал походил на хлебное поле. Два огромных камина у торцовых стен разинули свои пасти, и в любом из них спокойно бы поместилась целая бычья туша на вертеле. Повсюду на стенах висели знамена и флажки, на которых были вышиты звери, птицы и еще какие-то неизвестные ей штуковины. Да во всем Хорк-Энде не хватило бы свечей, чтобы осветить этот громадный зал! Во всем Приморском лесу не хватило бы дров, чтобы его согреть! И он, как и огромный двор перед дворцом, поражал своим великолепием и одновременно казался удивительно мрачным.

Столы были поставлены покоем; за центральным сидели король с королевой. Обведя смутным взором зал, Юная Луна поняла, что все места за столами заняты. Ей, правда, и без того не хотелось обедать в королевской столовой. Но почему-то ей и в голову не пришло, что на обеде будет столько придворных!

И тут из-за стола поднялся сам король и с улыбкой воскликнул:

— А вот и наша гостья! Иди-ка сюда, дитя мое, здесь твое место, рядом с моей королевой и со мною.

Юная Луна чувствовала, как горят у нее щеки. Все перестали есть и смотрели, как она идет к королевскому столу, но никто не перешептывался, никто даже руки не поднес к губам, чтобы скрыть язвительное замечание или усмешку. Юная Луна испытывала горячую благодарность, но все это было очень, очень странно!

Ее место действительно оказалось между королем и королевой. Король был седовласым и широкоплечим, с открытым улыбающимся лицом и крупными руками. У королевы в золотистых волосах мелькала седина, а глаза были большие и темно-серые, как грозовая туча. Она тоже улыбалась Луне, но как-то печально и отстраненно.

— Лорд Лейан рассказал нам твою историю, — промолвила королева. — Я хорошо помню твою наставницу. Долго ты у нее прожила?

— Всю жизнь, — сказала Юная Луна.

Перед ней стояли блюда с самыми различными кушаньями, и она могла сама положить себе, что хочет. Там были жареное мясо, различные салаты, булочки, компоты, отлично приготовленные овощи, множество соусов и сыров… Если она возьмет всего понемножку, то все равно наестся до отвала… На всякий случай, чтобы случайно не взять что-нибудь левой рукой, она сунула ее между коленями. Все кушанья были очень вкусными, но все же не настолько, как ей показалось вначале.

— Значит, ты тоже ведьма? — спросил король.

— Не знаю… Правда, наставницей моей была ведьма, и она учила меня всякой колдовской премудрости, но она учила меня и за садом ухаживать, и плотничать…

— Ты надеешься найти ее?

Юная Луна внимательно посмотрела на короля и впервые после Приморского леса попыталась серьезно взвесить свой ответ на этот вопрос.

— Я надеюсь, что узнаю, не была ли она превращена во что-нибудь. И тогда, может быть, сумею расколдовать ее. Вот только теперь, когда прошлой ночью она явилась мне в лесу, мне трудно стало на что-то надеяться…

— Но ведь ты намерена продолжать поиски, не правда ли? — продолжала расспрашивать ее королева. — Что же ты предпримешь теперь?

— Единственное, что приходит мне в голову, — это… завершить то, ради чего она отправилась в путь: найти вашего сына.

И Юная Луна с изумлением заметила, как побледнела при этих словах королева.

— Ах, моя дорогая, право не стоит! — воскликнул король. — Ну, посуди сама: наш сын пропал, твоя наставница пропала, что хорошего, если и ты пропадешь ни за грош следом за ними? Отдохни немного у нас во дворце да отправляйся домой и живи себе спокойно. Наш сын умер, а этого ведь не изменишь.

Она сидела в богато убранном нарядном зале, и рядом с ней был король, красивый и добрый человек, но все это она видела как бы сквозь мутную пелену: ей казалось, что и зал, и сидящие за столом придворные покрыты слоем сажи.

— А каков он был, наш принц? — спросила она.

Король нахмурился и промолчал, но королева вытащила из-за корсажа цепочку с медальоном, сняла ее и подала Юной Луне. В медальоне оказалась совсем не дорогая миниатюра, а простой набросок, сделанный карандашом и как бы второпях. И это была первая по-настоящему живая вещь, которую она видела в этом зале!

— Он не мог и несколько минут посидеть спокойно, чтобы художник мог написать его портрет, — вздохнула королева. — Это рисунок одного из его друзей. Он подарил мне его, когда… когда мой сын погиб.

Принц, видимо, был поглощен чтением, когда его друг сделал этот набросок, умело передав сходство с оригиналом. Высоколобая голова принца покоилась на красивой руке с длинными пальцами; глаза были опущены, их скрывали длинные ресницы. Красивый прямой нос и довольно крупный суровый рот. Волосы, едва намеченные художником, так что невозможно было понять, темные они или светлые, в беспорядке падали на плечи, отчасти закрывая ту руку, на которую он опирался. Даже если принять во внимание явно пристрастный взгляд художника, он вряд ли слишком сильно польстил молодому принцу. Во всяком случае, Юная Луна тут же мысленно позволила всем деревенским девчонкам на свете краснеть и заикаться при виде этого юноши. Она бережно закрыла крышечку медальона и вернула его хозяйке.

— Но вы же так и не знаете, что с ним случилось! Разве можно просто позволить человеку уйти из твоей жизни, не узнав, умер он или жив?

— В мире немало таких вещей, которых я никогда не узнаю! — резко возразил ей король, но Луна не сдавалась:

— Я у ворот дворца встретила одного человека, который до сих пор оплакивает принца. И он назвал его «сердцем нашей страны». Никто на свете не может жить без своего сердца!

Королева снова грустно вздохнула и опустила глаза в тарелку, но ничего не сказала.

— Довольно! — рассердился король. — Если ты считаешь, что должна кого-то искать, так ищи. А я желаю, чтобы у меня за столом во время обеда царили мир, покой и веселье! Ну что, детка, выпьешь со мной за мир и покой в этом зале?

И он, накрыв своей рукой правую руку Юной Луны, протянул к ней свой серебряный кубок, украшенный резьбой.

Она так и застыла, не сводя глаз со своего отражения в кубке короля. Потом подняла глаза и спокойно ответила:

— Нет.

В зале воцарилось гробовое молчание.

— Ты не станешь пить со мною? — спросил наконец изумленный король.

— Нет, я не стану… пить за твой мир и покой, господин мой. Здесь нет и не может быть мира и покоя, как бы сильно вы все ни старались это скрыть! Мне очень жаль! — Она сказала это от чистого сердца, зная, что каждое ее слово — правда. — Простите меня, — прибавила она тихо и выдернула свою правую руку из-под руки короля, крупной, но какой-то чересчур мягкой и вялой. — Я лучше пойду спать. Я хочу завтра как можно раньше выйти в путь.

Она встала из-за стола и снова прошла через весь зал к дверям, сопровождаемая всеобщим молчанием. Но то было уже молчание совсем иного рода.

В коридоре Юную Луну поджидала какая-то служанка, которая и отвела ее в уже приготовленную комнату. Там Луна обнаружила свою одежду, выстиранную, выглаженную и аккуратно сложенную. В камине горел огонь, постель была постлана, но той краснолицей женщины видно не было. Юная Луна сняла свое роскошное платье, бережно повесила его на стул, надела старенькую ночную рубашку и подошла к зеркалу, чтобы вынуть из прически шпильки и расчесать косы.

Расстегнув золотую заколку, она уже хотела положить ее на столик, когда вдруг поняла, что держит в руке. Это была маленькая лягушка, вытянувшая задние ноги в прыжке! Точно такая же, только не серебряная, а золотая!

Ее лягушка! Такие же лапки и выпученные глаза! Это же ее заколка! Юная Луна подбежала к двери и резко распахнула ее.

— Эй! — крикнула она. — Есть здесь кто-нибудь? — Ей никто не ответил, и она снова вернулась в комнату, поискала и вскоре нашла колокольчик для вызова слуг, прикрытый краем гобелена.

Через несколько минут в дверях появилась служанка, черноволосая, черноглазая, с блестящими глазами.

— Да, госпожа моя?

— Скажи, та женщина, что готовила мне ванну и помогала мыться, а потом принесла новое платье… Она все еще здесь?

Девушка растерянно посмотрела на Юную Луну.

— Прости, госпожа, но я не знаю, кто тебя обслуживал. А как эта женщина выглядит?

— Примерно моего роста, лицо красное, волосы вьющиеся и довольно-таки растрепанные…

Служанка явно была поражена:

— Но госпожа-а… Тут у нас никого с таким лицом нет…

Луна устало опустилась в кресло.

— Что ж, ничего удивительного. Спасибо и прости, что зря побеспокоила.

Девушка кивнула и закрыла за собой дверь. А Юная Луна, потушив свечи, тут же легла, но очень долго не могла уснуть.

Наконец забрезжил серый дождливый рассвет. Она быстро оделась, уложила вещи в мешок и, зная, что идти нужно все время вниз, спустилась по лестнице и довольно быстро обнаружила дверь, ведущую наружу. Это, видимо, была одна из задних дверей дворца, и Юная Луна оказалась в небольшом дворе, обнесенном каменной оградой, где был разбит огород и висело выстиранное белье. На дорожке сидел на корточках какой-то мужчина и чинил колесо у своей тачки.

— Эй, девушка! — окликнул он ее — словно лопатой по камням провел. — Помоги-ка мне! Приподними эту ось, а?

Юная Луна вздохнула. Ей хотелось поскорее уйти отсюда и начать путь, ибо движение — это уже какое-то действие. Ей противен был этот прекрасный дворец, потерявший свое сердце. Однако она все-таки подошла к мужчине, перешагнула через кучу вывалившегося из тачки ревеня и приподняла ось.

На что уж там эта тачка умудрилась наехать, неизвестно, но ось колеса расщепилась. И длинная тонкая щепка вонзилась Юной Луне в правую руку. Она громко вскрикнула и вытащила занозу, но кровь из раненой ладошки так и закапала на стебли ревеня.

Юная Луна, немного испугавшись, внимательно посмотрела на мужчину, возившегося с колесом.

Это оказался тот самый человек, что вместе с женой разгружал вчера повозку с сеном. Седой, с серо-зелеными глазами цвета листьев шалфея. У него было грубовато-мрачное крестьянское лицо, такое же красное, как у женщины, которая…

Значит, женщина, что помогала ей мыться, та самая! Именно ей и ее мужу она вчера помогала разгружать сено! Как это она сразу не заметила? Теперь ей вдруг вспомнились и зеленые глаза краснолицей приветливой женщины, и даже клочок сена, застрявший в ее буйной кудрявой шевелюре… Луна резко выпрямилась и хотела уйти, но старик схватил ее за руку.

— Ревень, как известно, очищает. А еще он означает «добрый совет». Поверни-ка назад, милая. Тебе еще кое-что во дворце нужно сделать.

И он указал красным огрубелым пальцем на верхний этаж ближайшей к ним башни. Потом встал, отряхнул штаны, быстро покатил тачку по дорожке и исчез.

Только сейчас Юная Луна почувствовала, что способна наконец что-то сказать. До сих пор она и рта открыть не могла. И все еще чувствовала прикосновение его теплой мозолистой руки. Опустив глаза, она увидела, что на ладони, которую он только что сжимал, лежат стебелек иссопа, веточка ракитника и спиралевидный побег вьюнка.

Она вернулась во дворец и поднималась вверх по витой лесенке, пока не кончились ступеньки. Потом сердито огляделась, не понимая, где же эта проклятая башня? Но, выглянув в окно, поняла, что уже находится в башне. Должно быть, мне нужна вон та дверь, почему-то решила она и попробовала войти. Но дверь не открывалась.

«Лучше бы он оставил свой “букет” при себе и дал мне ключ! — сердито думала Юная Луна. И вдруг догадалась: — Так ведь он и дал!»

Она вытащила побег вьюнка, вставила его в замочную скважину и быстро пробормотала:

— Повернись туда-сюда, дверь откроешь ты всегда. День начнется и умрет. То, что запер ключ железный, травяной ключ отопрет!

Послышался металлический скрежет, и замок открылся.

Это, безусловно, была комната молодого человека, только все здесь застыло, точно угодив в безвременье. Стеганый кожаный колет, брошенный на кресло; разноцветные корешки книг в шкафу, выстроившихся пестрыми рядами; деревянная флейта и пара кожаных перчаток на крышке кедрового сундучка, украшенного инкрустацией; незастланная постель с отброшенным в сторону покрывалом…

Мало того. Все в этой комнате не просто застыло. Каждая вещь здесь обвиняла кого-то в жестокости и предательстве. Юная Луна физически ощущала то, что здесь произошло и продолжало происходить, потому что все вещи в комнате остались в неприкосновенности. Росшие в горшках дурман, белена и папоротник выцвели и скукожились в этом каменном мешке, но она узнала их запах, почувствовала их порабощенную мощь, поняла, какую огромную работу им пришлось проделать, и тот великий стыд, который они испытывали, таясь от белого света.

Повсюду — на перемычке двери, на подоконниках, в складках полога — был прах увядших и сокрушенных листьев и цветов. Пальцы Юной Луны сжали стебельки трав, которые тот мужчина положил ей в ладонь; гнев, волной затопивший ее душу, вырвался наконец наружу.

Веточкой ракитника и иссопом она смахнула травяную пыль с дверной перемычки, с подоконников, с полога.

— Веселый иль печальный, последний иль начальный, — нараспев приговаривала она, размахивая своим «оружием» и гневно выплевывая каждое слово, — беги! Как дикий зверь спасайся! Или будь проклят и останься!

— Что это ты делаешь? — раздался голос у двери, и Юная Луна, защищаясь, вскинула свой «букет» точно кинжал.

На пороге стоял король. Камзол сидел на нем криво, волосы не причесаны, лицо бледное, точно у покойника, а глаза безумно расширены, как у приговоренного к смерти, который видит перед собой виселицу и знает, что петля предназначена для него.

— Это сделал ты! — выдохнула Юная Луна, а потом громко и отчетливо сказала: — Ты своими собственными руками отдал сына Повелителю камней!

— Но я был вынужден! — прошептал король. — Он заставил меня молить о милостыне, точно я нищий! Да, мне пришлось поплатиться собственным сыном, ибо вопрос стоял так: его жизнь или моя!

— А твоя жена, королева, знает, что это сделал ты?

— Его жена, королева, помогла ему сделать это. — И королева вошла в комнату из темноты коридора. Высокая, она выпрямилась во весь рост и гордо подняла голову. Лицо ее было спокойно, словно она готова и даже рада наконец сунуть голову в петлю. — Потому что она любила своего короля. А принц был всего лишь ее сыном. Потому что она боялась утратить королевскую власть. Потому что оказалась глупа и слаба! И потом она тоже молчала, храня эту тайну, ибо сердце ее было разбито; оно умерло и почернело; а она считала, что хуже того, что сделано, уже ничего и быть не может.

Юная Луна резко повернулась к королю.

— Расскажи мне, — потребовала она.

— Я был на охоте и в одиночку поднял дикого кабана, — начал он дрожащим голосом. — И я… О, у меня была гордость молодого мужчины, но руки старика! Этот кабан оказался мне не по силам. А потом я лежал, истекая кровью и безумно страдая от боли, и глаза мои уже почти ничего не видели, но тут я услышал шаги и позвал на помощь. И он сказал мне: «Ты скоро умрешь». Я не хотел умирать, плакал и повторял: «Не хочу, не хочу умирать!» А потом пообещал ему все, что он захочет, если меня оставят в живых… — Голос короля прервался.

— Где? — спросила Юная Луна. — Где это случилось?

— В лесу. Недалеко от Бузинного откоса. Возле того водопада, что питает речку под названием Смеющаяся Девчонка.

— Укажи мне путь туда, — потребовала она.

Небо затянуло белесой дымкой; вдруг стало очень жарко, но не чувствовалось даже дыхания ветерка. Юная Луна шла быстро, и ей приходилось то и дело смахивать со лба пот. Она, разумеется, могла бы потребовать лошадь, однако уже проделала пешком большую часть этого долгого пути и теперешнее расстояние казалось ей сущим пустяком. Кроме того, она надеялась, что в тенистом лесу будет гораздо прохладнее.

Однако в лесу ее встретила не прохлада, а целые тучи мошкары и всяких кусачих мух. Она непрерывно отмахивалась от этих кровососов, спотыкаясь о камни на тропе, и ей показалось, что путь до водопада гораздо длиннее, чем она предполагала. Естественно, сперва она услышала шум воды, падающей с высоты, а затем уже вышла и к самому водопаду. Она долго бродила в поисках той самой поляны, но так ее и не обнаружила.

«А что, если таких полян тут много? — думала она. Или одна, но такая маленькая, что я прошла мимо нее и не заметила?»

Водопад мерно гремел, точно барабан. Точно биение сердца. В чаще промелькнул солнечный луч, осветив кремовую, почти белую головку цветка, круглую и плоскую, как тарелка. Этот цветок расцвел слишком рано, а потому был слишком мал ростом и робок. Разглядывая его, Юная Луна вдруг обнаружила, что стоит на краю поляны и рядом с ней есть кто-то еще.

Он был в латах. Матовые нагрудные пластины из серого металла, обрамленные черным, украшала чеканка фантастической красоты. Серый плащ, надетый поверх доспехов, был отброшен за спину, хотя низко надвинутый капюшон он не снял, так что Юная Луна не могла разглядеть его лицо, скрывавшееся в густой тени.

— Так уж заведено, — сказал он тихо, но очень внятно, — что я сам нахожу тех, кого хотел бы видеть. Я не привык к незваным гостям.

Вблизи она увидела, что доспехи у него не из металла, а из серо-голубого сланца с отделкой из обсидиана, ибо то был сам Повелитель камней!

Сперва Юная Луна не в состоянии была вымолвить ни слова. Она могла приказывать королю Хорк-Энда, но сейчас перед нею стоял правитель, получивший власть над миром не по наследству и не по воле случая или кого-то из смертных. Он сам был носителем этой власти и ее воплощением, вызывающим у людей ужас и душевное смятение.

— Я… пришла за одним человеком… за его душой, — пролепетала она наконец. — Ты, должно быть, взял его душу по ошибке, господин мой?

— Я ничего не беру по ошибке. Ты уверена, что этот человек у меня?

Юная Луна почувствовала, каким жарким румянцем вспыхнуло ее лицо, но по спине у нее пробежал холодок при мысли о том, что она, может быть, зря обвинила Повелителя камней.

— Нет, — призналась она, и голос ее прозвучал хрипло и неуверенно, — в этом я не уверена. Но знаю точно: это несправедливо, что его хотели отдать тебе, ибо он тем людям не принадлежал.

— Ты имеешь в виду принца Хорк-Энда? Но то были его родители. Неужели ты считаешь, что сотворенное тобою нельзя передать другому? Что нельзя распоряжаться собственным творением?

Губы Юной Луны беззвучно шевельнулись, и она в ужасе уставилась на Повелителя камней. Вся ее душа всколыхнулась, потрясенная его логикой, ибо она поняла, в чем корень заданного им вопроса.

А он, будто прочитав ее мысли, сказал:

— Ты же присутствовала при кончине младенца, умерщвленного в утробе матери, дабы спасти ее жизнь. Разве это было нечто иное?

— Да, иное! — выкрикнула Юная Луна. — Принц давно успел стать взрослым, и то, каким он стал, в значительной степени зависело от его собственных дел и поступков, от того жизненного пути, который он выбрал сам.

— Но он смеялся в точности как мать, и нос у него был как у деда, а ездить верхом его научил отец. Какая же часть его натуры была сотворена без участия кого-то другого? Ответь, и тогда мы посмотрим, могу ли я вернуть назад хотя бы эту часть его души.

Юная Луна прижала пальцы к губам, словно пытаясь заставить себя сперва как следует обдумать его слова, а уж потом отвечать.

— Ты прав, господин мой, — медленно проговорила она наконец, — именно отец учил его ездить верхом. Но почему, если конь отказывается переходить реку вброд, отец вонзает ему шпоры в бока, а сын спешивается и ведет его в поводу? Принц действительно смеялся, как мать, но почему он смеялся над одним, а она — над другим?

— Ну что ж, — промолвил Повелитель камней, — пожалуй, твои аргументы заслуживают внимания. Итак, я ставлю под сомнение абсолютное влияние родителей на его разум. А что ты скажешь о его физической сущности?

— Тело человека развивается благодаря пище и физическим упражнениям, — уверенно отвечала Юная Луна. — Неужели, господин мой, ты полагаешь, что все это за принца делали король с королевой?

В ответ Повелитель камней только рассмеялся, откинув назад укрытую капюшоном голову. Его леденящий кровь смех гулким эхом разнесся по лесу, и Юная Луна вновь ощутила приступ мертвящего ужаса. Она сделала шаг назад и уперлась спиной в ствол дерева.

— А его душа? — спросил, отсмеявшись, Повелитель камней.

— А его душа принадлежит только ему самому, — сказала Юная Луна так тихо, что сама едва слышала собственный голос. — И кроме него она может принадлежать только той, у кого тебе вряд ли удалось бы ее отвоевать.

После ее слов на поляне надолго воцарилась полная тишина. Наконец Повелитель камней снова заговорил:

— Что ж, я получил хороший урок. Однако сделка была заключена, обязательства выполнены, и обе стороны отлично понимали, что это означает.

— Неправда! — воскликнула Юная Луна. — Это страх заставил короля пообещать тебе все на свете! Однако он не имел в виду жизнь собственного сына!

— В таком случае он мог бы отказать мне и умереть. Но он сказал: «Все, что угодно». И он именно это имел в виду. И готов был отдать и жизнь своего сына, и жизнь своей жены, и все свое королевство.

Этими словами он буквально пригвоздил Юную Луну к земле. Она использовала немало аргументов, оказавшихся бесполезными, и ее душил гнев из-за совершенной несправедливости, но не хватало слов, чтобы выразить это.

— Это же несправедливо! — вырвалось у нее. — Король заключил с тобой несправедливую сделку, ее условия нельзя было выполнять! Эту сделку вообще нельзя было заключать, я уверена!

— Вот как? — глянул на нее Повелитель камней. — И что же об этом свидетельствует?

— Об этом говорит мой разум, моя душа, мое сердце! — Юная Луна судорожно сглотнула.

— Разве твои душа и разум способны судить обо всем на свете? Не уверен.

Юная Луна прикрыла ладонью глаза. Он говорил с ней легким тоном, но она понимала, что вопросы он задает отнюдь не легкие. И чувствовала, что должна говорить правду. Но прежде решить, в чем заключается эта правда.

— Моя душа и мой разум, конечно же, далеко не идеальны. — Она заставляла себя отвечать ему. — Но, по-моему, они не хуже, чем у большей части людей.

— А ты достаточно доверяешь себе, чтобы позволить это проверить?

Юная Луна вскинула голову и с тревогой посмотрела на него.

— Что именно проверить?

— Твои суждения. Если я сочту их действительно справедливыми, то позволю тебе забрать принца. Если же нет, я оставлю его у себя, а ты отправишься домой вместе со своим «праведным» гневом и пониманием полного своего поражения и будешь страдать от этого до конца жизни.

— Это пророчество? — спросила Юная Луна, вдруг охрипнув.

— Да, если угодно. Ну что, принимаешь мои условия?

Она судорожно вздохнула и решительно ответила:

— Да, принимаю.

— Тогда подойди ко мне поближе.

И он скинул свой капюшон.

Под капюшоном не было ни каменного шлема, ни страшного лика чудовища — просто очень худое человеческое лицо с белой кожей, состоявшее как бы из одних костей и сухожилий и начисто лишенное доброты. Длинные черные волосы ниже плеч волной лежали в капюшоне плаща. Глазницы были так глубоки, что казались черными ямами, а глаза были странно затенены, хотя солнце, светом которого была залита вся поляна, светило ему прямо в лицо.

Посмотрев на него, Юная Луна испугалась гораздо больше, чем если бы увидела любое уродство, любой страшный лик, ибо поняла, что ни его латы, ни его лицо, ни его глаза не имеют ничего общего с его истинным обличьем.

— Прежде чем мы начнем, — холодно и внятно сказал Повелитель камней, — я хочу задать тебе один вопрос. Ведь у меня есть и еще одна жизнь, о которой ты даже словом не обмолвилась, хотя я предполагал, что ее ты станешь вымаливать у меня в первую очередь, верно?

У Юной Луны оборвалось сердце. Она даже глаза закрыла.

— Старая Сова…

— Да. Но ее ты отвоевать не сможешь. Тут никакого предательства не было. Ее я взял справедливо, и она сама приветствовала меня. Она назвала мое истинное имя и сказала, что очень рада нашей встрече.

— Неправда! — крикнула Юная Луна.

— Правда. Она была неизлечимо больна и поняла это задолго до того, как ушла из дома. И она попросила меня дать ей крылья на одну ночь, чтобы ты смогла все понять. И я с радостью выполнил ее просьбу.

Юной Луне казалось, что она уже выплакала все слезы, горюя о Старой Сове, но теперь они полились снова, ибо она поняла, что утратила даже самую последнюю, самую маленькую детскую надежду на то, что Старую Сову удастся спасти, и молча плакала, стоя перед Повелителем камней.

— Итак, вот мое испытание. — Он протянул к ней обе руки в латных перчатках. На каждой ладони лежало по кольцу — одно золотое, другое серебряное. — Ты должна выбрать одно из этих колец.

Юная Луна посмотрела на него, и, видимо что-то прочитав в ее глазах, Повелитель камней сказал:

— Ты же ведьма, а значит, умеешь понимать всякие магические символы и плести из них такие сети, в которые можно поймать истину. Собственно, основа твоего мастерства и состоит в том, чтобы научиться постигать истинную природу вещей. Вот и сейчас перед тобой два символа, но ты должна выбрать тот, в котором истины больше. Наилучший. — И он поднес к ее глазам сперва одну свою ладонь, потом вторую. — Серебро или золото? Левая рука или правая? Ночь или день? Луна, — в его голосе она почувствовала насмешку, — или солнце? Вода или огонь? Тонкий месяц или полная луна? Женщина или мужчина? Может, я что-то забыл?

Юная Луна вытерла со щек слезы и хмуро посмотрела на кольца, простые, но отполированные до блеска. Они явно не были предназначены для того, чтобы носить их на пальце. Обыкновенные металлические колечки, совершенные в своей законченности и простоте, без единой царапинки или щербинки…

Серебро или золото? В обоих случаях руду добывают в земле, куют с помощью огня, охлаждая водой и закаливая на воздухе… Золото, правда, встречается реже… Но серебряное кольцо чуть тяжелее. И оба сделаны из чистейшего металла… Какое же ей выбрать? Более дорогое? Или более тяжелое? Или, может быть, более яркое? Но ведь оба кольца сверкают одинаково ярко! Цвет луны или цвет солнца? Но ведь луна бывает желто-красной, как персик, она сама не раз видела такую, висевшую низко над горизонтом. Да и свет луны — это всего лишь отраженный свет солнца. А у самого солнца цвет желтый, да и металл его — золото, но порой оно сияет в небесах ослепительно белым светом. Как же тут выбирать? Это невозможно!

Кровь бросилась ей в лицо; руки в латных перчатках поплыли у нее перед глазами. Да, все верно! Она и раньше так считала!

Юная Луна быстро глянула на Повелителя камней.

— Между ними нельзя выбирать, господин мой, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я сделала ошибочный выбор. Они равноценны.

Она еще не закончила произносить эти слова, но уже почувствовала, как душу ей сковывает ужас. Она ошиблась! О, как глупо она ошиблась!.. Повелитель камней снова сжал пальцы, и кольца исчезли у него в кулаках.

— Ступай по этой тропе до большой гранитной глыбы, а там пройдешь между двумя кустами орешника и найдешь того, кого ищешь, — промолвил он и исчез.

Юная Луна, оставшись на поляне одна, сперва немного постояла, а потом, спотыкаясь, побрела по тропе. Голова у нее кружилась от облегчения и только что пережитого невероятного напряжения. Она нашла гранитный камень и два ореховых куста с гибкими ветвями и нежно-зелеными молодыми листьями, прошла между кустами и сразу же оказалась на залитой солнцем поляне.

Это было очень странное место. Поляна поросла высокой густой травой, в которой звездами светились яркие весенние цветы. Поляну окружали цветущие деревья, но, как ни удивительно, ветви их одновременно ломились от зрелых плодов! Так тщеславный малыш, желая похвалиться, надевает на себя разом все свои побрякушки. Рядом с бледными цветами Юная Луна видела яблоки, вишни, груши — зрелые, без малейшего пятнышка! На противоположном конце поляны над травой приподнималась плоская скала, на которой лежал юноша в изысканных одеждах и будто спал.

«У него же золотистые волосы! — подумала Юная Луна. — Вот почему на рисунке они выглядели такими светлыми. А они цвета янтаря или меда».

Лицо юноши она узнала сразу благодаря его изображению, которое показала ей королева. Как и его тонкую руку с длинными пальцами — руку ученого, что покоилась сейчас на камне ладонью вверх. Юная Луна бросилась к принцу.

И тут совсем рядом со скалой, на которой он лежал, шевельнулись темные ветви, а потом вдруг… двинулись куда-то, отделившись от ствола. Нет, это же никакое не дерево! На поляну вышел олень, сбивая могучими ветвистыми рогами яблоневый цвет.

Олень был черен, как уголь; черные концы его острых рогов ярко блестели, а отростков на рогах было по крайней мере двенадцать. Огромные глаза оленя налились кровью, он всхрапнул и опустил голову, словно перед сражением с противником, копнул мягкую землю острым копытом и наставил на Юную Луну свои острые рога.

«Я же прошла испытание!» — беззвучно крикнула она.

Разве это не так? И почему тогда ей сейчас грозит гибель?

«Там ты найдешь того, кого ищешь», — сказал ей тогда Повелитель камней.

И гнев ее немного улегся, когда она вспомнила, что он обещал ей освободить принца Хорк-Энда.

Но, господи, что же еще она должна сделать?! Свалить этого огромного оленя голыми руками? Отпугнуть его хмурым взглядом? Превратить его в…

При мысли об этом она даже легонько вскрикнула, и олень, вздрогнув, тут же бросился в атаку. Юная Луна успела отскочить и спрятаться за небольшим гибким вишневым деревцем. Затрещала ткань — это олень выпутывался из ее плаща.

А юноша, лежавший на камне, так и не пошевелился. Юная Луна не сводила с него глаз, хотя отлично понимала, что смотреть ей нужно на оленя, грудь которого гневно вздымалась.

— Ох, ну к чему эта дурацкая игра! — сердито сказала девушка, ни к кому не обращаясь, а потом крикнула оленю:

Листья и ветки с цветами себе возьми,

Мне же отдай человека в оленьем обличье.

Пусть заклятие мое вернет ему формы привычные,

Пусть олень с оленихою станут людьми!

И ей тут же показалось, что все это полнейшая глупость хотя бы потому, что никакой оленихи там и в помине не было!

А потом вдруг поняла, что принц лежит уже не на камне, а на траве, и он совершенно наг, а его золотистые волосы разметались во все стороны, точно во сне, глаза закрыты, но брови сдвинуты, словно он старается и никак не может проснуться. Потом вдруг его загорелая изящная рука шевельнулась, согнулась в локте и снова выпрямилась. Глаза раскрылись, вглядываясь в пустоту, пальцы судорожно сжались и разжались, и он с удивлением посмотрел на них, словно все это делалось помимо его воли, словно он боялся того, что может увидеть на месте своей руки. Юная Луна слышала, как тяжело, с присвистом он дышит. А выступавшая из земли гранитная скала была теперь совершенно пуста!

Вдруг краем глаза Юная Луна заметила какое-то движение и посмотрела в ту сторону. На краю поляны среди деревьев стоял Повелитель камней в своих серых латах, блестевших на солнце, и солнечные зайчики плясали на его неулыбчивом лице, заглядывая, казалось, даже во тьму его глазниц. И она увидела, что глаза у него зеленые, как листья шалфея.

А принц уже приподнялся на локтях; по его рукам, по плечам, по спине пробегала дрожь. Мгновенно сбросив свой старый плащ, она накинула его юноше на плечи.

— Ты говорить-то можешь? — спросила она и оглянулась, но под деревьями уже никого не было.

— Я не… Да, могу. — Он говорил каким-то хриплым шепотом, точно простуженная ворона, так что даже ему самому стало смешно. Принц протянул к Луне дрожащую руку и спросил: — Скажи, у меня копыта остались?

— Нет, — ответила она. — Но раньше их у тебя было целых четыре! И должна тебе заметить, в оленьем обличье ты выглядел более внушительно.

Он снова засмеялся — уже куда громче и веселее.

— Ты еще не видела, как я был хорош, когда меня всего увешивали атласными тряпками и разноцветными бусами, точно слона из цирка!

— Ну и слава богу, что не видела! Ты встать-то сумеешь? Можешь как угодно на меня опираться, только нам нужно поскорее уходить отсюда.

Стиснув плечо Юной Луны — его длинные пальцы ученого оказались очень сильными, — он с трудом поднялся с земли, поплотнее завернулся в ее старый плащ и спросил:

— Куда пойдем?

Идти через лес оказалось очень трудно: она чувствовала, как это мучительно для него, босого, обессилевшего, утратившего ощущение времени и пространства. В очередной раз больно ударившись ногой о корень, принц опустился на землю и, прислонившись спиной к дереву, попытался улыбнуться.

— Надеюсь, это скоро пройдет, — сказал он. — У меня перед глазами все еще мелькают какие-то неясные картины, какие-то мимолетные воспоминания о лесной чаще — но так, словно глаза у меня на затылке!

— Ничего, — успокоила она его, — все воспоминания со временем бледнеют и исчезают. Не тревожься.

Он быстро на нее глянул; в глазах его плеснулась боль.

— Правда? — Он грустно покачал головой. — Прости… Ты ведь называла мне свое имя?

— Нет. Меня зовут Очень Юная Луна.

— А ты, Луна, встаешь или уже заходишь? — без улыбки спросил он.

— Это зависит от конкретного момента.

— Да, верно. Будешь звать меня просто Робин?

— Если хочешь.

— Очень хочу! Пожалуйста, называй меня по имени! Мне так приятно снова иметь имя.

Лес наконец кончился. Теперь перед ними простиралась холмистая зеленая долина, и на склоне одного из холмов они заметили одинокую ферму. На пороге дома стоял какой-то мужчина и смотрел, как они подходят все ближе и ближе. Когда же они подошли достаточно близко, чтобы разглядеть лысину у него на голове и его старую вязаную фуфайку, он вдруг отделился от притолоки, резво сбежал по шатким ступенькам крыльца и, что-то крича, бросился им навстречу. В дверях домика тут же появилась, вытирая руки о фартук, высокая полная женщина. Она тоже вскрикнула и побежала к принцу и девушке.

Фермер остановился на некотором расстоянии от них; рот у него был открыт, в глазах — напряженное ожидание, надежда и страх, что надежда эта может оказаться напрасной.

— Ваше высочество? — робко спросил он.

Робин кивнул.

Полная женщина остановилась рядом с мужем. Слезы ручьем бежали у нее по щекам, но она спокойно сказала:

— Тизл, не заставляй гостей стоять тут, приглашай их в дом! Смотри, у обоих такой вид, словно их по зарослям терновника протащили. Да и голодные они, поди, как волки.

Потом она все-таки подошла к принцу и нежно коснулась рукой его щеки.

— Ты вернулся, господин мой! — прошептала она.

— Да, я вернулся.

Накормили их от души. А для Робина нашлись вполне пристойная полотняная рубашка и кожаный жилет; они принадлежали старшему сыну Тизла.

— Нам, наверно, пора идти, — сказал наконец принц с явным сожалением.

— Конечно, — согласился Тизл. — Ох и обрадуются вам во дворце!

И Юная Луна заметила, как лицо Робина опять исказила тень давней душевной боли.

Вдоль тропы, по которой они едва тащились, торчали молодые побеги папоротников; закатное солнце теперь светило им в спину.

— Я бы, пожалуй… — Робин запнулся было, но потом все же сказал; — Я бы, пожалуй, не хотел возвращаться во дворец прямо сегодня. Ты не против?

Юная Луна внимательно на него посмотрела.

— Ты предпочел бы остаться один?

— Нет, что ты! Я и так был один слишком долго… А как давно это случилось? Год назад? Впрочем, и года вполне достаточно. Но, может быть, ты не хочешь ночевать под открытым небом?

— Ну почему же, — весело сказала Юная Луна, — мне ночевки под открытым небом уже как раз начали нравиться!

Они устроили привал с подветренной стороны холма у родника. Темное небо было, точно инеем, усыпано яркими звездами. Готовить ужин было не нужно, но Юная Луна все-таки разожгла костер, постоянно чувствуя на себе взгляд принца. Каждый раз, когда он смотрел на нее, она внутренне вздрагивала и сама удивлялась этому. Когда совсем стемнело и Робин уже лежал, глядя в огонь, она наконец спросила нерешительно:

— Значит, ты все знал?

— Как меня?.. Да. Прямо перед тем, как это произошло… В какую-то минуту я понял, что было сделано и кто это сделал. — Он прижал к губам смуглые пальцы и помолчал. — А может, мне лучше вообще не возвращаться?

— Неужели ты можешь так поступить?

— Если это было бы лучше для всех.

— Но что ты тогда будешь делать?

Он вздохнул.

— Отправлюсь куда-нибудь подальше и стану выращивать яблони.

— Но это же будет ничуть не лучше! — с отчаянием воскликнула Юная Луна. — Нет, ты должен вернуться! Я, правда, не знаю, что тебя там встретит. Видишь ли, я произнесла наказующее заклятие… Я прокляла твоих родителей и теперь, честно говоря, не очень-то представляю, что с ними стало.

Он посмотрел на нее; в его глазах плясали отблески огня.

— Ты их прокляла? Короля и королеву Хорк-Энда?

— А ты считаешь, что они этого не заслужили?

— Мне бы очень хотелось так думать, но… — Он закрыл глаза и уронил голову на руки.

— А я слышала, что люди считают тебя сердцем этой страны, — сказала Юная Луна.

Принц снова приоткрыл глаза:

— Кто это тебе сказал?

— Один стражник у дворцовых ворот. Он, наверное, на колени упадет, когда тебя увидит.

— Ага, а кое-кто и голову пеплом посыплет, — сказал принц. — Но может быть, мне удастся тайком прокрасться через заднюю дверь.

На следующий день близ стен Большого Хорка они расстались.

— Не можешь же ты бросить меня одного в самый ответственный момент! — не отпускал ее Робин.

— Чем же я-то смогу тебе помочь? Ведь я гораздо хуже тебя во всем этом разбираюсь, хоть ты и опоздал… на год.

— За год много чего случается, — мягко возразил он.

— И много чего не случается. Ничего, ты и сам справишься. Помни только, что тебя все вокруг любят, что твой народ нуждается в тебе. Думай о других и не будешь беспокоиться о себе.

— Ты это на собственном опыте знаешь?

— Отчасти. — Юная Луна проглотила колючий комок, застрявший в горле, и прибавила: — Знаешь, я ведь всего лишь деревенская ведьма, и мое место в родной деревне. Это в двух неделях ходу отсюда, на востоке, за Кузнечной рекой. Если будешь проезжать мимо со своей свитой, заходи в гости. Я тебя чаем напою.

Юная Луна повернулась и быстро пошла прочь, прежде чем он успеет еще что-нибудь сказать или сделать. Или — не выдержит она сама.

Интересно, думала она на обратном пути, почему путешествие туда показалось мне таким странным? Если в Приморском лесу и полно призраков умерших людей, то ни один из них мне не знаком. То травяное море, конечно, производит на новичка сильное впечатление, но ведь это всего лишь трава, хотя ее и очень много. В Малом Хорке она переночевала. Тот светловолосый мальчуган сразу ее вспомнил.

— Ну что, нашла ты свою наставницу? — спросил он.

— Нет. Она умерла. Но мне нужно было знать это наверняка, так что путешествовала я не напрасно.

Мальчик уже знал, что принц вернулся. Да и все уже это знали; новость об этом словно ветром разнесло по всему королевству. Так разлетаются осенью легкие семена молочая. И Юная Луна о встрече с принцем белокурому парнишке не сказала ни слова.

Вернувшись домой, она первым делом принялась приводить все в порядок. Правда, особенно много времени на это не потребовалось. В саду и в огороде самостоятельно проросли на грядках прошлогодние семена. Конечно, много не соберешь, но ей, в общем, хватит.

Она самозабвенно принялась за работу. Работа исцеляла ей душу. Заботясь о нуждах соседей, она могла не думать о себе. И знала теперь, что в спорах со Старой Совой истина была на ее стороне: земля и воздух, огонь и вода неразрывно связаны друг с другом, как серебро и золото, как радость и боль.

— Ты как будто выросла! — задумчиво заметила Тэнси Бродуотер, глядя на Юную Луну так, словно имела в виду нечто совсем иное, никак не связанное с понятием детского, ничем не замутненного счастья.

Лето перевалило уже за середину, и жизнь в деревне наконец-то стала сытой, даже почти роскошной. В канун Иванова дня Юная Луна пошла в деревню на танцы, а потом примерно час любовалась грубоватыми любовными играми молодых деревенских женщин и мужчин. Плетясь к себе на холм, она вдруг почувствовала себя удивительно старой. А назавтра, в Иванов день, надела рабочий фартук и пошла в огород — полоть сорняки на грядках с фасолью.

Она почувствовала, как вздрагивает земля, еще до того, как услышала конский топот. Кто-то верхом поднимался к ней на холм. Она встала, отряхивая землю с колен.

Это был золотоволосый всадник на гнедом жеребце. Натянув поводья, принц легко соскочил с седла у самой калитки и вопросительно посмотрел на Юную Луну. Она, правда, не совсем поняла, что еще было в его вопрошающем взоре.

Взяв себя в руки, она насмешливо спросила:

— Молодой король, кажется, объезжает со свитой свои владения?

— Никакой свиты! — возмутился он.

И голос его звучал точно так, как ей и помнилось — иногда у нее все-таки не хватало здравого смысла прогнать эти воспоминания словом или действием.

— Так что, угостишь меня чаем?

Руки у нее вдруг замерзли, и она спрятала их под фартук.

— С мятой хочешь?

— Мята — это прекрасно! — Он привязал коня к ограде и вошел в калитку.

— Ну, и как все вышло? — спросила она и вздохнула, мысленно ругая себя за то, что губы у нее совершенно пересохли от волнения.

— Плохо. Ведь с этим уже ничего нельзя было поделать, можно было только оставить все, как есть. В общем, мои родители выбрали ссылку. Я по ним скучаю… Точнее, скучаю по тем своим родителям, какими представлял их себе когда-то давно. А все остальное идет весьма неплохо. В нашем королевстве всегда было полно хороших разумных людей.

Теперь, когда он сидел совсем близко, Юная Луна могла видеть, как движется его горло, когда он делает глоток, как он большим пальцем все крутит и крутит кольцо, надетое на средний палец.

— Луна, — тихо и неожиданно сказал он, словно это было первое слово, которое он произносит в своей жизни. Он вытащил что-то из-под своего дублета и протянул ей. — Это тебе. — И уже вполне легкомысленным тоном прибавил: — Ты знаешь, оказалось, что отыскать его, когда он тебе нужен, ужасно трудно! Вот я и решил, когда его увидел: лучше уж я сорву его сразу и отдам тебе немного помятым и подсохшим, чем вовсе с пустыми руками сюда явиться.

Юная Луна смотрела на прямой зеленый стебель, на темно-синие соцветия, все еще достаточно яркие, вдыхала слабый аромат, напоминающий запах ванили, и пальцы ее сами собой крепко сплелись под фартуком.

— Это гелиотроп, — вымолвила она наконец.

— Да, я знаю.

— А ты… знаешь, что он означает?

— Да.

— Гелиотроп означает «преданность».

— Я знаю, — повторил Робин. И посмотрел ей в глаза, как делал это всегда с тех пор, как впервые произнес ее имя вслух. Вдруг что-то дрогнуло в его лице, и он смущенно прибавил: — Он, конечно, немного увял, но я принес его для тебя — если ты, конечно, захочешь его принять.

— Я же деревенская ведьма, — сказала Юная Луна куда с большим волнением, чем хотела бы показать. — И я не собираюсь переставать быть ею!

На устах Робина мелькнула чуть заметная улыбка, странная, печальная.

— А я и не говорил, что ты должна это сделать. Но цветок твой, и это уж твое дело, принять его или нет. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы ты взяла его… потому что у меня уже рука устала!

— Ах вот как! — Юная Луна тут же выпростала руки из-под фартука. — Черт возьми! Неужели во всем этом распроклятом саду для меня не найдется цветка, который означал бы: «Я тоже люблю тебя»?

И она бросилась Робину на грудь. И он крепко ее обнял.

Говорят, что когда-то давным-давно королевством Хорк-Энд правил один король. Он был молодым, красивым, добрым и мудрым. А еще, говорят, он вывел по крайней мере шесть новых сортов яблонь.

И давным-давно в Хорк-Энде была королева, которая разгадала загадку двух колец, золотого и серебряного, и поняла, что все вещи на свете неразрывно связаны друг с другом и не имеют ни начала, ни конца, вот только понять это нельзя, пока не соединишь все вместе.

И эти король с королевой жили счастливо, но не вечно, ибо ничто не вечно в нашем мире, но все же они прожили достаточно долго, сколько человеку и положено, а потом вместе ушли в ту страну, где деревья одновременно и цветут, и плодоносят и где никогда не увядают весенние цветы.

Карен Хабер

ВОПРЕКИ ВСЕМУ

(Перевод И. Тогоевой)

В гостиной, да и во всем доме мага Нестора, где потолки были высокие, сводчатые, стоял невыносимый холод. Огонь в камине потух, и там остались лишь черные головни да серые хлопья золы. Ледяной ветер со свистом влетал в разбитое окно, сдувая пыль с потолочных балок.

Волшебник читал у камина толстенную книгу заклятий, держа ее на коленях, неторопливо перелистывая страницы с золотым обрезом и вглядываясь в поблекшие от времени руны, пока тепло и мирное потрескивание огня не убаюкали его окончательно. Разбуженный холодным сквозняком, он проснулся, всхрапнул напоследок, выпрямил спину и огляделся.

Потом, дрожа от холода, поплотнее закутался в свой длинный белый меховой жилет, захлопнул лежавшую у него на коленях книгу и встал. Старые черные башмаки его отчаянно скрипели: они явно нуждались в хорошей смазке.

Маг Нестор был худощав и сед. Белоснежные волосы густым облаком вились у него надо лбом, длинная седая борода клинышком спускалась до пояса, а где-то в глубине живых серых глаз вспыхивала яркая голубизна. Морщинистая кожа Нестора напоминала грубую бурую кору того старого дерева, что растет на горе Феннета. Хотя, по правде сказать, Нестор был куда старше этого дерева. Впрочем, несмотря на возраст, он был по-прежнему подвижен и энергичен, так что ему мог позавидовать любой волшебник в два, а то и в три раза его моложе.

— Огонь, — пробормотал он, — заклинание огня… Спокойно, ты знаешь его не хуже собственного имени!

Повернувшись лицом к темному очагу, он воздел руки и громко выкрикнул три коротких гортанных слога, похожих на боевой клич пернатого хищника, затем издал тихий свист, и в тот же миг пламя в камине вспыхнуло, ярко озаряя его лицо. Старый маг удовлетворенно кивнул, и седая борода качнулась у него на груди. Он протянул к огню руки с длинными скрюченными пальцами и сердито проворчал:

— Чума этого Джоти забери! Поверь мальчишке, а он наделает ошибок, да и исчезнет! Вот пожалуйста, удрал и все бросил! Теперь придется самому управляться.

Нестор достал почерневший от копоти чайник, налил в него воды из ведра, стоявшего рядом с очагом и повесил чайник над огнем.

Вода еще не успела закипеть, когда дверь, скрипнув древними петлями, медленно отворилась и на пороге возник Ренно, старый слуга Нестора, одетый в зимний плащ из серого меха.

Это был маленький жилистый человечек; свои черные как уголь волосы он гладко зачесывал назад и заплетал в длинную, почти до пояса, толстую косу. Глаза у него тоже были угольно-черные, на щеках играл румянец, а большой блестящий нос картошкой сразу бросался в глаза. Ренно напоминал тех куколок, какие продают по праздникам на рынке Рондиш торговцы «магическими» амулетами и зельями.

Рядом с Ренно стоял какой-то ребенок, маленький и явно смущенный, но лица его было не разглядеть под огромным капюшоном грубого черного плаща, который был слишком велик малышу.

«Новый ученик», — догадался Нестор и сказал:

— Вот и хорошо. Значит, ты его все-таки нашел!

Ренно смущенно поднял руки, будто открещиваясь от содеянного, и пробормотал:

— Э-э-э… видишь ли, мудрейший…

— Не стой на пороге, Ренно. Здесь и так довольно прохладно. Входи скорей да дверь за собой закрой. Чем скорее вы согреетесь, тем скорее мы сможем дать мальчику первый урок.

— О великий и могущественный маг…

— Ну что ты несешь, Ренно! Хватит болтать. И перестань топтаться у порога! Идите-ка оба сюда да погрейтесь у огня.

И Нестор поставил на стол еще две чашки, полные душистого горячего чая, исходившего золотистым паром.

Ренно снова открыл было рот, явно собираясь что-то объяснить, но потом, видимо передумав, пожал плечами и придвинулся к огню. Маленький незнакомец на минутку задержался у порога, поплотнее закрывая дверь, а потом тоже подошел к камину.

— Чаек прямо с огня! — сказал маг. — На вот, выпей-ка. В такой холодный вечер до самого нутра согревает.

Маленькая ручонка, вынырнув из-под плаща, взяла протянутую Нестором чашку.

— Пей поскорей, пока горячий.

Маг разговаривал с ребенком очень ласково: всегда лучше начинать с доброты и ласки, когда берешь нового ученика.

Ребенок поднес чашку к капюшону, залпом осушил ее и поставил на стол.

— Хороший аппетит! — заметил маг, обращаясь к Ренно. — Будет расти, как трава в парнике!

И тут маленькие руки отбросили капюшон, и взору мага предстала целая копна густых рыжих вьющихся волос, которые так и засияли в отблесках пламени. Ясные синие глаза моргнули и неподвижно уставились на мага; розовые губы изогнулись в неуверенной улыбке.

— Меня зовут Дора, — послышался тихий голосок. — Значит, я теперь здесь буду жить?

Нестор так стукнул чашкой по столу, что даже чайник звякнул на зеленой каменной оградке камина. С гневным видом повернувшись к Ренно, маг увидел, что слуга, точно ничего не слыша, сосредоточенно копается в ларе с дровами.

— Что это такое? — грозно спросил Нестор.

— Что именно, хозяин? — удивился Ренно, стараясь, впрочем, на старого мага не смотреть.

— Вот это!

И Нестор указал на девочку.

— Я не совсем тебя понимаю, господин мой…

Маг тяжело вздохнул:

— Хватит, Ренно, нечего мне голову морочить. Ты, может, и глуповат, но я все же не думаю, что ты такой уж тупица. Зачем ты привел ко мне девчонку? Я ведь велел привести мальчика, верно?

Ренно смиренно глянул на него и кивнул:

— Да, хозяин.

— Так почему же я вижу здесь девчонку?

С еще более смиренным видом слуга промолвил:

— Видишь ли, господин мой, мальчиков там не нашлось.

— Неужели ни одного?

— Ни одного. Герцог всех молодых мужчин, даже почти мальчишек, затребовал к себе, в Бробант, — пояснил Ренно. — А на рынке вообще ничего подходящего не было, одни дряхлые старики да младенцы едва из пеленок. Да и за тех столько просили, что я просто ушам своим не поверил.

Нестор гневно сверкнул очами:

— Уж лучше дряхлый старик, чем глупая девчонка! И что мне с ней делать, а? Скажи? Ну, скажи: у кого из магов в учениках когда-либо была девчонка? И что станут говорить обо мне на Совете? А ведь он состоится через две недели! — Волшебник даже головой затряс от негодования. — Нет уж, придется тебе ее назад отвести!

— Назад? — Черные глаза Ренно затуманились. — Неужели ты действительно велишь мне отвести ее назад, господин мой? Ведь рынок уже закрыт, ей просто некуда идти. У нее ведь никого нет, она сирота. Нельзя же просто выбросить ребенка на улицу в такой холод!

— Тьфу ты! Ишь, какой мягкосердечный выискался! Да у тебя и мозги-то совсем, я смотрю, размягчились! — продолжал бушевать Нестор. — Я всегда говорил, что ты дурак, вот ты это и доказал.

Ренно с самым что ни на есть покаянным видом согласно закивал:

— Что правда, то правда, хозяин. Чего уж тут спорить. Да я и не осмелюсь с тобой спорить-то.

— Ну вот что, не зли меня своей идиотской покорностью! — загремел маг. — Лучше скажи, как я могу оставить ее здесь? Да и вообще, какой от нее прок? Я тебя спрашиваю! Ну, на что она годится?

— Не знаю, но, по-моему, ты мог бы ее кой-чему научить, господин мой.

Старый волшебник холодно на него глянул; глаза у него были, как серый лед.

— Чему, например?

— Да чему угодно. — Ренно упорно не поднимал глаз, внимательно изучая широкие доски пола. — Вдруг она чему-нибудь да научится?

Даже Нестор вряд ли смог бы сейчас сказать точно, что таится в глазах его верного слуги: мольба или затаенная хитринка.

— Ты мог бы оставить ее здесь хотя бы до следующего базарного дня, господин мой, — продолжал между тем Ренно. — То есть до конца месяца. А уж тогда я снова отвел бы ее на рынок и продал.

— Но ведь Совет состоится уже в середине месяца! — воскликнул Нестор. — Как же мне быть? Неужели явиться на собрание братства без ученика и помощника?

— Ты мог бы обучить ее…

— Магии? Колдовству?

— Если честно, именно это и было у меня на уме, хозяин. Ведь и правда, нехорошо являться на Совет без ученика. — Ренно помолчал. — Особенно если тебя ждет там встреча с Дальбетом!

Нестор метнул в его сторону гневный взгляд и буркнул:

— Уж позволь мне самому тревожиться насчет Дальбега! Этот презренный тип никак не может мне простить, что некогда я взял верх над его отцом! Но не волнуйся: уж с ним-то я справлюсь и без помощников! — Нестор повернулся, посмотрел на Дору и сокрушенно покачал головой. — Нет, ты только погляди, до чего она маленькая! А лапки-то какие крохотные! Разве можно с такими ручонками заклятия творить? Да она настолько мала, что и с домашней работой вряд ли справится!

— Неправда! — вдруг пискнула Дора. — Я много чего умею! И убирать, и готовить. Да ты, господин мой, и сам можешь в этом убедиться.

Маг продолжал задумчиво смотреть на нее; в его серых глазах вспыхивали яркие синие искры. Снаружи дико завывал ветер, ставший, похоже, еще сильнее. Девочка молча ждала, бесстрашно глядя старому волшебнику прямо в глаза.

— Ну ладно, — сказал он наконец. — Предположим, я действительно не могу выгнать тебя ночью на улицу… Хорошо. Можешь спать вон на том тюфяке. Но смотри, девочка, чтобы я от тебя ни звука не слышал, ясно? Мне нужно сделать кое-что очень важное, и я не желаю, чтобы какая-то маленькая болтунья мне мешала.

— Я никакая не бот… болт… болтунья! — возмутилась Дора и весьма дерзко тряхнула своей рыжей шевелюрой.

А потом быстро и ловко убрала со стола посуду, составила ее в большую миску из белого камня, что стояла на широкой и прочной деревянной скамье, и мгновенно все перемыла и вытерла. Чистые чашки так и засияли в отблесках зажженных свечей — они впервые за всю зиму оказались действительно чистыми. Покончив с делами, девочка молча забралась на отведенную ей постель, закуталась в свой плащ, свернулась клубочком и мгновенно уснула. Нестор не успел даже навести на нее хотя бы самые примитивные усыпляющие чары!

— Ну ладно, пусть переночует, — пробормотал несколько растерявшийся Нестор. — Но останется она только до утра!

И он устало откинулся на спинку своего просторного кресла, всегда стоявшего у самого огня. Потом снова открыл было книгу, но незаметно соскользнул в сон, не дочитав до конца и самое первое из заклятий, приносящих легкие и приятные сновидения.

А утром его разбудил запах свежего овсяного печенья и горячего молока. Книга заклятий по-прежнему лежала у него на коленях, которые по-прежнему ныли от застарелого артрита.

— Чай готов, — услышал он чей-то незнакомый голосок, тоненький, звонкий и чуточку шепелявый.

И маленькая ручонка подала ему чашку, полную душистого горячего чая.

— Что? — Нестор в полном недоумении уставился на синеглазую курносую девчушку. — Ты что здесь делаешь, детка?

На лице девочки появилось явственно нетерпеливое выражение.

— Ты же сам сказал, чтобы я осталась, господин мой, разве ты не помнишь?

Стряхнув с себя остатки сна, старый маг начал припоминать события вчерашнего вечера. Да-да, похоже, это его новая ученица… Уж больно маленькая! И тощая — кожа да кости. Но хуже всего то, что она девчонка!

— Ренно, Ренно, ты где?

— Здесь, хозяин. — И Ренно торопливо вошел в комнату, неся целую охапку дров.

— Ты должен немедленно отвести эту девочку обратно.

— Я не могу, господин мой.

— Это еще почему?

— Не могу и все. Куда мне ее вести? Рынок закрыт и откроется только в конце месяца. Я же говорил тебе вчера, господин мой!

Волшебник сердито поджал губы, с трудом сдерживая раздражение.

— Хм-м-м… И впрямь говорил… — Он в раздумье подергал себя за бороду. — Ну что ж, придется ее оставить. А ты, девочка, постарайся быть полезной. Вряд ли ты знаешь какие-нибудь заклинания, помогающие наводить в доме чистоту, верно?

— Заклинания? — Широко раскрытые синие глаза смотрели на него с простодушным изумлением. — Я никогда не колдовала, господин мой, да и учиться этому не хочу! — Светлые бровки слегка нахмурились, девочка зябко передернула плечами и, помолчав, прибавила: — Это же плохо!

Оттуда, где стоял Ренно, послышался странный звук, который вполне можно было принять за сдавленный смех. Нестор сердито глянул в ту сторону, но сделать слуге замечание не успел: тот поспешно выскочил за дверь и исчез во дворе.

— В общем, колдовство, конечно, способно приносить и зло, — признал Нестор и задумчиво поскреб подбородок. — Но только в плохих руках! Впрочем, ты ведь все равно не хочешь учиться колдовать. К тому же из девочек получаются очень плохие маги. А на то, чтобы сделать из тебя ведьму, у меня терпения не хватит. Стар стал.

Девочка внимательно на него посмотрела и хитро прищурилась:

— Сколько ж тебе лет, господин мой?

— А вот это не твое дело, девушка! — И Нестор погрозил ей пальцем. — Так… Из этого камина необходимо выгрести золу. И вокруг подмести. Да и с книжных полок неплохо бы смахнуть пыль.

— Да тут во всем доме жуткая грязища, — весело заявила рыжая девчонка. — Никогда такого беспорядка не видела! Хорошо, что ты купил меня, господин мой. Уж я о тебе позабочусь!

Нестор с большим трудом подавил искушение незамедлительно применить к этой болтушке заклятие молчания, когда в комнату с безумным видом влетел Ренно.

— Фугас! — закричал он. — Прямо над нами!

Нестор удивленно захлопал глазами.

— Дракон Фугас? Быть не может! — Он выбежал во двор и вгляделся в небесную синь, прикрывая глаза рукой от слепящего солнца. — В стаи им собираться рано, брачный период еще не наступил… Да нет, Ренно, ты, наверно, ошибся. Драконы в такой холод не летают.

Но на горизонте действительно виднелось некое существо, более всего похожее на огромную птицу. «Птица» лениво хлопала широченными крыльями, странным образом блестевшими в лучах солнца. Нестор присмотрелся внимательнее. У «птицы» оказалось длинное извивающееся тело, а когда она подлетела поближе, старый маг сумел различить и голову ящера, и зловеще красные глаза.

Нет, это не птица! Совсем не птица!

Волшебник вздохнул и сказал:

— Да, это действительно Фугас. А я-то думал, у него хватит ума не беспокоить меня до завтрака!

— Это правда дракон? — спросила Дора. Глаза у нее от любопытства стали огромными. — Я еще никогда ни одного не видела!

— Ну так и нечего тебе здесь стоять, разинув рот, детка! Быстренько возвращайся в дом. Фугас запросто может проглотить такой лакомый кусочек.

Пискнув от страха, Дора спряталась волшебнику за спину, прижавшись к его белому меховому жилету. Но в дом не ушла.

Дракон сделал над ними круг. Было видно, как сверкают его глаза и нестерпимо горит в солнечных лучах чешуя.

— Приветствую тебя, Нестор! — Дракон говорил на языке древних.

— И я приветствую тебя, Фугас, — откликнулся маг. — Что заставило тебя прилететь в такой холод?

— Я заметил в горах на востоке красные сполохи и решил посмотреть, что там происходит. Горят леса, Нестор.

— Зимой? Но отчего?

— Эльфы опять безобразничают. Так ведь и лесов скоро не останется!

— К сожалению, вынужден полностью с тобой согласиться, — проворчал Нестор.

Дракон выпустил из пасти облако пара, что, по всей видимости, означало одобрение, мигнул красными глазами и с шумом захлопал чешуйчатыми крыльями. Затем, рассекая ледяную высь, он развернулся, взмыл в небеса и в одно мгновение превратился в едва видимое золотое пятнышко на горизонте.

— Ох уж эти глупые эльфы со своими дурацкими забавами! — сердито воскликнул Нестор. — Каждую зиму они с помощью магических заклятий развлекаются, а ведь я их не раз предупреждал! Ренно, седлай моего мула да возьми хорошее зимнее седло, слышишь? И захвати два, нет, лучше три одеяла.

— Ты отправляешься один, господин мой? — Слуга не мигая смотрел на волшебника своими черными глазами-пуговицами.

— А что, ты тоже хочешь со мной поехать?

Ренно смутился и пробормотал:

— Да нет, господин мой, у меня ведь семья…

Волшебник усмехнулся:

— Вот именно. Так что лучше оставайся дома. — Он искоса глянул на Дору. — Вот если б у меня был достойный ученик, я бы непременно его с собой взял! А эта девчонка никуда не годится.

Дора обиженно надулась.

— Зря ты так считаешь, господин мой! — заявила она, мрачно посмотрев на волшебника. — Ведь нужно же, чтобы кто-нибудь о тебе заботился, правда?

Нестор вздрогнул, точно ужаленный.

— Вот как? Значит, обо мне нужно заботиться?

— Конечно. А что если твой мул упадет и сломает ногу? Или ты заблудишься в лесу? И кто будет готовить тебе еду? Кто будет ночью стеречь твой посох? Кто поведет в поводу твоего мула, когда ты устанешь? Кто…

— Да уж конечно не ты!

— Ну и ладно! Но запомни: если ты заблудишься, если почувствуешь себя одиноким, усталым и голодным, то моей вины в том не будет! — И Дора резко повернулась и убежала в дом.

Нестор выплюнул навстречу ледяному ветру проклятие и крикнул:

— Эй, Ренно! Забудь о муле! Я отправлюсь по воздуху.

Широко раскинув руки, он стоял на ветру до тех пор, пока руки его не превратились в крылья, а на том месте, где он только что стоял, не появилась крупная птица с серым оперением и зоркими золотистыми глазами. Серый хищник совершенно бесшумно взмахнул крыльями и взлетел в небесную высь, держа курс на восток.

А Ренно и Дора стояли на пороге и смотрели птице вслед, пока она не превратилась в крохотную точку на горизонте.

— А что, очень даже неплохо для такого старика, — одобрительно сказал Ренно и потрепал девочку по плечу. — Давай-ка, детка, займись уборкой. А мне нужно еще дров нарубить, а то наш маг небось намерзнется там.

И Ренно, насвистывая какую-то не слишком веселую мелодию, вскинул на плечо большой топор с черным лезвием и исчез среди деревьев с серыми стволами, что высились на дальнем конце поляны.

Дора еще немного постояла в дверях, глубоко вдыхая холодный воздух, и пошла в дом. За одно только сегодняшнее утро она уже видела столько чудес! Настоящий дракон! Человек, превратившийся в птицу! Она так и замерла посреди комнаты, озираясь вокруг.

Утреннее солнце скрылось за тучами; из окна лился какой-то неприятный бледно-серый свет.

Зато теперь хорошо было видно, что с балок под потолком свисают клочья паутины, на подоконниках лежит толстый слой пыли, а сами окна покрыты грязными потеками, оставшимися после многочисленных бурь и обильных утренних рос.

— Немножко колдовства тут совсем не помешало бы! — вслух сказала Дора. — Похоже, в этом доме не делали уборку с тех пор, когда волшебник Нестор был еще совсем молодым!

И она, взяв в углу веник, принялась наводить чистоту, время от времени негодующе цокая языком, когда натыкалась на какую-нибудь особенно большую кучу мусора. Густые тучи пыли поднялись в воздух, и девочка чихнула — раз, второй, третий…

— Да пребудет с тобой благословение верховного мага! — сказал кто-то глубоким приятным голосом.

Дора мгновенно обернулась.

— Кто здесь?

Но комната была пуста.

— Я просто благословил тебя, — снова раздался незнакомый голос.

— Ренно, это ты со мной шутки шутишь?

— Ох, я и забыл! — весело произнес невидимка. — Ты ведь меня видеть-то не можешь.

Послышался звук рвущейся материи, и Дора увидела перед собой толстого гладкого фелака с лоснящейся голубой шерстью. Зверек лежал, свернувшись клубком, на толстой шерстяной подушке и смотрел на девочку, время от времени моргая своими ярко-оранжевыми глазами.

— Мда-а, — оценивающе протянул он, — а ведь ты действительно маловата!

— Кто это тебя говорить научил? — спросила Дора и подумала, что голос у нее какой-то подозрительно писклявый и пронзительный.

— Наш волшебник, разумеется, а ты думала кто? — Фелак, вытянув длинную шею, принялся яростно скрести себя под подбородком средней левой лапой. Потом вдруг перестал чесаться, склонил голову набок и внимательно посмотрел на девочку. — А почему ты пользуешься веником? По-моему, так гораздо труднее убирать дом. Разве ты не знаешь нормальных заклинаний?

Дора гневно на него посмотрела и подбоченилась:

— Естественно не знаю!

— Почему это «естественно»? Какая же ты тогда ученица мага?

— А я никакая не ученица!

— Нестор стареет, — задумчиво промолвил фелак. — Он начинает забывать, как полагается обучать новичков основам магического искусства. Ну да ладно. Я могу помочь тебе. Смотри-ка: видишь большую книгу в бело-золотом переплете на верхней полке? Достань ее.

Дора изо всех сил вытянула шею.

— Это слишком высоко, мне не достать!

— Ну так подставь что-нибудь! — В голосе фелака явственно послышалось нетерпение.

Осторожно балансируя на ручке кресла, Дора достала книгу и поспешно спрыгнула на пол. Переплет был мягким на ощупь и весь покрыт лоснящимися пятнами, словно его замусолили бесконечно касавшиеся его пальцы.

— Открой книгу на третьей странице и прочти заклинание вслух.

— Я не умею читать. И уж тем более — руны!

Фелак перестал умываться и с нескрываемым презрением посмотрел на девочку.

— Не умеешь читать? Нет, я просто перестаю понимать этого Нестора! С какой стати он решил купить совершенно неграмотного ученика? И, между прочим, девчонку?

— Он и не покупал. Меня купил Ренно.

— Ага… Ну что ж. — Фелак зевнул, демонстрируя двойные ряды острых треугольных зубов, буквально выстилавших внутреннюю поверхность его зеленого клюва. Потом приподнялся на задние лапы, перепрыгнул на ручку кресла, в котором устроилась Дора, и уселся как на насесте, глядя через плечо девочки в волшебную книгу, которая лежала у нее на коленях.

Поблекшие руны, написанные золотыми чернилами, казалось, так и плясали у Доры перед глазами.

— А теперь, — сказал ей фелак, — внимательно слушай и смотри, что будет.

Он произнес что-то шипящим шепотом, но Дора, как ни старалась, не смогла разобрать слова заклятия. И вдруг она увидела, что большое блюдо из красной глины, стоявшее на полке камина, само собой перелетело через всю комнату, плюхнулось в миску с водой и принялось весело плескаться, разбрызгивая воду по полу.

У Доры от удивления просто глаза на лоб полезли.

— Чудо какое!

— Понравилось? Вот и хорошо. А теперь попробуй сама, — предложил ей фелак. — Вон хоть на тех чашках. Старайся произносить слоги слитно. Ну, начинай: Ре. Осум. Имосум. Тем.

Дора неуверенно повторила за фелаком незнакомые слова, чуть-чуть споткнувшись на последнем, и стала ждать. Но чашки как были, так и остались на каминной полке. Зато ступни у Доры вдруг стали странно горячими, словно перед сном. Она потопала ногами, посмотрела вниз и испуганно охнула: на ступнях и между пальцами ног прорастала, точно молодая травка, тонкая мягкая лиловая шерсть!

— Что же я сделала неправильно? — крикнула она фелаку со слезами на глазах.

Тот издал какой-то неприятный звук, весьма напоминающий хихиканье, и сказал:

— Последнее слово «Тем». Всего один слог. А ты произнесла его так, словно в нем два слога. И получилось как раз заклинание для выращивания шерсти! — Фелак опять гнусно захихикал. — И такая замечательная лиловая шерстка выросла! Чудно сочетается с цветом твоих волос.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы она исчезла! — взмолилась Дора.

— Неужели тебе не нравится? А по-моему, выглядит просто прекрасно.

И фелак несколько раз кивнул как бы в подтверждение своих слов, явно очень довольный. Потом обошел вокруг своей подушки, потерся об нее и снова улегся, закрыв глаза.

Дора в ужасе смотрела на свои ступни.

— Погоди! Пожалуйста, не засыпай! — воскликнула она. — Помоги мне, прошу тебя! Я не хочу, чтобы у меня все ноги шерстью поросли!

Фелак тихонько всхрапнул.

В эту минуту в комнату вошел Ренно с полным ведром воды в руках и чуть не выронил его, увидев фиолетовую шерсть, покрывавшую ступни девочки.

— Детка, — в ужасе воскликнул он, — что это ты сделала?!

Слезы так и хлынули у Доры из глаз:

— Это не я! Это фелак!

— Какой еще фелак?

— Волшебник. Он здесь живет.

Старый слуга нахмурился и почесал в затылке.

— Но у Нестора нет никакого фелака!

— Да вон он, на табуретке спит! — И Дора показала на трехногую табуретку.

Подушка по-прежнему лежала на месте, но на ней никого не было: фелак исчез.

Ренно подозрительно прищурился:

— Детка, я думал, ты не умеешь руны читать…

— А я и не умею! Я в колдовстве ничего не понимаю! — Дора горестно уставилась на свои покрытые шерстью ступни. — А на те чудеса, что я здесь видела, мне наплевать! Ой, что же мне теперь делать?

— Жди, пока Нестор вернется, — пожал плечами Ренно. — Сделай в доме уборку и жди.

Дора снова посмотрела на трехногую табуретку. Нет, подушка опустела, помощи ждать неоткуда… Да и от Ренно толку никакого.

В душе Дора была чрезвычайно практичной. Вздохнув, она подобрала с пола веник и принялась за работу, напоминая себе, что вечно пустой желудок куда хуже, чем даже лиловая шерсть на ногах.

Когда первые звезды уже начали свой льдистый перезвон в потемневшем вечернем небе, Нестор наконец вернулся. Старый маг прихрамывал, борода его выглядела опаленной, а брови вообще исчезли.

— Хозяин! — Ренно подставил старику плечо и почти внес Нестора в дом, сразу же усадив его в любимое кресло у камина. Потом махнул рукой Доре: — Детка, принеси-ка чаю! Быстро!

Нестор позволил снять с себя меховой жилет и башмаки, а потом откинулся на заботливо подложенные мягкие подушки.

— Ох и дураки эти эльфы! — хрипло воскликнул он. — Сперва лес подожгли. Потом речку до дна осушили. И думаете, они хоть чем-нибудь помогли мне, пока я сражался с огнем? Ничуть не бывало! Стояли рядом, хихикали и показывали на меня пальцами, треща, точно целая стая глупых птиц! Даже когда их собственные драгоценные гнезда вот-вот могли вспыхнуть! Эти дураки были заняты тем, что разводили костры буквально у меня за спиной, чтобы, видите ли, «защитить свои дома от врагов»! — Нестор помолчал и сделал большой глоток горячего чая. — Ах, как хорошо! Но теперь дело сделано, и мы можем…

Он умолк на полуслове и уставился на ноги Доры. Лоб его прорезали сердитые морщины.

— Девочка, что это значит?

Дора, красная от смущения, попыталась спрятать одну ногу за другую.

— Это не я, господин мой. Это все фелак!

— Фелак? Не говори глупостей! У меня тут никаких фелаков нет с тех пор, как Ренно появился на свет.

Дора посмотрела ему прямо в глаза и уверенно сказала:

— Но если он большую часть времени невидим, то как ты узнаешь, есть он здесь или нет?

— Что? — Нестор покачал головой и усмехнулся. — В общем-то, ты правильно заметила… Ладно, допустим, это был фелак, но ты-то что сделать пыталась?

— Хотела воспользоваться каким-нибудь заклятием, чтобы как следует убрать дом.

Нестор быстро оглядел комнату. Паутина исчезла. Стекла в окнах сверкали, как никогда прежде.

— Похоже, ты нашла для этого свои собственные заклятия, — пробормотал он. — Возможно, ты просто сказала на одно-два слова больше, чем нужно. Вряд ли тебе хотелось бы сохранить эту шерсть, верно?

— Конечно же нет, господин мой!

— Я так и думал. — Маг ткнул пальцем ей в ноги и громко отчетливо произнес три коротких слова или слога, звучавшие примерно так: Ак-Сум-Ре!

Ощущение жара и щекотки снова возникло у Доры в ступнях, и шерсть тут же исчезла без следа. Просияв, девочка посмотрела на волшебника.

— Впредь будь осторожнее, — очень серьезно сказал ей Нестор. Потом зевнул, закрыл глаза и, прежде чем Дора успела поблагодарить его, уснул.

Утром ноги и спина волшебника никак не хотели сгибаться и разгибаться. Он ворчал, стонал, тщетно пытаясь встать с постели, и наконец махнул рукой Доре, чтобы та помогла ему подняться.

— Вот уж действительно невеселое это дело — стареть! — сердился он. — Знаешь, девочка, если сумеешь, постарайся избежать старости.

Он грелся у огня, пока Дора готовила ему завтрак, потом с большим удовольствием отведал свежего овсяного печенья с горячим молоком и после еды почувствовал себя значительно лучше. Вспомнив, что ему еще кое-что нужно сделать и кое-что найти в книге заклинаний, Нестор опустил ноги на пол и медленно встал, постепенно распрямляя спину. Потом сделал несколько шагов по комнате, чувствуя, что нестерпимая боль так и грызет обе ноги и позвоночник, и, задыхаясь, снова рухнул в кресло.

— Что с тобой, господин мой? — встревожилась Дора.

— Ревматизм замучил! — кратко ответил Нестор.

— О! Позволь мне приготовить тебе одну очень хорошую мазь! Она согреет тебе ноги. Правда-правда!

Волшебник глянул на девочку весьма скептически.

— Мазь? Наверное, медицине тебя учил какой-нибудь дракон?

Девочка презрительно на него посмотрела.

— И ничего подобного! Я, между прочим, служила посудомойкой у аптекаря в Фисте. Вот кой-чему и научилась.

— Хм-м… Ну что ж, я готов попробовать твою мазь. Что угодно готов попробовать, лишь бы заставить свои мышцы работать. И чтобы эти боли наконец прекратились! Готовь свое снадобье, детка.

На лице у Доры появилось озабоченное выражение:

— Мне нужны черный корень, семена манниса и настойка лимонника.

— Ты найдешь все это возле кухонного окна. Только не забудь прочитать надписи. Если, конечно, читать умеешь.

— Я хорошо знаю, как эти травы выглядят, — сказала Дора. — Мне и не нужно уметь читать. Но вот как мне достать эти банки? Ведь они на самой высокой полке стоят.

— Я тебе их достану, — сказал Нестор и быстро то ли пробормотал, то ли пропел два каких-то слова.

Три каменных пятнистых сосуда тут же поднялись с полки, проплыли через всю комнату и опустились прямо к ногам Доры.

Она старательно растерла травы пестиком в ступке, смешала порошок с медом и парафином, и обезболивающая мазь была готова.

— А-а-ах, — с облегчением вздохнул Нестор. По ногам его разливалось приятное тепло, боль начинала ослабевать. — Да это лучше, чем любая магия!

— А еще, господин мой, тебе хорошо бы принять горячую ванну, — посоветовала Дора.

— Позже, девочка. Позже. Мне еще кое-что нужно сделать. Во-первых, переменить погоду. Затем — выгнать крыс из амбара булочника… — Волшебник опять не договорил, увидев, как Дора сражается с тяжелыми каменными сосудами, пытаясь отнести их на место. — Так не пойдет, — сказал он. — Знаешь, детка, ты тоже могла бы выучить несколько заклинаний, весьма полезных в обиходе, чтобы мне не приходилось без конца заниматься всякой ерундой и поднимать разные тяжелые предметы.

— Я не знаю…

— Зато я знаю! — отрезал Нестор, и серые глаза его заблестели. — Сядь-ка вот тут и слушай внимательно.

Дора уселась на табуретку возле него.

— Повторяй за мной потихоньку: Кана Ферем Астурем!

Дора повторила — медленно, почти шепотом. И ничего не произошло.

— Громче. Произноси слова четко и внятно, детка. И немного тяни первый слог.

— Ка-а-на. Фе-е-рем. А-астурем!

К великому удивлению Доры, тяжелые сосуды тут же взлетели в воздух и сами прыгнули на прежнее место у окна!

— Ой, как здорово! — Она захлопала в ладоши. — Будто я спела им песенку, вот они и встали на место.

Нестор ласково кивнул ей, засмеялся, и борода затряслась у него на груди.

— В общем, до некоторой степени так оно и есть, — сказал он, с улыбкой глядя, как Дора убеждает чашку из-под молока самостоятельно убраться в буфет.

И едва не расхохотался, когда она взялась за ступку и пестик. Но когда его чуть не сбила с ног табуретка с плетеным сиденьем, стремившаяся немедленно занять положенное ей место у камина, Нестор поднял руку и сказал:

— Ну все, детка, довольно! Магия — вещь серьезная; это совсем не игра. Давай-ка я научу тебя чисто убирать в доме, не расходуя слишком много собственных сил и не подвергая угрозе мою жизнь.

Остаток дня волшебник и девочка провели вместе, и Дора упорно упражнялась в произнесении непривычно звучавших старинных слов и фраз. Поскольку читать она не умела, ей приходилось все запоминать на слух. Нестор произносил для нее слова заклинаний, а она старательно повторяла за ним. Так она выучила несложные заклинания, помогавшие мыть посуду, месить тесто, сушить белье и даже печь хлеб и печенье.

— Впрочем, печь я и так умею, — подумав, сказала она. — А с этим заклятием я, чего доброго, еще овсяное печенье сожгу.

— Практика! — воскликнул Нестор. — Чем больше практики, тем легче делать все на свете!

И в последующие дни Дора вполне в этом убедилась. Вскоре она уже вполне овладела домашней магией, и ей казалось вполне естественным, что тесто само себя месит, а пирог сам себя ставит в печь, чай самостоятельно закипает, а перина послушно повисает на перилах крыльца, чтобы проветриться.

Однажды утром, наблюдая ее за работой, Ренно вдруг так широко улыбнулся ей, что лицо его прямо-таки утонуло в морщинах, и восхищенно воскликнул:

— Ну до чего же быстро ты всему учишься, детка! Надо сказать, не такая уж плохая ученица из тебя получилась.

Не успел он это сказать, как за спиной у него возник Нестор, грозно выпрямившийся во весь свой немалый рост.

— Ученица? — хмуро посмотрел он на Ренно. — Какая еще ученица? Дора стала настоящей хозяйкой в доме, это верно, но ученик мне по-прежнему нужен.

— Но ведь девочка делает такие успехи!

— О да! В доме действительно чисто, и белье сухое, и овсяное печенье превосходное. Но все это умеет делать и любая кухонная ведьма-первогодка. Нет, мне нужен настоящий ученик! И желательно, чтобы мальчик был высокого роста и мог бы доставать мне книги с верхних полок. И чтобы он был уже достаточно взрослым, чтобы представлять меня на городских собраниях, носить мой посох и появляться вместе со мной на Совете. У нас осталось всего несколько дней, Ренно! Тебе все же придется попытать счастья на рынке в Спорване.

Старый слуга покачал головой:

— Время неподходящее, хозяин. Рынок в Спорване откроется только после Великой обедни, а это слишком поздно. Ведь Совет начнется в то же утро.

Нестор помрачнел.

— Ты прав, клянусь звездами! А это значит, что тебе, девочка, придется все же изображать мою ученицу. По крайней мере до окончания Совета. Как по-твоему, ты сможешь выучить к этому дню еще несколько заклинаний?

— Не знаю… — Дора в отчаянии посмотрела на волшебника. — Мне кажется, в моей голове больше уже ничего не поместится!

— Ничего, попробуй, — сказал Нестор. — Как следует попробуй, детка. Не то я, пожалуй, дам тебе другую голову, побольше. И с зелеными волосами!

Дора обеими руками вцепилась в свои рыжие кудри:

— Не надо, господин мой!

— А ты не испытывай мое терпение! Волшебник опасен, когда у него плохое настроение, детка. Ну, иди сюда. Сядь, молчи и запоминай!

Целых шесть дней, быстренько переделав с утра все домашние дела, Дора сидела подле старого волшебника, учила руны, упражнялась в произнесении заклинаний и постигала азы магического искусства.

Сперва ее заклинания не достигали цели. Или же наоборот, Нестору приходилось вмешиваться и прекращать действие того или иного заклятия, чтобы дом не сгорел дотла или все деревянные предметы в нем не превратились разом в металлические. Но в конце концов Дора научилась заставлять посох волшебника, сделанный из слоновой кости, перелетать через всю комнату; научилась гасить огонь, вызывая на помощь воду из-под земли; научилась превращать ложки, вилки и ножи в маленьких серебряных мышек, а башмаки — самостоятельно ходить по комнате.

— По-моему, она подготовлена отлично! — заявил Ренно.

— Да, мне тоже кажется, что девочка — это все же лучше, чем ничего. Однако, Ренно, малышке нужен приличный плащ!

— Это точно, хозяин, нужен, — закивал Ренно. — И моя добрая женушка запросто сошьет ей очень даже приличный плащ из шкуры ягненка.

— Идея неплохая, — одобрил Нестор. — И пусть она выкрасит этот плащ в синий цвет, хорошо?

Ренно с изумлением уставился на волшебника.

— В синий? — переспросил он. — Почему же в синий? Ведь все твои ученики всегда носили черные плащи!

— Но ни один из них не был девочкой, не так ли? Синеглазой девочкой! — И Нестор тихонько засмеялся. — Пусть плащ будет синим, Ренно. И никаких больше черных плащей!

И хозяин со слугой обменялись понимающими улыбками.

— Ну, тогда я пошел, — сказал Ренно. — Желаю вам хорошо провести день!

И он, насвистывая веселую мелодию, поспешил к своему дому.

Утро того дня, когда должен был начаться Совет, выдалось холодным, морозным. Низкие темные тучи к полудню обещали снег.

Нестор, прищурившись, смотрел в небо.

— Снег будет, а? — пробормотал он. — Надо предпринять меры.

Он сбросил свой белый меховой жилет и воздел руки к небесам, в правой сжимая свой изрядно потемневший посох из слоновой кости. Посох светился янтарным светом, точно мед, просвеченный солнцем. Неторопливо и очень аккуратно маг нарисовал посохом несколько концентрических окружностей, затем резко им взмахнул и воткнул его конец в землю. Одновременно свободной рукой он повел вокруг себя, словно заключая серый купол небес в свои объятия.

— Куа-Сахем-Мори! — возвестил он, и голос его был похож на летний гром. — Шефт-Казем-Бансин!

Первый робкий солнечный луч пронзил мрачные тучи, словно золотой клинок. Затем мелькнул второй луч. Тучи стали постепенно рассеиваться и вскоре исчезли совсем. Солнце весело засияло в ясном голубом небе. В воздухе зазвенели нежные трели какой-то зимней птахи. День наступал ясный, красивый.

— Так-то оно лучше, — проворчал довольный Нестор.

И задумчиво почесал живот. Он давно уже чувствовал запах свежеиспеченного овсяного печенья, и этот аромат звал его назад, в дом.

— Но завтрак прежде всего! — многозначительно заявил он. — А о собрании волшебников можно подумать и после.

— Неужели там соберутся волшебники со всего света? — спросила Дора.

— Да, а также из других мест, — кивнул Нестор. — Так что смотри в оба, девочка. И попридержи свой язычок. Учеников должно быть видно, но не слышно.

Завтракал он с явным удовольствием. И заметил, что, когда кончил есть, его тарелка и чашка сами убрались со стола. Дора с ним за стол не села; она позавтракала давно, вместе с Ренно.

Пора было собираться. Дора надела новый плащ, синий, как небо. Она так и сияла от восторга. И даже немного покружилась перед старым магом.

— Ты очень хорошенькая! — с чувством сказал Ренно.

— Не дури ей голову! — заметил Нестор. — Не то все мысли растеряет.

Дора засмеялась:

— Но, может, тогда у меня в голове будет больше места для новых заклинаний?

Нестор закашлялся, хотя кашель этот скорее напоминал сдавленный смех.

— Ладно, нам пора, — сказал он. — А ты, Ренно, присматривай пока за домом. Возьми меня за руку, детка…

Казалось, на них со всех сторон налетели молчавшие до сих пор ветры, раздувая плащи, трепля волосы. Стены дома словно растворились, и Дора с волшебником на несколько мгновений попали в некое странное белесое марево, а потом вдруг перед ними выросли мощные стены из старинного резного дуба, темные от копоти. Они стояли посреди красивого банкетного зала, и повсюду вокруг были волшебники в разноцветных плащах и с посохами.

— Нестор! — воскликнул маг с густой рыжей бородой. — Рад тебя видеть!

— Это Аннеш, — шепнул Доре Нестор. — А вот и Ровард!

Низенький лысый человечек, голова которого прямо-таки сияла в отблесках огня, весело ему подмигнул:

— Отличный получился денек! Спасибо тебе!

Волшебники вели оживленную беседу, а двое молодых магов, взлетев под самый потолок, развлекались тем, что, плавая в воздухе, кидали друг другу какие-то синие светящиеся шары. В дальнем углу высокий волшебник в зеленом плаще то и дело менял обличье: он то превращался в золотистого дракона, глаза которого сверкали красным огнем, то в белого крылатого коня с серебряной гривой, то в неведомого Доре и очень странного зверя с когтистыми лапами и зеленой шерстью.

Девочка во все глаза смотрела на подобные чудеса. Шум вокруг стоял такой, что она едва слышала собственный голос. На других учеников она поглядывала весьма застенчиво. Это были мальчики в темных плащах, и все гораздо выше нее ростом. Доре они казались мудрыми молодыми великанами, с таким достоинством выступали они следом за своими наставниками, кивая друг другу в знак приветствия и порой обмениваясь скупыми жестами. Не сразу и весьма неохотно Дора все же сбросила с головы капюшон, и ее рыжие волосы вспыхнули, точно огонь, горевший в большом камине.

Все разговоры разом смолкли. И волшебники, и ученики, и слуги дружно уставились на Дору, словно никогда прежде ничего подобного не видели.

— Эй, Нестор! Ты что же это? — громко спросил тот лысый волшебник, которого звали Ровард, и широко улыбнулся. — Ты никак девчонку в ученицы взял? Пошутить решил, да?

Нестор с достоинством выпрямился.

— Нет, я и не думал шутить. А, собственно, почему бы мне и не взять в ученицы девочку? Дора — малышка очень живая и сообразительная.

— Но ручки-то у нее какие крошечные! — заметил Ровард.

А рыжебородый Аннеш только головой покачал и, тряхнув бородой, предположил:

— Скоро, наверное, в ученики станут брать фелаков и сфинксов!

Все засмеялись. И тут, перекрывая общий смех, громко прозвучал чей-то мрачный голос:

— Ну что ж, седобородый, ты, я вижу, как был дураком, так им и остался. Вряд ли ты чувствовал, что вполне достоин присутствовать на нашем собрании. И, по-моему, тебе действительно следовало сейчас сидеть дома у камина!

В зале воцарилась мертвая тишина.

Нестор повернулся к тому, кто это сказал. Серые глаза старого волшебника от гнева отливали голубизной.

Перед ним стоял человек среднего роста с очень темными, почти черными волосами. Усы и козлиная бородка у него тоже были темные, а глаза — цвета льда. Его серый плащ с глубоким капюшоном был оторочен темным мехом.

— Это ты, Дальбет, — промолвил Нестор. — А я надеялся, что мы больше с тобой не встретимся.

— Ты говоришь так с тех пор, как обманул моего отца и объявил себя победителем, — сказал Дальбет, и в его голосе отчетливо звучало леденящее презрение. — Ты просто боишься, что я возьму над тобой верх.

— Я не боюсь того, что попросту невозможно, — ответил Нестор. И повернулся, чтобы уйти прочь.

Но Дальбет быстро и решительно заслонил ему путь, упершись посохом в кирпичный пол.

— Я вызываю тебя на поединок, Нестор!

Нестор замер. Глаза его сверкнули синим огнем.

— Не глупи, Дальбет, — сердито сказал Аннеш чернобородому волшебнику. — Спор между Нестором и твоим отцом давным-давно улажен. И нечего тебе вновь раздувать старую ссору.

— А если я давным-давно стремлюсь защитить честь нашей семьи? — Дальбет не сводил льдистых глаз с лица Нестора.

Нестор коротко кивнул в знак согласия и сказал:

— Хорошо, если тебе так этого хочется. И лучше всего, если мы разрешим свой спор прямо сейчас.

Все вдруг разом заговорили. Огромный зал наполнился гулом, в котором слышались как слова протеста, так и одобрения.

Перекрывая этот дикий шум, Ровард проревел:

— Только не здесь! Решайте свои разногласия подальше от всех, в каком-нибудь уединенном месте, дабы никто не подвергался опасности и никто не мог бы помочь тому или иному противнику.

— Разумеется, — сказал Нестор. — По-моему, подойдет долина Ганц, что за излучиной реки.

— Согласен, — кивнул Дальбет. — Когда?

Нестор посмотрел ему прямо в глаза:

— Прямо сейчас.

И, не сводя с Дальбета глаз, быстро произнес пять каких-то слов.

Дора увидела, что зал вдруг завертелся вокруг них, стены побелели, стали полупрозрачными, а потом и вообще исчезли. Теперь оба волшебника стояли посреди просторного луга, обрамленного высокими деревьями с голыми ветвями, которые раскачивал пронизывающий ледяной ветер.

— А что здесь делает эта девчонка? — спросил Дальбет.

Нестор резко обернулся и увидел, что Дора сидит рядом с ним на земле.

— Детка, тебе нельзя было отправляться со мной! Почему ты не осталась в зале? — встревожился он.

— Прости, господин мой, — сказала Дора, — но ты так быстро переместился, что я просто не успела от тебя отойти. Так что мне осталось лишь уцепиться покрепче за твой плащ.

— Ничего, сейчас я отошлю тебя назад, — успокоил ее Нестор.

— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолилась она. — Я хочу остаться.

Брови Нестора угрожающе сошлись на переносице.

— Здесь не место для маленьких детей!

— Я не ребенок, я твоя ученица! — И Дора с вызовом скрестила руки на груди. — Ты сам так сказал.

Дальбет разразился дьявольским хохотом.

— Девчонка в учениках у волшебника! В самый раз тебе, Нестор. А потом, я полагаю, ты и мулов станешь учить, как заклятия плести, верно?

В глазах Нестора опять вспыхнул синий огонь.

— Будь по-твоему, девочка, оставайся! Но держись подальше да по сторонам посматривай. Береги себя, Дора! — Он указал ей на зеленоватые скалы у дальнего конца луга. — Спрячься вон там и не путайся под ногами.

Дора, спрятавшись за обледенелой скользкой скалой, осторожно выглянула оттуда.

Волшебники уже разошлись и приготовились к атаке. На мгновение время, казалось, остановилось. Оба мага были неподвижны, но не сводили друг с друга глаз. В тишине слышались вздохи ветра в сухой желтой траве.

Потом, словно услышав поданный сигнал, противники двинулись друг на друга.

Дальбет воздел руки над головой, и между пальцами его сверкнула молния.

Нестор проревел какое-то заклинание, и молния превратилась в стайку светлячков, которых вскоре унесло порывом ветра.

Без малейшего промедления Дальбет тоже выкрикнул какое-то заклятие, и не успел еще смолкнуть его голос, как с небес донесся оглушительный раскат грома, от которого, казалось, вздрогнул весь луг. С ужасным треском земля под ногами Нестора разверзлась.

Нестор упал в трещину, отчаянно цепляясь за ее неровный край и стремясь хоть как-то замедлить свое падение и успеть произнести новое заклятие. Магические слова со свистом сорвались с его губ, одежда на нем лопнула, и у него за спиной выросли два широких белых крыла. С явным трудом хлопая крыльями, маг взмыл в небеса и отлетел подальше от опасной пропасти, что-то гортанно напевая. И вдруг голова его превратилась в голову огромного грифона! Грифон разинул пасть и стал плеваться в противника шаровыми молниями.

Дальбет вскинул руки, защищая себя, но борода его уже успела вспыхнуть. Сыпля проклятиями, он приказал стеблю травы превратиться в большое зеркало и заслонился им. Зеркало он держал под таким углом, чтобы постоянно видеть в его серебристо-зеленых глубинах отражение крылатого Нестора. Теперь шаровые молнии, выпущенные Нестором, одна за другой ударялись о поверхность зеркала и рикошетом отлетали прямо в старого мага.

Вскоре этот смертельно опасный снаряд угодил Нестору в левое крыло, и перья мгновенно превратились в золу. С трудом удерживая равновесие с помощью оставшегося крыла, маг полетел на землю. Он, видимо, все же сильно ударился и некоторое время неподвижно лежал на холодной жесткой траве. Уцелевшее крыло и голова грифона исчезли.

Дора, видевшая все это, в ужасе вскрикнула.

Удовлетворенно кивнув, Дальбет подбросил зеркало в воздух, и оно словно растворилось в нем. А сам черноволосый маг поспешил к поверженному противнику и, остановившись над ним, широко раскинул руки.

— Выйди, о дух земли! — вскричал он. — Прикрой эти бренные останки камнями! Навеки заключи их в свою темницу!

— Нет! — закричала Дора. — Нет!

Надо остановить его! Но как? Ведь перед ней всемогущий волшебник, которому подчиняются даже стихии! А она знает всего лишь несколько домашних заклинаний. И еще, конечно, не забыла о злой шутке фелака… При мысли об этом сердце ее забилось быстрее. Заклятие фелака! Да!

И она, задыхаясь, быстро прошептала те три слога один за другим.

Но ничего не произошло.

Дора повторила заклинание еще раз и еще…

Вдруг Дальбет закашлялся. Потом чихнул. Лиловая шерсть появилась у него на груди, на руках, даже на поверхности башмаков. С ног до головы он был теперь покрыт сплошной шерстью лилового цвета! Шерсть торчала у него из глаз, из носа, изо рта, не давая ему видеть, слышать, дышать… Он, задыхаясь, упал на землю, глухо бормоча проклятия.

А Нестор приподнялся на локте, увидел, что происходит, и слегка повел своим посохом.

Огромная стальная клетка, объятая неземным огнем, накрыла Дальбета. Но он, весь покрытый лиловой шерстью, вряд ли это даже заметил.

Нестор тяжело осел на землю и некоторое время сидел совершенно неподвижно.

— Господин мой! Учитель! — вскричала радостно Дора. — Ты его победил! И теперь мы должны уходить отсюда.

Вяло кивнув ей, Нестор жестом велел девочке подойти поближе и прижал ее к себе. Еще одно загадочное движение — и они снова взлетели в холодное зимнее небо. Вскоре они уже стояли в том самом зале, где проходил Совет магов.

— Нестор! — обрадованно воскликнул Аннеш. — Ты вернулся! Так быстро? А где же Дальбет?

Нестор открыл было рот, чтобы объяснить, где его противник, но не издал ни звука.

У него перехватило дыхание. Задыхаясь, он упал без чувств; точнее, упал бы, причем прямо на каменный пол, если бы не быстрая реакция Аннеша и его сильные руки, подхватившие старого мага.

— Воздуха! Побольше воздуха! Он без сознания! — кричал Аннеш. — Скорей позовите мастера Травника!

Какой-то высокий и очень худой человек с двумя седыми косами уже бежал к ним. Он бросился возле Нестора на колени и тщательно его осмотрел. Потом поднялся и сокрушенно покачал головой.

— Наш Нестор стар. Очень стар, — сказал мастер Травник. — Он израсходовал все свои силы во время этого поединка. Теперь он совершенно бессилен и нем.

Дора в отчаянии закусила губу, стараясь не расплакаться.

— Это навсегда? — спросила она.

— Не знаю, — тихо сказал Травник. — Возможно, со временем он все же будет говорить.

Аннеш погладил Дору по голове.

— Было бы величайшей несправедливостью, детка, оставлять тебя в ученицах у мага, который утратил свое могущество. Я найду тебе более подходящего наставника. Или, может, ты хочешь наставницу? Есть вполне достойные ведьмы.

Наставница! Настоящая ведьма! Дора, смущенная, колебалась.

— Не знаю… Я как-то об этом не думала… Учиться у настоящей ведьмы, как ты сказал, господин мой, наверное, очень неплохо… Но что будет с Нестором?

— Предоставь это нам. Мы о нем позаботимся. А теперь беги, поешь чего-нибудь, — сказал ей Аннеш. — А потом мы вместе подумаем, кому из волшебников тебя передать.

И он проводил ее до дверей, ведущих в обеденный зал. Там было полным-полно учеников — мальчиков в темных плащах.

Дора положила на тарелку жаркое и кусочек оранжевого апельсинового кекса и заняла местечко в самом дальнем уголке — в конце длинного обеденного стола. Никто на нее даже не посмотрел. Никто не сказал ей ни слова. Ну, а она смотрела только в свою тарелку. Жевала, совершенно не чувствуя вкуса.

Поев, она положила нож и вилку и встала, оставив тарелку на столе, а потом поспешила прочь из обеденного зала.

Зал собраний был пуст. Дора бегом пересекла его, в страхе ища Нестора. Шаги ее гулко слышались в тишине. Лишь через некоторое время она заметила дверь, ведущую в соседнюю с залом небольшую комнату.

Нестор был там. Недвижимый, он лежал у камина, в котором жарко горел огонь, и молча смотрел помрачневшими серыми глазами на пляшущее пламя. Услышав шаги Доры, он вскинул на нее глаза. Они были как синий лед…

Нет, не может она его оставить! Ни за что, никогда! Аннеш ее поймет.

Нестор сел и нахмурил брови.

— Хочешь, пойдем домой? — спросила Дора.

Он слабо кивнул.

— Ну, тогда вставай. — Она нетерпеливо махнула рукой.

Нестор покачал головой. Губы его шевелились, но из уст не вылетало ни звука.

— Ой, я и забыла! Ты же говорить не можешь, да? — Она весело улыбнулась волшебнику, и в этой преувеличенно бодрой улыбке таилась огромная нежность. — Зря ты не научил меня ни одному заклятию, которое смогло бы перенести нас из одного места в другое.

Ответом ей был его взгляд, исполненный смирения и отвращения к самому себе.

— Ничего, — вздохнула Дора и, накинув синий капюшон на свои сияющие волосы, застегнула плащ у горла, чтобы не замерзнуть на улице. — Все равно, вставай и пошли. Я попробую нанять лошадь. И хватит с нас всяких могущественных заклятий!

Нестор медленно поднялся и тоже надел плащ.

Дора взяла его за руку. Старый маг отшатнулся, гневно сверкнув очами. Потом пожал плечами и подал ей руку.

Так, взявшись за руки, они и отправились домой, волшебник и его ученица.

Питер С. Бигль

НАГИНЯ

(Перевод Ю. Соколова)

От автора: Последующее повествование представляет собой отрывок из недавно обнаруженного римского манускрипта, относящегося к первому веку нашей эры; авторство приписано Гаю Плинию Секунду, известному нам как Плиний Старший. Манускрипт имеет отдаленное сходство с приложением к его великому энциклопедическому труду — «Естественной истории» — и, очевидно, написан ученым незадолго до смерти, последовавшей в 79 г. от Р. Х. при извержении Везувия. Но как этот фрагмент попал в руки современного исследователя, история абсолютно другая, и читателям до нее совершенно нет дела.

Начнем с создания, вести о котором пришли к нам лишь из полумифических земель за Индом, где обитает множество драконов и единорогов. Торговцы, путешествовавшие из Индии в Месопотамию, описывают нага как огромного змея с семью головами, подобного твари, известной нам под именем гидры. Если не упоминать о победе Геркулеса над Лернейской гидрой, надежные источники повествуют нам о многочисленных встречах с этими животными вдали от побережий Греции и Британии. У гидры бывает от семи до десяти голов, похожих на собачьи; обычно описания изображают их растущими на концах длинных и мускулистых шей или щупальцев; пасти эти не пожирают добычу, но подтаскивают ее к средней голове, самой крупной, которая и раздирает жертву на части клювом, словно какой-то чудовищный африканский попугай. Далее говорят, что отсеченные головы и перерубленные шеи срастаются; греческие авторы утверждают, что это происходит мгновенно, однако склонность их ко лжи и не меньшая доверчивость превышают пределы разумного. Тем не менее в существовании гидры не может быть сомнений: я сам разговаривал с моряками, чьи товарищи пали жертвой прожорливости этих тварей. Когда мореходам удается поймать гидру отмщения ради, они варят ее живьем и пожирают. Рассказывают, что вкусом гидра напоминает тот суп, который варят из сапог в пустыне оголодавшие солдаты. Аромат его трудно забыть.

Тем не менее, невзирая на поверхностное сходство с гидрой, наги явно отличаются от нее. Судя по имеющимся у меня сведениям, народы Индии и земель, что лежат за нею, почитают это создание, вознося его почти до богов и одновременно ставя ниже самого человека. Противоречия на этом не кончаются: например, утверждают, что укус нага смертельно опасен для всего живого, и в то же время отмечают, что физически опасными для человека являются лишь некоторые экземпляры. (И в самом деле, источники моих знаний не согласуются даже в определении обычной добычи нага: некоторые исследователи предполагают, что тварь сия вовсе не ест, но поддерживает свою жизнь молоком диких слоних, которых пасет и охраняет, как мы свой скот.) Стихия нагов — вода, поэтому считается, что они могут вызвать дождь или прекратить его, а значит, их надлежит ублажать жертвами и прочими приношениями и обращаться с непременным почтением. Как драконы в наших краях, наги хранят великие сокровища в своих глубоких логовах; но говорят, что в отличие от драконов наги сооружают себе подземные дворцы, немыслимо прекрасные и полные роскоши, и обитают в них, словно цари и царицы нашего мира. И все же наги часто теряют покой, тоскуя о том, чего у них нет, и тогда оставляют свои чертоги ради рек и ручьев Индии. Тамошние философы считают, что наги ищут таким образом просветления, однако в Риме есть секты, уверяющие нас в том, что они отправляются на охоту за человеческими душами.

Тем, кто служит Императору в Британии, будет достаточно интересно узнать, что, по слухам, подобные нагу создания обретаются в болотах далеко на севере этого острова, где им поклоняются как подателям плодородия, быть может, потому, что зимние месяцы они проводят под землей, в спячке, и выходят наверх с первым весенним днем. Но копят или нет эти змеи сокровища под землей, как делают наги, и сколько голов у них, я не знаю.

Говорят, что каждый наг владеет бесценным самоцветом, являющимся источником его великой силы. Подобно слонам, они религиозны и даже благочестивы, а потому посещают святилища индийских богов, вознося им приношения того же самого рода, что получают сами. Кроме того, известно: цари нагов предоставляли богам свое тело в качестве ложа, капюшоном прикрывая их от дождя и солнца. Верны ли подобные истории или нет, однако сам факт существования их, безусловно, свидетельствует об уважении, с которым относятся к нагам в этих краях.

Общеизвестно еще одно озадачивающее противоречие в природе нагов: считают, что женские особи этих существ (нагини) способны принимать человеческий облик, и этой способности лишена противоположная половина их породы. В таком ложном обличье нагини нередко приобретают редкостную красоту, а посему некоторые царские семейства ведут свое происхождение от брака смертного царевича с нагиней. Об этом говорится в истории, которую поведал мне самому некий купец, торговец шелками и красителями, много странствовавший по Индии и соседствующей с этой страной областью на Востоке, которую жители ее именуют Камбуджей. Я перескажу вам эту повесть, поелику возможно сохраняя манеру рассказчика.

В Камбудже, чуть в стороне от царского дворца, до сего дня сохранилась башня, полностью покрытая золотом, что было принято среди тамошних царей. В давние времена построил ее юный царь; едва приняв власть, он поторопился устроить покои себе и своей будущей царице. Но юношеская надменность и нетерпение не давали никому угодить ему: эта девушка казалась слишком простой, другая чересчур скучной, третья была достаточно красивой, но излишне бойкой на язык, четвертая не подходила по семейным соображениям, да и к тому же от нее пахло вяленой рыбой. И в результате цвет его молодости миновал в величественном одиночестве, которое — как часто указывают — безусловно, не может заменить общества преданной жены и ее мудрости и любви, царица она или простая служанка.

Одиночество царя все углублялось — хотя он в этом не признавался даже себе — и портило его нрав. Не то чтобы он становился жесток или капризен, однако правил вялой рукой, не творя ни зла, ни добра и не имея склонности ни к тому, ни к другому. А золотая башня все пустовала, если не считать пауков и сычей, выводивших собственное потомство на маковке шпиля.

Постепенно царь приобрел привычку бродить переодетым среди собственного народа, заполнявшего улицы и базар теплыми вечерами. Ему представлялось, что подобным образом он узнает кое-что о повседневной жизни своих подданных, однако это было вовсе не так: во-первых, любой рыночный плут узнавал царя в самом хитроумном обличье, ну а во-вторых, потому что правитель по-настоящему и не хотел понимать людей. Тем не менее камбуджийский владыка старательно придерживался своего обычая, и однажды вечером некая нищенка, грязная и невежественная, приблизилась к государю на его извилистом пути по городским улицам и спросила на вульгарном языке простонародья:

— Прости меня, господин горшечник (так был одет царь), не скажешь ли ты мне, зачем нужна та блестящая штуковина? — И указала на золотую башню, которую царь некогда возвел, рассчитывая на скорое счастье.

Царь все же сохранил еще чувство юмора, хотя несколько мрачного и безутешного.

— Это музей, воздвигнутый в память той, которой никогда не было на свете, и я не горшечник, а хранитель его. Не хочешь ли удовлетворить свое любопытство? Мы любим гостей — башня и я.

Нищенка с готовностью согласилась, и царь, взяв ее за руку, повел через сады, насаженные его собственными руками, а потом — через высокую сверкающую дверь, ключ от которой всегда носил в кармане, хотя до того дня им ни разу не пользовался.

Царь вел нищенку из комнаты в комнату, от шпиля к шпилю, повествуя с суровой иронией о своих былых мечтах:

— А вот здесь проходили бы обеды, а вот в этой комнате властитель с женой и друзьями слушали бы музыкантов. А здесь находились бы служанки жены; а тут спали бы их дети… Впрочем, откуда могут быть дети у нерожденного? — А когда они добрались до опочивальни, царь остановился перед дверью, не желая входить, и хриплым голосом молвил: — Пойдем отсюда, там змеи и всякая хворь.

Но нищенка смело шагнула вперед и вошла в спальню с видом хозяйки, давно не бывавшей здесь, но прекрасно знающей эти покои. Царь гневно крикнул, чтобы она возвращалась, но когда гостья его обернулась (так сказал мне торговец), то увидел, что перед ним не жалкая побирушка, но великая царица, а одежда ее и самоцветы богатством много превосходят те, которыми он владел. И она сказала ему:

— Перед тобой — нагиня. Я оставила свои владения и дворец под землей из жалости и любви к тебе. Отныне — начиная с этой же ночи — ни тебе, ни мне не спать за пределами золотой башни. — И царь обнял свою гостью, ибо ее царственная краса не могла достигнуть иного; к тому же он столько лет прожил в одиночестве.

Потом, чтобы привести их радость к некоторому порядку, царь начал поговаривать о венчании, о празднествах, что продлятся не один месяц, и о том, как они вместе будут править и наслаждаться жизнью.

Но нагиня отвечала ему:

— Возлюбленный, мы уже дважды сочетались браком: в первый раз, когда я увидела тебя, и во второй — оказавшись в объятиях друг друга. Советники же, войско и всякие указы принадлежат твоему дневному миру, так же как и тебе твой собственный. Однако ночью в своем уединенном мире мы будем заботиться друг о друге, и сколь радостным сделаются наши дневные труды в предвкушении ночного блаженства!..

Царь не был доволен ее словами потому, что мечтал представить своему народу долгожданную царицу и хотел, чтобы она каждый миг каждого дня находилась возле него, а потом сказал:

— Я вижу, что ничем хорошим это не кончится. Тебе надоест постоянно путешествовать между двумя мирами, и ты забудешь меня ради какого-нибудь владетельного нага, рядом с которым я покажусь метельщиком или продавцом фиников. А я пойду искать утешения от скорби у простой куртизанки, уличной певички или — хуже того — у придворной дамы и сделаюсь еще более странным и одиноким, потому что любил тебя. Неужели ты прошла весь долгий путь, чтобы наделить меня подобным даром?

Тут длинные и прекрасные глаза нагини вспыхнули, и она схватила царя за руки со словами:

— Никогда не говори мне о ревности и измене — даже в шутку. В обычае нагов хранить верность супругу всю жизнь… Можешь ли ты сказать то же самое о людях? Но, господин мой единственный, знай: если однажды настанет ночь в этой башне и ты не явишься вместе с сумерками, уже наутро ужасное бедствие поразит твое царство. Даже если ты хотя бы один раз не встретишь меня здесь, ничто не спасет Камбуджу от моего гнева. Такова природа нагов.

— Ну а если не придешь ты, если пропустишь хотя бы одну ночь, — отвечал бесхитростно царь, — я просто умру.

Тут глаза нагини наполнились слезами, и она обняла его со словами:

— Зачем терзать друг друга речами о том, что никогда не случится? Наконец-то мы вместе и дома, мой друг… муж мой.

Незачем дальше рассказывать об их счастье в золотой башне, только добавлю, что пауки, змеи и совы исчезли из нее еще до утра.

Так царь Камбуджи взял в жены нагиню, пусть она и приходила к нему лишь во тьме и только в золотую башню. Она запретила рассказывать об этом, и он молчал; но поскольку с закатом царь, забывая о всем внешнем блеске и церемониях, обо всех государственных делах, каждый вечер торопился в свою башню, слух о том, что он проводит там ночи с женщиной, распространился по всей стране.

Со временем, конечно, слухи и любопытство уступили место удивлению перед переменой, происшедшей в характере царя, потому что теперь он правил с пылкой привязанностью к своему народу; словно бы пробудившись ото сна, в первый раз осознал всю меру человеческой невинности, испорченности и страдания. Прежде замечавший лишь собственное горькое одиночество, теперь он начал исправлять участь подданных, вкладывая в это дело те же усилия, с которыми они старались просто выжить. Не было человека в его стране, который не сумел бы принести слово царю, будь то осужденный преступник, разоренный налогами купец или побитый слуга. Все могли припасть к его стопам, зная, что жалобу услышат. Столь ревностная забота о народе обеспокоила многих, привыкших к правлению иного рода, и в стране стали не без ехидцы поговаривать: «У него ночью одна царица, а у нас днем — пять царей». Но народ неспешно, не понимая причин подобного пыла, начал отвечать любовью царю, и поговаривать стали уже о том, что если бы вселенная не ведала правосудия, то его непременно придумали бы в Камбудже.

Причин для подобного изменения, как прекрасно знал сам царь, было две: во-первых, он был счастлив — впервые за всю свою жизнь — и хотел, чтобы все остальные разделяли его радость; во-вторых, ему казалось, что, чем усерднее он трудился, тем быстрее проходил день, приближая его к вечеру и встрече с царицей. В свой черед, как она и обещала ему, счастье, которое он черпал в их любви, делало радостным даже часы разлуки… Так освещает нашу ночь давно закатившееся солнце, прибегнув к доброй помощи луны. Так научается человек ценить день, ночь и сумерки вместе со всем, что умещается в них.

Быстро летели годы. Царь не провел ни одной ночи вне золотой башни, а это означало — помимо всего прочего, — что в Камбудже во время его правления прекратились войны, и нагиня всегда встречала любимого, называя его тайным именем, которое дали ему при рождении жрецы и которого никто более не знал. В ответ она открыла ему то имя, которым зовется среди нагов, однако отказалась явиться в том истинном обличье, которое принимала среди своего народа.

— Здесь с тобой я такая, какова моя истинная природа, — говорила она. — Мы, наги, вечно переходим из воды в землю, из земли в воздух, из одного облика в другой и скитаемся между мирами, между желаниями и мечтами. В нашей башне я такова, какой ты знаешь меня, не более и не менее, и мне не нужно знать, в каком обличье ты сам восседаешь в суде, решая, жить или нет человеку. Здесь мы оба свободны, словно и ты не царь и я не нагиня. И пусть все останется так, как есть, дорогой мой.

Царь отвечал:

— Пусть будет так, как ты говоришь, только знай: многие нашептывают ныне, что ночная царица нашей страны — на самом деле нагиня. Земля сделалась необычайно изобильной, дождя выпадает именно столько, сколько нужно… кто, кроме нага, может послать людям такую удачу! Многие в нашей стране уже не первый год полагают, что именно ты и правишь Камбуджей. И, по чести говоря, мне трудно спорить с ними.

— Я никогда не советовала тебе, как надо править страной, — отвечала она. — Как правитель ты не нуждаешься в моих наставлениях.

— Неужели? — отвечал он. — Но я не был настоящим царем, пока не встретил тебя, и мой народ понимает это не хуже меня.

Иногда он говорил ей:

— Когда-то давно я сказал тебе, что умру, если однажды ты не встретишь меня здесь; лицо твое при этом вдруг изменилось, и я понял, что в словах моих было больше правды, чем мне казалось. Теперь я знаю — столь мудрым сделала меня любовь, — что однажды вечером ты действительно не придешь и я умру. Но я спокоен: пусть приходит смерть, ведь я знал тебя. А значит — жил.

Но нагиня никогда не позволяла царю продолжать подобные речи, со слезами обещая ему, что такая ночь никогда не настанет, а потом уже царь до рассвета утешал ее. Так жили они вместе, а годы шли.

Но среди двора начали поговаривать — все громче и громче, — что царь не дал наследника трону, и после его смерти раздоры двоюродных братьев раздерут на части страну. Они жаловались на то, что царь попал в полное рабство к своей нагине и более не интересуется ни славой, ни величием своего царства. И хотя ничего справедливого в их словах не было, тем не менее отлично известно, что долгая бездеятельность лишает людей покоя, наделяя желанием последовать за всяким, кто посулит бурные изменения ради них самих. Так бывало даже в Риме.

Кое-кто пытался предостеречь царя относительно положения дел при дворе, но он предпочел не обращать внимания, полагая, что все вокруг находятся в столь же безмятежном настроении, как и он сам. А потом сонное безмолвие полдневного часа разлетелось кровавыми брызгами — под крики и лязг мечей; и даже припав спиной к двери тронного зала, защищая собственную жизнь, царь обнаружил, что не готов к подобному повороту событий. И если бы лучшая треть его войска, составленная из ветеранов славных битв, не сохранила верности своему владыке, схватка закончилась бы в первые же несколько минут. Но верные царю воины отчаянно сопротивлялись и к началу вечера перешли в наступление, так что перед заходом солнца от восставших осталось несколько разрозненных групп, дравшихся как безумные, знающих, что их не оставят в живых. И в битве с одним из обреченных царь Камбуджи получил смертельную рану.

Он еще не знал, что рана погубит его, и думал лишь о том, что близится ночь, а от золотой башни его отделяют вооруженные люди, все утро вопившие, что они убьют его, а потом — эту змею, это чудовище, которое столь долго подтачивало основы царства. И он разил их из последних сил, а потом повернулся, полунагой и забрызганный кровью, и похромал с поля боя к башне. Тех, кто преграждал ему путь, царь убивал; но теперь он часто падал и каждый раз поднимался со все большим трудом, что еще больше гневило его. Башня как будто бы не становилась ближе, а он знал, что сейчас должен быть со своей нагиней.

Царь так и не добрался бы до башни, если бы не доблесть молодого офицера — в Риме столь юных мальчиков просто не берут на императорскую службу.

Начальник этого юноши, лично отвечавший за безопасность царя, погиб в самом начале мятежа, и мальчик сам назначил себя царским щитом; следуя за своим владыкой сквозь кровавые водовороты битвы, он защищал его своим оружием. И теперь он бросился вперед, чтобы поднять царя, поддержать… даже принести к той далекой двери, в которую владыка некогда шутки ради впустил жалкую нищенку. И никто с обеих сторон не посмел преградить им путь к башне в уже сгустившихся сумерках.

Но когда они добрались до двери, юноша понял, что царь умирает; у него уже не осталось сил, чтобы повернуть ключ в замке; царь смог приказать это лишь глазами. Но, оказавшись внутри, он встал на ноги и бросился вверх по лестнице с пылом юноши, стремящимся на свидание с возлюбленной.

Мальчик держался сзади, опасаясь места, которым его пугали с детства, этой густой тьмы. И все же забота о царе помогла ему одолеть ужас, и он стоял рядом со стариком, остановившимся на пороге опочивальни перед распахнутой дверью.

Нагини там не было. Мальчик торопливо зажег факелы на стене и увидел, что в покоях нет ничего, кроме теней, и сумрак припахивал жасмином и сандаловым деревом. Позади него царь отчетливо проговорил:

— Она не пришла.

Юноша не успел подхватить своего владыку, и, когда приподнял упавшего с пола, глаза его были открыты… Царь указал в сторону постели. Когда мальчик уложил его и как умел перевязал многочисленные раны, царь поманил его к себе и прошептал:

— Следи за ночью. Следи вместе со мной. — Это была не просьба, а приказ.

Мальчик просидел всю ночь на огромной постели, где царь и царица Камбуджи проводили свои счастливые часы, и так и не заметил, когда его властелин скончался. Юноша с трудом отгонял сон: после дневных сражений с царскими врагами он не просто устал, но и сам страдал от раны, а потому засыпал, просыпался и задремывал снова. В последний раз он пробудился, когда факелы разом погасли, гулко хлопнув, словно парус корабля, разорвавшийся на ветру, и до него донесся иной звук, тяжелый и неторопливый, словно бы какая-то грубая холодная стопа шагнула на равнодушную мраморную плиту. И в последних лучах луны он увидел нагиню: огромное тело черно-зеленым дымком наполнило комнату. Семь голов гидры единым движением покачивались наверху, окруженные легким мерцанием, словно бы она колебалась между двумя мирами с изяществом, которого он не мог постичь. Она оказалась возле постели, тут юноша заметил и на ее теле свежие кровоточащие раны (позже он уверял, что кровь нагини сверкала ярче солнца и на нее было больно смотреть). Он бросился в сторону и забился в угол, однако нагиня даже не взглянула на него. Она склонила все семь голов над лежащим царем, и капли ее пылающей крови, падая, смешивались с его кровью.

— Мой народ пытался остановить меня, — проговорила она. Мальчик не понял, все ли головы говорили или только одна, но голос ее был многозвучен, словно музыкальный аккорд. — Они поведали мне, что сегодня настал день твоей смерти, предначертанный в начале времен, и я знала это, знала всегда, как и ты сам. Но я не могла позволить свершиться пусть и предопределенной судьбе. Я билась с ними и пришла к тебе. А этот юноша, прячущийся в тенях, споет о том, что мы не предали друг друга ни в жизни, ни в смерти.

И она назвала царя именем, которого не знал мальчик, и подняла его на кольца своего тела — так, как по местным поверьям наг Мугалинда поддерживает и этот мир, и грядущие миры.

А потом нагиня медленно растворилась во тьме, оставив после себя лишь запах жасмина, сандала и музыкальные отголоски всех своих голосов. И что сталось с нею и останками царя Камбуджи, мне неведомо.

Эта история позволяет усомниться не в существовании нагов, подтвержденном многими свидетельствами (тем более что положительные доказательства их небытия отсутствуют), но в их отношении к людям, открытым для всяких сомнений. Но пусть все останется так — в память о мальчике, дожидавшемся рассвета в безмолвной золотой башне, прежде чем он осмелился выйти к воплям коршунов и плачу скорбящих, чтобы сообщить людям Камбуджи о том, что царь их скончался и исчез. Один из потомков мальчика, торговец, и рассказал мне сию повесть.

И если в ней можно отыскать смысл, поддающийся толкованию, я вижу его, быть может, в том, что скорбь и голод, любовь и жалость глубже пронизывают наш мир, чем мы считаем. Они текут подземными реками, которых не переплыть даже нагам; они несут дождь, что обновляет нас, кто выказал должное почтение нагам или кому-то другому. И если вообразить, что не существует богов, что не существует ни просветления, ни души, все равно останутся эти четыре реки — скорбь и голод, любовь и жалость. И мы, люди, можем долго влачить свою жизнь — без еды, лекарств или одежды, — но смерть будет скорой… когда не приходит такой дождь.

Майк Резник

БУНТ ФЕЙ ДРАЖЕ

(Перевод И. Тогоевой)

Артур Грамм не верил в привидения.

И в кентавров он тоже не верил.

И в гномов, гоблинов, горгон, гарпий и всех прочих, названия которых начинаются на «г». К этому списку можно прибавить и хоббитов, существование которых он, разумеется, тоже отрицал.

В принципе, можно было бы написать толстенную книгу о том, во что он не верил. И из этого длинного списка пришлось бы исключить только одно понятие: феи драже.

Вот в них он верил.

А что ему еще оставалось, если у него в подвале этих фей было полным-полно? И все они были синими, хотя и различных оттенков. И все не выше восемнадцати дюймов; и у всех пронзительные писклявые голоса, которые способны были свести с ума любого кота, если бы, конечно, Артур Грамм держал кошек. Глаза у фей драже были большие и круглые — такие глаза бывают у детей на картинках, выполненных на черном бархате, — а носики маленькие и курносые, но в целом они казались весьма сообразительными.

Представители этого народца отличались приятной полнотой, а одеты были так, словно собрались на прием к королеве Елизавете. В хоре их тоненьких голосов голос Микки-Мауса звучал бы как самый настоящий бас, но при всем при том на уме у этих крошек было убийство!

Они и часа не провели у Артура в подвале, а он уже научился их различать, что было, если вдуматься, совсем не так просто: вокруг него вилась целая стая крошечных синеньких существ. Одного из них звали Колокольчик, и Артур сразу понял, что именно он является интеллектуальной основой всей компании. Еще там были: Индиго, обладавший ярко выраженным испанским акцентом; старый и в высшей степени осторожный Серебряный Шип; страстный политик Порфиронос; Клякса, большой знаток джаза, видимо увлекавшийся им с пеленок; Ройял-Блю, видимо их предводитель; а также Сен-Луи-Блюз, который ни во что не вмешивался, а стоял в сторонке и наигрывал нечто заунывное на своем крошечном саксофоне.

— И все-таки, ребята, я никак не пойму, как это вы сюда попали! — удивлялся Артур.

В общем-то, действительно нечасто людям доводится часами сидеть в подвале собственного дома и беседовать с целым выводком фей драже. Впрочем, Артур был типичным прагматиком, потому решил, что раз уж эти синенькие действительно находятся у него в подвале, то это означает, что либо у него самого не все дома, либо в его доме настоящее нашествие фей. А поскольку сумасшедшим он себя вроде бы не чувствовал, то решил допустить: верно все-таки второе предположение.

— Я же сказал: мы прибыли сюда благодаря межпространственной квадратуре! — рассердился Колокольчик. — Прочисти наконец уши, тупица!

— Тебе не следует таким тоном разговаривать с нашим хозяином, — примиряющим голосом укорил его Порфиронос.

— Хозяин-мазяин! — передразнил его Кокольчик. — Если бы он действительно был нашим хозяином, то выпустил бы нас на свободу! А он держит нас в плену!

— Неправда, я вас в плен не брал, — мягко заметил Артур. — Я просто спустился в подвал и нашел здесь вас. Я только потом понял, что вы к полу прилипли.

— А все потому, что одна из бутылок с пепси, которых у тебя навалом, протекла и залила весь пол! — продолжал кипятиться Колокольчик. — И вообще — что за дурацкая привычка хранить бутылки с шипучкой в подвале? Да еще с испорченными пробками!

— Кстати сказать, не помешало бы и ковер на пол положить, — прибавил Серебряный Шип. — Пол здесь ужасно холодный!

— Немедленно выпусти нас на волю! — потребовал Колокольчик. — Мы явились, чтобы осуществить месть, ужасную месть!

— Месть? Это вы мне мстить собираетесь? — удивился Артур.

— У тебя в том незабываемом действе, которое называется нашей жизнью, всего лишь роль бессловесного копьеносца, — заносчиво заявил Ройял-Блю. — У нас же иное призвание, куда более высокое!

— Это точно, — поддержал его Клякса. — Прикинь: ты нас выпускаешь, и мы, скорее всего, оставляем тебя в покое. Врубаешься?

— Мне кажется, что если я и не выпущу вас на свободу, вы все равно не сможете испортить мне жизнь, — резонно возразил Артур.

— Вот видите? — мгновенно разъярился импульсивный Индиго. — Я же говорил, что нельзя доверять этим гринго!

— Ну, если вам гринго так не нравятся, зачем же вы мой подвал выбрали? — спросил Артур.

— Ну… в общем, мы не то чтобы его выбрали… — Ройял-Блю был явно смущен.

— Тогда все-таки объясните, как вы сюда попали?

— Благодаря межпространственной квадратуре, болван! — завизжал Кокольчик. Ему наконец удалось вытащить ноги из прилипших к полу башмаков, однако он тут же снова прилип — но уже босыми ногами.

— Ну, это я уже слышал, — сказал Артур, — и мне это ровным счетом ни о чем не говорит.

— Я, что ли, виноват в твоей полнейшей технической безграмотности? — взвился Колокольчик. Ухватившись за собственную левую ногу, он попытался оторвать себя от пола, что ему, естественно, не удалось.

— А ты попытайся объяснить мне это попроще, — посоветовал Артур, глядя, как Колокольчик предпринимает очередную (и, разумеется, неудачную) попытку отлепить от пола собственную ногу.

— Давайте я попробую, — сказал Серебряный Шип и, повернув голову, как сова, посмотрел Артуру прямо в глаза. — Нам удалось, так сказать, активизировать теорему Макленнона о перемещении мельчайших частиц во времени и пространстве. Однако же мы чего-то не учли: то ли переменной Хелмхайзера, то ли принципа неопределенности Коберникова… — Он помолчал. — Ну вот. Теперь ясно?

— Не очень, — признался Артур.

— Да какая разница! — воскликнул Ройял-Блю. — Мы здесь, и это главное.

— Но я так и не понял, почему вы именно здесь, — стоял на своем Артур.

— Причина этого — предмет особой гордости нашего народа, — с достоинством заявил Ройял-Блю.

Артур почесал в затылке.

— Вы что же, гордитесь тем, что прилипли к полу у меня подвале?

— О господи! Разумеется нет! — раздраженно воскликнул старый Серебряный Шип. — Мы здесь для того, чтобы защитить свою честь.

— Каким образом?

— О, у нас запланирована целая кампания! Организованные грабежи, уничтожение частной собственности и прочие виды мести, — сказал Ройял-Блю. — Ваш мир содрогнется от ужаса! Сильные мужчины станут падать в обморок, женщины и дети спрячутся за крепко запертыми дверями, даже дикие звери разбегутся кто куда, уступая нам дорогу!

— Ну, еще бы! — засмеялся Артур. — Они до смерти испугаются каких-то крошечных фей, которые не могут даже собственные ноги от пола отлепить!

— Зря ты нас так недооцениваешь! — грозно нахмурился Колокольчик и воскликнул своим пронзительным фальцетом: — Мы парни упорные! И способны терроризировать целую планету! — Он поморщился. — Точнее, были бы способны. Нам бы только освободиться!

— Значит, вы семеро представляете собой некий авангард?

— Какой еще авангард? Мы представляем собой основные силы вторжения!

— Силы вторжения? Численностью в семь фей драже? — Артур уже не скрывал издевки.

— Неужели ты никогда не видел «Великолепную семерку»? — презрительно спросил его Ройял-Блю. — Юл Бриннер, например, считал, что семерых, если это отличные стрелки, более чем достаточно для паршивой мексиканской деревушки.

— И Тосиро Мифуне понадобилось всего семеро в «Семи самураях», — поддержал его Колокольчик.

— Семь — вообще число мистическое; оно обладает огромной магической силой, — заметил Порфиронос.

— Да и все равно звать на помощь больше некого, — тихо прибавил Серебряный Шип.

— А никому из вас не приходило в голову, что вы отнюдь не самураи и не меткие стрелки, вроде Юла Бриннера? — спросил Артур. — Вы, на минуточку, всего лишь жалкие недоростки, толстопузые и совершенно беспомощные!

— Эй, детка, — процедил Клякса сквозь зубы, — потише! Мы, может, и небольшие, зато жилистые.

— И кровожадные! — прохрипел Индиго. — Глотку перережем, кишки выпустим — и по домам!

— До дому еще надо суметь добраться, — тихо заметил Серебряный Шип, ни к кому не обращаясь.

— Мы пытались вторгнуться на вашу планету по-людски, и куда нас это завело? — раздраженно сказал Колокольчик. — На обратном пути мы выберем вторую звезду справа.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала, — засомневался Порфиронос.

— Да-а? — снова взвился Колокольчик. — А ты что предлагаешь?

— Просто нужно закрыть глаза, щелкнуть каблуками три раза и сказать: «Нет места лучше, чем дом родной!», — спокойно ответил Порфиронос. — Это любой дурак знает.

— Ты кого это дураком назвал? — возмутился Колокольчик.

— Видите ли… я… хм-м… право не хотел бы встревать в ваш спор, — сказал Артур, — но мне кажется, вы оба стали жертвами ложной доктрины.

— О’кей, «мудрый старец»! — пискнул Колокольчик. — И что же ты нам посоветуешь?

— Но у меня нет даже самого туманного представления о том, откуда вы явились, — пожал плечами Артур.

— Из страны Драже, откуда же еще! Нет, все-таки ты непроходимый тупица!

— Ну хорошо, порой я действительно бываю туповат, — миролюбиво согласился Артур, — но все же не настолько, чтобы прилипнуть к полу в подвале чужого дома! Да еще и в совершенно чужом мире! Да еще и не имея ни малейшего представления о том, как вернуться домой!

— Ну и что? — проворчал Колокольчик, понимая, что его посадили в лужу. — Значит, в пути возникло небольшое затруднение, только и всего. И нечего делать из этого проблему государственного значения!

— Ты прав. Только предупреди, когда у вас возникнет действительно серьезная проблема, — сказал Артур. — Эх вы, лицемеры!

— А ну перестань над нами насмехаться, гринго проклятый! — оскалился Индиго. — Не то мы и тебя в свой список внесем!

— Это что же, список ваших потенциальных жертв?

— Вот именно, hombre.

— Нельзя ли полюбопытствовать, велик ли ваш список?

— Ну, — сказал Ройял-Блю, — по самым грубым прикидкам — по наметкам, если можно так выразиться, — он достигает трех человек.

— И кто же эти несчастные? — с интересом спросил Артур.

— Номер один в нашем списке — это Уолт Дисней, — твердо заявил Ройял-Блю.

— А двое других?

— Этот проклятый хореограф… как там его? Ах да, Баланчин! И еще русский композитор Чайковский.

— Господи, и что же они вам сделали-то? — удивился Артур.

— Они выставили нас на всеобщее посмешище! — воскликнул Колокольчик. — Дисней в своей «Фантазии» изобразил фей хотя и довольно сообразительными, но обожающими обниматься и целоваться, а Баланчин, поставив «Щелкунчик», заставил нас танцевать на пуантах. Интересно, как нам после такого воспитывать собственных детей? Как требовать от них дисциплины и послушания? Даже наши жены хихикали при виде нас, тогда как должны были бы почтительно склоняться и замирать! А наши враги не обращали на нас ни малейшего внимания, даже когда мы осаждали их города! — Колокольчик прямо-таки задыхался от ярости. — Мы же предупреждали этого русского: будет худо, если он не переделает свой «вальс феи Драже» на «марш»! Но теперь он у нас за все заплатит!

— Не знаю даже, как вам и сказать… — сочувственно покачал головой Артур, — но все трое давно мертвы.

Сен-Луи-Блюз тут же исполнил на своем саксофоне джазовую версию знаменитой мелодии «Вновь наступили счастливые дни».

— Немедленно прекрати! — рявкнул на него Колокольчик.

— Ты чего это, парень? — удивился Сен-Луи-Блюз.

— А того! Что тут веселиться? Нас ограбили! Лишили возможности осуществить справедливую и ужасную месть!

— Ну, если и те такой же величины, как этот лох, — заметил Сен-Луи-Блюз, указывая на Артура, — так тебе, самое большее, удалось бы укусить каждого за палец на ноге. — И он снова заиграл на своем саксофоне.

— Так что же нам теперь делать?! — плаксиво взвизгнул Колокольчик. — Неужели мы проделали столь далекое путешествие зря?

— А может, нам убить их первенцев? — предложил Порфиронос. — В этом, пожалуй, был бы даже некий благородный мифологический оттенок.

— Или лучше просто отправиться домой, — сказал Ройял-Блю.

— Ни за что! — заявил Колокольчик. — Они по-прежнему ставят этот балет, по-прежнему слушают этот вальс, по-прежнему показывают этот мультфильм!

— Да, вальс феи Драже я часто слушаю на средних частотах, — кивнул Артур.

— Но как же нам остановить их? — спросил Ройял-Блю.

— Я полагаю, что выход один, — сказал Серебряный Шип. — Нам придется убить всех музыкантов и танцовщиков на этой планете! И уничтожить все копии диснеевского фильма!

— Вот это правильно! — обрадовался Колокольчик. — Пошли!

Никто не двинулся с места.

— Артур, старина, — вкрадчиво начал Порфиронос, — нельзя ли попросить тебя — как одного из тех немногих, что останутся в живых после кровавого порабощения вашей планеты, — помочь нам отлепиться от пола?

— Вряд ли, — вздохнул Артур.

— Но почему?! — воскликнул Ройял-Блю. — Мы же рассказали тебе все, что ты хотел знать. Да и сам ты не из нашего списка.

— Это было бы равносильно убийству.

— Многие понятия меняются, когда вы вступаете в войну, — заметил Порфиронос. — Мы, например, себя убийцами не считаем.

Артур покачал головой:

— Вы меня не поняли: это ведь вас убьют!

— Какая ерунда! — пискнул Колокольчик. — Чушь!

— Просто смешно, — прибавил Серебряный Шип.

— А оружие какое-нибудь у вас есть? — спросил Артур.

— Нету, — признался Колокольчик. — Зато сколько угодно смекалки. И бесстрашия.

— Ну, последнее не совсем верно, — задумчиво пробормотал Порфиронос. — Лично я до смерти боюсь трех вещей: банши, чудовищ, живущих в сточных канавах, и высокого уровня холестерина.

— А я боюсь высоты, — признался Ройял-Блю. — И очень не люблю темноту.

Вскоре все семеро перечисляли Артуру то, чего боится каждый из них.

— В общем, некоторые из нас много чего боятся, — вынужден был сказать Колокольчик. — Зато остальные исключительно отважны и не струсят ни при каких обстоятельствах. Ну, почти ни при каких.

— На вашем месте я бы собрал вещички и отправился домой, — посоветовал Артур.

— Но мы не можем! — возразил Колокольчик. — Даже если б знали, как туда добраться. Не можем же мы при всем честном народе заявить, что наша миссия полностью провалилась, а сами мы так и не сумели выбраться из твоего подвала?

— Я знаю, что в глубине души ты нам сочувствуешь, Артур, — сказал Серебряный Шип. — Но ведь и у нас собственная гордость имеется!

— Значит, так, — заключил Ройял-Блю. — Если ты не поможешь нам освободиться, мы продолжим свой путь, оставляя за собой кровавый след. Пусть и весьма скромный.

Артур покачал головой:

— Ну и поступите совершенно неправильно!

— Господи, а ты-то что знаешь о мести? О сокрушительных войнах? — грозно спросил Колокольчик.

— Ничего, — признал Артур.

— Вот так-то!

— Зато я отлично знаю, что, даже если вам действительно удастся убить несколько человек, все равно будут создаваться новые копии «Фантазии» — примерно раз в два года.

— Ну, это ты так считаешь, — возразил Колокольчик, но чувствовалось, что он уже отнюдь не уверен в успехе «вторжения».

— Нет, это я знаю твердо, — покачал головой Артур. И, помолчав, прибавил: — Да и с какой стати мне вообще помогать вам? Только потому, что вы оказались глупы как пробки? — При этих словах все семеро злобно заверещали. — К тому же я все еще не совсем уверен, что вы действительно существуете. Впрочем, если бы мне пришлось планировать подобную операцию, — продолжал он, — я бы в первую очередь проник в главный компьютер диснеевской студии и стер все файлы с записями «Фантазии». Это было бы гораздо проще и надежней, чем таскаться по разным кинотеатрам в поисках уцелевших копий.

— Отличная идея! — с энтузиазмом воскликнул Ройял-Блю. — Не правда ли, ребята? Просто великолепная! — Он немного помолчал и осторожно спросил: — А скажи, Артур, что это такое — компьютер?

Артур объяснил.

— Это, конечно, хорошо и даже прекрасно, — сказал Серебряный Шип, когда Артур закончил свои объяснения, — но каким образом это помешает людям ставить балет «Щелкунчик»?

— Я думаю, что сценография Баланчина — ну, все эти балетные па — теперь тоже занесена в компьютер, — отвечал Артур. — Просто нужно отыскать эти записи и стереть их.

— А как быть с музыкой Чайковского?

Артур пожал плечами:

— Музыку уничтожить несколько труднее…

— Ничего, два из трех — тоже неплохо! — воскликнул Клякса. — А ты парень что надо, Артур. Хоть и не синий.

— Да уж, гринго, — прибавил Индиго, — снимаю перед тобой сомбреро! Точнее, снял бы, если б нашел подходящее.

— О’кей, Артур, — сказал Ройял-Блю. — Спасибо. Но сейчас нам пора. Ты только отлепи нас от пола, пожалуйста, и укажи нужное направление.

— От Калифорнии мы сейчас очень далеко. — Артур принялся по очереди отлеплять своих незваных гостей от пола. — Как же вам попасть туда?

— Точно так же, как попали сюда, — ответил Серебряный Шип.

— Но при подобной точности попадания вы, вполне вероятно, окажетесь в Буэнос-Айресе, а не в Калифорнии, — заметил Артур.

— Дельное замечание, — кивнул головой Порфиронос.

— Мы могли бы полететь туда сами, — предложил Серебряный Шип.

— Отличная мысль! — воскликнул Порфиронос и вдруг помрачнел. — А умеем ли мы летать?

— Не знаю, парень, — сказал Клякса, хлопая руками, как птица крыльями. — Может, и умеем. Только я совершенно не помню, как это делается.

— А я все равно высоты боюсь, — заявил Ройял-Блю. — Нет, придется нам поискать другой способ.

— А что если нам разложить свои тела на составляющие и перенестись в Калифорнию по телеграфным проводам? — сделал весьма дерзкое предложение Колокольчик.

— Ты первый, — сразу сказал Порфиронос.

— Я?

— А кто же? Ведь идея-то твоя, верно?

— Ну, моя, но было бы только справедливо, если бы кто-то другой испробовал на себе то, что я придумал! — с обидой возразил Колокольчик.

— А туда нельзя добраться автостопом? — спросил Индиго.

— Ты как думаешь, Артур? — Ответа не последовало, и Ройял-Блю удивленно оглядел подвал. — Эй, а куда же Артур подевался?

— Если он пошел сообщать о нас властям, то я ему так наподдам… — возмутился Колокольчик.

И тут на верхней ступеньке лестницы появился Артур с большой коробкой в руках.

— Мне надоели ваши перебранки, — заявил он. — Залезайте.

— Всем залезать?

Артур кивнул:

— Всем.

— Но зачем?

— Я отправляю вас почтой. Вы на корабле пересечете океан, а потом вас доставят прямо в центральный офис диснеевской студии, — сказал Артур. — Ну а уж там делайте, что хотите.

— Здорово! — вскричал Ройял-Блю. — Значит, теперь мы действительно сможем посеять ужас среди наших лютых врагов и восстановить честь своего народа!

— Или, по крайней мере, заполучить в Диснейленде парочку гигов, — прибавил Сен-Луи-Блюз.

Недели две спустя Артур Грамм вернулся с работы, вошел в гостиную, неся огромный пакет с продуктами, и увидел, что семеро синих сидят, как на насестах, на ручках его дивана и кресел.

Колокольчик нацепил пижонские темные очки и был буквально увешан золотыми цепочками. Индиго курил сигару почти такой же длины, как и он сам. У Серебряного Шипа в левом ухе красовалась маленькая бриллиантовая сережка (видимо, бывшая булавка для галстука). Сен-Луи-Блюз сменил свой саксофон на маленький синтезатор. По остальным тоже было заметно, что они только что вернулись с далекого Запада.

— Как, черт побери, вы сюда пробрались?! — воскликнул Артур.

— Международная почта. Нас доставили прямо к твоим дверям! — ответил Ройял-Блю. — А остальное — дело техники. Надеюсь, тебе это не слишком неприятно?

— Да вроде бы нет, — неуверенно сказал Артур и поставил на стол свой пакет. — Выглядите вы… в общем, хорошо.

— У нас и вообще все хорошо, — заявил Ройял-Блю. — И этим мы обязаны исключительно тебе, Артур!

— Неужели вам и впрямь удалось стереть файлы с «Фантазией»?

— Ах, это… — Ройял-Блю пренебрежительно пожал плечами. — Мы обнаружили, что предназначены для более высоких деяний.

— Вот как? А я думал, ваша основная цель — уничтожить все копии фильма.

— Это же было еще до того, как мы научились пользоваться компьютером! — возразил Колокольчик. — А ты знаешь, Артур, какой доход приносит за год демонстрация «Фантазии»?

— Должно быть, огромный.

— «Огромный»! Ты его недооцениваешь, — сказал Ройял-Блю. — Да этот чертов фильм — настоящая золотая жила! К тому же примерно каждые два года на свет появляется новое поколение любителей мультфильмов…

— Ну хорошо, — прервал его Артур, — значит, копии вы уничтожать не стали. А что же вы тогда сделали?

— Мы выкупили контрольный пакет акций у диснеевской студии! — гордо заявил Колокольчик.

— ЧТО!!!

— Мы выкупили контрольный пакет, — спокойно повторил Колокольчик. — И теперь практически владеем студией. В наших ближайших планах — производство игрушек из серии «Фея Драже», маек из той же серии, каш для завтрака и тому подобного.

— Грабеж, резня и прочие человеконенавистнические приемы там очень даже в ходу, — пояснил Порфиронос, — а вот маркетингом, Артур, никто по-настоящему не занимается. Хотя ведь именно в нем главная сила!

— Как же вам все это удалось? — с любопытством спросил Артур.

— Мы не очень хорошо разбираемся в вопросах межпространственной квадратуры, — сказал Ройял-Блю, — зато обнаружили у себя прямо-таки компьютерный талант. Мы запросто манипулировали рынком и в итоге скупили весь Нью-Йоркский балет и все права на хореографию Баланчина, а потом, поднакопив денег, купили акции компании «Полароид» и на корню скупили акции «Дисней-филм». — Вид у синенького коротышки был чрезвычайно довольный. — Вот и все.

— А как же с Чайковским?

— Мы, конечно, не могли помешать людям слушать его музыку, — отвечал Колокольчик, — но теперь мы являемся совладельцами всех основных записывающих компаний Америки, Англии и России. А недельки через три вся сеть каналов распространения грамзаписей будет у нас в руках. — Он помолчал и прибавил: — Компьютеры — это круто!

— Так сейчас вы возвращаетесь назад, в свою волшебную страну Драже? — спросил Артур.

— Ну конечно же нет! — воскликнул Ройял-Блю. — Быть феей драже даже дурак сумеет. А вот стать по-настоящему удачливым хакером, правильно оценивающим возможности той или иной сделки и умеющим выявлять скрытые авуары, может далеко не каждый! И далеко не каждый способен вовремя нанести удар и поставить своего финансового соперника на колени!

— Полагаю, ты прав.

— Особенно когда тебе мешают такие серьезные вещи, как в нашем случае, — продолжал Ройял-Блю. — Мы, например, не можем присутствовать на собраниях корпорации или даже пользоваться телефонным аппаратом, находящимся выше, чем в двадцати дюймах от пола, не можем путешествовать иначе, чем в посылках Международной Почты…

— У нас даже своего почтового адреса нет, — прибавил Порфиронос.

— Но самая большая проблема в том, — сказал Колокольчик, — что ни один из нас не имеет ни номера карточки социального страхования, ни регистрационного номера налоговой инспекции. А это означает, что Государственная налоговая инспекция непременно постарается дезавуировать все наши тайные доходы в конце фискального года.

— Не говоря уж о том, что с нами сделает Комиссия по ценным бумагам… — похоронным тоном вставил Серебряный Шип.

— Да, это действительно проблема, — посочувствовал им Артур.

— Уж нам-то это известно! — воскликнул Колокольчик. — Мы только об этом и говорим!

— Раз так, — сказал Артур, — то вам, возможно, покажется интересным мое предложение…

Через три дня компания «Артур Грамм и товарищи» купила место на Нью-Йоркской фондовой бирже, а через месяц еще и место на Американской валютной бирже.

Между прочим, и по сей день об этой компании мало что известно. Все знают только, что это очень небольшая и очень сплоченная инвестиционная компания, у которой поистине замечательный годовой доход и которая недавно снова расширила давно уже разрабатываемую ею тему «фея Драже» — в частности в обустройстве парков и в кинопроизводстве. Ходят даже слухи, что компания подписала контракт с Сильвестром Сталлоне, Арнольдом Шварценеггером и Мадонной на исполнение главных ролей в фильме «Фантазия-2».

Джейн Йолен

СНЕЖНЫЙ КОРОЛЬ

(Перевод И. Тогоевой)

Он родился не королем, а сыном странствующих актеров; выскользнул в этот мир голубовато-синим, как льдинка, глубокой зимой, когда ветер завывал за стенами маленького зеленого фургона. Повивальная бабка объявила, что младенец родился мертвым, ловко скрывая за сочувственным тоном злорадство: ей пришлось тащиться ночью бог знает куда, да еще в такую ужасную метель.

Но молодой отец, который пел на улицах ради жалких медяков и улыбок прохожих, выхватил мальчика у акушерки и опустил его в таз с теплой водой, напевая какую-то странную, сердито звучавшую песню на неведомом и ему самому языке.

В воде ребенок постепенно порозовел; казалось, эта песня и теплая вода вернули ему способность дышать. Потом он закашлялся, выплюнул комок розоватой слизи и заплакал, точнее запел — в тон изумленному отцу, только в миноре и на квинту выше.

Тогда отец, не желая тратить время на то, чтобы спеленать малыша, положил его, мокрого и брыкающегося, в постель к матери, и та поднесла ребенка к груди. Она ласково улыбнулась мужу и сыну, словно обнимая их обоих своим взглядом, но на повивальную бабку роженица глянула холодно.

Старуха пробормотала что-то — то ли ругательство, то ли проклятие — и громко сказала:

— Не будет толку от младенца, который родился мертвым да холодным! Расти он станет только зимой, а летом — чахнуть, да и сам этот мир будет ему ни к чему. Слыхала я о таких. Их еще называют «дети зимы».

Молодая мать осторожно села в постели, стараясь не потревожить спящего мальчика, и сказала:

— Ну что ж, значит, он станет настоящим Снежным королем! И будет самым лучшим из всех детей зимы. А ты, старая, не беспокойся: тебе ведь одинаково платят и за живого новорожденного, и за мертвого.

И она кивнула мужу, который тут же выдал повитухе из своего тощего кошелька целых шесть медяков — в два раза больше обычного.

Повитуха опасливо скрестила пальцы, отгоняя зло, но деньги из рук не выпустила, а лишь поплотнее закуталась в плащ, обмотала голову платком и шагнула за порог. Но не успела она отойти от фургона и на двадцать шагов, как ветер сорвал с нее плащ и чуть не удушил платком, а потом с высокого дерева рухнула заледенелая ветка и ударила ее прямо в висок. Утром повитуху нашли уже окоченевшей. А денег, которые она сжимала в кулаке, и след простыл.

Актера того повесили, обвинив в убийстве, хотя жена его только что родила и еще кормила грудью ребенка. Она оплакала мужа, а потом довольно быстро снова вышла замуж: нужда заставила, ведь ей с малышом необходимо было обрести кров и хлеб насущный. Однако ее новый муж приемного сынишку полюбить так и не смог.

— Холодный он какой-то, — все повторял он. — И голоса таинственные на ветру слышит.

Хотя, если честно, это отчим был холоден к мальчику, а уж когда напивался, то нещадно колотил и жену, и приемного сына, честя его на все корки. И при этом утверждал, что так поступать ему якобы велят какие-то безымянные боги. Но жена его никогда никому не жаловалась: боялась за сына. А самому ребенку, как ни странно, все это было как будто безразлично. Он куда больше прислушивался к вою ветра, чем к ругани отчима, и вторил лишь тем голосам, которые способен был услышать лишь он один. Но вторил им всегда в миноре и на терцию выше.

Как и предсказывала повитуха, зимой он был веселым смешливым ребенком с ясными блестящими глазками, но стоило наступить весне, и румянец у него на щечках увядал — именно в ту пору, когда начинали набухать почки на деревьях и расцветать первые цветы. И в течение всего лета, вплоть до поздней осени, оживлялся он, только слушая сказки, которые рассказывала ему мать: о светловолосых детях зимы, сидевших верхом на белых как снег конях. И хотя это были всего лишь сказки, да еще и приукрашенные ею, как это умеют только актеры да сказители, мальчик твердо знал: все в них правда.

Когда Снежному мальчику, как его все называли, исполнилось десять лет, его мать умерла, не выдержав жестоких побоев, а он выбежал из дома прямо навстречу воющей пурге без плаща и без шапки, которые могли бы хоть как-то защитить его от холода. Отчим, с которым он прожил все эти годы, был пьян и не заметил, что мальчик выбежал за порог. Впрочем, судьба пасынка была ему совершенно безразлична.

А мальчик ушел из дома не потому, что боялся колотушек отчима; он отправился искать детей зимы, зовущие голоса которых слышал в вое ветра. Босой, без шапки, он брел по заснеженным долинам, стараясь настигнуть тех всадников, что ясно виделись ему сквозь пелену пурги. Они были закутаны в огромные белые плащи с капюшонами, отороченными горностаем. А когда они оборачивались и смотрели на него, он видел, что глаза у них серо-голубые, как зимнее небо, а лица тонкие и прекрасные.

Долго, ох как долго тащился он по снегу, пытаясь нагнать их, и слезы у него на щеках превращались в лед. Но оплакивал он не умершую мать — ведь это она привязала его к ненавистному миру людей, — а самого себя, понимая, что слишком мал и ему не поспеть за умчавшимися в снежную даль детьми зимы.

Ночью его случайно нашел один дровосек. Он притащил замерзшего мальчика домой и целиком погрузил в чан с теплой водой, что-то все время приговаривая и сам своим словам удивляясь, ибо то были слова такого странного языка, какого никогда прежде не слышал, хоть и немало поскитался по свету.

В воде мальчик порозовел; видно, благодаря теплу и этой странной молитве жизнь снова вернулась к нему. Однако, очнувшись, он даже не поблагодарил старика. Вместо этого он отвернулся и заплакал. Но плакал он как самый обыкновенный ребенок, и теплые слезы ручьем текли у него по щекам.

— Почему ты плачешь? — спросил старый дровосек.

— Я оплакиваю свою мать и свой ветер, — сказал мальчик. — И еще то, чего никогда не буду иметь.

Снежный мальчик прожил у старика пять лет и каждый день ходил вместе с ним в лес, принося домой хворост и щепки для растопки. Ходили они обычно в южную часть леса; там росли жалкие хилые деревца — вторичная поросль на бывшей вырубке. А вот в северную часть обширных тамошних лесов они не ходили никогда.

— В той части леса королевский заказник, — пояснял старый дровосек. — Все тамошние леса принадлежат самому королю.

— Королю? — переспрашивал мальчик, вспоминая материны сказки. — И я тоже ему принадлежу?

— Как и все мы, простые смертные, — говорил старик, ласково улыбаясь. — Но здесь, в лесу, я просто дровосек, а ты мальчишка-найденыш. И эти южные леса принадлежат нам.

Весной, летом и в начале осени мальчик довольно внимательно слушал то, что говорил ему старик, и охотно помогал ему, но стоило прийти зиме, как он забывал обо всем и слушал лишь голоса, приносимые ветром. Частенько дровосек, обнаружив, что мальчишка стоит голышом на крыльце, силой втаскивал его в дом и усаживал у огня. Согревшись, Снежный мальчик становился сонным и все время молчал.

Старик пытался как-то его развеселить, рассказывал ему всякие истории — о Матушке Крикунье и ее знаменитой перине, о Крестном отце по имени Смерть, о Поющей Косточке, о Молоте Небесном и о том священнике, посох которого зацвел, потому что у водяного духа Никса есть душа. Но мальчик его словно не слышал; он способен был слышать лишь те голоса, которые приносил ветер. Вот только что за истории рассказывали ему эти голоса, он не говорил.

Старик умер в самом конце зимы на пятый год их совместной жизни, и в тот же день мальчик ушел из дома, даже не сложив покойному руки на груди. Он направился в южную часть леса, ибо путь туда ноги его знали сами, но никаких детей зимы там не обнаружил.

Здесь ветер дул не так сильно, да и близившаяся весна уже наполнила соками замерзшие коричневые ветви, и они приобрели чуть розоватый оттенок. В воздухе висела золотистая дымка, а влажная земля под ногами пахла сыростью, молодой травой и новой жизнью.

Мальчик поскользнулся на мокрой земле, упал и заплакал — но не из-за того, что умер старый добрый дровосек, и не из-за того, что и матери тоже больше нет на свете. Нет, он плакал потому, что в очередной раз разминулся с детьми зимы, и знал, что теперь зима наступит очень нескоро.

И вдруг издалека до него донеслись звуки какой-то дикой музыки, похожей на крик. Налетел холодный ветер, и лед так щелкнул у него под ногами, словно выскочила пробка из флакона с нюхательной солью. Широко раскрыв глаза, мальчик вскочил и, не раздумывая, бросился на этот зов.

Он слышал его столь же ясно, как стук башмаков по булыжной мостовой в ночной тиши; зов доносился со стороны королевского заказника в северной части леса, где под густыми ветвями в чаще еще сохранились довольно глубокие сугробы. Снежный мальчик пересек заросший молодым дроком луг и оказался на опушке старого леса; в чаще царил полумрак. Петляя меж высокими черными стволами, мальчик то оказывался в густой тени, то попадал в полосу солнечного света, но шел все время строго на север, словно ориентируясь по стрелке компаса.

Сперва перед ним возникла стена белого тумана, словно копыта лошадей взбили в воздух мельчайшую ледяную пыль, но потом, приглядевшись, он понял, что прекрасные всадники мчатся к нему, а не от него. Все они были на конях цвета облака или снега, и мальчик сразу догадался, что это вовсе не туман, а дыхание, вырывавшееся из ноздрей гигантских белых жеребцов.

— Мой народ! — вскричал Снежный мальчик. — Я ваш! Все вы — мои братья!

И он, скинув башмаки, сбросив штаны и рубаху, нагим и совершенно свободным от всего, связанного с миром людей, бесстрашно побежал навстречу детям зимы.

Впереди всех ехала женщина поистине неземной красоты. Ее длинные волосы были заплетены в сотню белых кос, а на голове красовалась корона, усыпанная бриллиантами и лунными камнями. Ее светлые прозрачные глаза были как лед, а от ее дыхания все вокруг покрывалось инеем. Она неторопливо спешилась, велела жеребцу стоять спокойно, взяла в руки перекинутый через седло плащ, подбитый мехом горностая, и распахнула его навстречу Снежному мальчику.

— О, мой король, — сказала она, и голос ее прозвучал сладкой музыкой, — о, моя единственная настоящая любовь!

И она укутала его своим белым, как облако, плащом.

Когда маленького нарушителя настигли королевские лесники, стрела с белым оперением глубоко сидела у него в груди, однако, что удивительно, крови не было совсем. Он лежал, раскинув руки, на снегу, точно сбитый влет ангел.

— Да это же тот самый мальчишка-дикарь, что у старого дровосека жил, — сказал один из лесников. — Тот недоумок, что вечно хворост и щепки домой таскал.

— Чего ж он тогда в королевский-то лес забрел? — удивился второй лесник. — Неужто не знал, куда идёт?

— Смотри-ка, он ведь совсем голый! И лежит, как новорожденный, в пеленках, — заметил первый. — Ой, да тут и деньги!

В левой руке мальчик сжимал три медяка, а в правой — еще три.

— Ровно в два раза больше, чем платят повитухе за принятые роды, — сказал лесник.

— И вполне хватит, — подхватил его спутник, — на гроб и гробовщика, который ему могилу выроет.

И они понесли Снежного мальчика в деревню, не слыша ни странной музыки, ни голосов, певших ему диковатую осанну.

Барри Н. Мальцберг

СУМЕРКИ БОГОВ

(Перевод И. Тогоевой)

Чаще всего мы говорим о необходимости сохранять ощущение волшебства, тайны. Эксплицитность, любое точное определение — это враги, а не помощники разума. Магия — занятие весьма достойное и уважаемое, однако же оно требует, — не меньше, чем, скажем, чеканка или резьба по металлу, — упорства и самодисциплины. Я отдал этой профессии немало лет, так что говорю это без малейшей иронии и даже отчасти свысока. Впрочем, только что сказанное отнюдь не является прологом к рассказанной ниже истории; я всего лишь позволил себе немного порассуждать вслух.

Итак, я сидел на вершине высокого холма, поросшего желтоватой травой, и смотрел, как над моим домиком, стоявшим невдалеке, поднимается дымок. Все вокруг было залито золотистым солнечным светом. Стояло сухое позднее лето. Два эльфа, гном и великанша, явно запыхавшись, поднялись на вершину холма и помахали мне в знак приветствия. Никаких подарков. Всем было хорошо известно, что я одновременно и завистлив, и капризен; я терпеть не могу, например, жертвенных сожжений. Моим гостям явно хотелось как-то польстить мне, доставить мне удовольствие, так что они, остановившись на почтительном расстоянии, склонили предо мной головы, и лишь потом старший из эльфов сделал шаг вперед и промолвил:

— Приветствуем тебя! Мы пришли к тебе со смиренной просьбой… Я говорю так, как надо?

— Не знаю, — пожал я плечами. — А что, нужны какие-то особые формулировки? Ты что же, говоришь от имени всех?

— Да, — кивнул гном, — мы бы предпочли именно такую форму общения.

С виду гном был ничего себе, не слишком уродливый, хотя и с характерными для этого народа чертами лица. Впрочем, все они были типичными представителями своих соплеменников, хотя в позе великанши мне почудилась некая скрытая агрессивность, которая могла бы в иных обстоятельствах и показаться пугающей. Но, разумеется, ни один волшебник «иных обстоятельств» просто не допустит. Ведь мы существуем согласно строгим правилам и привыкли ко всеобщему повиновению, а порой и откровенному пресмыкательству.

— Разумеется, — продолжал между тем гном, — каждый из нас мог бы говорить за себя, но это заняло бы слишком много времени.

— Время — большая ценность, — согласился я. — А для нас, по сути дела, оно является единственной разменной монетой, так что не следует тратить его зря.

— И к тому же удобнее для всех, если наши проблемы изложит кто-то один, — сказал гном. — Если ты не против, мы попросим сделать это Майера.

— Майер это я, — сказал тот эльф, что был покрупнее. — Сородича моего зовут Зигмунд. Прошу не путать с Зигфридом. Зигфрид — имя нашего гнома. А это Барбара. Но с ней мы познакомились совсем недавно.

— Мы встретились внизу, в долине, — пояснила великанша Барбара. — У всех нас, разумеется, общие корни и общая история, а поскольку и цель у нас тоже была одна, то мы решили объединить свои усилия.

— Да, это разумно, — согласился я. — Но вы, кажется, говорили, что все проблемы изложит кто-то один?

Мой легкий упрек дымкой повис в золотистом воздухе — точно пылающие головни заката подернулись темной золой. Майер, нервно глянув на своих спутников, принялся поправлять плащ.

— Ты совершенно прав, — промолвил он смущенно, — что призвал нас к порядку. Мы понимаем, что время аудиенции ограничено, а нужда наша в твоем совете весьма велика. Ибо мы пришли к тебе с просьбой о помощи.

— Помощь… — поморщился я. — Всем нужна моя помощь! Я сижу здесь днем и ночью, при солнце и при луне, вижу, как одно время года сменяет другое, но ничто, ровным счетом ничто не меняется в этом мире, лишь время от времени ко мне являются просители вроде вас, и каждый умоляет о помощи. Я понимаю, что такова уж моя доля, — поспешил я прибавить, — и я на это совсем не в обиде. Мое дело — магия, а ваше — просить меня что-либо сделать с ее помощью. Но, если честно, мне подобное однообразие порядком поднадоело.

— Ну, это-то понять можно, — сказал Майер. — Представляю себе, как ты устал от бесчисленных просьб о помощи! Может быть, нам вообще лучше уйти?

— Нет уж, Майер! Задай ему самый главный вопрос и не давай сбить себя с толку, — вмешалась великанша. — Он, может, и живет среди огня и дыма, да только, как известно, не боги горшки обжигают! Я думаю, что и его гром небесный заставляет порой трепетать от страха.

— Ах, как хорошо она говорит, не правда ли? — промолвил эльф по имени Зигмунд. — Еще там, в долине, едва познакомившись с ней, мы сразу поняли: ее речь поистине безупречна! Нет, правда, а что бы мы делали без языка? Я так восхищаюсь теми, кто действительно умеет хорошо говорить!..

Великанша быстро глянула на Зигмунда и отвернулась. Гном Зигфрид покачал головой, черты его лица угрожающим образом исказились, и он сердито пнул ногой камень.

— Я так и знал, что наши речи на него не подействуют! — сказал он. — Пошли, нечего тут задерживаться. Может быть, внизу нам еще удастся повстречать кого-нибудь из компании альва Альбериха. По-моему, мы слишком быстро сдались и слишком поспешили сюда подняться.

Эльф Майер прямо-таки ел меня глазами.

— Ты же видишь: у нас серьезные проблемы! — сказал он мне с укоризной. — И дело совсем не в том, есть у нас какой-то план или нету. Мы просто совершенно запутались и хотели бы довести дело до логического конца.

— А сами стоим тут и только время зря тратим! Свое и чужое, — заметил Зигфрид. — Встретили настоящего волшебника, так и слова ему сказать не даем! А ведь мы с таким трудом взобрались на эту гору…

— Но я не могу отыскать для вас это кольцо, — сказал я.

Они все разом уставились на меня, и явное уважение, сквозившее в их взорах, несколько согрело мне душу. Есть нечто особое в словах, сказанных вовремя; они подобны верно произнесенному заклинанию и способны вызвать прилив душевного тепла. Когда тебе удается доказать, что ты совсем не тот, за кого тебя принимают, это большое удовольствие, а я давненько этого удовольствия не испытывал, вечно себе в нем отказывая. Однако подобная настоятельная потребность в ответном движении души все же порой пробивается наружу.

— Кольцо лежит на дне реки, — не выдержал я. — Его бросили в воду много столетий назад, и теперь отыскать его невозможно. Достать это кольцо труднее, чем воскресить покойника. Или хотя бы просто поднять мертвеца из гроба. Так что, боюсь, мне больше нечего вам сообщить. И по правде говоря, здесь уж ничего не поделаешь.

— Я же говорила! — с презрением воскликнула Барбара. И занесла было ногу, чтобы пнуть Майера, но я так сурово на нее глянул, что она мгновенно передумала. — Нет, ну правда! Я же говорила, что здесь нам ничего не светит! — сердито пробурчала она.

— Послушай, — обратился к ней Зигмунд, — если ты так в этом уверена, если ты все на свете прекрасно понимаешь, то, может, сразу отправишься назад, в свой замок? Мы ведь тебя с собой не тащили. Это во-первых, а во-вторых…

Зигфрид пристально смотрел на меня, буквально пронзая взглядом. Так смотреть умеют только гномы.

— Ты вообще-то понимаешь, в чем дело? — спросил он чуть презрительно. — А дело в том, что наше общество раздирают споры, раздоры, клевета и всеобщая враждебность. Вот если бы нам удалось отыскать кольцо, все кончилось бы миром и мы вновь стали бы жить в полной гармонии. Ах, как просит душа гармонии! Но ты утверждаешь, что искать кольцо бесполезно. Видишь ли, подобные утверждения страшно обескураживают…

— Но я уверен, что всякие поиски бессмысленны! — вскричал я. — Альберих со своими людьми был здесь всего два дня назад. И мы с ним долго спорили у костра. Он-то и сообщил мне, что кольцо утрачено навек.

— Да, ходили такие слухи, — промолвил Майер.

— Он также рассказал, что предпринимались всевозможные попытки отыскать кольцо, — продолжал я. — Несколько альвов из числа его приближенных создали целый отряд ныряльщиков, и те без конца полоскались в реке, не обращая внимания на страстные призывы и громкие насмешки Рейнских русалок. Альвам очень хотелось отыскать это кольцо, и они страшно сожалели о том, что мир его лишился.

— И, разумеется, все их старания были тщетны? — ехидно спросила Барбара.

— Да, разумеется, — подтвердил я. — Все они утонули. То есть утонули четверо, а пятого в полумертвом состоянии вытащили на берег сородичи, и он еще долго будет приходить в себя, однако уже сейчас только и говорит что о возвращении кольца. Должен сказать, что Альберих и его альвы оказались столь же беспомощны, как и все остальные, — прибавил я. — Мне кажется, их былое могущество тоже утонуло в Рейне.

— Это они тебе так сказали? — удивился Зигфрид. — Сами признались в собственной беспомощности?

— От волшебника невозможно что-либо утаить, — снисходительно пояснил я. — Но и в нынешние трудные времена, когда кольцо давно уже покоится на дне великой реки, альвы Альбериха продолжают организовывать экспедиции, изо всех сил — но увы, тщетно! — пытаясь отыскать то, что давно уже приговорено к забвению. Но довольно об этом. Вы вовлекли меня в совершенно бессмысленный разговор. Боюсь, я ничего не смогу для вас сделать, так что, видимо, вам пора.

— Я же предупреждала вас! — рявкнула Барбара. — Я же вам говорила, что глупо к нему обращаться! — Она все-таки пнула, но не Майера, а Зигфрида. — Но нет, вы твердили одно: поднимемся на холм, поговорим с мудрым старцем, ведь он знает столько всяких тайн! И вот вам результат: мы целые сутки проторчали на этом холме, но напросились лишь на насмешки!

— А у тебя есть идея получше? — обиженно спросил Зигфрид, потирая ушибленную ногу, но не делая в ответ ни одного угрожающего жеста. — Ты же сама с нами идти захотела!

— Ну вот, ты и сам видишь! — горестно воскликнул Майер, обращаясь ко мне. — Нет меж нами согласия! Гармония нарушена! Мы все во власти горечи и недовольства, и я уверен: именно утрата кольца довела нас до такого состояния. Однако сделать, видимо, ничего нельзя.

— Да, — подтвердил я, — сделать ничего нельзя.

«Ах вы, передравшиеся между собой глупцы! — хотелось мне сказать. — Ведь ничего нельзя было сделать еще до того, как вы появились на свет. Весь наш мир давным-давно проклят, а наши деяния и судьбы давным-давно предопределены».

Впрочем, подобные слова неизбежно привели бы к дискуссии о предопределенности и смертности всего сущего, а такой спор был им просто не по силам.

— Итак, вы и сами видите, что любые усилия тщетны, — сказал я, вставая и выпрямляясь во весь рост. (До этого я сидел, исключительно чтобы не смущать их.) Затем, приподняв свои одежды и стараясь не наступить на подол, я сделал шаг назад и прибавил: — Впрочем, вам, возможно, удастся договориться с людьми Альбериха — они все еще бродят возле реки. Может быть, у них есть какие-то новые идеи на сей счет. Но я сомневаюсь.

— Он совершенно прав, — сказала Барбара. — Делать нечего, придется уйти ни с чем. Я во всяком случае ухожу! — Она повернулась и захромала прочь.

Сзади она выглядела еще более внушительно, чем спереди, и все же в ее понурой походке явно ощущалась некая подавленность; это, пожалуй, даже тронуло меня. Я смотрел, как она топает вниз по склону, но ни за что на свете не выказал бы ни ей, ни любому из оставшихся своих истинных чувств.

Барбара быстро спускалась с холма, становясь все меньше и меньше, и вскоре превратилась в едва заметное пятнышко на горизонте. Ни один из сотни альвов Альбериха не смог бы исчезнуть с такой быстротой, всем своим обликом выражая пережитый позор.

— По-моему, нам тоже пора, — сказал Майер. — Знаешь, ты ведь был нашей последней надеждой. Никаких других идей у нас нет.

— И это было такое долгое путешествие! — подхватил Зигфрид. — Ты даже представить себе не можешь, какие ужасные трудности нам довелось пережить! Возьми хотя бы Зигмунда. Если ты думаешь, что малый рост спасает его от страданий или истинных страстей, то сильно ошибаешься: о, ему есть о чем порассказать!..

— Хватит, пошли, — сказал Майер. — Не думаю, чтобы волшебнику было интересно слушать про Зигмунда. Мне, например, точно нет. Я уже достаточно наслушался подобных историй, а идти нам еще ох как далеко! — Он почтительно мне поклонился. — Благодарю тебя. Извини за причиненное беспокойство. — Ничего не скажешь, держался он с достоинством.

— Сожалею, что не смог вам помочь, — сказал я в ответ. — Если бы сил у меня было побольше, все, возможно, могло быть иначе. Но мое состояние полностью зависит от нынешнего положения дел. Точнее, от всеобщей разрухи. Мир слишком многое утратил с тех пор, как пропало кольцо.

— Да, конечно, — грустно согласился Зигмунд, — но мы ведь не будем сейчас это обсуждать, не так ли? — И он, нарочито зевнув, будто от скуки, повернулся к своим спутникам и широко раскинул руки, словно собирая их в кучу. — Идемте же, — сказал он им. — Возможно, Барбара все же ожидает нас внизу.

— Я тоже так думаю! — обрадовался Майер. — Ей ведь совершенно некуда идти.

— Как и всем нам, — сказал Зигфрид с абсолютно отсутствующим видом и как бы ни к кому не обращаясь.

Эльфы и гном взялись за руки, демонстрируя мне свое единство — пожалуй, и впрямь существенно большее, чем когда они поднимались на холм; впрочем, это могло быть всего лишь еще одним свидетельством их рухнувших надежд.

Когда они, спускаясь по склону холма, попали в полосу света, мне показалось, что кто-то один слабо махнул мне рукой, но уверен в этом я не был. Потом они и вовсе пропали из виду. Да и какая разница, махнули они мне на прощанье или нет?..

Я пожал плечами — ну вот и окончилась еще одна встреча! — и вернулся к себе. В доме запах дыма чувствовался гораздо слабее, чем снаружи; надо, пожалуй, подбросить в огонь еще парочку поленьев, подумал я. Растопырив конечности и приподняв головы, точно жабы, на стенах сидели шестеро альвов Альбериха. Поблескивая глазами, но не говоря ни слова, они внимательно смотрели на меня.

— Я от них отделался, — сообщил я.

Альвы заморгали, забормотали что-то и потерлись друг о друга.

— Это было совсем не трудно, — сказал я. — Они уж и вопросов-то почти не задают. Да и ушли в два раза быстрее, чем предыдущие просители. Скоро они и вовсе задавать вопросы перестанут, а я буду только махать рукой, чтоб поскорее убирались, да головой качать.

Альвы вроде бы захихикали. Один даже пропищал нечто вопросительное.

— Нет, еще не пора, — сказал я ему. — Не время еще.

Они снова не мигая уставились на меня. А я в эти минуты обдумывал проблему утраченной ими способности говорить и прикидывал, а не дать ли им новый язык, но решил, что пока не время. Куда легче управляться с альвами, лишенными способности говорить! Да и не так противно.

— Все они довольно скоро уйдут прочь, — снова заговорил я. — Но мне кажется, пока что нам стоит ожидать новых просителей. А полное очищение — это просто вопрос времени.

Альвы вопросительно на меня посмотрели. Но я ничего пояснять не стал, а сходил и принес парочку увесистых поленьев.

— Скоро, — сказал я, — мы наконец спустимся к реке. Разработаем план действий и все вместе отправимся туда.

Альвы Альбериха с довольным видом закивали: они явно предвкушали близкое счастье. Утрата языка вовсе не означает утраты восприятия. Напротив, слуховое восприятие она даже обостряет. Это известно любому приличному заклинателю. И в эти мгновения мне казалось, что альвы, как и я, все понимают.

— Мое, — тихо промолвил я. — Все это станет моим!

Альвы закивали.

— Моим! — повторил я грозно.

— А вот и нет! — послышался за дверью чей-то громкий уверенный голос.

Дверь отворилась, и на пороге моего жилища предстали разгневанные эльфы, гном и великанша. На их лицах было написано явное торжество: еще бы, ведь они только что получили неопровержимые свидетельства того…

— Не торопись! — сказала Барбара, когда я поднял руку, чтобы жестом сопроводить нужное заклятие.

Она быстро выхватила из кучи дров в углу здоровенную дубину.

— Как видишь, — язвительно заметила она, — у нас своя магия, старый колдун!

Альвы предательски захихикали.

И я понял, что ситуация полностью вышла из-под контроля.

Грегори Бенфорд

ВНИЗ ПО РЕКЕ

(Перевод И. Тогоевой)

Волшебная сказка первое, что учит ребенка образному мышлению.

Бруно Беттельхайм, «О пользе магических чар»

Глава I

ВЫСАДКА НА БЕРЕГ

Мальчик все плыл и плыл по серебристой реке в поисках отца.

Скорчившись на дне ялика, несомого переменчивым течением, он следил за поплавком на конце лесы, привязанной к корме. Он уже два дня ничего не ел. Жирная желтая рыбина мелькнула в мутноватой воде, но наживку не взяла.

Любопытство пересилило голод, и мальчик склонился над водой, чтобы узнать, ходит ли эта рыбина поблизости. Но увидел лишь собственное отражение в свинцово-серой, отливающей металлом воде.

Странно: на голове у его отражения красовалась соломенная шляпа, которую он уронил за борт еще вчера. Мальчик уставился на эту отраженную шляпу, чувствуя, что угодил в ловушку времени, отражавшего прошлое и умудрившегося постоянно плыть вровень с его яликом. Заодно он внимательно изучил и собственную вчерашнюю физиономию: выражение лица вполне оптимистичное, на лбу копоть от костра, из-за ушей-лопухов торчат клоки грязных волос.

Внезапно он отшатнулся от борта плоскодонки. Придонное течение, завихряясь точно струи жидкого металла, поднималось прямо к нему, просвечивая сквозь тонкую «кожу» реки. Один всплеск этой дряни, и ялик просто пойдет ко дну. От ощущения близкой опасности во рту сразу пересохло, а в горле застрял колючий комок.

В глубине, под мутной водой медленно разливалось желтоватое сияние: это ртуть прокладывала себе путь по дну реки и мутила воду. Предательство таилось в каждом движении этого жидкого металла, который то вспучивался пузырями, то вытягивался, как змея, то превращался в многорукое чудовище или в этакую Медузу Горгону с развевающимися волосами-змеями. Тысячи ползучих электрических тварей, вооруженных страшными клыками, скользили в металлических извивах течения, подобные затаившимся ширококрылым драконам.

Мальчик снова лег на дно ялика и лежал неподвижно, надеясь, что чрезмерно уплотнившаяся ткань времени несколько поредеет. Его безвольное тело содрогалось в приступах мучительной тошноты, и, чтобы отвлечься, он стал смотреть на вершины темных деревьев, склонившихся над водой.

Всемирная стена пятнами просвечивала сквозь чащу леса; на ней поблескивали яркие вспышки не погасшего еще пожара. Мир словно свернулся в трубку, и единственная уцелевшая река сверкающей змеей вилась меж скал и лесов. Вдали просторный туннель, точно высверленный в космическом пространстве, терял свои четкие очертания и расплывался туманом. Временами за очередной сверкающей излучиной реки мальчик мог видеть большой город. А позади, вверх по оси времени, был еще различим огромный изгиб Вселенной — гигантская холмистая возвышенность, тонувшая у горизонта в слепящей дымке. Мальчику все время хотелось вытащить бинокль, посмотреть в него и наконец увидеть…

Что-то глухо ударилось о дно лодки. Что-то тяжелое и явно движущееся.

Мальчик затаил дыхание. Обычно ялик плыл легко, как перышко, откликаясь на любую перемену течения и каждый вздох ветра, и лишь набирал скорость, спускаясь по течению этой серебристой реки — реки времени.

Мелькавшие у него над головой стволы и ветви деревьев, покрытых грубой корой, уступили место проблескам яркого света. На мгновение он даже пожалел о том полумраке, что царил меж лесистых берегов и был способен укрыть его в случае опасности. В этих небесах никогда не было солнца, и звезд мальчик тоже никогда не видел и не знал даже, что означает это слово. Свет, дробясь и мерцая, исходил от самой земной коры, точнее, от покрывавшей ее корки неких извержений, похожих на вулканические и испещривших бесчисленными брызгами весь противоположный конец этого свернутого в трубку мира. По словам отца, эти переливы красок являли собой трансмутировавшее эхо гигантских столкновений неведомых энергетических зарядов, похожее на дальние зарницы чудовищной грозы, — непознаваемый и неисчезающий результат бессмысленного насилия, неподвластного человеческому разуму.

Вдруг поверхность воды пошла рябью.

Мальчик мгновенно сел и схватил весло. Какая-то тощая усатая тварь вылетела из воды и щелкнула зубами прямо у него над головой. Он успел пригнуться и ударить усача веслом. Отвратительная шишковатая голова с узкими желтыми глазами-щелками качалась над подернутой рябью водой. Усач выдохнул из своего металлического нутра ядовито-зеленый дым и снова бросился в атаку. Мальчик что было сил замахнулся веслом и чуть не разрубил мерзкую тварь пополам.

Чудовище, порожденное придонными ртутными течениями, пронзительно закричало, плюхнулось в воду и исчезло. Мальчик опустил весло и принялся поспешно грести. Позади снова послышался плеск, и он еще сильнее заработал веслом, выгребая на глубину.

Когда клубы зеленого дыма унесло прочь и вода вокруг наконец успокоилась, мальчик направил лодку к берегу. Оставаться на середине реки было тоже опасно: обладавший мощными челюстями хищник мог в один миг сцапать его и утащить на дно, а мог и лодку пополам перекусить, если б сумел преодолеть тяжелое медлительное придонное течение — серебристо-серые потоки ртути с красновато-коричневыми вкраплениями брома. Видимо, очередной всплеск турбулентности заставил ужасную тварь подняться на поверхность, и это вполне могло повториться.

Стертые руки горели, дыхание с хрипом вырывалось из груди, и мальчик, с трудом подогнав лодку к берегу, перепрыгнул через борт и, торопливо шлепая по воде, вытащил ялик на сушу. Он привязал лодку к деревцу, росшему у самой воды, и укрыл ее разлапистыми густыми ветками.

Полный тревожных предчувствий, растратив последние силы, он решил, что пора немного подкрепиться, и достал несколько кусочков вяленого мяса, синеватого и волокнистого, но все же способного хоть немного утишить голод.

Поев, он стал внимательно осматривать раскинувшуюся перед ним, точно пологий купол, равнину. Вдали виднелись леса и пятна влажной распаханной земли. Но это ни о чем ему не говорило — во всяком случае, в подобной местности да еще у реки можно было ожидать чего угодно. И он решил пойти на разведку. Здесь было гораздо ближе к устью реки. А прошлой ночью он уснул, убаюканный темнотой и плеском воды, и вполне мог, несомый довольно быстрым течением, проплыть мимо нескольких городов, скрытых скалистыми берегами. На этой огромной и молчаливой реке ритмы земли почти не ощущались; она упорно несла одинокий ялик вниз по течению, вниз по оси времени, и ничего поделать с этим мальчик не мог.

Он поднялся повыше, на один из холмов, постоянно ощущая безмолвное воздействие времени. Сперва оно могло показаться похожим на теплый летний ветерок, но способно было мгновенно высосать всю энергию из любого, кто попытался бы ему противодействовать. Вскоре мальчик увидел небольшой лесок — переплетение стволов и ветвей, покрытых сине-зеленой листвой. Деревья спускались почти к самой воде. Никаких признаков человеческого присутствия заметно не было. Так что мальчик испуганно вздрогнул, когда из-за толстого ствола дерева вдруг появился какой-то человек со старинным короткоствольным ружьем с раструбом на конце. Ружье было очень похоже на утконоса.

— Как тебя звать-то? — усмехнулся мужчина, глядя на него, и смачно сплюнул.

— Джон.

— Вверх по реке идешь?

Лучше избежать прямого ответа, чем лгать, решил мальчик и сказал:

— Ищу, чего бы поесть.

— Нашел?

— Нет, еще не успел.

— Ну, далеко-то ты не уйдешь: в двух шагах страшная буря прошла. — Мужчина широко улыбнулся, раздвинув тонкие бескровные губы, за которыми виднелись коричневые зубы. — Я видел, как людям руки напрочь отрывало.

«Значит, он понимает, что просто так подняться сюда из низовий было бы невозможно», — подумал Джон и беспечным тоном сказал:

— Я с другой стороны приплыл, сверху. А на берег вышел в том месте, где лежит огромное старое дерево.

— Знаю я это место. Бывал там. Неподалеку от этого дерева ягод и грибов страсть как много. А сюда-то ты зачем пожаловал?

— Да я слыхал, что тут большой город есть.

— Скорее городишко, сынок. И по-моему, тебе лучше тут остаться, в диких краях, с нами вместе.

— А вы — это кто?

— Ну, я и еще несколько парней. — Улыбка у мужчины была будто приклеенной; уголки губ неласково опущены вниз.

— Нет, мистер. Мне пора идти дальше.

— А моя девочка утверждает, что у тебя тут срочные дела! — И мужчина грозно тряхнул своим мушкетоном.

— Да вы что! У меня же ни гроша нет.

— А нам твои деньги и ни к чему, парень. Зато тебе самому мои дружки точно обрадуются.

И он снова взмахнул мушкетоном, приказывая Джону идти вперед. Поскольку пока что никакой возможности удрать от этого типа не было, Джон быстро пошел в указанном направлении, а мужчина, наставив прямо на него широченное дуло, следовал за ним на удобном для выстрела расстоянии.

На самом деле мушкетон этот представлял собой украшенный резьбой плод одного из деревьев, которые Джон видел и раньше. Подобное оружие росло в виде тяжелых стручков на деревьях с ужасно скользкой корой. Когда «стручки» созревали, они как бы разбухали и становились такими твердыми, что их приходилось распиливать. Мушкетон выглядел как настоящий — с фланцем, уходившим прямо в приклад. Подобное оружие, будучи воткнутым во влажную плодородную землю, быстро прорастало и в свою очередь начинало давать плоды: пулеметные ленты. По размерам ствола мушкетона Джон догадался, что это вполне зрелое оружие, способное сделать не один выстрел.

Он, спотыкаясь, продирался сквозь заросли травы с острыми как нож краями и слушал презрительные комментарии типа с мушкетоном по поводу неуклюжести «некоторых». Наконец они выбрались на розоватую глинистую тропу. Похититель явно собирался притащить Джона в логово к таким же, как он сам, мерзавцам, но ни одной стоящей мысли насчет того, куда именно его тащат, что все это значит и как отсюда сбежать, мальчику в голову не приходило. Кто они, простые воры или компания педерастов? О педерастах он уже не раз слышал и даже видел их собственными глазами.

Однако хищный внимательный взгляд человека с мушкетоном свидетельствовал о чем-то большем, лежавшем за пределами знакомого мальчику мира. О пока еще неведомой ему трясине взрослой жизни.

Как же все-таки поступить?.. Но разум точно забуксовал.

Тропа резко пошла вверх. Вскоре Джон совсем запыхался. Как и большая часть дорог и тропинок, эта тропа была проложена почти перпендикулярно реке, а потому, следуя по ней, человек не испытывал ни леденящего душу давления настоящего момента, ни вызывавшего тошноту ощущения полета в пропасть, вызванного скольжением вниз по оси времени. Джон надеялся, что тропа в итоге приведет их в сухие коричневатые холмы предгорий. Насекомые с жужжанием висели над головой в неподвижности навевавших сон мимолетных мгновений. Еще немного…

Джон свирепо подстегивал собственные мысли. Вот они уже миновали зеленое холмистое поле, вот впереди, за угловатой излучиной реки, сталью блеснул довольно глубокий ручей, журча сбегавший с холма. Мальчик вдруг обратил внимание на дохлую мускусную летучую мышь, валявшуюся прямо на глинистой тропе.

Все мускусные твари пахнут противно, а эта мышь, видно, сдохла по крайней мере сутки назад, так что все вокруг пропиталось исходившим от нее зловонием.

Однако Джон ничем не проявил своего отвращения. Затаил дыхание и все. Рядом что-то шептал ручей, но этот слабый голосок времени лишь на мгновение замедлил его шаг. Рядом с дохлой летучей мышью валялась сбитая грозой ветка и горка мусора, оставшаяся после ливня. Иссиня-черная шкурка твари, раздувшейся на жаре, натянулась и потрескалась.

Мальчик перешагнул через дохлую мышь, прошел еще несколько шагов и оглянулся. Смуглое лицо его пленителя исказилось. Громко сопя от отвращения, он шарахнулся от мускусной мыши, потерял равновесие и запрыгал на одной ноге, дрыгая в воздухе второй. Дуло его мушкетона ушло в сторону.

Джон тут же схватил валявшийся на тропе сук и, не раздумывая, бросился на мужчину. При этом он невольно набрал в грудь воздуха, и от страшной вони его чуть не стошнило. Пришлось даже зажать себе рот. Сильно замахнувшись своим суком, он услышал характерный стук — ветка, видимо, ударилась о деревянный приклад — и чуть не упал.

Мужчина вскрикнул от боли; ружье вылетело у него из рук и плюхнулось в ручей… где и растворилось без следа с пронзительным шипением и легким хлопком, после которого в воздух поднялось прозрачное облачко оранжевого дыма. Увидев это, мужчина только рот раскрыл от удивления, потом посмотрел на Джона… и отступил назад.

— Так, теперь займемся тобой!

Собственно, Джон сказал первое, что пришло ему в голову, но постарался сказать это басом и с самым грозным видом.

Когда рядом протекает ручеек, способный запросто переварить любую металлическую вещь, схватка с противником может кончиться тем, что и сам в мгновение ока растворишься в такой «водичке». Джон чувствовал, что колени у него стали ватными от страха, а сердце стучит где-то в горле.

И вдруг этот тип бросился бежать. Он удирал со всех ног, вскрикивая на бегу коротко и хрипло.

Джон сперва прямо-таки остолбенел от удивления, а потом тоже бросился бежать, спасаясь от убийственной вони, исходившей от дохлой летучей мыши. Остановился он только на опушке, у обвитого каким-то ползучим растением куста, и оглянулся назад.

В груди его пела гордость. Он не побоялся сразиться с взрослым мужчиной, с вооруженным противником!

И только позднее он понял, что испуг того типа был вполне закономерным: на него с увесистой дубиной бросился весьма мускулистый юнец с абсолютно дикими глазами. Ничего удивительного, что он на всякий случай предпочел сбежать. Впрочем, сбежал он все-таки позорно, и выбившаяся у него из штанов грязная рубашка хлопала на ветру, словно хвост убегающего оленя!

Глава II

ВЕТРЫ, НЕСУЩИЕ СМЯТЕНИЕ

Джон сразу бросился в сторону от тропы, ведущей к холмам, — на тот случай, если смуглолицый мужчина вместе со своими приятелями все-таки вздумает его искать. Мальчик спустился по течению ручья вниз и шел до тех пор, пока его не одолела усталость. Он надеялся, что на таком расстоянии от реки ему удастся избежать той страшной бури времени, о которой упоминал его пленитель. Но, похоже, тот не врал.

Реку, впрочем, все равно было видно с любой сколько-нибудь достойной внимания возвышенности, а холмы так и толпились вокруг, поскольку и сами горы виднелись невдалеке. С такого расстояния поверхность реки казалась удивительно чистой, лишь слегка расцвеченной красновато-коричневыми пятнами придонного ила и серебристыми или свинцово-серыми мазками, свидетельствовавшими о смертельно опасных подводных течениях.

Проснувшись, Джон первым делом отыскал гроздь каких-то мучнистых ягод и съел их. Позавтракав, он снова пустился в путь, все время ощущая странное покалывание в ямке под затылком. Потом эта пульсирующая боль переместилась и заполнила всю грудь. Глаза щипало. Воздух казался каким-то слоистым, издали доносились глухие удары.

Мальчик поднял глаза. По ту сторону затянутой легким туманом долины была видна противоположная часть этого мира — странная, точно покрытая коркой запекшейся лавы холмистая местность; среди холмов виднелись крупные пятна растительности, небольшие озерца, извилистые ручьи… В общем, типичный бассейн крупной реки.

Пока мальчик смотрел вдаль, купол небес у него над головой развернулся, точно мехи аккордеона — однажды он видел, как на этом допотопном инструменте играла какая-то старая дама, — а потом вдруг снова сжался. Джон тоже чувствовал, что сжат, стиснут со всех сторон. Ребра его трещали, шею сдавило, ноги тянуло в разные стороны — казалось, его собрались разорвать пополам…

Вокруг скрипели и раскачивались деревья. Одно старое черное дерево с грохотом рухнуло совсем рядом с ним, и он тоже упал на влажную и пахучую плодородную землю там же, где и стоял, и во все глаза смотрел, как сжатый, скрученный в гигантскую воронку мир устремляется вниз по временной оси. Наконец компрессионная волна прошла, и все вокруг словно бы вздохнуло с облегчением и расслабилось. Это было похоже на рвотную судорогу какого-то огромного чудовища. Земля постанывала, шатались скалы. Последний раскат грома гигантским молотом ударил по лесу.

За свою жизнь мальчик видел только пять подобных временных бурь, но эта была самой страшной. Когда он достал свой бинокль, чтобы посмотреть, как буря катится дальше по течению, то впервые увидел вдалеке шпили города и то, как закачался один из них от удара этой чудовищной волны.

Странное дело, но все это время он только и думал что об этом городе — «городишке», как назвал его тот тип. Слово «город» было непривычным для Джона. Город казался ему местом, лишенным какого бы то ни было соприкосновения с дикой природой. Неуязвимым для нее.

Он быстро шел вперед. Фиолетовые вспышки уходящей грозы освещали могучие деревья и широкую полосу всемирной стены, уходившей далеко за горизонт, к дальнему концу свернутого в трубку мира. Мысли о городе не оставляли мальчика. И еще он думал о том, что в этом городе, возможно, сумеет напасть на след отца. В общем, он и думать забыл о временной буре.

Вдруг горло снова перехватило тошнотой. Влажный воздух вокруг задрожал, искривился, искажая перспективу; ветер задул как бы сразу со всех сторон.

Ноги отказывались слушаться, и ему приходилось постоянно следить, куда он ступает. Руки его то становились тяжелыми, как бревна, и безжизненно повисали, то вдруг, став совсем легкими, сами собой начинали раскачиваться при ходьбе. Просто повернуть голову, не обдумав заранее это движение, он не мог: это означало почти наверняка упасть на землю. Задыхаясь, с огромным трудом он продолжал идти. Бесконечно долго тянулись часы. Он останавливался, чтобы перекусить и немного вздремнуть, и снова шел. Сам воздух, казалось, высасывал из него силы; по всему телу бегали мурашки, словно выписывая на коже какие-то замысловатые узоры.

Онемение конечностей прекратилось, когда Джон резко свернул на дорогу, ведущую к городу. Он буквально валился с ног от усталости, но три шпиля по-прежнему звали его вперед, сияя белоснежной белизной. Это был самый прекрасный город на свете! Дома из светлого дерева стройными рядами стояли вдоль аккуратно вымощенных улиц, прямых как стрела; тротуары были выложены квадратами серо-голубой плитки.

И на улицах было столько народу, что не сосчитать! Дамы в пышных нарядах осторожно переступали через кучки лошадиного навоза, грубоватые циркачи веселили толпу у городских стен, толстые веселые торговцы и краснорожие лоточники зазывали покупателей; на лотках и в лавчонках можно было купить все что угодно — от сластей до пил и топоров. Толпа спорила, хвасталась, шумела, и люди вокруг Джона кишели, точно хлопотливые муравьи.

Мальчику показалось, что приноровиться к подобной жизни — все равно что попробовать напиться из водопада. И он бродил по шумным улицам среди забранных решетками окон, никем не замеченный и никому не нужный, прекрасно сознавая, что одет в лохмотья, а на голове у него ужасная шляпа с обвисшими полями. Теперь он искал то единственное, что действительно знал, — реку.

По широким каменным тротуарам тоже текла река, но людская; город постепенно заливала звенящая от насекомых жара. Некоторые люди дремали прямо на улице, похоже совершенно лишившись способности передвигаться; мальчик не раз видел, как они вдруг неловко оседали в кресла с продавленными плетеными сиденьями, опускали подбородок на грудь и надвигали шляпу на самые глаза. Вдруг Джон застыл на месте: огромная шестиногая свиноматка с потомством, похрюкивая, проследовала мимо него к рынку. Ей явно было чем поживиться среди сломанных упаковочных клетей и корзин.

А за этой ленивой, вяло текущей рекой людей простиралась настоящая река, отчасти скрывавшаяся в тени всемирной стены, отдельные участки которой ярко вспыхивали, отражая дневной свет. Выйдя к реке, Джон скинул заплечный мешок и, усевшись на парапет причала, стал смотреть на бесконечные волны, в которых то и дело мелькали серебристые пятна, испускавшие ядовитый дымок и тут же исчезавшие.

— Работу ищешь? — услышал он чей-то хриплый голос.

Голос принадлежал парнишке, который был чуть старше Джона, но гораздо крупнее, широкоплечий, в едва сходившейся на груди залатанной рубахе. Впрочем, глаза у парня были теплые, мечтательные.

— Может, и работу. — Деньги ему так или иначе понадобятся.

— Тогда кое-что разгрузить придется. Рук-то в порту вечно не хватает. — Парнишка протянул Джону широкую ладонь. Они обменялись рукопожатием. — Меня Стэн зовут.

— А меня — Джон. Груз-то тяжелый?

— Средний. Ну и дронеры, конечно, помогут.

И Стэн большим пальцем небрежно показал на пять абсолютно бесформенных фигур, сидевших вдоль ограждения. Джон видел таких и раньше, только в верховьях реки их называли «зомби» или же «зомы». Позы у всех были совершенно одинаковые: ноги раскинуты, руки безвольно обвисли, вес тела полностью сосредоточен на нижней части позвоночника, а само тело согнуто под неестественно острым углом. Ни один нормальный человек не в состоянии долго сидеть в такой позе. А этим, похоже, было вполне удобно. Они, наверно, были готовы на все, лишь бы не быть совсем мертвыми.

— Ты что, впервые здесь? — спросил Стэн, присаживаясь возле Джона на корточки и соскребая что-то с глыбы волнолома сломанным огрызком карандаша.

— Да, только что приплыл.

— На пароме?

— Нет, на ялике. Я причалил к берегу чуть выше того места, где временная буря прошла.

Стэн присвистнул.

— А сюда неужели пешком пришел? Далеко! И эта проклятая трясучка тебя носом в грязь не ткнула?

— Пыталась.

— Трудно тебе будет теперь свой ялик отыскать.

— Да нет, схожу и пригоню. Мне надо еще спуститься вниз по реке.

— Правда? — Стэн просиял. — А сам ты издалека?

— Не знаю, как тебе объяснить…

— Ну, с Горы Ангелов? Или из Рокпорта?

— Да, слышал я эти названия. И Албертс видел, только туман был сильный.

— Так ты из самых верховий, что ли? Раз мимо Рокпорта проплывал… Но ты ведь совсем мальчишка!

— На самом деле я гораздо старше, просто выгляжу так, — сухо возразил Джон.

— И акцент у тебя какой-то чудной!

Джон от злости даже зубами скрипнул:

— А по-моему, у тебя!

— Мне всегда казалось, что если так далеко уплыть от родных мест, спустившись по реке времени, так заболеешь, или спятишь, или еще что… — Стэн, похоже, действительно был потрясен до глубины души. Во всяком случае, он смотрел на Джона, широко раскрыв глаза, полные искреннего изумления.

— Я не случайно сюда попал. — «Ох, как глупо! Это ведь и ребенку ясно!» — подумал он. Пришлось остановиться и… кое-что разведать.

— А что тебя интересует?

Джон смущенно заерзал. Господи, вообще ни о чем даже упоминать не следовало! Ведь понятно же: чем меньше люди о тебе знают, тем меньше вреда они могут тебе причинить.

— Да так… Одно сокровище.

— Водород? Тут у нас многие водородом торгуют. В банках.

— Нет, это скорее… — Джон лихорадочно подыскивал подходящее слово. — Драгоценности. Старинные. Рубины там всякие и тому подобное.

— А ты не врешь? Я тут ничего подобного никогда не видел.

— Это большая редкость. Они остались с древних времен — их всякие дамы и лорды носили.

Стэн даже рот приоткрыл и языком поцокал, что, по всей вероятности, свидетельствовало об интенсивной мыслительной деятельности.

— Э-э… А кто это такие?

— Первобытные люди. Жили ужасно далеко отсюда, в самых верховьях. Они потому были такими богатыми, что их самих было очень-очень мало. В общем, всякие там сапфиры и золотые штуковины с них прямо-таки падали. Они их на руках и на шее носили.

Стэн еще шире разинул рот:

— Чесслово?

— Ага. И у них всяких таких украшений было, как пыли на дороге! Иногда им это надоедало, и дамы самые красивые камни, сверкавшие, точно спелые ягоды, целыми пригоршнями налепляли себе на шляпы. Тогда большие шляпы носили, с широкими полями. А если случалось наводнение и люди тонули, то эти шляпы, украшенные драгоценными камнями, уплывали — разумеется, вниз по течению.

— Шляпы? — Рот Стэна, казалось, уже никогда не закроется.

Джон пренебрежительно махнул рукой и пояснил:

— Да уж конечно не такие, как у меня! Не драные и не с обвисшими полями. Это были очень красивые шляпы, немного похожие на те, что в Оклахоме носят. И сделаны они были… из чистого водорода!

— Из водо… — Стэн запнулся; на лице его было написано полнейшее недоумение, и Джон понял, что надо как-то выпутываться.

— Понимаешь, в те доисторические времена водород был еще легче, чем теперь. Вот они из него шляпы и делали. А самые богатые даже ткали из него ткани и шили всякие модные куртки, красивые воротники и тому подобное.

Стэн подозрительно на него глянул и нахмурился.

— Но я никогда не видел никого, кто бы…

— Ну и что? Учти, именно так все и было! Я ведь, собственно, за этим и отправился в путешествие. Эти допотопные дамы и лорды, можно сказать, износили весь запас водорода! Вот почему теперь он стоит так дорого.

— О! — не произнес, а скорее выдохнул Стэн. — Нет, это же надо! Я что хочу сказать: известно, что водород — самый легкий и самый энергетически заряженный, так что ничего удивительного, если он каждому крупному подрядчику нужен. Или, скажем, машиностроителю. Да только где ж его достать? А ты-то, — он остро глянул на Джона, — откуда все это знаешь?

— Интересно, откуда мальчик все узнал? — попытался отшутиться Джон. — Да оттуда! Ведь мы там, в верховьях, куда ближе к древности, чем вы. Между прочим, у нас многие занимаются поисками таких «водородных шляп». Их приносит сверху река и выбрасывает на берег.

Стэн нахмурился:

— Тогда зачем же ты сюда пожаловал?

У Джона похолодело в желудке.

«Ну вот я и попался! — подумал он. — Сейчас Стэн поймет, что все это выдумки, и тогда мне придется плохо. А кроме того, я не смогу подзаработать, и придется сегодня ложиться спать голодным».

Однако уже через мгновение он не моргнув глазом втолковывал Стэну:

— Дело в том, что в верховьях все шляпы, выброшенные на берег, практически собраны. Вот я и надеялся поохотиться здесь на те, что успели проплыть мимо нас незамеченными.

— А-а-а… — протянул задумчиво Стэн, вполне, видимо, удовлетворившись таким объяснением.

А потом снова принялся задавать Джону вопросы насчет старинных шляп и охотников за сокровищами: как это следует делать? как сам Джон выискивает на берегу шляпы? удалось ли ему уже что-нибудь найти? и так далее.

Джон испытал огромное облегчение, услышав чей-то клич: «В гавань индукционный корабль входит!»

И вся сонная набережная мигом оживилась.

Глава III

ЗОМБИ

Джону показалось, что этот большой белый корабль возник на поверхности вод совершенно неожиданно: вдруг сразу стал виден весь его изящный четкий силуэт. Судно быстро приближалось к пристани, рассекая воды реки — так острый меч способен рассекать щит, сделанный из легкой пены. Во все стороны от носа корабля разлетались тяжелые серо-стальные брызги ртути.

Судно было трехпалубным; поручни украшены золотой резьбой; капитанская рубка на верхней палубе походила на египетскую пирамиду. Огромные старомодные колеса, занимая большую часть каждого борта, вращались все медленнее, издавая мелодичное монотонное гудение. Лишь эти колеса — являвшиеся на самом деле индукционными дисками, благодаря которым электропровод достигает покрытого жидким металлом дна, а электрические импульсы заставляют тяжелое судно двигаться вперед, — не затронула вечная привычка речного народа к украшательству. Причудливые завитушки спускались с каждого пиллерса, а сверху пиллерсы были коронованы прихотливыми капителями со старинным орнаментом. На мостике виднелись скульптурные изображения ангелов-хранителей, а шлюпбалки, утлегари[7] и верхушки мачт украшали увесистые позолоченные шлемы.

Пассажиры столпились у резных поручней, почувствовав, что судно замедляет ход. В воздух взметнулась речная пена, из-под кормы на каменный причал плеснула волна, послышался свисток, и быстрые руки палубных матросов перебросили на причал толстые канаты.

Стэн, ловко поймав одну из чалок, крикнул Джону:

— Пошли скорей!

Казалось, сам влажный воздух на пристани и на причале неведомым образом коагулировался, создав плотную толпу людей, буквально поглотившую корабль. Упаковочные клети и тюки подавались вниз с помощью лебедок; тут же с грохотом подкатывались вагонетки, куда все это грузили, и Джон заметил, что вокруг него в основном работают зомби, а толпа людей состоит главным образом из пассажиров и людей, кого-то встречающих или провожающих; все они что-то орали, махали руками и прямо на пристани заключали самые разнообразные сделки.

Стэн раздавал команды направо и налево, а зомби довольно вяло им подчинялись. От напряжения рты у них постоянно были открыты, и струйки слюны тянулись до самой груди. Это были самые настоящие искусственно оживленные трупы, в которые лишь недавно вдохнули немного жизненных сил, но силы эти быстро иссякали, и зомы становились все более апатичными.

Это были в основном мужчины, предназначенные специально для тяжелой работы. Впрочем, рядом с Джоном работала весьма крепкого сложения бабища, которая в перерывах между поступлениями груза весьма недвусмысленным жестом клала руку ему на гениталии. Джон, естественно, тут же стряхивал ее лапищу, но вонь, исходившая от женщины-зомби, так и застревала в носу, мешая нормально дышать.

Все зомби страстно хотели жить. Возможно, они понимали, что в лучшем случае через несколько месяцев так или иначе превратятся в бесформенную груду плоти, источающую удушливые миазмы. Сердитый взгляд Джона женщину-зомби отнюдь не остановил; она ухмыльнулась и принялась ощупывать его ягодицы. Весь дрожа, он поспешил отойти от нее подальше.

И тут же налетел на какого-то уж совсем обтерханного зома, который медленно повернулся к нему и забормотал:

— Джон. Джон. Джон.

Мальчик жадно вглядывался в его подернутые смертной дымкой глаза, в безвольно обвисший рот. Кожа, больше похожая на пергамент, собралась в складки на костлявом изможденном лице. Что-то шевельнулось в памяти Джона: эти скулы определенно кого-то ему напоминали… И острый нос тоже…

— Джон… Отец…

— Нет! — вырвалось у мальчика.

— Джон… подойди сюда… Время…

Зомби неуверенно коснулся его плеча. Видимо, это были последние мгновения его «второй жизни». От совершенных усилий магическая энергия уходила из него, точно вода из прохудившегося ведра.

— Ты не мой отец! Убирайся!

Зомби еще шире открыл рот, захлопал глазами и снова потянулся к мальчику.

— Нет!

Джон изо всех сил оттолкнул его. Зомби упал. Он даже и не пытался устоять на ногах — рухнул как подкошенный, растопырив во все стороны руки и ноги, и лежал как выброшенная на берег медуза, глядя подернутыми туманной пленкой глазами вдаль, туда, где был виден край света.

— Эй, он мешает тебе? — спросил Стэн.

— Да нет… Просто они меня уже достали!

Джон еще раз вгляделся в физиономию валявшегося на земле зомби и решил, что этот тип никак не может быть его отцом. Да он был и не похож на него совсем!

— Не обращай на него внимания. Пусть пока там полежит, — примирительным тоном посоветовал Стэн. — У нас еще работы полно.

В течение всей остальной разгрузки Джон старался даже не смотреть в сторону этой бесформенной груды плоти. Женщины старались аккуратно перешагнуть через лежавшего на земле зомби, а проходивший мимо мужчина пнул его ногой, но он даже не пошевелился.

Работать приходилось в поте лица, потому что новые пассажиры уже поднимались на борт. А когда Джон, сопровождавший первую партию вагонеток, вернулся из близлежащего пакгауза, лишь грязноватая рябь на поверхности реки свидетельствовала о том, что здесь только что разгружалось большое судно.

Глава IV

МИСТЕР ПРЕСТОН

День этот показался Джону ужасно длинным. Перед его глазами прошло немыслимое количество бочонков, бочек и деревянных клетей, которые нужно было открепить, разобрать и расставить по полкам пакгауза. Стэн числился помощником одного из представителей крупной импортирующей компании, и у него был постоянный круг обязанностей, так что он и Джону за весь день буквально передохнуть не давал.

Зомби, работавшие на погрузке и разгрузке судов, очень быстро выходили из строя, и вскоре Стэн привел новую смену. Того, что безжизненной грудой рухнул на землю, Джон больше не видел и искать его на грязных задах пакгауза среди других зомби не стал.

Трудовой день наконец кончился, когда большой и хорошо видимый кусок всемирной стены, нависавший над причалами, отчетливо потемнел, создавая вокруг некое подобие сумерек. Это было очень удачно, потому что люди по-прежнему предпочитали ложиться спать в темноте, и хотя настоящей смены дня и ночи больше не наблюдалось, нескольких часов сна в довольно густых сумерках было вполне достаточно, чтобы более или менее выспаться. А однажды Джону довелось видеть настоящую ночь, которая продолжалась, если можно так выразиться, несколько дней, и люди вокруг стали открыто опасаться, что всемирная стена вообще навсегда погасла. Когда же сернистый свет все-таки вспыхнул снова, источая к тому же удушливый жар, многие пожалели, что проявили подобное нетерпение.

Стэн отвел Джона в бордингауз, где жил и сам, и устроил его там, дав ему перед ужином всего несколько минут, чтобы умыться холодной речной водой. Джона просто потрясло богатство стола в бордингаузе; там мгновенно уничтожались огромные количества еды, и при этом жующие рты ни на минуту не закрывались. Вот внесли огромное блюдо с дикими курочками, зажаренными до золотистого цвета, но дичь расхватали и съели буквально в мгновение ока, и Джон так и не успел дотянуться до блюда. Впрочем, Стэн как-то ухитрился сцапать двух курочек и поделился с приятелем.

Тощий человечек с козлиной бородкой, сидевший напротив Джона, был, видимо, особо озабочен тем, чтобы его устам не приходилось скучать, и весьма успешно чередовал жевание, отпускание шуточек и сплевывание обглоданных птичьих костей в бронзовую пепельницу, стоявшую на столе. Это, к сожалению, получалось у него далеко не всегда аккуратно.

Стэн ел только с помощью ножа и все время беспечно засовывал его прямо в рот, а Джон все-таки постарался раздобыть вилку и даже успел проглотить несколько ложек бобов, сильно напоминавших резину, и некоторое количество тушеного мяса с неприятным душком, но тут подали десерт: довольно странное блюдо, представлявшее собой крохотный островок орехов посреди моря крема. Кто-то из курильщиков коснулся этого крема своей сигарой, и крем вспыхнул. Стэн съел свою порцию целиком и с наслаждением откинулся на спинку плетеного стула, ковыряясь в зубах острием блестящего ножа. Он делал это так беспечно и так вызывающе нагло, что Джон прямо-таки в восхищение пришел.

После десерта Джону больше всего хотелось лечь спать, но Стэн потащил его гулять. Побродив по запруженным толпой улицам города, они в итоге оказались за стойкой какого-то бара, где владычествовала огромных размеров женщина, явно изрядно выпившая. Язык ее так и мелькал, то и дело облизывая губы, а глаза вращались как заведенные, и она напевала какую-то бесконечную балладу, смысл которой Джон так и не смог уловить. Под конец великанша с грохотом рухнула на пол, и трое мужчин с трудом подняли ее и понесли прочь. Интересно, думал Джон, это так задумано или вышло случайно? Впрочем, в любом случае финал номера оказался более впечатляющим, чем само пение.

Стэн угостил нового приятеля темным пивом и поспешил воспользоваться моментом, чтобы отдать Джону заработанное за день: разумеется, Джон выглядел бы настоящим жадиной, если б в ответ не заказал еще пива, которое тут же и принесли. Он уже наполовину опустошил вторую кружку и начинал думать, что вечер, в общем, удался, да и город совсем не плох, а уж его новый друг — и вовсе парень хоть куда. Он уже готов был полюбить весь мир, когда вдруг вспомнил, что отец его как-то сказал, будто у них в семье всегда выбрасывали извлеченную из бутылки пробку, зная точно, что она больше не понадобится.

Это воспоминание встревожило его, и он нахмурился, но Стэн тут же постарался его развеселить: вытянув ноги, он одну из них положил на стол, снял башмак, и Джон увидел на его обтянутой носком ступне смешную физиономию. Шевеля пальцами, Стэн мог заставить эту физиономию то сдвигать сердито брови, то улыбаться, то моргать глазами. При этом он все время перебрасывался с «ногой» всякими смешными репликами. Однако Джона это представление навело на воспоминания о сиротском приюте. В первый же вечер, холодный и дождливый, его сосед, долговязый мальчишка, вытащил из-под одеяла ногу в сером носке, изображая крадущуюся крысу, а Джон решил, что это действительно крыса, и, бросив в нее нож, пронзил «артисту» ногу насквозь. Из-за этого воспитанники приюта надолго невзлюбили его.

Он улыбнулся, вспомнив эту историю, и отхлебнул еще пива. Вдруг Стэн весь побелел, глядя на Джона, и тот понял, что у него за спиной кто-то стоит.

Обернувшись, он увидел высокого мужчину в кожаной куртке и черных штанах; на голове у него довольно небрежно сидела синяя фуражка с золотым галуном. Никто, кроме настоящего шкипера, не мог носить такую фуражку!

— М-мистер… мистер Престон… — пробормотал Стэн.

— Что, господа, коротаете вечерок за пивом? Надеюсь, вы не слишком заняты и мы можем немного поговорить о деле?

Мистер Престон улыбнулся — довольно добродушно, но сохраняя строгое выражение лица, как и подобает представителю единственной поистине независимой профессии, какая была известна Джону. Правителям вечно мешает парламент; министры знают, как удушающи порой объятия избирателей; даже школьные учителя, пользующиеся среди учеников неимоверной властью, полностью зависят от горожан.

А вот над шкипером, который водит суда по серебристой реке, никто не властен! Капитан судна или его владелец может, конечно, отдать несколько приказаний, пока разогреваются электромоторы, но на этом его правление и окончено. А потом полновластным хозяином на судне становится шкипер; он может командовать сколько угодно и ни у кого не спрашиваясь, будучи просто недосягаемым для критики со стороны простых смертных.

Мистер Престон решительно вытащил из-под соседнего столика стул и с грохотом придвинул его к их столу.

— Я слышал, ты прибыл сюда с самых верховий? — обратился он к Джону.

— Я… Это вам Стэн сказал? — Джон старался выиграть время, чтобы иметь возможность обдумать ответ.

— Да, он обронил словечко. А что, нельзя было? — Мистер Престон внимательно посмотрел на Джона, и его крупный рот чуть дрогнул в усмешке под коротко подстриженными каштановыми усами.

— Да нет, сэр, что вы! Хотя он, возможно, несколько преувеличивает…

— Но он сказал мне, что ты бывал даже выше Рокпорта.

— Да, но Рокпорт я видел мельком, в тумане. Знаете, это был такой ужасный густой туман жемчужного цвета, который…

— А далеко ли до твоих родных мест от Рокпорта?

— Не очень далеко.

— Ты и в Каире был?

— Я… Да, но только я мимо прошел.

— Опиши, каким он тебе показался.

— Ну-у… Огромный! Куда больше этого города.

— А гору ты видел? И песчаную отмель рядом с подводными скалами?

— Нет, я ни отмели, ни скал что-то не заметил.

— Верно. Там их и нет. А гора на что похожа?

— На пену, вздымающуюся до небес!

— Вот как? И куда же эта пена падает?

— В реку, конечно. И еще взлетает, изогнувшись дугой, над второй вершиной горы.

— И ты под этой дугой прошел?

— Нет, сэр. Я старался плыть как можно ближе к противоположному берегу. Там течение не такое сильное.

— Разумно. Эта дуга существует еще со времен моего детства, и ни один из тех, кто пытался преодолеть бешеное течение прямо под нею, в живых не остался.

— Я тоже об этом слышал.

— От кого?

— От одного парня. У нас, в верховьях.

— И далеко это отсюда?

Настоящему шкиперу не соврешь, но правду можно немного и приукрасить. Джон еще отхлебнул пива, довольно крепкого, надо сказать, и весьма питательного — похоже, кое-кто в баре ужинал именно пивом, а потому шум там стоял ужасный, — и осторожно сказал:

— Я начал свое путешествие с одного плеса чуть выше Каира…

Мистер Престон с интересом наклонился вперед и с понимающим видом покивал ему.

— Точно. Там здоровенная отмель, и нужно обходить ее очень осторожно. Песок, верно?

— Нет, сэр. Черный металл.

Мистер Престон откинулся на спинку стула и сделал знак официанту, который крутился поблизости, сбивая грязный ковер, чтобы принес еще три пива.

— И это верно, — сказал он Джону. — Там со дна поднялась и вышла наружу целая рудная жила. Видимо, в результате какого-то катаклизма. В книгах говорится, что на дне было нечто вроде действующего вулкана, плюющегося расплавленным металлом, так что это совсем не ртуть, которой в реке полно. И еще в книгах пишут, что этот вулкан или гейзер забил вдруг прямо из-под всемирной стены.

— Но разве это возможно? А что же тогда находится за стеной?

— Нам этого знать не дано, сынок.

— Пожалуйста, сэр, не называйте меня «сынок»!

Кустистые брови мистера Престона тут же сдвинулись на переносице; его явно озадачила столь быстрая перемена в настроении Джона и в его голосе, мгновенно ставшем суровым. Шкипер сделал какой-то неопределенный жест рукой и сказал:

— Ну что ж, мистер Джон, я готов взять вас к себе на судно в качестве лоцмана.

Стэн изумленно смотрел то на одного, то на другого. Небывалое дело: два жалких портовых грузчика сидят и выпивают с настоящим шкипером! Да это все равно что мокрой речной крысе обедать за одним столом с мэром города! А уж последняя часть разговора его и вовсе потрясла.

— Лоцмана? — не выдержал Стэн.

— Ну да, на мое судно. С тех пор как я в последний раз ходил в Каир, было по крайней мере пять мощнейших временных бурь. А теперь мне придется подняться на моей «Начис» чуть выше, а никаких достоверных сведений о теперешнем состоянии реки в тех местах у меня нет.

— Но я совсем не уверен, что достаточно хорошо знаю реку, чтобы служить вам лоцманом! — Джон колебался, охваченный вихрем невнятных мыслей и чувств.

— Тебе довелось пережить хотя бы одну такую бурю?

— Даже две, сэр. Только я их, можно сказать, издали видел.

— Ну, по-моему, это вообще единственный способ их увидеть! — воскликнул с наигранной веселостью Стэн, все еще потрясенный неожиданным предложением шкипера.

Мистер Престон поморщился, услышав это заявление, однако согласно кивнул. Лицо его посуровело: он явно и сам не раз попадал в бури времени, и, возможно, едва спасся, потеряв немало друзей.

— А ты по реке на ялике легко прошел? — вновь обратился он к Джону.

— Когда как. Я и на веслах шел, и с шестом. Если честно, мне просто повезло: течение само меня вынесло.

— В воронки, образованные таким шквалом, обычно затягивает более тяжелые суда. И то, что ты плыл в легкой лодчонке да еще и на веслах, видимо, и послужило причиной твоего спасения, — сказал шкипер. — Электросудно при всей своей мощи обязательно должно быть достаточно маневренным. А от его массы полностью зависит и его судьба.

Джон молча пил пиво. Потом задумчиво протянул:

— Но я еще не решил, хочу ли я возвращаться в верховья, сэр…

— Ничего, уж я постараюсь, чтобы тебе не казалось, что ты зря туда вернулся! — Штурман подмигнул ему и внимательно на него посмотрел, словно пытаясь что-то прочесть у него на лице. — Надеюсь, и у тебя там какие-то дела найдутся.

«Может, и найдутся», — подумал Джон, и сразу же перед его мысленным взором возникло лицо того зомби, и он почувствовал, что стены бара словно смыкаются, желая задавить его.

Действительно, воздух в зале был прокурен насквозь; клубы голубоватого дыма покачивались возле неярких желтоватых светильников, висевших на стенах; светильники напоминали людские головы в шляпах. Джон тщетно пытался изгнать из души любые мысли о том зомби, однако его снова охватило мучительное чувство неуверенности. Как же ему узнать, кто этот зомби? А вдруг он — его отец? Нет, обязательно нужно его отыскать и как следует расспросить!

— Сэр, видите ли… Можно, я дам окончательный ответ завтра? Мне еще нужно покончить с одним делом…

Изумление, отразившееся на лицах Стэна и мистера Престона, показалось Джону почти смешным. А уж когда он встал, поставив недопитый бокал на стол, и вышел, громко стуча каблуками (выпил он все-таки явно лишнее!) и гордо подняв голову, они и вовсе опешили. А Джон, так и не прибавив больше ни слова, кивнул им и исчез за порогом.

Глава V

ЗАМОРОЖЕННАЯ ДЕВУШКА

Чернильного цвета неясные фигуры все еще двигались перед мысленным взором Джона, когда он постучался в дверь дома мистера Престона, по-прежнему пребывая во власти ночи.

Утро было довольно хмурое; серый свет едва просачивался сквозь туман, который прихотливыми извивами полз над крышами домов и над тихой рекой. Джон с трудом различил в тумане белые колышки ограды возле дома мистера Престона. Жемчужного цвета метелки декоративной травы торчали вдоль выложенной кирпичом дорожки, ведущей к порогу. Дом даже при столь слабом освещении выглядел замечательно. Крытое крыльцо из светлой сосны; массивные опоры украшены резными капителями с растительным орнаментом…

Джон еще раз ударил в обитую железом дверь молотком, и почти сразу после этого бронзовая ручка повернулась, как по сигналу, и дверь распахнулась. Какой-то гном, возможно немой (во всяком случае, он не сказал ни слова!), повел Джона по коридору, застланному ковром.

Мальчик не ожидал подобного великолепия и с восторгом рассматривал красивую мебель красного дерева, новую электрическую люстру под желтым бумажным абажуром и целую коллекцию замечательных статуэток. Приведя Джона в гостиную, гном разинул рот, лишенный языка, и продемонстрировал мальчику красную татуировку на плече, полагавшуюся всем слугам; видимо, он хотел как-то объяснить свое молчание.

Стены украшало множество картин и разнообразных сувениров — свидетельств бесчисленных путешествий хозяина дома. Названия некоторых картин Джон прочитал: «Над водопадами Авраама», «Поиски в сердце вулкана», «Средоточие света», «Поединок с судьбой». И еще там было очень много книг; некоторые весьма необычные. Джону очень хотелось рассмотреть их при более ярком освещении, но стоило ему протянуть руку и взять «Корабль времени и крушение мира», как послышались тяжелые шаги и он, обернувшись, увидел перед собой мистера Престона в синем с золотым шитьем мундире шкипера.

— Надеюсь, ты уже уладил все свои дела? — не слишком ласково осведомился мистер Престон.

Только теперь Джон понял, как глупо вел себя вчера, столь вызывающим образом покинув бар. Город, в темноту улиц которого он погрузился после охрипшего от множества полупьяных голосов пивного зала, сразу словно проглотил все прочие его мысли. Он долго пробирался по узким улочкам, вдоль которых громоздились безобразные дома, готовые вот-вот рухнуть и раздавить все, что находится внизу. Дома нависали над улицами, точно стены ущелий, закрывая собой бледное небо. Мостовые были влажными от тумана. В этом лабиринте Джон то и дело спотыкался о распростертые на земле тела, а то и наступал на них. Эти тела были, скорее, похожи на кучи старой одежды, выброшенной на помойку.

Хозяева зомби так и бросали их там, где те упали, уверенные, что они и с места не двинутся без очередной «подкормки». Джону понадобилось несколько часов, чтобы найти того зома с безвольно отвисшей челюстью, с которым он говорил на пристани; немало времени прошло и прежде, чем он убедился, что этот зомби не просто «отдыхает», выжатый как лимон. Нет, зом был действительно мертв; окоченевшие ноги раздвинуты, руки уперты в бока — этакая чудовищная пародия на танец.

Утром здоровенный хозяин зомби только пожал плечами, увидев труп, и бросил его в фургон на утилизацию. Вопросы Джона он попросту отмел: имен он не знает, а в каких местах этих зомов набрали, вообще понятия не имеет. Еще раз взглянув на мертвое лицо своего знакомца, Джон вдруг почувствовал необъяснимую тревогу, словно зом, умерев окончательно, приоткрыл свою заветную тайну. Он действительно чем-то напоминал Джону отца, хотя мальчик и не видел его с детства, да и его воспоминания о родителях были затуманены гневом, тоской и нищетой, которые ему пришлось пережить впоследствии.

И вот теперь, с железной решимостью выпрямив усталую спину, расправив плечи, Джон стоял с высоко поднятой головой у роскошного, отделанного дубом камина и отвечал на вопросы сурового мистера Престона.

— Хорошо, сэр, я согласен.

— Отлично, черт побери! — обрадовался шкипер. — Ты завтракал?

Блинчики и жареное мясо, которые подала домоправительница мистера Престона, быстро отвлекли Джона от мрачных размышлений. Тем более что шкипер без конца рассказывал ему всякие местные байки.

Джон пока что вполне успешно вешал мистеру Престону на уши всякую лапшу насчет истинной цели своего путешествия вниз по реке и отвлекся от этого напряженного занятия, лишь начав более внимательно рассматривать всякие странные и забавные вещицы, расставленные на полках и развешанные на стенах.

Там были различные кристаллы и необычно окрашенные камни явно вулканического происхождения, браслет, сплетенный из волос то ли бабки, то ли прабабки мистера Престона, пять кремневых наконечников для стрел, сохранившихся с незапамятных времен, а также несколько вполне заурядных изделий современных ремесленников. Рядом в бронзовых рамках стояли фотографии и портреты каких-то испуганно глядевших детишек и престарелых тетушек и дядюшек — все эти люди стояли или сидели в самых нелепых позах и были одеты явно по-праздничному, то есть имели, с их точки зрения, наилучший вид для того, чтобы сохраниться в вечности.

Но все это была сущая чепуха по сравнению с большим прозрачным кубом, что стоял в гостиной на отдельном столике и явно в ней доминировал. От куба веяло холодом, и Джон решил, что это обыкновенная глыба льда, однако, пока он ел, по гладким скользким стенкам куба не сползла ни одна капля воды. Внутри в синевато-белом сиянии были как бы впаяны в лед странные предметы — золотая филигрань, лучистый кристалл кварца, два больших насекомых с колючими усами и статуэтка прелестной юной девушки с рыжими волосами и в летящих белых одеждах.

Джон просто объелся вкусными блинчиками, политыми патокой, и выпил почти целый кофейник кофе, когда случайно заметил, что у одного из насекомых чуть шевельнулось крыло. Продолжая внимательно слушать штурмана, излагавшего ему, так сказать, черновой набросок собственной биографии (тома эдак в четыре!), Джон не сводил глаз с девушки внутри куба, заметив, что она очень-очень медленно поворачивается на пальчиках правой ноги, а платье ее слегка закручивается, обнимая приподнятую левую ножку, и мягко разлетается, точно раскрывшиеся лепестки нежного цветка.

Теперь оба усатых насекомых, завершив замедленный взмах своих прозрачных, точно осенняя паутинка, крылышек, направлялись к девушке. Их выпуклые фасеточные глаза хищно поблескивали, и этот блеск показался Джону весьма зловещим.

— Ах вот ты куда смотришь! — сказал шкипер, заметив его пристальный взгляд. — Это они охотятся. Красивые, правда? Когда-то я мог смотреть на них часами. Борода раза три отрасти успевала.

— А эта девушка… Она что, живая?

— Видимо, да. Хотя и не могу этого утверждать наверняка. И не знаю, почему она такая крошечная.

— А откуда это у вас?

— Издалека привез, из самых низовий.

— Я ничего подобного в жизни не видал!

— И я тоже. Нет, правда, судя по уровню мастерства… В общем, мне кажется, что эта девушка — живая.

— Живая? Но ведь она ростом с ноготь!

— Я думаю, она только кажется такой маленькой благодаря некоему световому эффекту.

— А жуки?

— Жуки действительно почти такой же величины, что и девушка. Но, возможно, они искусственно увеличены — то есть с ними проделан как бы обратный вариант этого фокуса.

— А если не увеличены? Если они такие большие и есть?

— В таком случае они повеселятся всласть, добравшись наконец до девицы. — Шкипер усмехнулся. — Эта игрушка стоила мне недельного заработка. Хотя, если честно, она просто омерзительна, не так ли?

И Джон с ужасом ощутил ледяное дыхание, вырывавшееся из куба, внутри которого время текло слишком медленно и беззвучно. Ему вдруг страшно захотелось вдребезги разбить этот сине-белый загадочный предмет, освободить точно увязнувшее в патоке время, выпустить на волю изуродованные длительным тюремным заключением эпохи и перспективы. Однако игрушка эта принадлежала шкиперу, а такие, как он, лучше других понимают выверты времени. Возможно, подобные вещи и должны принадлежать именно им.

И тем не менее мальчик почувствовал облегчение, когда наконец покинул гостиную шкипера и нырнул в туман, клубившийся за порогом.

Глава VI

ПУТЬ НАЗАД

В тот же день они должны были отойти от причала. Никогда прежде Джон не испытывал такого ужаса и восторга, как в те мгновения, когда поднимался по сходням на гудевшую и дрожавшую палубу судна.

Никогда прежде он не бывал на индукционных кораблях, лишь с глубочайшим почтением, сознавая собственную ничтожность, смотрел издали, как они вспарывают речную гладь своими острыми носами. Мистер Престон коротко кивнул ему, и это равнодушно-деловитое приветствие было совсем не похоже на их вольное и неторопливое общение за завтраком. Без особых церемоний Джону выдали и документы, свидетельствовавшие о том, что он принят на службу. Члены команды обменялись рукопожатием с новым «лоцманом», глядя на него примерно с тем же холодным равнодушием, с каким смотрели на любого из пассажиров. Люди, просто купившие билет, для них абсолютно никакого значения не имели, как, впрочем, и уборщики с официантами, разместившиеся в трюме. Но по некоторым взглядам, брошенным искоса, Джон, в общем, понял, что по крайней мере на время этого рейса его в члены команды все-таки приняли.

— Ты был на реке, когда в верховьях пронесся последний шквал? — спросил мистер Престон, когда они поднялись на капитанский мостик.

— Нет, сэр. Я успел высадиться на берег и лодку вытащил. Так что эту бурю я как бы стороной обошел.

— Хм… Это плохо… А как ты думаешь, пройти мы там сможем?

— Думаю, да, сэр.

Погрузка заканчивалась. Корабль едва сдерживал себя, так ему хотелось поскорее отправиться в путь, и без конца посылал сигналы полной готовности — мощное бренчание, слышное отовсюду. Груз, доставляемый вагонетками, так и летел на борт, и палубные лебедки с лязгом опускали его в трюмы. Работали в основном зомби, нелепые, то и дело налетавшие друг на друга. Запоздалые пассажиры, чертыхаясь, опасливо сгрудились среди ящиков и бочонков, ожидавших погрузки. Жены, держа в руках картонки со шляпами и тяжелые сумки с продуктами, сердились на потных мужей, тащивших основной багаж и орущих детей. Телеги и тележки, нагруженные чемоданами и большими ковровыми сумками, грохотали по булыжной мостовой, двигаясь по самым немыслимым траекториям и то и дело сталкиваясь; чемоданы, разумеется, падали и раскрывались, вдребезги разбивались кувшины с вином, а воздух казался густым от ругани.

Джону очень нравились царившая вокруг суета, деловитый шум и жужжание моторов. Контролер крикнул; «Все не поместятся! Пожалуйста, сойдите на берег!» Прозвучал колокол, и заполненные народом палубы «Начес» как бы оттеснили крикливую толпу, заставив ее по сходням излиться на причал, точно приливную волну. Сквозь эту волну еще пытались пробиться последние пассажиры. Потом сходни подняли, и какой-то высокий человек, только что примчавшийся на пристань, попытался перепрыгнуть на борт через полосу воды. Он, разумеется, сорвался, однако ему все же удалось уцепиться за выступ в металлической обшивке судна, и члены команды втащили его на палубу, но при этом из заднего кармана его брюк вывалился кошелек и упал в реку. Толпа на берегу засмеялась, а какая-то пассажирка с трудом удержала этого бедолагу, который хотел уже прыгнуть следом за своим кошельком.

За всем этим Джон наблюдал, находясь в полной безопасности: из капитанской рубки. Рубка была очень элегантная и, казалось, вся из стекла; Джону пришлось даже приглядеться, прежде чем он понял, что в ней обычные четыре стены. Капитан и владелец судна стоял рядом со шкипером; оба были в темно-синей с золотом форме. Прозвучал сигнальный свисток, на гюйсштоке взвился оранжевый флаг, и корабль медленно отошел от причала. Палуба вздрогнула. Маслянистый дым повалил из трех высоких труб, расположенных на корабельных миделях.

Толпа на набережной выкрикивала последние прощальные слова, а корабль уплывал все дальше и дальше, явно убыстряя ход по мере того, как его индукционные рамки приходили в соприкосновение с придонными потоками жидкого металла. Джон смотрел, как с ошеломляющей быстротой уменьшаются городские дома, а люди на набережной превращаются в крошечные фигурки, а затем и в едва различимые розоватые пятнышки.

— Мы выходим на стремнину времени, — пояснил мистер Престон в ответ на встревоженный взгляд Джона. — Я сразу подключился к течениям. Именно поэтому все на берегу кажется нам таким неестественно маленьким и искаженным.

А на берегу уже ничего и различить толком было невозможно — какие-то красные и синие пятна. И все из-за скачка во времени и пространстве. Толчки волн отдавались по всему корпусу судна низким басовым гудением, которое Джон чувствовал даже сквозь толстую подошву ботинок.

Преодолеть саму протяженность времени, вырваться из его уверенной и прямодушной хватки… Джон чувствовал, как мерзкая тошнота сжимает горло. Ему стало страшно, ибо они еще больше ускорили движение — не просто увеличили скорость, но увеличили само количество движения, которое, как он знал, правит во Вселенной, но которое никто не в силах определить с помощью органов чувств, ибо движение — это смешанная сила, объединяющая время и пространство.

Прочная палуба вдруг стала скользкой и извилистой; уплотнившийся воздух пел и расщеплялся, подобно молниям; весь мир вокруг стал каким-то странно пятнистым… Весь организм Джона сопротивлялся воздействию мощных затяжных приливов и отливов времени; грудь была стиснута; в животе что-то булькало и переливалось; колени подгибались и были как ватные… Потом вдруг, причем безо всяких усилий со стороны его сознания, мышцы и сухожилия вновь обрели прежнюю упругость, тошнота прошла, и он судорожно, всем ртом вдохнул воздух, обнаружив, что воздух этот пропитан речной влагой и приятен на вкус.

— Все! Кажется, обрели равновесие. — Мистер Престон, видимо, давно уже наблюдал за мальчиком. — Я так и знал, что ты быстро очухаешься.

— А если б я не очухался?

Шкипер пожал плечами:

— Высадил бы тебя на берег на следующей стоянке. Больше тут ничего не остается.

— А как же пассажиры?

— Ничего, им внизу полегче. А на мостике приливные волны всегда бьют сильнее.

— Волны? — Джон окинул взглядом речной простор: поверхность воды была ровной, точно столешница.

— Не речные. Волны времени. Пассажиры, у которых с головой не все в порядке, могут просто лечь и не вставать, пока мы не доберемся до нужного им места. Они, собственно, по большей части так и поступают.

Джон всегда считал, что главная задача шкипера — удержать судно на плаву и успешно миновать все отмели и прибрежные скалы, что, в общем, не так уж и трудно, поскольку река очень широка. Но, молча наблюдая за мистером Престоном и за тем, как он аккуратно обходит каждый вздувшийся на поверхности пузырь густой коричневой придонной жижи, как вместе с водой буквально обтекает блестящие, точно золотистый расплавленный металл, бромистые отмели, как с изяществом танцора без конца вращает рулевое колесо с дубовыми спицами и дирижирует звериным оркестром индукционных двигателей, как он руководит командой в целом, мальчик понял, сколь сложны возложенные на плечи шкипера задачи. Прервать исполнение столь элегантного «гавота» каким-то вопросом казалось Джону не только опасным, но и совершенно непростительным преступлением. И кроме того, это было так красиво!

Ответственность шкипера Джон постиг в полной мере, когда какая-то торговая шаланда, стремительно несшаяся вниз по реке, чуть не столкнулась нос к носу с могучей «Начес». Не желая отклоняться от заранее проложенного курса, мистер Престон решил наказать наглецов и буквально срезал два длинных рулевых весла шаланды. Едва смолк хруст и скрежет, как из уст краснорожих торговцев, сидевших в шаланде, взметнулся целый фонтан отборных ругательств. Лицо мистера Престона осветила радостная улыбка: цель была не только достигнута, но и противник в отличие от бессловесной команды «Начеса» мог дать отпор!

Шкипер даже высунулся наружу и тоже осыпал неосторожную шаланду проклятиями. По мере того как шаланду уносило течением все дальше от корабля, ругательства торговцев слышались все слабее, а мистер Престон, напротив, все прибавлял громкости, яростно призывая на головы идиотов гнев таких богов и такие кары, о каких Джон никогда даже не слышал. Когда же шкипер наконец снова задраил иллюминатор, то казался совершенно успокоившимся, словно не только излил весь имевшийся запас ругательств и проклятий, но и полностью избавился от напряжения, связанного с отплытием.

— Господи, сэр, ну и здорово вы им дали! — сказал кто-то у Джона за спиной.

Оказалось, что это Стэн. Он прямо-таки весь лучился, с восхищением слушая этот поток сквернословия.

Но появился он явно некстати. Мистер Престон пронзил его гневным взглядом:

— Ты кто такой? Палубный матрос, а лезешь со своим мнением! А ну-ка быстро носом в палубу!

Так что прошло еще несколько часов, прежде чем Джон понял, почему Стэн вообще оказался на судне. Его новый приятель все это время доводил до блеска и без того безупречно чистую каюту шкипера, драил железный трап и оттирал захватанные грязными руками сосновые поручни. Когда Джон отыскал его на корме, он наслаждался миской похлебки из черных бобов. Выразительно на него глянув, Стэн сказал:

— Сокровища — вот из-за чего я подписал контракт! Палубному матросу платят сущие гроши, а от течения времени меня укачивает и уже через секунду начинает тошнить. Но я не сдамся!

— Сокровища? — удивился Джон.

— Ну да, эти водородные шляпы. Я их все время высматриваю. Только никто никогда их не видел в наших местах. Во всяком случае, в низовьях никто ни одной не встречал. Так что, наверное, ты все-таки промахнулся, спустившись так далеко. Эти шляпы точно попадаются значительно выше!

Джон молча кивнул и стал слушать болтовню Стэна о звездных сапфирах и огромных рубинах, которые только его и ждут. Он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться и не рассказать этому дуралею всю правду. С другой стороны, это вранье, собственно, и помогло ему завести друга там, где он этого никак не ожидал: в том страшном городе.

— Хотя жалко, конечно, что тебе пришлось прервать свои настоящие поиски, — лицемерно посочувствовал ему Стэн.

— Что? — Джон тоже сунул в рот полную ложку бобов, чтобы не выдать себя: странное замечание Стэна застало его врасплох.

— Ты снова промахнулся, — ехидно заметил Стэн. — Тот зом и был тем, кого ты так хотел отыскать. Только ты хотел найти этого человека в его первой жизни, а она тоже осталась гораздо выше по течению.

И как только этому Стэну удалось, заглотнув наживку с идиотской историей про водородные шляпы, узнать практически всю правду насчет отца? Джон был поражен. Он что-то проворчал в знак согласия, неохотно кивнул и умолк; все дальнейшие разговоры на данную тему он решил полностью пресекать.

Еще спускаясь вниз по реке, он понял, что нельзя позволять другим развлекаться за твой счет сентиментальными историями о бедном мальчике, лишенном материнской любви и сильной отцовской руки, которому пришлось влачить жалкое существование в недружелюбной холодной атмосфере благотворительного заведения. Дело ведь обстояло совсем не так. Но если б он действительно рассказал людям всю правду, все тут же отшатнулись бы от него, побледнев от ужаса.

Глава VII

ТУРБУЛЕНТНОСТЬ

Глубина начиналась почти у самого берега. Придонные потоки брома и ртути вступали во взаимодействие с индукционными спиралями, насыщая судно необходимой энергией, а течение здесь было довольно быстрым, и на поверхность не успевали подняться ядовитые пары, разъедавшие корпус судна. В общем, стоять на вахте оказалось довольно легко.

Мистер Престон объяснил Джону, что «Начес», в отличие от других судов, должен прижиматься к берегу. Ну а встречные суда лениво выбирали самую середину, пользуясь сильным течением. Мальчик быстро научился некоторым приемам, помогавшим преодолевать подводные скалы, отмели, излучины и островки, то и дело встречавшиеся на пути. Однако он почти сразу пришел к выводу, что если когда-нибудь станет шкипером, то всегда будет только спускаться по реке вниз, а вверх по течению пусть поднимаются всякие психи.

Впрочем, временные шквалы с одинаковым удовольствием трепали суда, идущие в оба конца.

Тьма, в которой словно слышался чей-то шепот, окутала корабль, когда они пересекали реку перед очередной петлей времени и находились точно на середине. А ведь согласно прогнозам, которые давались в городе только вчера, буря должна была пройти как раз в тех местах, от которых «Начес» теперь уже изрядно удалился.

— Быстро движется! — мрачно заметил мистер Престон, не сводя глаз с рулевого колеса.

Перед ними вырос столб белой, точно кипящей пены, исказив очертания берега и подернув красноватой дымкой лес и дальний луг. Джон, забившись в уголок рубки, старался припомнить и сообщить шкиперу каждую мелочь о той временной буре, которую пережил несколько дней назад. Но сведения его оказались ни к чему: шквал все набирал силу и в итоге, свернувшись узлом, превратился в некое подобие восьмерки, разбрызгивая черную воду и поднимая со дна фонтанчики жидкого серого металла.

Дождь хлестал по стеклам рубки. Гигантская циклоническая воронка словно всосала в себя весь свет. В небесах сверкали синие молнии. Глянув на берег, Джон увидел, что очертания деревьев расплылись окончательно, превратившись в некое подобие паутины. Ветер, налетая со всех сторон одновременно, безжалостно хлестал судно, пригибал деревья к самой земле, выворачивал наизнанку листву, так что она казалась почти белой. По кронам деревьев словно цветные волны шли, и деревья испуганно всплескивали своими руками-ветвями.

Одна из корабельных труб с визгом раскололась и накренилась; верхушка ее рухнула на палубу, откатившись к носу. Матросы, правда, сразу же высвободили обломок и сбросили его за борт. Среди них Джон увидел и Стэна, который яростно что-то пилил, хотя ветер почти сбивал людей с ног. Из уст матросов то и дело вырывались проклятия, которые Джон мог прочитать по губам, но слов слышно не было: страшные порывы ветра тут же уносили прочь любой звук.

Да и ветер был необычный. Он рвал воздух в клочья, настолько искажая видимость, что казалось, будто матросы на палубе то движутся еле-еле, то вдруг начинают метаться с лихорадочной быстротой, а тела их при этом то уменьшаются, то увеличиваются, полностью теряя естественную форму под воздействием неких невидимых сил.

Затем — ссстттт! — возник полный вакуум, победоносным сиянием взмыв в небеса. Неземной свет залил палубу, но берега скрывались во мгле. Верхушки деревьев то исчезали, то снова становились видимыми и раскачивались так, словно сражались с воображаемым противником. На середине реки вздымались валы пены.

Еще одно «сссттт!», удар, треск, и судно, подняв тучу брызг, рухнуло с высоты человеческого роста в какую-то горячую шипящую жидкость. На мгновение воздух вокруг стал темным, как смертный грех, а в небесах раскатисто прогремел гром — точно пустые бочки скатились по каменной лестнице.

И судно вышло из грозы. На расстоянии воронка посреди спокойной реки казалась просто бутафорским эффектом.

— На этот раз турбулентность времени оказалась не такой сильной, — заметил шкипер.

Но Джон думал иначе. Впрочем, он старался вообще ни о чем не думать. Усевшись на табурет, он хотел всего лишь побыстрее прийти в себя.

Когда позднее они встретились со Стэном, тот был очень удивлен тем, что рассказал ему Джон.

— Я был весь перекручен? И чуть на шпагат не сел? Да ты что! Я ничего подобного не чувствовал!

И Джон понял, что любой сдвиг во времени и пространстве связан с восприятием конкретного человека. Впрочем, обломок корабельной трубы, которую поспешно и в поте лица ремонтировали Стэн и другие матросы, явно свидетельствовал о том, сколь сильны могут быть и объективные изменения в потоке времени.

Подойдя почти вплотную к противоположному берегу, они осторожно огибали большую алюминиевую отмель, которая тускло поблескивала и была способна в одно мгновение содрать с корабля всю обшивку. Где-то здесь Джон тогда оставил свой ялик. Взяв у мистера Престона бинокль, он пытался разглядеть на берегу ветку с сине-зелеными листьями, которой отметил это место, но отчего-то ее не обнаруживал.

— Наверное, мой ялик кто-то украл! — гневно воскликнул мальчик.

— Или съел, — улыбаясь, заметил шкипер.

— Я его не выращивал! Он не живой. Я его сам сделал — с помощью пилы и молотка!

— В таком случае его, возможно, поглотило время, — пожал плечами мистер Престон.

Берега казались странно водянистыми, какими-то жидкими, словно представляли собой некую сине-зеленую эмульсию. Судно с трудом ползло вверх по течению, а Джон, глядя вокруг, чувствовал, что уважение его к шкиперу все растет. Ничто на берегу не сохраняло свою форму достаточно долго, чтобы можно было решить, что же это такое в действительности. Холмы таяли, как сливочное масло, забытое на обеденном столе теплым воскресным днем.

И все же мистер Престон умудрялся заставить судно, танцующее на волнах, буквально изгибаться от носа до кормы, обходя очередное препятствие. Иначе, говорил он, корабль в мгновение ока собьется с курса и налетит на какую-нибудь корягу или топляк, распорет себе брюхо и надолго застрянет. Мутные глубины, в которых текут сонные потоки жидкого металла, способны устроить ловушку для любого судна и при любой глубине под килем.

Внезапно корабль тряхнуло: он буквально срезал кусок островка, возле которого возник небольшой водоворот времени, скрывая и без того затянутую туманом поверхность реки. «Начес» прошел так близко от лесистого берега, что деревья зашумели, а ветки застучали и зацарапали по корме, чуть не сбросив в реку чересчур любопытного пассажира, — кстати, после этого случая пассажир поспешил сойти на берег на первой же стоянке и позабыл даже свой саквояж. Он сбегал по сходням, бормоча что-то насчет ужасных видений — обезглавленных женщин, которые являлись ему прямо в воздухе. Матросы веселились и строили рожи. И Джон вместе с ними.

Глава VIII

ВСЕПОЖИРАЮЩИЙ ЛЕД

О капризах индукционных судов ходили леденящие кровь легенды. Большая часть тех, кто жил рядом с рекой — а люди в основном все-таки предпочитали не жить с нею рядом! — хорошо знали истории о том, как индукционные суда внезапно возникали у причала, словно явившись из небытия, и с удивительной поспешностью ссаживали на берег пассажиров, разгружались и тут же отчаливали, завывая моторами, а через несколько секунд снова пропадали из виду: сперва, правда, уменьшаясь в размерах и истончаясь, затем иногда поднимаясь в воздух и после этого уже окончательно превращаясь в ничто.

Пассажиры других судов, пытавшихся догнать индукционный корабль, испытывали такое давление, словно их хочет раздавить чья-то протянутая сверху могучая длань. Кроме того, у них появлялось ощущение страшной усталости — особенно у тех, кто поднимался вверх по течению. В общем, люди старались селиться подальше от реки, даже если родились на ее берегах, — что-нибудь в одном дне ходьбы от нее. При известном напряжении сил нормальный человек довольно легко мог добраться пешком или на лошади до ближайшего города на берегу, чтобы подороже сбыть выращенный им урожай или что-то купить. Большинство считало: пусть лучше индукционные суда плавают вверх и вниз по течению, торгуя различными грузами и возвращаясь назад с полными трюмами диковинок, заказанных местными жителями по каталогам с яркими картинками.

Кое-кто, впрочем, решался плавать на таких судах пассажиром, купив билет до того или иного пункта и желая не только попасть туда, но и совершить весьма рискованную прогулку по реке, испытывая себя. Пассажирские каюты «Начес» были убраны прямо-таки роскошно: мягкие кресла и диваны, двери из светлого дерева, украшенные филигранной резьбой — обычно в резьбе использовался какой-нибудь изысканный орнамент и сюжет из истории знаменитых искривлений времени и пространства.

В главной кают-компании вся стена была увешана цветными фотографиями великих шкиперов. А в каютах первого класса, где дверные ручки были фарфоровые, целую стену занимал телеэкран, при должном уходе дававший отличное изображение. В барах были закругленные по углам потолки, чуть тронутые элегантной позолотой, а светильники на стенах напоминали посверкивающие на солнце капли дождя.

Днем пассажирам не возбранялось посещать общественные места в одних рубашках, без пиджака. К их услугам также был отличный парикмахер, в заведении которого всегда можно было взять чистое полотенце, чистую расческу и новый кусок прозрачного мыла.

Все это производило на Джона неизгладимое впечатление. Он никогда еще, даже дома у шкипера, не видел такой красоты и роскоши. Пассажиры, садившиеся на судно близ маленьких жалких деревушек, во множестве разбросанных по берегу, вызывали у него в первые дни истинное преклонение. Однако три дня плавания придали ему уверенности в себе, и он тоже стал посматривать на пассажиров в запыленной, помятой одежде с некоторым презрением, подражая более старым членам экипажа.

Однако он отлично понимал, что до шкипера ему далеко, как до неба. Морщины на лице мистера Престона свидетельствовали о многочисленных пережитых им катаклизмах, во время которых сталкивались различно заряженные потенциалы времени. Речь шкипера отличалась удивительным богатством — от куртуазной и элегантной лексики образованного жителя низовий до грубоватого народного говора, полного поговорок и бранных словечек. Шкиперы прекрасно понимали, что каждое плавание — это поход в вечность.

Джон старался всегда быть под рукой, чтобы в случае необходимости мистер Престон мог воспользоваться его знаниями. Впрочем, этим его нужность на судне и ограничивалась. И если индукционные кольца вдруг замирали в неподвижности, Джон кубарем скатывался вниз вместе с остальными матросами, повинуясь любой отрывисто произнесенной шкипером команде. Сам же мистер Престон, разумеется, всегда оставался наверху.

Просторное машинное отделение всегда было наполнено шумом и криками потных кочегаров, орудовавших лопатами. Та сила, что двигала судно вверх по оси времени, была порождена — причем совершенно независимо от времени — огромным медным механизмом, вращавшимся между магнитами, похожими на черных мамонтов.

Процесс перемещения в прошлое высасывал из стонущего металла огромное количество энергии. Но, без конца пересекая реку от одного берега к другому, огибая рифы и бромистые отмели, шкипер порой направлял судно как бы перпендикулярно течению, и тогда получалось, что они поднимаются вверх, если воспринимать это с точки зрения бега самой воды, но спускаются вниз, если воспринимать это с позиций временных петель.

Иных доказательств, что это действительно так, отыскать было невозможно, но однажды Джону показалось, что он видел вдали огромный корабль, похожий на призрак. Корабль странно вспыхнул и в мгновение ока стал реальностью: из больших толстых труб он изрыгал клубы черного дыма, а орудийные порты мерцали фиолетовым светом. Корабль плыл не по воде, а по воздуху, словно чудовищное насекомое; винты его перемалывали туман над водой. Больше всего судно было похоже на гигантского, раздувшегося от крови москита, который решился напасть на металлического кита, распростертого внизу.

Потом — ссстттпп! — просвистел ветер, и там, где только что плыл корабль, блеснула пустая поверхность реки, и тут же крик с нижней палубы возвестил полный аврал.

Стэн показал Джону трубы и кабели, уже покрывшиеся молочно-белым льдом толщиной с ладонь. Расположенные рядом бойлеры усиленно гнали в помещение жаркий воздух, однако поток времени внутри самих труб и кабелей так быстро высасывал из них энергию, что лед никак не таял.

Джон вместе с остальными членами команды принялся скалывать и соскребать лед. Это оказалось весьма трудным занятием. Когда здоровенный кусок льда отвалился и упал Джону прямо в руки, он успел разглядеть одну из труб, ведущих внутрь индукционного двигателя. Обычно такая блестящая, поверхность этой медной трубы была сейчас жутковато черной.

Нагнувшись пониже и чуть не ткнувшись в трубу носом, Джон услыхал, как трещит даже воздух, замерзающий от соприкосновения с металлом.

— Эй, держись подальше! — крикнул ему кто-то из матросов и рывком оттащил его от трубы как раз в тот момент, когда во льду вдруг открылось странное отверстие, щелкнувшее краями, точно хищная пасть; затем края отверстия столь же внезапно сомкнулись, и воздух, с шумом устремившийся в создавшийся вакуум, мгновенно сам себя заморозил, успев всосать и новую порцию воздуха.

А вот матросу, работавшему неподалеку, повезло значительно меньше: он умудрился вморозить в твердокаменную глыбу льда сразу три пальца, попав ими в одну из таких внезапно приоткрывшихся щелей. Однако на его крики, похоже, никто не прореагировал; никто даже головы не повернул; все думали только о том, как бы побыстрее сбить с труб и кабелей ледяной панцирь. Однако лед нарастал с невероятной быстротой.

Один из кабелей, просев под все возрастающей тяжестью, с резким щелчком вылетел из гнезда. Послышалось тонкое пение тока высокого напряжения, и Джону стало по-настоящему страшно.

Он и раньше слышал истории об индукционных судах, полностью замерзших таким вот образом — из-за неописуемого холода, вызванного инверсивным потоком времени, из всего на свете высасывающим тепло, воздух и жизнь. Такие корабли-жертвы обнаруживались порой совсем не там, где был пункт их назначения, а на расстоянии многих лет и миль оттуда — этакие вечные айсберги цвета слоновой кости, спокойно плывущие по реке времени, кажущейся такой мирной и спокойной.

Джон изо всех сил рубил лед, вооружившись кузнечной кувалдой. Мороз стонал, пожимал плечами, потрескивал суставами, но по-прежнему усиливался, стеная от боли, точно живое существо.

В противоположном углу моторной снова послышался крик — хищный лед поймал за лодыжку какую-то женщину. Снаружи доносились пронзительные вопли бури. Дохнуло ледяным ветром, словно возмещая нехватку кислорода. Матросы тоже закричали от неподдельного ужаса.

И тут, перекрывая все вопли и шумы, раздался рык капитана:

— Отставить! Ровней, ребята! А ну навались на ваги! Томсон, давай быстрей! Да разбей ты его, сынок!

И вдруг вой ветра стих, лед перестал нарастать…

— Ага, — вздохнул с облегчением капитан, — наконец-то наш шкипер соизволил выровнять курс!

Джон даже немного обиделся за мистера Престона: ни один шкипер в мире не способен точно рассчитать вектор флуктуаций времени. Куда справедливей было бы сказать, что это мистер Престон вытащил их из поставленной временем ловушки!

Между прочим, о судах, которыми управляли действительно неумелые шкиперы, истории рассказывали страшные. Некоторые индукционные корабли, поднимавшиеся вверх по реке, полностью выходили из-под контроля и превращались в настоящие айсберги с напрочь вмороженной в лед командой. А те суда, что спускались по течению, превращались порой в раскаленные добела глыбы металла и взрывались задолго до того, как успевали достигнуть легендарного водопада у конца времен.

Но капитан «Начес» явно не желал вспоминать ни одну из этих историй. И Джон понял, сколь уязвимо положение шкипера на корабле и какую жесточайшую критику вызывают его действия при малейшем просчете или ошибке.

Глава IX

КАИР

Фляги и бочонки всех форм и размеров загромождали причал, но из рубки прекрасный зеленый город был виден неплохо.

Даже скучные здания коммерческих складов и пакгаузов буквально тонули в зелени декоративных кустарников и покрытых молодой травкой газонов. Жители Каира поистине достигли совершенства в искусстве выращивания практически любой вещи на своих богатых суглинках. Это искусство, кстати весьма быстро распространявшееся и уже завоевавшее популярность, пригождалось повсюду: куда проще было вырастить, скажем, готовый дом, чем сажать и выращивать деревья только для того, чтобы потом срубить их, очистить от коры и распилить на доски, брусья, стропила, подпорки, перекладины, лестницы и так далее.

Однако искусство это, такое веселое с виду, требовало глубоких знаний, ибо приходилось проникать в самую суть природы живых вещей.

У причала на «Начес» три раза ударили в колокол. Члены команды таких судов, особенно жители верховий, часто имеют в каждом порту по возлюбленной и особым сигналом возвещают, какой именно корабль прибыл, чтобы уважаемые дамы могли встретить его в порту — порой для того лишь, чтобы час или два провести со своим любовником, а потом помахать ему рукой на прощанье, когда он отправится дальше. Капризный нрав реки времени приводил к чересчур многочисленным и чересчур поспешно заключенным связям. Зато почти на каждой стоянке и капитан, и команда могли наслаждаться новым «блюдом», не менее аппетитным и абсолютно необременительным. Если, конечно, у них хватало на это сил.

Какая-то краснолицая особа, громко топая, промчалась мимо Джона по сходням, когда он сходил на берег. Он даже головы ей вслед не повернул, думая лишь о том, что сегодняшний вечер проведет здесь, в самом большом из речных портов.

В ушах у него все еще звучали разнообразные истории, рассказанные шкипером и членами команды, и он чувствовал, что судьба и ему тоже вскоре бросит свой вызов. А потому сразу же направился в муниципалитет и просмотрел регистрационные списки горожан. Но никакой записи, касавшейся его отца, там не обнаружил. Впрочем, надежда, что удастся найти какой-то след отца, была весьма смутной. Вряд ли его отец допустил бы, чтобы за ним следом тащился какой-то клочок бумаги — точно бродячий пес, который в любую минуту может его укусить. Подавив разочарование, Джон постарался разжечь в душе былой гнев, теперь всего лишь тлевший, и этот огонь дал ему запас новой энергии.

Вскоре его догнал Стэн, и они вместе принялись исследовать улицы Каира, причем Стэн без умолку болтал, а Джон упорно молчал и шел вперед, сунув руки в карманы и совершенно обалдев от того, что видел.

Саморастущие дома появлялись из плодородной почвы целиком, без единого шва. Торговцы семенами пользовались яркой неоновой рекламой, и отовсюду на прохожих глядели огромные буквы объявлений, написанных с помощью новых технологий: «Мастерство растет без помощи мастерка!», «Домопитомник» и даже «Цветущие дома с доставкой на дом!».

Джон и Стэн заходили в охрипшие от множества голосов бары, в красивые, с прозрачными арочными кровлями пассажи, видели какие-то ползучие, расположенные ровно по кругу здания многочисленных промышленных предприятий, и все эти дома были сделаны аккуратно и безо всяких усилий со стороны строителей, а выглядели очень элегантно. Их шелковистая древесина обладала душистым, чуть тяжеловатым ароматом. Во дворах они заметили немало женщин, работавших на станках, которые росли прямо из влажной земли.

Стэн спросил у одной из работниц, почему они не выращивают и одежду прямо на кустах, и она со смехом ответила:

— Мода слишком быстро меняется, сэр! За ней не угонишься, если ждать, пока твое платье вырастет.

И женщина презрительно фыркнула, глянув на штаны и куртку Стэна, давно утратившие всякую форму.

В общем, вся эта роскошь и процветание вызвали у Стэна лишь желание напиться, и вскоре они с Джоном уже брели по какой-то подозрительно темной улочке, где воняло, как выразился Стэн, «использованным пивом».

В этом районе Джон заметил множество женщин, выглядевших как-то странно и неряшливо — в ярко-красных бюстье или в черных корсетах на косточках. Полуодетые женщины стояли на пороге почти каждого дома, призывно глядя на юношей, и Джон почувствовал, что краснеет. И сразу же вспомнил одну историю, случившуюся с ним в той школе, которую был вынужден посещать и в которой над ним вечно смеялись, потому что он был из приюта.

Однажды тренер легкоатлетической секции выдал мальчикам по листку особой бумаги и ручку с симпатическими чернилами и велел рисовать кружок каждый раз, когда им случится мастурбировать — «обмениваться рукопожатием с лучшим другом», как он выразился. Невидимые чернила должны были смягчить любые неловкие ситуации.

В конце месяца все мальчики сдали листки тренеру. Он развесил их рядами, задернул шторы и включил специальную лампу. В фиолетовом свете лампы кружки постепенно становились видимыми, и мальчишки примолкли.

«Вот, — приговаривал тренер, — так и Господь все ваши грехи видит!»

С помощью этой акции тренер надеялся отвратить мальчиков от занятий онанизмом, ибо, как считалось, подобные развлечения высасывают последние мозги. Однако же демонстрация «кружков» привела лишь к бесконечным спорам и похвальбе. Стоило мальчикам выйти из класса, и каждый принялся утверждать, что «кружков» у него куда больше, чем у остальных. Но самым большим оказалось число 107.

Джон набрал всего лишь 86 «кружков» и был этим несколько смущен, чувствуя, что если б знал, для чего все делается, то легко набрал бы сотню, а то и больше.

И теперь, в Каире, где впервые в жизни женщины были для него абсолютно доступны, он начал сомневаться в собственных возможностях, да и возбуждения почти не испытывал: эти женщины, что подмигивали ему блестящими глазами хищниц, манили наманикюренным пальчиком и кокетливо поднимали иссиня-черную бровь, отчего-то совсем его не привлекали. Кроме того, он чувствовал, что было бы неправильно заняться этим здесь и сейчас, когда не решены куда более важные проблемы. Стэн, правда, отпустил пару шуток по поводу его смущенного вида, но Джон уверенно ответил на шутки автоматной очередью ругательств: «уроки» мистера Престона явно не прошли даром.

Он так разозлился на Стэна, что у него даже живот заболел. Бросив приятеля, уже начавшего торговаться с какой-то обладательницей молочно-белой кожи, огненно-рыжих волос и широких, как река, бедер, Джон быстро пошел прочь и вскоре исчез из виду, растворившись в сгущавшейся тьме ночного города.

Глава X

ПОВЕЛИТЕЛЬ ЗОМОВ

Он буквально утонул в лабиринте окутанных чернильной темнотой улиц. До него долетали невнятные реплики прохожих, но он не прислушивался, а упрямо шел неведомо куда по темным портовым кварталам, скрывавшимся в тени гигантских складов и фабрик. Жизнь здесь била ключом: заключались самые разнообразные сделки, шла торговля «временной» рабочей силой, то есть зомби. Здесь же располагались литейные мастерские, лавки, торгующие самой разнообразной техникой — маслобойками, льночесалками и тому подобным, — высились огромные темные элеваторы, приспособленные для хранения любых зерновых культур. И все это произрастало на участках плодородной земли в специальных питомниках, где искусство ухода за выращенными вещами достигло невероятных высот.

Впрочем, нельзя было не отметить, что недостатки у подобного способа все-таки были. Мерзкая желтая слизь покрывала булыжные мостовые Каира; эта скользкая дрянь липла к подошвам, явно стремясь употребить в пищу и человеческую плоть. Глубокие сточные канавы, больше похожие на траншеи, были полны вонючей жижи; в одних эта жижа застаивалась и загустевала, приобретая отвратительный коричневатый оттенок, а в других текла свободно почти вровень с краями канавы и тротуаром.

У каждого здания торчала огромная бочка высотой в два-три этажа, являвшаяся как бы отростком самого здания и выбросившая свои корни-ходули далеко в стороны, чтобы поддерживать в равновесии ту огромную массу дождевой воды, которая скапливалась в бочке. Вблизи реки всегда было достаточно трудно содержать колодцы в порядке, тем более в жарком Каире. Мимолетные, но мощные ливни — вот и все, что доставалось этому городу. И словно для того, чтобы эта мысль запомнилась Джону как следует, туман вдруг начал сгущаться, и вскоре капли дождя уже пятнали его куртку.

Он спустился в нижнюю часть города, где улицы были тихи и пустынны, точно в воскресный день. Впрочем, по стальным значкам на ветхих домишках он легко догадался о причине подобной тишины. Значки представляли собой довольно сложные и какие-то изломанные шифры или монограммы, похожие на прихотливо переплетенную паутину. Несмотря на темноту, Джон сумел все же различить символ бизнеса, связанного с торговлей зомби: в орнамент этих знаков были вплетены череп и кости.

«Должно быть, виною всему мое вечное невезение», — подумал он, потому что как раз в эту минуту всемирная стена почти перестала светиться.

Когда ветер разметал сеявшие мелкий дождь тучи, оставив в воздухе промозглую сырость, Джон увидел высоко над головой кусок всемирной стены, как бы перекрытый островком наносного песка, из-за чего данная часть города, по всей видимости, большую часть суток оставалась весьма слабо освещенной. Значит, торговцы зомби решили разместиться именно здесь, во мраке этих жалких улочек…

Джон помочился на стену одного из зданий, решив, что дополнительная влага только поспособствует его дальнейшему росту, но все же предусмотрительно отошел для отправления столь естественной надобности в темный переулок. И слава богу: по улице, на которой он только что стоял, проследовал, шаркая ногами, целый полк женщин-зомби.

Зомы были кожа да кости, холодные, желтолицые, с каким-то ошалелым видом посматривавшие по сторонам. Вдруг одна из женщин заметила Джона, ухмыльнулась, раззявив свою страшную пасть, и хищно облизнула губы; потом она одной рукой задрала юбку, а второй ткнула указательным пальцем в причинное место и вопросительно приподняла брови. Джон был настолько потрясен этим непристойным жестом, что так и застыл с незастегнутыми штанами. Наконец женщина-зомби пожала плечами и двинулась следом за своими жалкими товарками. Лишь через несколько мгновений замершее от ужаса сердце Джона вновь забилось, и он поспешил привести себя в порядок.

Все давно уже воспринимали зомби как нечто необходимое и естественное, созданное исключительно для того, чтобы выполнять самую тяжелую и неприятную работу. Но сколько Джон ни уверял себя в этом, дыхание у него все же перехватило, в груди еще долго чувствовалось некоторое стеснение, а сердце билось неровными скачками. Он поглубже вдохнул теплый воздух, напоенный ароматами зелени и земли, и прошептал свое излюбленное заклятие.

Сначала он ничего не почувствовал, но потом чья-то невидимая рука ласково сжала его руку. То была мозолистая трудовая рука немолодого человека. Он с детства ощущал прикосновение этой руки, особенно в тяжелые моменты; с того самого дня, когда его отец исчез в крови и огне и весь его мир разом рухнул.

Да, это началось именно тогда, в ту самую ночь. Каким-то образом Джону всегда было ясно, что в царстве духов непременно поймут и причину этого пожара, и жаркую ненависть, сжигавшую его душу. Тогда он просто поднял вверх руку, ощущая сжатым кулачком жар пылавшего дома, и тут же почувствовал, как чья-то твердая теплая ладонь накрыла и ласково стиснула его пальцы.

Годы спустя, когда с ним произошел еще один весьма неприятный случай, он попытался разглядеть, чья же это рука. Однако и сама рука, и ее хозяин оставались невидимыми, хотя прикосновение руки он чувствовал отчетливо, а в воздухе, точно осенняя паутинка на солнце, светились какие-то крошечные кристаллы — по всей видимости, это и было некое проявление сущности невидимого хозяина руки. И выглядело это гораздо более реальным, чем какие-то демоны или манна небесная.

Рука, протянутая Джону из мира духов, помогла и на этот раз, придав ему сил. Несколько приободрившись и осмелев, он пошел по улице, разглядывая фасады домов, освещенные тусклыми масляными светильниками и высматривая того, кто был ему нужен: истинного повелителя зомов.

И вскоре он его нашел. Это был высокий мужчина в угольно-черном костюме, похожий отчего-то на трубочиста. Он сидел в просторном кабинете за допотопным письменным столом с каменной столешницей и царапал старинным пером по листу пергамента. В стенах комнаты имелись глубокие альковы, погруженные во тьму.

— Я ищу своего… отца. Я подумал, может быть…

— Да, да, — пробормотал мужчина. — Старая история. Ладно, проходи и смотри сам.

Подобная реакция ошеломила Джона настолько, что лишь несколько минут спустя он до конца осознал, что именно видит перед собой.

Мрачные масляные светильники отбрасывали тусклый желтоватый свет на длинные ряды поставленных «елочкой» дощатых столов, на каждом из которых лежал труп взрослого человека. Тела были не в саванах, а в обычной и порой весьма грязной рабочей одежде. Джон шел по проходу, вглядываясь в бескровные застывшие лица. Затем он прошел вдоль альковов; там оказались тела детей, завернутые в белые саваны.

Каждое тело было как бы накрыто металлической клеткой штативов. Различные оживляющие жидкости бледных цветов стекали по трубкам в ноздри мертвецов и в ритмично работавшие, но находившиеся вне тел сердца — узловатые красные мешки мускулов, прикрепленные к ребрам зомов снаружи. Хитроумное зелье неторопливо делало свое дело, проходя сквозь сердце и посылая слабые импульсы от едва вздымавшейся груди в толстый кишечник и дальше — к дрожащим нижним конечностям. Выполнив свою задачу, жидкости, став темно-зелеными, изливались из анального отверстия и стекали в узкие канавки, сделанные в толстых досках пола.

Слушая доносящиеся со всех сторон стук капель и тихое журчание, Джон вернулся к ужасающих размеров письменному столу хозяина — островку света в этом леденящем и каком-то липком полумраке — и сказал:

— Его здесь нет.

— Ничего удивительного. Они у нас не задерживаются. — По глубоко посаженным глазам хозяина ничего прочесть было нельзя.

— А вы не помните, к вам не попадал мужчина… похожий на меня?

— Имя-то у него было?

Джон назвал имя отца. Даже всего лишь произнеся его, он почувствовал, как шевельнулся в душе застарелый гнев, и невольно скрипнул зубами. Повелитель зомов внимательно посмотрел на него, медленно перелистал регистрационный журнал в кожаном переплете и сказал:

— Нет, у меня он не числится. А знаешь, я, пожалуй, кое-что припоминаю…

Джон так и вцепился ему в плечи:

— Что?

— Потише. Потише, я сказал! — Повелитель зомов отшатнулся, и Джон выпустил его. Тот выпрямился, встряхнулся, как курица, которую только что потоптал петух, и заорал: — Кретины чертовы! Вечно вы сюда без спросу вваливаетесь и начинаете…

— Говори, что ты вспомнил!

Видимо, голос Джона звучал так, что хозяин ужасного заведения замолчал, внимательно посмотрел на него, а потом вполне миролюбиво сказал:

— Да вот я как раз и пытаюсь вспомнить. И нечего тебе его у меня на столах искать. Этот человек… он как-то связан с нашим бизнесом.

— С торговлей зомби?

— Да. По-моему, он один из поставщиков.

От неожиданно нахлынувших воспоминаний Джону стало трудно дышать. Его отец работал лишь время от времени и где придется; он всегда легко находил работу и столь же легко с ней расставался. И всегда эта работа попахивала криминалом.

— Ты, по всей видимости, прав… — пробормотал он.

— Ну да. Он примерно раз в неделю приводит сюда целый взвод.

— Откуда?

— Говорит, что добывает их по деревням.

— Да, похоже на то.

Хозяин заведения концом старинной ручки с железным перышком перелистал страницы своей амбарной книги. И только тут Джон заметил, что он однорукий.

— Да, вот: поставщик зомов, лицензия номер… Ну и так далее. — На Джона он не смотрел. — Если хочешь, взгляни, кого он недавно набрал.

— Да? А где?

— У него есть сарай, где он их держит. Наберет достаточно и сюда приводит для подкормки, чтоб у них силы были.

— Где же этот сарай?

— Он как-то говорил, что кварталах в семи отсюда.

— В какую сторону?

— На углу улицы Благовещения. Здоровенный такой сарай под жестяной крышей.

Джон спешил по скользким от дождя улицам, покрытым слизистой дрянью, и от волнения умудрился два раза сбиться с пути. Когда он уже подходил к нужному сараю, то увидел, что из задней двери выскользнула какая-то темная фигура. Человек этот торопливо бросился прочь, не заметив спрятавшегося в тени Джона. В сарае же не оказалось никого, кроме пяти зомов, лежавших на дощатых нарах. Трупы были заморожены; бронзовые таблички с номерами прикрывали их лица. Отвратительный вкус предательства, который Джон давно уже чувствовал во рту, все усиливался. Он поспешно осмотрел пустые комнаты — в них, по всей видимости, зомы трудились днем. В тусклом сером свете все предметы вокруг казались призрачными и будто таившими некую угрозу.

Даже не осмотрев еще помещение до конца, Джон понял, что повелитель зомов явно обвел его вокруг пальца. Возможно, он сразу узнал его и, пока Джон искал этот сарай, успел каким-то образом предупредить отца, и тот снова ускользнул.

Я, конечно, не умнее этих гадов, думал Джон, зато я моложе! Минут десять он бежал, сломя голову, по лабиринту темных улиц, пока не заметил впереди знакомую темную фигуру. Однако этот человек тоже бросился бежать, хлопая развевающимися полами пальто. Пробегая мимо рынка, он вдруг свернул и помчался стрелой меж абсолютно пустых рядов прилавков.

Он явно гораздо лучше Джона знал, куда нужно бежать, а потому все время выигрывал расстояние. Но каждый раз Джон упорно нагонял его. Наконец они оба вылетели на широкую Гальвец-стрит, ведущую прямо в порт, и помчались по ней.

Теперь убегавшему деваться было некуда. Он скатился по широким каменным ступеням на причал и прыгнул в привязанную к столбику моторную лодку довольно странной формы, торопливо стараясь запустить двигатель.

Джон услышал, как мотор кашлянул и громко застучал без перебоев. В отчаянном рывке он попытался было догнать лодку, но она вырвалась на речной простор раньше, чем он сбежал по каменным ступеням на причал.

Моторка с воем устремилась вверх по реке, и Джон, ощущая во рту все тот же отвратительный кислый вкус, понял, почему у этого суденышка такая странная форма: лодка была снабжена индукционными спиралями.

А беглец даже ни разу не оглянулся.

Глава XI

В ЛАБИРИНТЕ ПРОШЛОГО

Три глубоких, звучных удара колокола проплыли над величественным покоем реки, а несколько мгновений спустя послышалось эхо, тройное, но как бы несколько укороченное.

— Ага, значит, мы совсем близко от электрической дуги, — сказал мистер Престон.

Джон, прищурившись, вгляделся во тьму.

— Ничего не видно!

— Удары колокола, искаженные ветром времени, вернулись к нам в виде тройного эха. Это самый верный признак. Лучше даже, чем когда видишь дугу собственными глазами, потому что она порой полностью искривляет пространство, искажая визуальное представление о нем.

Честно говоря, Джон все-таки предпочел бы увидеть эту дугу собственными глазами, увидеть эти предательски вздыбленные вспененные волны, потому что у него на глазах, когда он спускался вниз по течению, такая дуга в щепки разнесла чью-то плоскодонку. Глухое шипение разнеслось над поверхностью реки. Джон мучительно ощущал свое одиночество, свою оторванность от людей, от кипящего жизнью теплого Каира, хотя от этого города их пока что отделяло всего несколько часов пути.

По правому борту во тьме высилась плотная стена темного леса, временами чуть светлевшая и становившаяся просто серой. Мистер Престон снова позвонил в колокол, и на этот раз эхо откликнулось быстрее и громче.

А потом река, казалось, распахнула свои одежды, обнажив сперва пенистое придонное течение, затем ряд великолепных водяных арок, взметнувшихся к небесам. Джон и мистер Престон молча вскочили и встали, широко расставив ноги и словно бросая вызов могущественному противнику. Но когда судно подошло ближе к аркам, стараясь держаться берега, поверхность воды перед ними оказалась гладкой, как зеркало; на ее серой глади расплывались сероватые полосы ртути, а в неестественно застывшем воздухе вспыхивали, точно радужные флаги, клочья сверкающего тумана.

И вдруг это кажущееся спокойствие будто раскололось. От страшного удара грома зазвенели стекла в рубке.

— Ого! — воскликнул мистер Престон и резко хлопнул по кнопке на приборной доске, увеличивая мощность индукционных двигателей. Палуба так и затряслась от их гула.

— Ну что, она такая же, как и в прошлый раз? — спросил он Джона, не сводя глаз с великолепных арок над рекой, которые теперь вспыхивали мерцающим розовым и синим огнем.

— Да, сэр. Только самая высокая арка была потолще внизу.

— Неужели ты проплыл прямо под ними?

— Что вы, сэр! Я вылез на берег вон у той песчаной отмели.

— И был, черт побери, глубоко прав!

А Джону тогда, совершенно измученному бесконечной болтанкой, ничего другого и не оставалось. Но он больше ничего говорить не стал. Палуба под ногами раскачивалась, подпрыгивала, жалобно стонала…

— У берега здесь сплошные водовороты, — сказал шкипер с затаенной тревогой. — Пока дугу не пройдешь, покоя не жди. Может так закрутить, что и костей не соберешь.

Они летели вдоль берега, так близко прижимаясь к нему, что ветки деревьев хлестали по корабельным трубам. Туман приобрел какой-то воспаленно-розовый оттенок, моторы басовито гудели, и дрожь во всем корпусе корабля передавалась Джону через подметки ботинок, пронизывая его насквозь.

— Держись крепче, впереди большая волна! — крикнул мистер Престон, хотя все и так старались держаться за любую опору. И тут волна ударила в борт судна.

После этого удара «Начес» так закрутило, что судно погрузилось в воду чуть ли не по капитанский мостик. На сей раз дуга пролегала точно поперек реки — страшная раззявленная пасть ртутно-бромистого чудовища, в которой бурлили потоки коричневой и серебристой жижи, завиваясь и переплетаясь, словно линии магических символов. Корабль завертелся волчком, в точности как любимая детская игрушка Джона, которую когда-то подарила ему мать и которая обладала удивительной способностью стоять вертикально, пока не закончится вращение. Джон почувствовал, что его сейчас вывернет наизнанку, и воспоминания о детстве тут же улетучились.

Вращение, впрочем, продолжалось не более нескольких секунд, а затем на рубку обрушился чудовищный водяной вал. Судно накренилось и почти легло на борт. Временной момент вращения пилой впился в стонущую обшивку. Один из вихрей так стиснул «Начес», что буквально «сжевал» одну из корабельных труб. Джон совершенно оглох от грохота; в ушах стоял звон. Огромные рубиновые молнии то и дело светящимися деревьями вставали над водой; пугающие блики метались по палубам судна, точно лаская их. Кругом слышались крики. Нет, не крики — вопли!

Сперва двигаясь поперек течения, а затем несомый им, корабль сделал резкий рывок и высвободился из пут дико воющего урагана. Через несколько секунд они миновали очередную излучину реки и стали на якорь под прикрытием лесистого берега. Обычно подобные непредвиденные остановки шкипер судна воспринимает как досадную оплошность со своей стороны, но в данном случае остановку после прохождения столь серьезного препятствия на временной оси можно было счесть даже неким вознаграждением — вроде жалких чаевых, которые оставляют официантам после обильного банкета.

После того как они буквально с барабанным боем пробивались вверх по реке, их вдруг окутала полная тишина. Джон во все глаза смотрел на берег, выискивая запомнившиеся ему приметы, и на реку, пытаясь заметить вдали ту моторку, на которой уплыл человек в темном костюме.

Он никому не рассказывал о своих переживаниях и приключениях, и тем не менее мистер Престон время от времени внимательно на него поглядывал. А Стэн, вдоволь поиздевавшись над ним из-за его трусливого бегства от проституток, продолжал приставать к нему с дурацкими вопросами о несуществующих «водородных» шляпах. Так что Джону приходилось не только все время что-то выдумывать в ответ, но и стараться подмечать то, что происходит на реке и на берегу, где сплошной стеной высился густой лес.

Джону здешнее богатство природы казалось более весомым, таинственным и всеобъемлющим, чем богатство расположенных в низовьях крупных городов, хотя эти свои чувства он вряд ли сумел бы выразить словами, ибо ему пока не хватало ни знаний, ни опыта, чтобы как следует распробовать дикую природу на вкус. Понимание ее, хотя бы частичное, достигается лишь с годами и, возможно, является единственным вознаграждением за прожитую жизнь. Впрочем, некоторые предпочитают называть это мудростью.

Он только еще начинал понимать, сколь могучи, хотя и неуловимы порой, причинно-следственные связи, неторопливо и неуклонно осуществляющие свою работу в мире дикой природы, да и во всей реальной действительности, пронизывая все ее бескрайние перспективы, все царства, все бесконечно малые структуры, связанные с неразрывным единством дерева и листа.

Молодые должны прокладывать свой путь в мире, представляющем собой гигантскую головоломку, думал Джон, дивясь бесконечной смене цветов и ароматов на реке и на берегу и чувствуя себя учеником этой вечной текучести и одновременно ее пленником. Он знал, что серебристая красавица-река может внезапно разгневаться, потемнеть, вскипеть пеной и засосать судно в свои темные глубины или же, напротив, зашвырнуть его в небесную высь, взорвавшись вдруг могучим гейзером. И то, и другое, думал он, будет очень красиво, но тем не менее принесет неизбежную смерть.

Продолжая размышлять об этом, Джон, впрочем, довольно живо общался с окружающими и отвечал на вопросы мистера Престона насчет известных ему подводных скал и отмелей. Одновременно он не спускал глаз с проплывавших мимо огромных плотов из толстенных светлых бревен, за которыми вполне могла спрятаться та моторка. На буксирах, тащивших эти плоты, размещались целые семьи — так же как и на громоздких баржах или на юрких торговых шаландах, что плавают от деревни к деревне и продают всякую всячину. На таких судах суетились у плиты хозяйки, на палубе висело выстиранное белье, а детишки громко приветствовали проходивший мимо корабль. Джон так увлекся разглядыванием чужой жизни, что испытал острый приступ раздражения, услышав громкий крик Стэна:

— Видел? Вон она! Точно она!

Стэн, торчавший на пассажирской палубе, скатился по трапу и, перевесившись через поручни, втащил на борт целую кучу какого-то мусора, плывшего по реке, а потом еще и нахально приволок все это в рубку шкипера.

При виде столь наглого вторжения мистер Престон нахмурился и стал покусывать ус, но вытолкать Стэна из рубки Джон не успел: почти сразу он с изумлением увидел у того в руках нечто, похожее на серый цветок.

— Это же шляпа! Настоящая шляпа! — пузырился от восторга Стэн. — Чистый водород, чесслово! И стоит, небось, черт знает сколько! Нет, чесслово, вы только посмотрите!

И Стэн с гордостью продемонстрировал им целую кучу каких-то брошек, заколок и тому подобного. Все эти штуковины горкой возвышались в серой, цвета ружейной стали шляпе. Во всяком случае, этот предмет, к величайшему удивлению Джона, действительно очень походил на шляпу. «Шляпа» была практически невесомой, но казалась тем не менее весьма прочной, а сложенные в нее драгоценности светились каким-то загадочным внутренним светом.

— И ведь это ты меня к ней привел! Чесслово! — восклицал потрясенный Стэн. — Нет, Джон, я никогда тебе этого не забуду! И непременно с тобой поделюсь! Да, сэр! Чесслово!

— Ага… — только и сумел выдавить из себя Джон.

Даже мрачный мистер Престон заулыбался, когда принялся рассматривать содержимое «шляпы».

— Никогда ничего подобного не видел! Так все-таки откуда же ты родом? Из каких верховий? — спросил он у Джона.

— Это еще очень далеко отсюда.

Больше он ничего не смог сказать в ответ, хотя это действительно так и было. Вот только берега казались ему какими-то странными, изломанными и незнакомыми, словно ему изменяла память.

Впрочем, странности в очертаниях берегов пугали его не так уж сильно; куда страшнее были опасения, связанные с тем, что его обман раскроется: ведь история про шляпы была чистейшей выдумкой, однако он даже намекнуть на это не посмел. И вдруг Стэн действительно выловил из реки пресловутую «водородную шляпу», причем прямо-таки усыпанную драгоценными камнями! Да эта «шляпа» стоила месячного заработка многих людей!

Некоторое время Джон ошалело разглядывал загадочную вещь, но вскоре ему пришлось снова сосредоточиться: изменчивая река времени предъявляла к путешественникам все новые и новые требования. Под руководством мистера Престона он начинал понимать, что поверхность реки, этого поразительного единства воды и металла, представляет собой как бы удивительную книгу, написанную на каком-то древнем языке, которого он прежде не знал. Но теперь тайный смысл этой таинственной книги понемногу становился ему понятен; каждый поворот, каждая новая отмель рассказывали свою историю, и ни одна страница в этой книге не была пустой.

Кто-то из пассажиров, вероятно, мог просто залюбоваться, скажем, внезапно возникшим на поверхности реки буруном, но для истинного речника это был как бы крик, выделенный в тексте курсивом и предупреждавший о случившемся здесь кораблекрушении или же о подводной скале, над которой поток времени и пространства свивается в спираль, грозя верхним ее концом проломить саму всемирную стену.

Пассажиры охали и ахали при виде прелестных картинок, которые рисовала им серебряная река, но не способны были прочесть ни единого слова из той повести, которую на самом деле рассказывали им волны. Одинокое бревно, плывущее поперек курса судна, могло оказаться чудовищем с острыми, как пила, зубами, предвкушающим вкусный обед в виде деревянной обшивки корабля. А красивые широкие кольца за кормой свидетельствовали о придонных вихревых течениях, способных в один миг целиком слопать индукционную катушку.

Порой мистер Престон принимался размышлять вслух — особенно когда они уже обошли очередное препятствие и впереди видна была только чистая поверхность реки.

— Интересно, что это за коричневое пятно там расплылось, а? Ты как думаешь? По-моему, это отмель. Наверно, металл со дна поднялся и теперь постепенно растворяется под воздействием брома. А вон то гладкое блестящее пятно видишь? Это тоже отмель, только будущая; и она будет куда больше, когда мы назад пойдем. В этих местах река только и делает, что ловушки индукционным судам ставит, можешь мне поверить.

Но все-таки чаще мистер Престон задавал вполне конкретные вопросы, потому что течение здесь было очень быстрым и каким-то непостоянным. Река, казалось, пляшет, точно вспоминая что-то веселое и от радости выплескиваясь на берега. Они видели, проплывая мимо, как какой-то фермер ссыпает в реку целый воз земли, надеясь, видимо, укрепить берег и уберечь свой клочок земли от обезумевших волн. Он даже возвел какое-то довольно нелепое ограждение из рельсов, сулившее, впрочем, лишь мимолетный покой, ибо его строитель и сам понимал, что яростный поток все равно вскоре разнесет вдребезги созданные им оковы и раскидает их в разные стороны, а ему останется лишь с горьким смехом смотреть, как река творит очередное беззаконие, словно рассердившись на него за попытку сохранить свою собственность и унося прочь его имущество.

Вскоре мистер Престон привел на борт какого-то местного жителя, оказавшегося человеком-памятью, так называемым Помнящим прошлое, или сокращенно ПП. Он должен был помочь им пробраться сквозь головоломные временные сдвиги. И познакомившись с ним, Джон впервые понял, какое это несчастье — хранить в своей памяти прошлое. Ведь это означало, что все минувшие события становятся как бы равноценными.

Помнящий прошлое, смуглый коротышка, устроившись на капитанском мостике, совсем неплохо провел «Начес» сквозь первые два временных сдвига, умело обходя все подводные скалы и коряги, но во время третьего сдвига вдруг начал рассказывать длиннющую историю о дереве с зубами вместо корней, которое некогда упало в воду у подветренного берега.

Он не позволил шкиперу приблизиться к этому берегу, а когда они миновали опасное место, сразу перешел к истории о знаменитом «кипящем» лете, во время которого то «зубастое» дерево и сгорело, а от этого «кипящего» лета — к подробному рассказу о титаническом труде фермера Финна, который спас свой урожай, построив искусственную плотину; потом рассказал, что жена этого Финна сбежала со священником, хотя потом обнаружилось, что никакой он не священник, а беглый уголовный преступник родом откуда-то из верховий.

Затем ПП высказал мнение о том, что случившееся с Финном и его женой должно было бы привести (однако же не привело!) к полному пересмотру здешних законов, ибо законы должны сочетаться с движением людей вверх и вниз по оси времени, особенно супругов. После этого он благополучно перешел к скандальному поведению некоей «дамы в красном платье», которая, танцуя со всеми мужчинами по очереди и «размахивая перед каждым своими юбками», соблазняла их, желая найти такого, кто уехал бы с нею за всемирную стену. А уж от этой истории было рукой подать до весьма невнятных рассуждений относительно тех танцев, которым ПП когда-то учился.

Танцы он, разумеется, тут же и продемонстрировал, так что мистеру Престону пришлось напомнить этому типу, что в его обязанности прежде всего входит наблюдение за рекой и курсом судна, пока их не вынесло на какую-нибудь алюминиевую отмель.

ПП несколько встряхнулся, однако уже через несколько минут вновь пустился в весьма нудные воспоминания, и это начиналось снова и снова, стоило чему-то привлечь его внимание и дать ход его чудовищной памяти.

Мистер Престон был склонен считать, что это также связано с временными сдвигами, однако вскоре все же ссадил ПП на берег, полностью выплатив ему, впрочем, положенный гонорар. Тот не выказал ни малейших сожалений по поводу отказа от его услуг и, покидая судно, продолжал рассуждать о каких-то событиях прошлого, казавшихся ему примечательными, и о том, где и как сейчас живут те, кто пережил эти события.

Джон про себя даже позавидовал этому человеку: ПП по крайней мере отлично знал пусть небольшой, но вполне определенный отрезок реки, тогда как память самого Джона подводила его буквально на каждом шагу, у каждой новой излучины. Острова и отмели выступали из воды в тех местах, где никаких островов и отмелей вроде бы раньше не было; да и сама река текла как-то не так, словно проложив новое русло и создав несколько новых излучин, порою буквально отшвыривая в сторону целый холм или отклоняясь в сторону под совершенно неожиданным углом, если перед ней возникало препятствие в виде, скажем, густого леса.

— Вот здесь у нас, похоже, та самая излучина в виде подковы. Помнишь ее? — спрашивал, например, у Джона мистер Престон, и мальчик начинал до боли в глазах вглядываться в клубы тумана, который довольно часто окутывал реку, но лишь изумленно качал головой, ничего вокруг не узнавая.

Однако подковообразная излучина как раз оказалась на месте. И там они подошли к самому берегу, поскольку один из пассажиров заявил, что живет неподалеку и хотел бы сойти. Он, правда, не был абсолютно уверен в этом (и Джон отлично его понимал!), но все же решил попытать счастья. Джон тоже сошел на берег и довольно долго продирался сквозь густые заросли, пересекая выступ по прямой, но все же прибыл в нужную точку задолго до того, как туда, пыхтя, добрался корабль, огибавший этот же выступ по реке.

Густые деревья и молодая поросль были явно из его прошлого, однако, хоть и тогда они уже были достаточно большими, успели настолько изменить свою форму, демонстрируя разнообразные особенности роста, что он этого леса совершенно не узнавал. Впрочем, мистера Престона, как заметил Джон, ничто из этих странностей с толку не сбивало.

— Каждый раз, когда мы поднимаемся вверх по течению, все здесь выглядит иначе, чем несколько дней назад, — сказал он Джону, покусывая зажатую в зубах зубочистку. Это, пожалуй, служило у него единственным признаком некоего внутреннего напряжения.

— Черт побери! — вырвалось у Джона; он, как и все здесь, с удовольствием упоминал теперь черта при любой возможности. — А для чего ж тогда вообще нужна память?

— Но это все же лучше, чем ничего, верно?

Они чуть было не выплеснули на берег всю воду в той протоке, по которой шли, — какой-то странный отлив вдруг словно высосал из русла всю воду, превратив ее в гору облаков над головой. Причем очертания этой горы все время менялись, а сама она то опускалась почти до земли, то снова поднималась. В итоге мистеру Престону пришлось отдать команду врубить индукционные двигатели на полную мощность, чтобы выбраться из этой западни.

— Похоже, вы, сэр, весьма уверенно чувствуете себя в здешних местах, — с восхищением заметил Джон. — Зачем же вы меня-то в качестве проводника взяли?

— Твои знания о реке, безусловно, гораздо свежее, чем у всех, кого я сумел найти. К тому же ты достаточно молод и пока не считаешь, что уже познал все на свете.

Берега медленно проплывали мимо; палуба негромко гудела; магнитные подушки, на которых двигалось судно, Джон представлял себе как гирлянду колец из стальной проволоки, и мистер Престон сказал, что он не так уж и не прав, но ни пощупать, ни увидеть намотанную на катушки проволоку невозможно. А еще, прибавил он, эти катушки похожи, скорее, на борющихся призраков.

— Порой волна времени бывает настолько сильна, что прорезает небольшую протоку в выступе суши, — продолжал мистер Престон. — Я видел одну такую, когда мы в прошлый раз шли вниз по течению; протока была не шире садовой дорожки, но вся так и сверкала, так и плевалась желтым огнем, извиваясь как змея. А теперь на том берегу виднеются чьи-то симпатичные домики. А чуть дальше от берега была чья-то старая ферма. Цена этой развалине была грош в базарный день. Но вскоре мне снова пришлось плыть вверх по реке на старом «Рувиме», и я увидел, что та новая извилистая протока проходит прямо по территории фермы и стала довольно широкой, совершенно изменив очертания самой реки. Однако она по-прежнему стреляла в воздух алыми искрами. В общем, та старая ферма оказалась теперь прямо на берегу и превратилась в весьма лакомый кусочек стоимостью раз в десять больше прежнего. Зато крупные населенные пункты, прежде находившиеся у самой реки, теперь значительно от нее удалились, и ни одному судну было до них уже не добраться.

— Повезло! — сказал Джон.

Мистер Престон усмехнулся.

— Вот-вот. И многие прямо-таки обезумели, обвиняя семейство, владевшее старой фермой, в том, что эти люди якобы дали толчок такому сдвигу во времени и пространстве.

— Но разве они могли это сделать?

— Кто его знает… А разве можно сказать наверняка? Прошлое — это настоящий лабиринт, где время то пробьет новую дыру, то заложит новую складку… Если и есть кто-то понимающий, как все это происходит, так он наверняка об этом помалкивает!

Глава XII

ВОДОВОРОТ

Джон совершенно обалдел от скитаний в этом запутанном лабиринте бесконечных речных русел и проток. Кроме того, испытывая мощное сопротивление времени, «Начес» едва полз вверх по реке; казалось, даже сам воздух вокруг корабля стал иным.

Гладкая, почти монолитная, покрытая полосами всплывших придонных примесей поверхность гигантской реки (именно такой она казалась Джону, когда он плыл вниз, несомый течением) теперь была совершенно иной. Берега стали болотистыми; повсюду виднелись огромные плантации сахарного тростника; очень хороши были старинные усадьбы с колоннами цвета слоновой кости.

Джон часто смотрел вверх, словно пытаясь разглядеть, что за мир у него над головой. Порой по таинственной туманной дымке в небесах пробегала странная рябь, меняя очертания высившейся вдали всемирной стены, и Джону вдруг начинало казаться, что они живут в брюхе у огромного чудовища, некой непостижимой твари, способной запросто отомстить людям и наслать на них самые страшные беды, всего лишь опорожнив свой кишечник.

Ураган налетел без предупреждения. Он прорвался по полной бромистых солей протоке, свернувшись в кольцо, точно змея. В слабо светящемся воздухе прогремел гром; молния ударила прямо в рубку, выбив два стекла.

Джон увидел это, находясь на средней палубе; там он помогал Стэну и двум другим матросам увязывать груз в тюки. Стекло в рубке разлетелось вдребезги, но в лицо мистеру Престону осколки не попали. Когда Джон примчался в рубку, шкипер уже выводил «Начес» на нужный курс, с трудом выдираясь из когтей грозовых туч, пухнувших буквально на глазах.

Ураган царил в небесах, швыряясь желтыми разветвленными молниями. Из черных туч лились потоки дождя. Казалось, гроза раздумывает, то ли броситься в атаку и накрыть собой весь мир, то ли прилечь отдохнуть за стеной леса. Затем ураган словно встряхнулся и с новой силой понесся дальше по реке.

А сама серебристая река, казалось, стремится ему навстречу: она приподнялась, с жадностью всасывая воздух и целуя опускавшийся в нее крутящийся столб. Мгновенно грязная водяная пена и облака ртутных испарений, соединившись, ринулись в водоворот времени; в воздухе как бы возникла огромная перевернутая буква «U»; она кипела, булькала, исходила шипящим паром, а в небесах непрерывно грохотал оглушительный гром.

— Черт побери! — вскричал мистер Престон. — Это уж точно здорово нас задержит!

Джон обеими руками вцепился в пиллерс.

— А мы не можем проскочить на большой скорости…

— Да ураган нас в клочья разнесет, если мы только попробуем.

Вздувшаяся пузырем волна обрушилась на судно.

— Как вы думаете, сэр, долго это продлится? — спросил Джон.

— Думаю, да. Ураган сильнейший!

«Начес» упорно полз вверх по реке, стремясь преодолеть сопротивление урагана, мявшего и корежившего поверхность реки. Разнообразный мусор и даже целые бревна, плававшие в воде, легко всасывались внутрь гигантской воронки и гремели так, словно вот-вот превратятся в щепки. Внутри огромной стены воды, поднявшейся рядом с кораблем, Джон заметил толстое бревно, которое вспыхнуло вдруг оранжевым пламенем, перестало крутиться и, испуская черный дым, рухнуло вместе с гигантской волной в реку.

А потом он увидел ту моторку. Она, видимо, пряталась среди росших у противоположного берега плакучих ив, но ее вынесло оттуда ураганом, резко изменившим направление и ударившим с фланга. Джон разглядел у руля темную человеческую фигурку.

— Погодите! — вскричал он. — Постойте! А вдруг там…

— Заткнись, парень. Мы поворачиваем. Будем спускаться по течению.

Даже сам капитан не смог бы ничего приказать шкиперу, когда тот менял курс во имя спасения судна. Джон застыл как вкопанный, глядя на моторку, пересекавшую реку. Ее сносило течением. Потом, не думая больше ни о чем, он слетел по трапу вниз, перемахнул через сосновые поручни и прыгнул в воду. Сперва он отчаянно молотил руками и ногами, стараясь побороть течение, а затем решительно поплыл к берегу. Стэн что-то кричал ему вслед, но он не оглянулся.

Берег оказался довольно близко; Джон уже прикидывал, где примерно должна причалить моторка, когда вдруг услыхал оглушительный взрыв. Воронкообразная злобно разинутая пасть урагана, скользнув по покрытой рябью серебристой воде со скоростью курьерского поезда, приподнялась и накрыла «Начес». Судно на мгновение повисло в воздухе, палубы странным образом вытянулись, точно резиновые, и с треском разлетелись на куски, а затем с раскатистым грохотом расщепилось время и пространство. Тело кого-то из палубных матросов, прыгнувших за борт, на глазах у потрясенного Джона вытянулось и стало тонким и совершенно прозрачным.

Судно, все сжавшись под воздействием чудовищной деформирующей силы, вылетело из пасти урагана, но волны времени продолжали его качать и корежить, пока оно в последний раз не вспыхнуло жемчужно-белым огнем, настолько жарким, что Джону опалило лицо.

У него не хватило времени ни подумать о чем-то, ни оплакать гибель судна. Чудовищная воронка, треща и извиваясь, взмыла ввысь и снова камнем упала на землю, накрыв собой и его. К счастью, он успел набрать в легкие достаточно воздуха. Вокруг него клубилась обжигающая оранжевая пена. Руки и ноги, хотя и непроизвольно дергались, словно с ним забавлялось некое божество, были на месте, но сам он чувствовал себя абсолютно невесомым.

Ему казалось, что он взлетает в небеса, несомый ураганом, и одновременно испытывал омерзительное тошнотворное ощущение падения с огромной высоты, от которого все леденело у него внутри. Он изо всех сил старался не дышать, поскольку оранжевая пена жгла ему лицо и глаза, лезла в нос и в рот, старалась пробраться под крепко сомкнутые веки.

«Не дышать! — твердил он про себя. — Только не дышать и глаз не открывать!»

Он был готов к заключительному удару, и все инстинкты дружно твердили ему: сейчас, сейчас все кончится! Сейчас этому чересчур долгому падению придет конец!

Ударился он сильно. И даже отскочил от поверхности воды, плашмя плюхнувшись в реку. Задыхаясь, он стал изо всех сил грести руками, не обращая внимания на высокие неровные волны. Потом выбрался на берег и рухнул ничком на землю.

Глава XIII

ПОГОНЯ

Моторку Джон обнаружил чуть выше по течению; она была вытащена на берег кормой вперед и спрятана под ветками в небольшой рощице. Точно так же он когда-то спрятал свой ялик. Джон невесело усмехнулся.

Ветер нес над рекой времени мелкую водяную пыль, но вокруг не было заметно ни малейших следов только что пронесшегося урагана. Как и следов «Начес».

Зато на влажной земле хорошо были видны следы башмаков; они уходили в глубь суши перпендикулярно реке, так что сражаться с сопротивлением времени здесь нужды не было. Джон шел по следу. Одежда его высохла. Вдали мерцало темно-золотое пятно — кусок всемирной стены, нависавшей над кипящим туманом и низкими облаками.

Чем дальше он уходил от лесистого берега, тем сильнее ощущалось дыхание близкой пустыни. Джон подумал, что именно сейчас, когда вокруг еще есть какие-то деревья, отец может обойти его и напасть с тыла. Он вернулся, стараясь ступать в собственные следы, и уничтожил все признаки своего пребывания на берегу, а также и те свои следы, что вели от кромки воды до большого плоского камня.

Он очень старался по возможности избегать густых зарослей и по траве буквально скользил, чтобы не сломать ни одного стебелька, ни одной веточки. Это было очень важно: любой сломанный стебель или ветка, даже если их потом аккуратно обрезать, все равно укажут человеку, хорошо читающему след, направление твоего движения. Погнутыми оставлять стебли травы или ветки деревьев тоже никуда не годилось. Их следовало мягко выпрямить и постараться придать им такой вид, словно они сами склонились в ту или иную сторону. Джон даже нарочно переплел ветки колючего кустарника с ветвями какого-то дерева, чтобы казалось, будто тут прошел какой-то зверь, который то ли ел листья, то ли просто чесался о ствол. В общем, он отлично понимал, что его безопасность полностью зависит от осторожности.

Голова у него гудела; он почти оглох от странной боли, упорно подбиравшейся к вискам и глазам. Столько всего случилось за последнее время!.. Но Джон решил пока не думать о недавнем прошлом, не думать ни о мистере Престоне, ни о Стэне. Он просто шел вперед.

Вокруг стало еще суше; какая-то зубастая тварь, хлопая огромными крыльями, кружила над ним, явно воспринимая его как потенциальную добычу. Не выдержав, Джон швырнул в нее здоровенным камнем.

Конечно же, он мечтал встретить дерево, на котором растут такие мушкетоны, как у того смуглого типа! Впрочем, подобранный им на земле толстый сук вполне мог сойти за неплохую дубинку.

Следы на земле были очень ровными. Человек явно не спешил: каблуки его нигде не увязали в земле. Джон вырос далеко отсюда, в верховьях, среди густых лесов, однако хорошо чувствовал, как следует вести себя на таком открытом пространстве. Отдавшись на волю собственных инстинктов, он сразу почувствовал прикосновение той знакомой руки, которая со спокойной уверенностью сжала его руку.

Местная живность, встревоженная шагами Джона, разбегалась во все стороны, стремясь спрятаться. Ящерицы поспешно исчезали в трещинах скал и камней. Четырехкрылые перепелки падали на землю, надеясь, что в густой тени их примут за камни, однако в самый последний момент утрачивали самообладание и взлетали, отчаянно хлопая крыльями. Змеи буквально испарялись, мгновенно исчезая из виду; горлинки с пронзительными криками взмывали ввысь; кролики в страшной панике удирали со всех ног. Лисы, карликовые олени, койоты, точно надев сказочную шапку-невидимку, оставляли после себя только отпечатки копыт да кучки помета.

Теперь пустыня окружала Джона со всех сторон: повсюду он видел только светлый песок и бескрайнее ровное пространство, словно выставлявшее свою жизнь напоказ — такую, какая она есть: вызванная из ниоткуда и ни с чем не связанная. Пустынные растения существовали точно в ссылке друг от друга; они росли кольцами только в тех местах, где под песком имелась хоть какая-то влага, до которой они молча и упорно стремились добраться своими корнями. Свободное место у источника воды здесь означало жизнь. Впрочем, Джон и сам давно уже так думал с тех пор, как его отец сбежал из охваченного пожаром дома, бросив их на произвол судьбы.

Он уловил какой-то неприятный запах, вскоре превратившийся в зловоние, и сразу же понял, что отец его наверняка идет именно на этот запах. Осторожно обогнув небольшой холм и ориентируясь исключительно на запах, он увидел перед собой поле, сверху больше похожее на огромную чашу. На поле виднелись, похоже, лишь распростертые тела мертвецов. Джон подошел ближе. На земле лежали воины в латах. Тела их разлагались на жаре; лица распухли, губы потрескались. У многих были вспороты животы, и казалось, что они рожают собственные внутренности.

Джон знал, что иногда такое способен сотворить временной ураган, прилетающий из неведомых далей; он с той же легкостью вспарывает человеку глотку, как и разносит в клочья любую разновидность материи. То, что с таким трудом удавалось индукционному кораблю, идущему по течению вверх, мимолетное искривление времени-пространства способно было совершить в одну секунду. Иногда подобных мертвецов удавалось до некоторой степени «спасти», превратив их в зомби.

Джон отвернулся. Потом сделал несколько шагов назад и постарался буквально слиться с редким кустарником. И почти сразу увидел отца.

Его лицо — худое, с глубоко посаженными глазами; знакомые очертания подбородка, опущенные уголки губ… Джон сравнивал теперешний облик отца с последними своими яркими воспоминаниями, с тем его «портретом» в раме пожара, который так бережно хранил в своей памяти все эти двенадцать незабываемых лет, каждый день извлекая оттуда и тщательно изучая. Да. Он был уверен. Это его отец.

— Чего ты хочешь? — В тихом голосе отца явственно слышалось раздражение.

— Справедливости.

— Кто ты? — В его глазах плеснулся страх.

— Ты меня знаешь.

— Да в этих местах я уже не знаю, знаю ли я вообще хоть что-нибудь! Здесь же нет ничего постоянного. Ты загнал меня слишком далеко в верховья. Да еще и индукционное судно взорвал! А я вообще впервые здесь оказался, и к тому же…

— Ты сбежал.

— Что? — Лицо отца исказилось под воздействием мрачных воспоминаний, затем снова успокоилось и разгладилось. — Черт побери! Так ты имеешь в виду столь далекое прошлое?

— Естественно. И ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Она ведь тогда погибла.

Повисло тяжелое молчание. Отец изучал мальчика так, словно пытался отыскать для себя какое-то преимущество, какую-то выгоду. Возможно, впрочем, что в его взгляде и скользнула искра узнавания.

— Да-да… Однако же все это в прошлом. Послушай, парень, нашей семье давно пришел конец.

— Нет. Но скоро придет.

Мужчина прищурился: облака над головой рассеялись, с небес лился золотой свет. Джон чувствовал неуверенность отца и понимал, что момент настал. Он быстро шагнул вперед, ни о чем больше не думая. Он и так слишком долго думал, более десяти лет; он уже устал от этих мыслей.

В глазах отца внезапно блеснуло узнавание; рот его раскрылся, но ни крика, ни восклицания Джон не услышал. Его противник вскинул вверх руку, и, к удивлению Джона, в ней не оказалось никакого оружия. Но колебался он не более мгновения. А потом замахнулся своей дубинкой и ударил… После третьего удара голова мужчины раскололась, точно спелый орех. И он не издал больше ни единого звука.

Глава XIV

ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ

Джон сел, прогоняя остатки тревожных снов, и с силой вдохнул влажный воздух, в котором чувствовался сильный запах отвратительных дешевых духов. Вокруг было абсолютно темно. Это показалось ему немного странным. Довольно долго в памяти крутились только обрывки воспоминаний о том водовороте времени, о «Начес», но затем он вспомнил и все остальное.

Ему тогда потребовался целый день, чтобы построить прямо на берегу плот из сбитых ветром ветвей — их поломал тот самый ураган, что потопил «Начес». А потом, уже плывя по течению, Джон целыми днями валялся на плоту, сраженный страшной усталостью, причину которой объяснить бы, наверное, не смог. Одежду того мужчины он связал в узелок и использовал в качестве подушки, но даже рассмотреть эту одежду себя заставить не смог.

Рыба практически не попадалась, и он уже смахивал на живой скелет, когда впереди завиднелись знакомые электрические дуги: чуть ниже находился Каир. Джон хорошо знал, что здесь нужно непременно подгрести к берегу, однако это удалось ему с трудом: течение в этом месте среди множества подводных скал и отмелей было прямо-таки бешеным.

Затем целых два дня он шел пешком по берегу реки. Давление времени было настолько сильным, что его все время тошнило. Он уже начал есть листья, когда наконец вдали завиднелись острые шпили каирских соборов.

Найти в Каире работу оказалось делом нелегким, однако он, наконец поев и передохнув, взялся за это с энтузиазмом и два раза весьма удачно подзаработал грузчиком в порту. Остальное время он потратил исключительно на сон и еду, да и думать старался как можно меньше. Через три недели, окончательно придя в себя и скопив достаточно денег, он явился в бордель и наконец получил это.

Джон сел и ощупал руками тело лежавшей рядом женщины. В темноте она была куда лучше, чем при свете, — вся такая гладкая, мягкая. На ней были черный атласный корсет, черный пояс с резинками и чулки, и в этом наряде ее сливочно-белая плоть выглядела настолько сочной и зрелой, что, казалось, вот-вот начнет гнить.

Однако Джону эта женщина понравилась сразу — еще там, в огромном вестибюле публичного дома. Она стояла, облокотившись о рояль, и смотрела на него лукавыми и какими-то первобытно-дикими глазами. Он отказался от выпивки и прочих развлечений, которые обычно заказывают здесь клиенты, выразил желание сразу же подняться наверх и заплатил сполна за целую ночь. Он считал, что в первый раз это должно быть поистине замечательно.

И действительно, все получилось просто прекрасно. Ему казалось, что все время до этого он пребывал во власти некоего могучего существа, жившего внутри него, о чем он, впрочем, даже не подозревал, и теперь это существо наконец отпустило его на свободу и никогда уж больше не обретет над ним власти.

Джон выбрался из-под тяжелого одеяла и зажег старый бронзовый масляный светильник. Женщина спала, негромко похрапывая и откинув голову назад; рот у нее был открыт, и было видно, что в нем не хватает двух зубов; в эту-то дыру и устремлялся со свистом ее влажный храп.

Странное, но настойчивое желание заставило Джона поднять с пола жалкий заплечный мешок и достать из потайного кармана документы. Все свои ценности он постоянно хранил в этом кармане, еще со времен своего первого пребывания в Каире, постоянно чувствуя мимолетную, но какую-то всепроникающую опасность. Он даже работал, не снимая рюкзачка; он боялся даже просто положить его в сторонку.

Документы были на месте. Успокоительно толстенькая пачка. Несмотря на несколько расплывшихся пятен, появившихся после его прыжка в реку с борта «Начес», решительный почерк мистера Престона, заключившего с ним договор о найме на судно, был по-прежнему прекрасно различим; в водянистом свете лампы буквы казались темно-синими.

Считалось, что судно просто «пока не вернулось» из своего плавания вверх по реке. Каир был расположен настолько близко к электродугам, порождавшим страшные временные смерчи, что его обитатели всегда говорили как бы в сослагательном наклонении, обрамляя любое высказывание выражениями «постольку поскольку», или «насколько мне известно», или «как будто бы», или «время покажет», или «там будет видно».

Джон перелистал страницы контракта, бережно, точно драгоценности, касаясь плотных листов бумаги. Вчера, возвращаясь мимо причалов и пакгаузов после целого дня изнурительной работы, он вдруг налетел на Стэна. Стэн шел ему навстречу по дощатому тротуару. Или, по крайней мере, навстречу ему шел парень, выглядевший в точности как Стэн! У него были такие же песочного цвета волосы и уверенный, хотя и немного рассеянный взгляд.

Но «Стэн» лишь тупо глянул на Джона и поклялся, что никогда не ступал на борт «Начес» и никогда в жизни не поднимался вверх по реке. А когда Джон попытался ему напомнить о совместном плавании, он раздраженно воскликнул: «Ну и что? Значит, нечего было за борт прыгать!», — и решительно двинулся прочь.

Джон отложил договор и нащупал в глубине потайного кармашка пачку бумаг, которые забрал у мертвого отца.

«Возможно, сейчас как раз подходящее время, чтобы наконец их рассмотреть», — решил он.

Тогда, лишь увидев, как кровь этого человека пролилась на песок, Джон испытал полное и глубокое удовлетворение. С него точно свалилось то тяжкое бремя, что давило ему на душу более десяти лет. Он взял только эти документы и кожаный ремень отца.

Документов оказалось немного. В основном всякие рецепты и случайные бумажки. Однако была и членская книжка Союза шкиперов — а это совсем другое дело! Удостоверение было в твердых корочках и выглядело вполне достойно. Аккуратные столбцы свидетельствовали о своевременно уплаченных взносах; тут же стояли нацарапанные железным пером подписи секретаря Союза. Джон быстро перелистал книжку и снова открыл ее на первой страничке. И там в ничтожную долю секунды разглядел… нет, не имя своего отца, а свое собственное имя!

Потрясенный до глубины души, он так и застыл, держа раскрытое удостоверение перед глазами. Имя, тщательно выписанное черными чернилами и весьма твердой рукой, не вызывало ни малейших сомнений. Оно давило Джону на глаза, оно мелькало перед ним, вызывая легкую тошноту. И будило воспоминания — яркие страшные воспоминания о лице того человека, которого он тогда наконец нагнал в жаркой пустыне. О лице с резкими пугающими чертами, воспринимающемся теперь как давно знакомое.

Женщина на постели шевельнулась, зевнула и открыла свои большие диковатые глаза. Потом на лице ее медленно расплылась улыбка: она ласково-бездумно смотрела на неподвижно застывшего молодого мужчину, державшего в руках какие-то бумажки, но явно ничего не видевшего перед собой.

Еще раз зазывно улыбнувшись полными накрашенными губами, эта представительница древней, как само время, профессии томно произнесла:

— У нас с тобой впереди еще куча времени, милый! До рассвета еще далеко. Ты меня слышишь? Что это ты пытаешься там разглядеть, а? Милый?..

Джудит Tapp

СМЕРТЬ И ПРЕКРАСНАЯ ДАМА

(Перевод И. Тогоевой)

I

Через год после «черной смерти» урожай собрали такой богатый, какого никто и припомнить не мог. Да, это был самый лучший урожай за долгие годы. Но и достался он нелегко, потому что некому его убирать было: мужчин почти не осталось, а тех, кто пережил чуму, всех до одного забрали на войну, которую без конца вели между собой знатные лорды. Ушли даже совсем еще неоперившиеся мальчишки. Мужчин в селении по пальцам можно было пересчитать, да и те либо старые, либо хромые, либо совсем уж безмозглые. А женщины, конечно, были. В тот год мы часто повторяли одну горькую шутку: мол, ангел смерти забрал свою долю, большую часть наших мужчин, а король и граф — все остальное.

Так что нам, женщинам из Санси-ла-Форе, туго пришлось. Я в то лето потеряла ребенка: выкидыш случился, да и сама чуть не умерла. И долго потом оправиться не могла, да только все равно бы непременно пошла жать ячмень вместе с сестрами, но матушка Адель застигла меня как раз в ту минутку, когда я с серпом в руках на крыльцо вышла. Ох и язычок же был у нее, у нашей матушки-настоятельницы! Даже черные одежды бенедиктинки его укоротить не могли. Она отняла у меня серп, подоткнула свое монашеское платье, да и пошла жать сама, встав в один ряд с другими женщинами, а меня отправила за детьми присматривать.

Если верить заезжим людям, так урожай у нас был, видно, куда лучше, чем у многих. Хотя и у нас каждый дом уплатил свою дань «черной смерти», а в господской усадьбе, что у речки, черный ангел вообще всех забрал, кроме тех немногих, кому хватило ума убежать куда глаза глядят. Так что земли наши лишились не только мужчин, но и хозяина. «Город Женщин» — так одна монахиня из монастыря нас называла; она все читала разные умные книги, а не только священное писание.

Мы с детьми устроились под Майским деревом, и оттуда мне хорошо было видно матушку Адель — она вязала снопы следом за жницами. Рядом с ней трудилась и моя дочка Селин; она как раз достаточно подросла, чтобы ее можно было к работе приставить, так что и она тоже собирала колосья и старательно вязала маленькие снопики. При мне оставалась только мелочь пузатая. Всю малышню мы сажали в плетеный загончик, точно ягнят. Самых маленьких, кого только недавно от груди отняли, я старалась почаще на руки брать, а те, кто постарше, садились возле меня кружком, и я рассказывала им сказку. Это была очень старая сказка; мне даже и следить-то за своим языком не требовалось — сам рассказывал без запинки; а я все смотрела на жниц и думала: вот сейчас пойду и потребую, чтоб мне мой серп вернули. Пусть матушка Адель сама за детишками присматривает! Я и повыше ее буду, и посильнее.

Я совсем уж было рассердилась, хоть виду и не показывала — продолжала улыбаться детишкам и веселить их. А они все смеялись, даже у Франчи глазенки заблестели, хоть она вообще ни словечка не сказала с тех пор, как вокруг нее в доме одни мертвецы остались. Но вскоре она опять потупилась, и я посадила эту худышку — одни косточки! — к себе на колени, хотела приласкать, да только она была точно каменная и вся дрожала, точно зверек перепуганный. Но все-таки не убежала, как раньше, а через некоторое время и головку свою мне на грудь склонила.

В общем, успокоилась она, и я вместе с нею. Закончив рассказывать одну сказку, я собралась было начать новую, но тут почувствовала, что Франча вся съежилась и застыла. Я ее приласкала, ласково ей что-то сказала, но она, изо всех сил вцепившись в меня, в ужасе смотрела мне за спину — на того, кто к нам сзади подошел.

Наше селение Санси-ла-Форе, что значит Лесной Санси, называется так не потому, что когда-то здесь были леса, хотя они здесь действительно были, и не потому, что леса окружают наш городок, с обеих сторон обступая дорогу, ведущую в Санси-ле-Шан и дальше в Нормандию. Такое название Санси дали из-за тех старых деревьев, что стеной стоят вдоль всей западной окраины города.

Люди следуют через Санси с севера на юг и обратно, направляясь в провинции Мен или Анжу, а вот на запад никто никогда путь не держит. С востока, с юга и с севера Санси окружают сплошные леса; отчасти они принадлежат сиру де Санси, если только смерть хоть кого-то из его родни пощадила, кто на этот титул мог бы претендовать, а отчасти леса эти являются собственностью общины, так что там разрешено и охотиться, и дрова рубить, и свиней желудями кормить.

А к западу от нас раскинулся Большой лес. Наш священник, который, испугавшись «черной смерти», сбежал в Авранш, его «проклятым» называл. А наши старухи считали этот лес заколдованным. Молодые мужчины и юноши, уезжая из Санси, говорили, что тот лес зачарован, и кто-нибудь непременно давал клятву, что обязательно там поохотится. Многие девушки и женщины стремились узнать судьбу своего суженого, заглянув в колодец возле разрушенной часовни, что стоит в чаще этого леса. Но если кто из них когда и ходил туда, то никогда об этом не рассказывал. Молчали все — и юноши, и девушки; а люди и не спрашивали. О Большом лесе вообще старались лишний раз не упоминать.

В общем, прижимая к себе оцепеневшую от ужаса Франчу, я посмотрела туда же, куда и она, — в гущу темно-зеленой листвы на опушке леса. Там явно кто-то был. Впрочем, это мог быть и сбившийся с дороги путник, который случайно забрел сюда, соблазнившись тенистой тропой. К этому времени наш город был уже очень даже хорошо укреплен и обнесен высоким частоколом — его еще мессир Арно успел построить. И в городской стене были только одни ворота, открывавшиеся на север.

Франча вдруг вырвалась у меня из рук. И мой малыш Перрен, всегда первым бросавшийся к любой новой забаве, с веселым криком ринулся за ней. Я и охнуть не успела, как они оба исчезли за деревьями. И сразу же почему-то заплакали детишки в своем плетеном загончике, а те жницы, что были ближе ко мне, перестали работать, выпрямились и тоже стали смотреть в ту сторону.

Если у меня в голове и были какие-то мысли, то они возникли потом: насчет того, что смерть не так уж и далеко отсюда ушла. Я вспомнила, что на дорогах полно волков и почти все они двуногие, а потому смертельно опасны. Что в лесу таятся вещи пострашнее любого волка, если в рассказах о них есть хоть малая толика правды.

Я бросилась к лесу и на бегу думала только о Перрене и Франче. Еще весной я бы запросто их догнала, а вот сейчас, видно, еще не совсем поправилась. Острая боль в боку пронзила меня, когда я и тридцати шагов сделать не успела. Она заставила меня остановиться и согнуться пополам.

Я выругалась и снова побежала, но гораздо медленнее и все время спотыкаясь. Впрочем, видно-то мне было уже хорошо: на опушке леса совершенно неподвижно стоял какой-то человек, словно поджидая мчавшихся к нему детей. Чуть позже я поняла, что это женщина. Не знаю уж, как я это поняла: она была с ног до головы закутана в длинный коричневый плащ с капюшоном, так что и лица не видать. Да только малышей наших она, похоже, своим видом вовсе не пугала.

Впрочем, они уже и саму смерть видели. А теперь их разбирало любопытство: еще бы, человек на дороге, по которой никто никогда не ходит! Вот они все и бросились туда, вопя и обсуждая на бегу, кто же это такой.

Когда дети, разбежавшись в разные стороны, точно стадо овец, стали ручейками обтекать незнакомку, та быстро нагнулась и тут же выпрямилась, держа на руках Франчу. И наша Франча, бледная молчаливая Франча, которая никогда и слова не скажет и вечно старается убежать даже от хорошо знакомых людей, так и льнула к незнакомке, так и обнимала ее за шею, словно от себя отпустить боялась!

Жницы одна за другой оставляли работу и начинали медленно двигаться к лесу — кто от усталости, кто из осторожности. А некоторые бросались бежать со всех ног. Мы в те времена никому не доверяли, хотя в Санси с самой весны, когда люди графа забрали наших мужчин, все было спокойно. Нас защищали наши леса. Ну, и наши молитвы, конечно.

И все-таки я первой оказалась возле той незнакомки. Она глубоко надвинула свой капюшон, однако солнечный свет падал прямо на нее, и мне все-таки удалось разглядеть скрывавшееся под капюшоном бледное лицо и огромные глаза, которые смотрели прямо на меня.

Я сказала первое, что пришло на ум:

— Здравствуй, госпожа моя, да благословит тебя Господь.

Она издала какой-то странный звук — то ли засмеялась, то ли заплакала, — но ответила спокойно и внятно:

— Здравствуй и ты, именем Господа нашего.

Выговор у нее был как у знатной дамы, а голос звучал так звонко и весело, точно у певчей птички.

— Откуда ты? Не больна ли случаем?

Дама и не думала двигаться с места, так что я сама к ней подошла.

Матушка Адель у нас тоже благородного происхождения, хоть она никогда об этом особенно не распространяется, да и не задается совсем. И всегда столь же откровенно высказывает свои суждения господину епископу, как и любому из нас. И теперь матушка Адель остановилась у меня за спиной, подбоченилась и не сводила с незнакомки сурового пристального взгляда.

— Ну, и что ж ты не отвечаешь? Или вдруг онемела? — строго спросила она у этой женщины.

— Нет, я не онемела, — нежным голосом промолвила дама. — И я вам не враг. И ничем не больна.

— А как нам в этом удостовериться?

Я затаила дыхание.

Но я и выдохнуть не успела, как дама снова заговорила — тем же нежным, сладким голоском, что и прежде. Она терпеливо отвечала на все вопросы матушки Адели, не спуская с рук Франчу, которая по-прежнему прижималась головкой к ямке у ее плеча. Я тогда еще подумала: а может, она монахиня, сбежавшая из монастыря?

Если это так, думала я, тогда все понятно: ни одна из невест Христовых не имеет права носить в своем чреве плод любви к простому смертному, а у этой женщины живот так и торчал, заметный даже под грубым коричневым плащом.

— Разве можно в чем-то быть уверенной до конца? — возразила она матушке Адели. — Особенно когда имеешь дело с незнакомыми людьми? Да еще в такое время. Но я у вас попрошу совсем немного: каравай хлеба, если вы в своем милосердии мне не откажете, да твое благословение, госпожа, если ты, конечно, согласишься мне его дать.

— Хлеб ты получишь, — сказала матушка Адель. — А вот насчет благословения надо еще подумать. Если же тебе переночевать негде, так у нас соломы полно и есть, где лечь; а обед можешь со жницами разделить, если не погнушаешься его заработать.

— Даже без благословения? — спросила дама.

Матушка Адель явно наслаждалась собственной властью: я видела, как блестят у нее глаза.

— Ты сперва обед себе заработай, — сказала она, — вот и благословение с ним вместе получишь.

Дама поклонилась — да так грациозно, точно королева из сказки. И что-то Франче на ушко шепнула. Та разжала ручонки, которыми крепко обнимала даму за шею, и дама опустила ее на землю, хотя в глазах Франчи и во всем ее лице читалось безмолвное сопротивление.

Затем женщина последовала за матушкой Аделью на дальний край поля, и никто из детей за ней не пошел, даже Перрен. Дети вдруг присмирели — я их такими никогда не видала — и вели себя очень тихо. Впрочем, стоило нам оказаться под Майским деревом, и они опять ожили и весело загомонили.

Она сказала, что зовут ее Лиз, но больше в тот вечер ничего о себе не сообщила. Мы сидели на только что сжатом поле у костра и ужинали хлебом и сыром, запивая еду пивом, — а ничего другого у нас и не было. Днем, под полуденным солнцем, Лиз сперва скинула с головы капюшон, потом плащ, а потом и верхнее платье и работала, как и все остальные, в одной рубашке из тонкого полотна, правда почти новой. Было видно, что она уже месяцев шесть или семь носит в чреве дитя; живот у нее выглядел особенно большим потому, что сама она была очень худенькой и хрупкой. Косточки точно у птички, а кожа такая белая, что под ней каждую жилочку видать. Зато волосы у нее были черными, как смоль, и пострижены коротко, словно у монахини.

Но, по ее собственным словам, она была совсем не монахиней. Она даже поклялась, что ни из какого монастыря не сбегала, и перекрестилась, стыдливо опустив долу свои большие серые глаза. Я ведь уже сказала, что она была очень хороша собой? Нет? О, она была просто прекрасна! Точно белая лилия! А голос тихий, нежный, и руки дивной красоты, а пальцы длинные, тонкие. Да, настоящая Прекрасная дама! И наша Франча никого к ней не подпускала и с колен ее не слезала. Да и мой Перрен был совершенно ею очарован, и Селин тоже, и все остальные дети, кого матери домой загнать не успели.

— Нет, никакая я не монахиня, — сказала она, — а великая грешница, и в наказание за свои грехи обречена на долгие странствия.

Мы дружно с пониманием закивали. Паломничество было нам хорошо известно; паломники, среди которых было немало и благородных господ, с выстриженными тонзурами, в одиночестве и пешком топтавшие дороги и тропы во имя спасения своей души, часто здесь проходили. А хорошенькая глупышка Гийеметт сочувственно вздохнула и сказала, прижимая руки к груди:

— Как это, должно быть, печально! И как только ты решилась, госпожа моя, покинуть дом и знатного мужа! Надо же, покинуть свой замок и отправиться неведомо куда! У тебя ведь есть замок, правда? Ты чересчур красива, чтобы быть женой простого человека.

— Мой муж и повелитель умер, — ответила ей дама.

Глупая Гийеметт только глазами захлопала, стряхивая слезы с ресниц: у нее слезы всегда были близко.

— Ах, как это ужасно! Он на войне погиб?

— Нет, его чума унесла, — сказала Лиз. — Это случилось полгода назад. А я осталась одна с его дочерью во чреве. Спасибо тебе за сочувствие. Ты можешь плакать, коли хочется, а вот у меня слез уже не осталось.

Да, это и по голосу ее чувствовалось, такой он был сухой и спокойный. И никакого гнева в нем не было. Но не было и нежности. Все молчали. Лиз встала и сказала:

— Если для меня найдется какая-то постель, я бы хотела лечь. А утром я уйду.

— Куда же? — Это, конечно, матушка Адель спросила, как всегда резковато и как всегда сразу попытавшись ухватить самую суть.

Лиз промолчала. Она стояла совершенно неподвижно и казалась очень высокой в свете костра.

— На запад — согласно данному мной обету, — промолвила она наконец.

— Но ведь на западе ничего нет, — заметила матушка Адель.

— Как же? Там ведь целое королевство! — удивилась Лиз. — И оно простирается на многие лье от этих болот до берега моря.

— Ага, — коротко кивнула матушка Адель, — только королевство это не на западе. Ты ведь Арморику имеешь в виду, верно? На запад от Санси-ла-Форе нет ничего такого, с чем людям стоило бы иметь дело. В общем, если цель твоих странствий — Арморика, так тебе сперва лучше пойти прямо на юг, а уж потом свернуть к западу. Там, где королевская дорога начинается.

— А в тех краях, где я родилась, это королевство называется иначе, — сказала вдруг Лиз и вздрогнула. А потом со вздохом прибавила: — Спасибо. Утром я отправлюсь в путь.

Она ночевала у меня. В том самом доме, где я стала жить, когда вышла замуж за Клоделя. И спала она в моей постели, рядом со мной и детьми, точно в теплом гнездышке. Все мы там спали — и я, и Селин, и Перрен, и Франча, и наши кошки, — устроившись кто где. А все из-за Франчи, намертво прилипшей к Лиз, которая уже приготовилась лечь у матушки Адели в амбаре. Когда я это увидела, мой язык заговорил сам собой, и я предложила ей свою постель.

Не очень-то много я спала в ту ночь. Да и она, наверное, тоже. Но она лежала очень тихо, почти не шевелясь и свернувшись клубочком на своей половине кровати рядом с Франчей, которая и во сне обнимала ее за шею. Дети сонно сопели, кошки мурлыкали, бабушка Мондина похрапывала на своей постели у очага. А я слушала их сонное дыхание и молчание дамы.

Я все еще болезненно переживала отсутствие Клоделя. И особенно плохо мне стало, когда его место в постели заняла эта незнакомка. И мне все хотелось ее коснуться, почувствовать ее тепло, ее дыхание, словно это прикосновение могло переменить ее обличье, превратить ее в того, кого я так хотела бы видеть рядом с собою. В конце концов я сжала непослушную руку в кулак и сунула ее под голову, а сама изо всех сил зажмурилась и приказала рассвету наступать как можно скорее.

Рассвет наступил. Потом пришел и второй рассвет, и третий, а Лиз все оставалась у меня в доме. Небо, которое до сих пор было таким ясным, начало хмуриться, и нам нужны были все рабочие руки, чтобы успеть убрать урожай, прежде чем начнутся дожди. Даже я вышла в поле, хотя матушка Адель и посматривала на меня сердито, когда я взялась за серп. Но я глаз не отвела, и ей первой пришлось опустить свои гневные очи. Лиз жала в соседнем со мною ряду. Все работали молча. Мы молчали и весь этот день, и следующий, спеша успеть до начала дождей.

Наконец с поля были убраны последние снопы ячменя, и тут с неба упали первые капли дождя. Выйдя из амбара, мы стояли под дождем, слишком уставшие и слишком измученные той гонкой, которую выдерживали так долго. Потом кто-то усмехнулся. Кто-то пошутил. И вскоре все уже улыбались. Мы все-таки добились своего! А ведь в селении остались только женщины да дети. И еще старики, которые были слишком слабы или слишком стары, чтобы сражаться с врагом. Мы, женщины Санси-ла-Форе, сумели спасти весь урожай!

В тот вечер мы устроили пир. Повар матушки Адели забил бычка, и каждая из нас принесла то, что сумела найти в кладовой или быстренько приготовить. Мяса с избытком хватило на всех. А еще на столе были и медовый пирог, и яблоки из собственных садов, и даже немного вина.

Мы сидели у монахинь в трапезной, слушали, как стучит дождь по крыше, и ели, пока не наелись досыта. И тогда хромой Бертран принес свою свирель, а Раймонда — свой барабан. У нашей глупышки Гийеметт голосок точь-в-точь как у реполова — чистый да звонкий. Так что, когда она запела, кое-кто из молодых даже принялся танцевать.

Я видела, как Пьер Аллар поглядывает на Гийеметт. Вот ведь: совсем еще мальчишка! Только-только разрешили ему самому за овцами ходить. Весной-то он, видно, слишком юным и малорослым людям графа показался, вот они его и не забрали. А он взял да за лето вон как вымахал! И теперь нашей хорошенькой дурочке глазки строит, точно и в самом деле мужчиной стал.

Я, наверно, выпила больше, чем нужно, только и мне вдруг танцевать захотелось. И все почему-то этому обрадовались. Тогда-то у меня и ножки были еще хоть куда, стройные, аккуратненькие, да и Пьер Аллар оказался хорошим танцором, мне под стать.

Но танцевать со мной, конечно же, должен был бы Клодель. Не такой уж он красавец, мой Клодель, да и ростом лишь немного выше меня, но танцует легко, точно листок из волшебного леса на ветру! И петь он любил со мной вместе, и смеяться, и на руки меня подхватывал, когда у меня от танцев голова начинала кружиться…

А теперь некому было подхватить меня, унести прочь и лечь со мной под открытым небом или в теплом хлеву на соломе, рядом с коровами и подальше от любопытных детских глаз. Да, в такую ночь, как эта, в хлеву было бы лучше всего…

Я вскоре ушла; танцы были еще в самом разгаре. Дождь ровно шумел и оказался совсем не таким уж холодным, хотя скоро я промокла насквозь. Но это было даже приятно. Ноги мои сами отыскивали дорогу в кромешной тьме, сами несли меня по тропинке вдоль ограды монастыря к реке и под темными деревьями к дому.

Запахло коровьим навозом, но это был навоз моих коров. В приоткрытую дверь просачивался неяркий свет: так светятся головни в очаге, когда почти все прогорело, но поддувало закрывать еще рано. У огня дремала бабушка Мондина. Она совсем плохо видела и почти ничего не слышала, но все же улыбнулась, когда я поцеловала ее в лоб.

— Жаннетт, — пробормотала она растроганно. — Красавица моя!

И погладила меня по руке, лежавшей у нее на плече, а потом снова задремала.

Дети лежали на кровати и спали. Но рядом с ними я не заметила знакомой женской фигуры. Когда я зажгла лампу, свет ее отразился в глазах Франчи, опухших и покрасневших от слез; на ее щеках протянулись грязные дорожки.

Я хотела сказать ей, что Лиз скоро придет, что она просто немного задержалась у матушки Адели, но что-то удержало меня. Лиз действительно пировала со всеми вместе и была там, когда громко протестующих детей отправили по домам и они всей толпой вывалились наружу. А вот когда начались танцы, я ее уже не видела. Я еще тогда подумала, хотя ни о чем по-настоящему думать была не способна, что Лиз, должно быть, решила пойти домой.

В такой темноте да еще под дождем тому, кто наших мест не знает, заблудиться ничего не стоит. От монастыря до моего дома, конечно, не очень далеко, около мили, но и этого вполне хватит, чтобы с пути сбиться.

Отчего я сразу подумала о Большом лесе, не знаю. Может, вспомнила, что Лиз тогда сказала матушке Адели, а может — то, как впервые увидела ее на опушке леса. Или же на мысли о лесе меня навели размышления о ее необычности, хотя как я ни старалась представить себе лицо нашей Прекрасной дамы, но сделать этого не могла: лицо ее в памяти моей словно дымкой было подернуто.

Я присела на кровать и попыталась успокоить Франчу. У нас в Санси много чего рассказывают об обитателях леса. Об известных и неизвестных людям животных, о живых тенях, которых ни одно живое существо не отбрасывает, о тропинках, которые сами уводят человека все глубже и глубже в чащу, а потом вдруг заканчиваются там же, где и начались; и о королевстве, что находится в самом сердце леса, за стеной туманов и страхов. Королевством этим правит бессмертный король…

Я заставила себя встряхнуться. Ну что мне до этой капризной странницы? Явилась к нам в Санси, помогла урожай убрать и исчезла!

Правда, для Франчи ее исчезновение оказалось настоящим горем. Нет, этого я Лиз никогда не прощу! Не знаю уж, почему наша маленькая немая так безоглядно полюбила Прекрасную даму, только счастья Франче это не принесло. А теперь она не позволяла даже прикоснуться к себе, забившись в самый дальний уголок кровати.

А когда я легла и попыталась ее приласкать, она стала так вырываться, что я побоялась разбудить остальных детей и сдалась. Закрыв глаза, я лежала на самом краешке постели, а Франча по-прежнему жалась к стенке. Но если б она вздумала сбежать, ей пришлось бы сперва через меня перелезть.

В какой-то момент мне показалось, что зря я так сильно тревожусь из-за этой девчонки, и почти тут же услышала крик нашего рыжего петуха. Вскочив с постели, я принялась за привычные утренние дела, но все валилось у меня из рук. Лиз по-прежнему не было. Господи, она ведь ничего с собой не взяла! Неужели так и ушла — в том, что на ней? А может, ее и вовсе здесь не было?

Я разожгла огонь в очаге, потом подбросила туда дров, налила воды в котелок и повесила его над огнем. Потом подоила корову и заодно нашла в хлеву два куриных яйца, которые, по мнению нашей черной несушки, были отлично спрятаны. Покормила свиней, почесала спину старой свиноматке и пообещала ей, что она целый день будет лакомиться желудями в Большом лесу, если мне удастся убедить Бертрана взять ее туда вместе со своим собственным выводком поросят.

Затем я сварила кашу и покормила бабушку Мондину, добавив ей в тарелку ложку меда; затем накормила кашей с медом детей. Перрен и Селин быстренько выскребли свои миски и попросили еще, а Франча есть вообще не стала, а когда я попыталась покормить ее с ложки, как делала это в первое время, когда взяла ее к себе, она выбила ложку у меня из рук. Зато Перрен и Селин очень обрадовались добавке, а наши кошки с наслаждением принялись слизывать разлитую кашу со стены и с пола.

Я вздохнула и принялась убирать со стола. Франча сидела, точно замкнутая на все замки, и я поняла, что сегодня мне ее ничем не пронять. И возможно, она будет переживать еще несколько дней. Так что про себя я проклинала свою незваную гостью: пришла, околдовала бедную девочку с изломанной судьбой и исчезла, ни слова никому не сказав! А вдруг Франча теперь заболеет? Вдруг она станет чахнуть и, не дай бог, умрет? Она ведь чуть не умерла тогда, оставшись одна, и теперь у меня в доме только-только начала отходить…

Я вытерла детям мордашки, а Франче еще и перепачканные кашей руки и продолжала заниматься всякими необходимыми делами, однако гнев мой только усиливался.

С уходом ночи кончился и дождь. Остатки облаков ветром унесло к востоку. Выглянуло солнце, согревая мокрую землю, и в воздухе столбами и полосами повис туман. Скоро на току начнут молотить зерно, думала я. Пора туда и мне.

Однако я так и стояла в огороде, глядя поверх изгороди на серо-зеленую стену Большого леса. Одна из кошек все терлась о мои лодыжки, и я взяла ее на руки. Кошка довольно замурлыкала.

— Я знаю, куда ушла наша Прекрасная дама, — сказала я кошке. — На запад! Она ведь тогда так прямо и заявила. Да защитит ее Господь! Ведь больше никто и ничто не сможет защитить ее там, куда она направилась.

Услышав мои слова, кошка вдруг перестала мурлыкать, вцепилась когтями мне в руку, а потом стала вырываться, спрыгнула на землю, злобно зашипела и стрелой понеслась прочь, исчезнув за навозной кучей.

Я пососала исцарапанную руку; царапины проклятая кошка оставила глубокие. Тут из дома выскочила Селин и, как всегда, заверещала во весь голос, хотя я не раз пыталась шлепками выбить из нее эту дурацкую привычку:

— Мам, Франча опять плачет! И никак не перестает!

Нет, то, о чем я подумала, сущее безумие! Я, конечно же, должна пойти в дом и сделать все, чтобы успокоить Франчу. Потом нужно взять с собой детей и отправиться на ток.

Я опустилась на колени — прямо в грязь, между оставшимися на грядке подпорками для бобов, — и взяла Селин за плечи. Она перестала вопить и уставилась на меня.

— Ты ведь уже большая девочка, правда? — спросила я.

Она тут же вся подобралась и серьезно заявила:

— Конечно, я уже взрослая! Ты же знаешь, мам.

— Значит, ты сможешь присмотреть за Франчей? И за Перреном? Сможешь отвести их обоих к матушке Адели?

Селин нахмурилась.

— А ты разве с нами не пойдешь?

Ох, до чего ж она догадливая, эта моя Селин!

— Нет, мне нужно еще кое-что сделать, — сказала я ей. — Так сможешь отвести малышей к матушке Адели? И передай ей, что я вернусь за вами сразу, как только смогу.

Селин задумалась. Я ждала, затаив дыхание. Но в конце концов она согласно кивнула и сказала:

— Хорошо, мама, я отведу Перрена и Франчу к матушке Адели. И скажу, что ты скоро вернешься. А можно мне потом поиграть с Жанно?

— Нет, — быстро сказала я, но потом передумала: — Ладно, поиграй. И можешь оставаться у Жанно, пока я за тобой не зайду. Хорошо?

Она презрительно на меня глянула:

— Хорошо, хорошо. Я ведь уже взрослая, мам!

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Потом поцеловала Селин в обе щечки — за обоих малышей — и еще в лобик.

— Ну, ступай, — сказала я. — И поторопись.

Дочка ушла, и я поднялась с колен. Через несколько минут хлопнула дверь, и я услышала, как Перрен во весь голос сообщает бабушке, что они идут к матушке Адели есть медовые пряники. Я быстро прошла на кухню, положила на салфетку хлеб, сыр, яблоки и ножик, тщательно завернув его в тряпицу, и все это завязала в узелок.

Бабушка Мондина уснула. До вечера, во всяком случае, с ней ничего плохого случиться не должно. А если я задержусь, то матушка Адель сразу обо всем догадается и кого-нибудь пришлет.

Я поцеловала старушку и на минутку прижалась к ее сухой морщинистой щеке. Она вздохнула, но не проснулась. Я быстро выпрямилась, взяла узелок и вышла из дома через черный ход.

Наш дом, можно сказать, самый последний, так что оградой нашему саду служит часть той стены, которую построил еще мессир Арно. Бобы у нас в огороде вьются прямо по частоколу, а моя виноградная лоза так и вовсе городскую стену переросла. Клодель тайком прорубил в стене калитку, и это вполне могло бы навлечь на нас немалые неприятности, если б мессир Арно прожил достаточно долго и успел о калитке узнать. Но милорд наш умер, а его наследники были далеко, да и калитка была надежно укрыта виноградными лозами и кустарниками.

Я благополучно миновала калитку, лишь слегка оцарапавшись о колючие ветки, но на душе у меня было скверно. Виноваты, конечно, вчерашнее застолье и гнев, охвативший меня из-за Франчи, думала я, но, если честно, из-за Лиз я тоже сильно тревожилась. Все-таки она была моей гостьей, и если с ней случилось что-то дурное, то виноватой буду я.

К тому же я давно уже, с тех пор как забрали Клоделя, не выходила за городскую стену (если не считать работы в полях, конечно). Отчасти это было даже приятно: солнце светило мне в лицо, никто из детей не дергал за юбку, и воспоминания о «черной смерти» были уже далеко-далеко… Но я, разумеется, очень боялась того места, куда шла.

Еще бы! С самого раннего детства Большой лес внушал мне ужас. Однако трудно было по-настоящему бояться, когда на тропинке, по которой идешь, солнечный свет лежит широкими теплыми полосами, в листве что-то тихонько шепчет ветер и птицы вокруг распевают нежными голосами. Ступать по тропе было мягко: ее покрывал толстый слой опавших листьев. После дождя в воздухе сильно пахло травой и грибами. Мне попадались целые грибные семьи, и я собирала их в фартук, но специально грибы не искала, а срывала только те, что видела на ходу.

Вскоре Санси совершенно исчез из виду, скрытый плотной стеной деревьев. Тропа вилась меж стволами, не становясь ни шире, ни уже. Я даже пожалела, что не взяла с собой собаку моего соседа Аллара. Хотя одна спутница у меня уже была: следом за мной упорно бежала наша полосатая кошка, и я в ее присутствии чувствовала себя гораздо спокойнее, чем ожидала.

Так мы с кошкой заходили все дальше и дальше в лес. Запах грибов пропитал все вокруг, точно колдовские чары. Я даже засмеялась. Смех мой негромко прозвучал среди деревьев и угас. С наступлением осени листья буков стали совершенно золотыми, а дубы превратились в бронзовые изваяния. Ягоды рябины краснели, прячась за перистыми листочками; среди густых, покрытых шипами ветвей виднелись спелые ягоды терновника. Птицы пели по-прежнему, но кроме их голосов вокруг не было слышно ни звука.

Теперь кошка шла впереди и словно вела меня за собой, гордо задрав хвост и изящно изогнув спинку. Можно было подумать, что она тут бывала уже не раз.

Я-то сюда точно приходила, хотя так давно, что даже вспоминать об этом было грустно. И приходила я сюда по этой самой тропе, вот только грибов вокруг столько не было, а при каждом новом повороте тропы я только и делала, что крестилась. Наконец я миновала последний спуск, отчего-то показавшийся мне очень крутым, обогнула знакомые заросли терновника — должно быть, когда-то здесь была зеленая изгородь — и вышла на залитую солнцем поляну. Как и тогда, у меня после зеленого лесного полумрака даже голова закружилась и перед глазами поплыла пелена.

Часовня была на месте. Точнее, две целые стены и еще одна, наполовину разрушенная. Ворота тоже совсем развалились, хотя на арке еще была видна красивая резьба, изрядно попорченная временем и дождями. Верхняя часть креста отломилась. Богоматерь, сидевшая у подножия креста, утратила одну руку, некогда воздетую вверх, однако малютка Христос по-прежнему крепко спал у нее в объятиях. Да и улыбка Пресвятой Девы по-прежнему была доброй и нежной, как ни старались стереть ее время, ветер и дождь.

Я перекрестилась, глядя на нее. Пока что я не заметила, чтобы сюда залетали какие-то духи, хлопая крыльями и отвратительно визжа. Здесь вообще все застыло. Двигалась только моя кошка; она осторожненько преодолела порог и исчезла в глубине бывшей часовни.

Руки у меня вдруг похолодели. Я крепче сжала в руках узелок и неожиданно почувствовала страшный голод. Я уж и не знала, смеяться мне или плакать: оказывается, мой желудок жил своей собственной жизнью, и для него не имели ни малейшего значения ни мой страх, ни мой гнев.

Ну что ж, придется его покормить. Собрав все свое мужество, я шагнула под арку ворот, слегка пригнув голову, хотя высоты там было более чем достаточно. Но это было святое место, хотя, может, когда-то и посвященное совсем иному богу, чем тот, которого знала я.

Выложенный плитками двор когда-то был, видимо, очень красивым. Теперь плитки были разбиты, краски на них выцвели. Алтарь рухнул, но купель была цела, хотя и сильно потускнела и покрылась черными пятнами, как и резьба на воротах. Ручеек воды втекал в купель и вытекал из нее через специально сделанные отверстия. Да и сама по себе купель показалась мне довольно странной: она была вырублена из цельного ствола дерева, а бортик обит свинцом, и на нем еще сохранились остатки позолоты. Вся купель была украшена резьбой в виде крестов. Крыша над нею странным образом сохранилась, так что эта часть разрушенной часовни оставалась почти сухой, иначе древняя деревянная купель давным-давно уже превратилась бы в труху.

Лиз стояла на коленях у края купели, склонив темноволосую головку и вцепившись в обитый свинцом край. Я видела, как белеют ее пальцы, но воду мне видно не было, да я и не хотела ее видеть. Я слышала, что Лиз что-то говорит, но язык этот был мне неведом. А то, как она говорила, будило в душе невнятную тревогу: она задыхалась от отчаяния, она о чем-то молила и молила так страстно, что я невольно бросилась к ней, протягивая руки. Однако заставила себя остановиться, прежде чем успела ее коснуться. Если она надеялась увидеть на дне волшебной купели лик своего возлюбленного, то, как мне показалось, призывала его восстать из мира мертвых!

Я вся дрожала, но не произнесла ни слова. Внезапно Лиз подняла голову и обернулась. Лицо ее было смертельно бледным, а глаза…

Перехватив мой взгляд, она прикрыла глаза ресницами. Взяла себя в руки. Постепенно тело ее расслабилось, лицо стало бесстрастным. Она, казалось, совсем не была ни удивлена, ни разгневана, однако же казалась очень усталой.

— Это ты, Жаннетт, — только и промолвила она.

— Ты ушла, — сказала я, — а Франча всю ночь плакала.

Лицо ее посуровело.

— Я должна была уйти.

— Сюда?

Она огляделась. Возможно, она даже рассмеялась бы, если б у нее хватило на это сил.

— Да, сперва сюда, — кивнула она. — А впрочем, именно сюда. Отныне только сюда. И никогда…

Лиз не договорила, и я посмотрела на нее вопросительно.

Она покачала головой:

— Не понимаешь? Да разве ты можешь понять!..

— Я могла бы попытаться понять тебя, — возразила я. — Я, конечно, не знатная дама, но для «крестьянского отродья» достаточно умна.

— Конечно же, ты очень умна! — Она, казалось, была удивлена моими словами. Словно это я в чем-то сомневалась, а не она. — Хорошо. Я расскажу тебе. Он никогда не позволит мне вернуться!

— Он?

— Он, — повторила Лиз и указала на купель. Но я не увидела там ничего, кроме воды. — Мой повелитель. Повелитель Большого леса. Король холода.

Я вздрогнула и прошептала:

— Мы не произносим вслух его имени.

— Что ж, это разумно, — согласилась Лиз.

— И ты боишься, что он не даст тебе пройти? — спросила я. — Ну так иди вокруг! Ступай на юг, как советовала тебе матушка Адель. Так, конечно, гораздо дальше, зато безопаснее. И дорога вскоре сама выведет тебя в западные края.

— Не желаю я идти кружным путем! — воскликнула Лиз. — Я хочу войти в его царство.

— Ты сошла с ума!

— Да, наверное, — сказала она. — И он меня туда не пустит. Я пришла пешком, как видишь. Я миновала то место и забралась в самую чащу, где деревья очень, очень стары; солнце редко заглядывает туда даже в полуденные часы. Но старые деревья сомкнулись передо мной. И я не смогла сделать дальше ни шагу. «Ступай назад, — говорили мне деревья. — Ступай назад и оставь нас в покое».

— Ты мудро поступила, что вернулась назад, — сказала я.

— Нет, это было сущим безумием, — возразила она. — Безумной мудростью. — Она неприятно усмехнулась. — О да! Именно так! В общем, я снова вернулась в то место — оно является как бы воротами царства, и его охраняет стража, — и он заговорил со мной. Из воды. «Ступай назад», — повторил он слова старых деревьев, и я рассмеялась ему в лицо. «Неужели у него нет для меня иных слов, получше?» — подумала я. «Нет. Только эти, — сказал он, читая мои мысли. — Путь для тебя закрыт. Если ты сумеешь открыть его, если ты сможешь… Что ж, тогда, может, и пройдешь. Но это уже не мое дело».

Я во все глаза смотрела на Лиз. Она еще больше похудела; казалось, тяжелый живот так и тянет ее вниз, заставляя спину сгибаться.

— Но почему? — спросила я. — Почему ты хочешь войти в его царство? Там ведь царит безумие. В каждой истории о Большом лесе говорится об этом.

— Так оно и есть, — подтвердила Лиз. — Именно поэтому я оттуда и сбежала.

Вокруг стояла тишина. Звенящая тишина.

— Но на демона ты совсем не похожа, — сказала я, словно размышляя вслух. — Да и на любовницу дьявола тоже.

Она рассмеялась. У нее был нежный, прелестный смех, но здесь он звучал поистине ужасно.

— Ах, добрая моя женщина! Я ведь и есть любовница дьявола! Во мне воплощено все, что только есть на свете черного и страшного.

— Знаешь, по-моему, ты просто с ног валишься от усталости, — сказала я и едва успела подхватить ее, потому что она действительно покачнулась и чуть не упала.

Я усадила ее на краешек купели, не удержавшись от соблазна еще разок хоть мельком взглянуть на воду. Но в купели по-прежнему ничто не отражалось, кроме полуразрушенной кровли.

— Давай-ка немного отдохнем, — предложила я ей. — Во всяком случае мне отдохнуть просто необходимо. И давай поедим, потому что я, например, страшно хочу есть. А потом вместе вернемся в Санси.

— Ты вернешься, но без меня, — покачала головой Лиз.

Я, не обращая внимания на ее слова, развязала свой узелок, разложила на салфетке припасы, а в платок сложила собранные мной грибы, решив про себя, что на обратном пути непременно наберу еще — в фартук. Пить было нечего, кроме воды, но и это было неплохо. Лиз пить из купели ни за что не пожелала, а напилась прямо из родничка, выходившего на поверхность у стены часовни. Чтобы ее не сердить, я сделала то же самое. Откуда-то появилась кошка и стала крутиться возле нас, получив в награду кусочек сыра и пару кусочков хлеба. От грибов она с отвращением отвернулась.

— Ну и ладно, нам больше достанется, — сказала я кошке. Та только дернула хвостом и отправилась искать добычу получше.

Ели мы молча. Лиз была явно голодна и ела с жадностью, но так же деликатно, как кошка. Она и показалась мне вдруг чем-то похожей на кошку — на беленькую кошечку, которая ни за что не хочет встретиться со мною взглядом.

Когда мы поели, я собрала крошки в подол и вынесла их на крыльцо — для птиц. И мельком глянула на солнце. Было чуть за полдень. А я-то думала, что гораздо больше.

Лиз подошла и остановилась у меня за спиной. Ступала она совершенно бесшумно, однако тень ее упала прямо на меня, и я, почувствовав внезапный холод, вздрогнула.

— Есть и еще одна причина, — сказала она, — по которой я должна остаться, а ты должна уйти. Мой повелитель, который умер… Видишь ли, у него был брат, и этот брат жив, и он охотится за мной.

Я резко обернулась к ней.

— Он хочет во что бы то ни стало заполучить меня — потому что я такая… какая я есть, — сбивчиво продолжала она. — А еще из-за того, что я могу. Он уверен, что я могу кое в чем ему помочь. Возможно, впрочем, что и из-за меня самой, но лишь отчасти. Мне удалось обмануть его в Руане: я обрезала волосы и надела платье монахини, а потом спокойно выбралась из города вместе со свитой аббаттисы. Однако он, должно быть, довольно скоро понял это и принялся меня выслеживать.

Я пожала плечами.

— Да разве можно найти человека в целой Нормандии! — сказала я. — Скорее всего, он тебя никогда не отыщет.

— Он найдет меня! — В голосе Лиз звучала неколебимая уверенность.

— Ну и что? Пусть находит.

Я отряхнула юбку и решительно спустилась с крыльца, хотя отнюдь не была уверена, что она за мной последует. Я оглянулась только на краю поляны: Лиз шла следом.

— Ты не знаешь, Жаннетт, каков он! Он ведь явится за мной с оружием, с целым отрядом воинов!

Ее слова заставили меня задуматься, но показывать ей свои сомнения я была не намерена.

— Ничего, у нас стены крепкие, — сказала я. — Даже если он и заявится. И уж лучше тебе тогда быть за этими стенами, чем в разрушенной часовне. Пусть сперва постучится в городские ворота, они у нас от чужаков накрепко заперты!

— Стены можно разрушить, — промолвила Лиз.

— А запертые ворота?

Она не ответила. Но продолжала идти рядом.

Помолчав, она все же задала тот вопрос, который не давал ей покоя:

— Но почему ты?..

— Ты — моя гостья, — ответила я.

— Какая же я гостья! Я ведь от тебя сбежала!

— Ты — моя гостья, а твои дела меня не касаются.

Она хотела еще что-то сказать, но так и не сказала. Потом снова долго молчала и наконец произнесла одно-единственное слово:

— Франча.

— Франча? — Тут я все-таки позволила себе немножко рассердиться. — Одному Богу известно, почему она решила, что принадлежит тебе! Ты стала для нее всем. А потом ушла и бросила ее! Сперва «черная смерть» унесла ее мать, а потом умер и отец; мы так их и нашли: он лежал на ней и уже начал разлагаться, а она не говорила ни слова. Она ведь и сейчас как немая. — Я не смотрела на Лиз и не видела, вздрогнула ли она хоть раз. Надеюсь, что да. — Я тогда сразу взяла девочку к себе. И все уговаривала ее — заставляла есть, заставляла жить дальше, повернуться к миру лицом… А потом явилась ты. И она всю себя сразу отдала тебе. А ты ее бросила!

— У меня не было выбора.

— Был! Разумеется, был! — рассердилась я. — Ты ведь наверняка знала, что для тебя путь в твое королевство закрыт. Тебя ведь отправили в ссылку, верно? Этот твой Король холода…

— Я сама себя отправила в ссылку!

От ее гордо вскинутой головы и голоса веяло холодом. Я презрительно фыркнула:

— А знаешь, я тебе верю! И верю в то, что и ты тоже одна из этих. Не человек, а бездушная тварь, потому что лишь бездушная тварь способна сделать то, что ты сделала с Франчей!

— Разве бездушная тварь может вернуться назад? Разве может признать, что совершила ошибку?

— А ты разве вернулась? Разве признала свою ошибку?

Лиз схватила меня за рукав и резко повернула к себе. Она оказалась сильной: пальцы так и впились мне в руку. Глаза ее гневно сверкали.

Но и я ответила ей не менее гневным взглядом. Я совершенно ее не боялась, нет, ни капли не боялась. Даже когда как следует ее разглядела. Кошка — кажется, так я подумала тогда, в часовне? Точно, кошка. И глаза как у кошки, и вообще в ней нет ничего человеческого…

Кроме голоса, который от гнева звучал холодно и хрипло:

— Теперь ты видишь. Теперь ты знаешь.

Я на всякий случай перекрестилась. Но она не исчезла, развеявшись вместе с клубами дыма. Если честно, я этого и не ожидала. Все-таки на груди под рубахой у нее поблескивал крест.

— Так значит, все это правда, — сказала я. — То, о чем говорится в сказках.

— В некоторых сказках. — Она выпустила мой рукав. — Это он хочет, чтобы так было всегда. Мой теперешний повелитель. Жискар. Он хочет заполучить то дитя, которое я ношу во чреве, надеясь, что моя дочь станет основой его династии.

— А может, тебе стоит все же встретиться с ним лицом к лицу? — спросила я. — И призвать на помощь громы Господни?

Она была настолько потрясена моим предложением, словно я уже совершила страшное святотатство.

— Это же страшный грех! Как ты можешь так легко говорить об этом?

— Грех? — переспросила я. — Это считается грехом среди тех бездушных тварей, что обитают в лесу?

— Мы — такие же христиане, как и вы, — оскорбленно заявила она.

Нет, это было просто невероятно! Настолько невероятно, что могло быть только правдой! Я повернулась к ней спиной — меня бил озноб, в ямке под затылком противно покалывало — и пошла дальше. Через некоторое время она последовала за мною.

II

Молотьба была закончена, амбары полны, яблоки собраны, падалица отправлена под пресс и превращена в сидр. Моя единственная гордая виноградная лоза дала неплохой урожай, и я высушила виноград на солнце, превратив его в изюм. Весь Санси делал запасы на зиму, которая была еще довольно далеко.

И вот в один из таких наполненных осенними хлопотами дней к воротам города подъехал отряд вооруженных всадников. Мы-то давно их ждали — и Лиз, и я, и матушка Адель — еще с тех пор, как с деревьев стали облетать первые листья. Чаще всего, правда, днем мы оставляли у ворот кого-то из мальчишек, но на ночь всегда крепко их запирали. Оружия-то у нас не было, разве что косы да серпы или еще крюки для срезки веток; был еще старинный ржавый меч, который вдова нашего кузнеца выкопала в старой кузне прямо из-под горна.

В тот день, когда появился милорд Жискар, ворота сторожил Пьер Аллар. Селин, конечно же, потащилась за ним следом; на мой взгляд, она прямо-таки преследовала этого парня. Так что именно Селин меня и разыскала, когда увидела всадников.

Я прибежала к воротам почти сразу. Помнится, в тот день Лиз с самого утра просто места себе не находила, металась как перепуганная кошка. Потом села, спокойно занялась починкой Франчиной рубашонки, но вдруг вскочила, уронила шитье и выбежала из дома. Я догнала ее возле колодца и чуть не сбила с ног, потому что она совершенно неожиданно остановилась как вкопанная да так и застыла, глядя на меня безумными глазами и по-прежнему держа в одной руке иголку, а в другой — рубашку. Я схватила ее за плечи и как следует встряхнула. Несколько придя в себя, она пробормотала:

— Если он меня увидит, если он узнает, что я здесь…

— Ну и что! — рассердилась я. — Значит, ты просто трусиха, да?

— Нет! — гневно сверкнула она очами, снова становясь прежней Лиз, гордой и обидчивой. — Я боюсь только за вас. Он ведь сожжет деревню дотла только за то, что вы меня приютили!

— Не сожжет, — сказала я. — И вообще об этом даже говорить не стоит.

Подоткнув юбку, я вскарабкалась на городскую стену. Пьер был уже там, да и матушка Адель подоспела невесть откуда, хотя вообще-то от монастыря до ворот так быстро не добежишь, а она, как мне показалось, и не запыхалась вовсе. Я заметила, что на ней ее лучший апостольник и украшенный драгоценными камнями крест. Солнце так и играло в гранях самоцветов, и они светились белым, красным и зеленым, как молодая травка, огнем. Матушка Адель что-то буркнула мне в знак приветствия, а Лиз просто кивнула; она не сводила глаз с тех людей.

Вид у всадников был внушительный. Они были очень похожи на тех, что увели из дому моего Клоделя: в серых латах, в ярких плащах, а один даже со знаменем — знамя было красное, как кровь, и с непонятным золотым рисунком.

— Лев, стоящий на задних лапах… — промолвила Лиз, хотя ей вряд ли было видно это знамя — она еще не успела подняться на стену. Но уже и так все поняла. — Это герб дома Монсальва.

Милорд тоже был в латах и верхом. Сзади оруженосец держал под уздцы мула с навьюченным на него вооружением лорда. Сам же милорд Жискар сидел на огромном рыжем жеребце; впрочем, он и сам был весьма высок ростом: даже стоя на стене, я была не настолько уж выше его. И тут он поднял голову и посмотрел прямо на меня. У него было просто поразительное лицо! Несмотря на то, что я уже об этом человеке слышала. Он оказался гораздо моложе, чем я ожидала, и чисто выбрит. Хотя борода у него, видно, не слишком густая, подумала я. Волосы у него были светлые, рыжеватые, точно ячменное зерно.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, показав белые ровные зубы. Яркие голубые глаза так и сверкнули.

— Какой там хорошенький стражник, оказывается! — со смехом воскликнул он и поклонился мне, сидя в седле. — О, прекрасная дама, сжалься над бедными путниками! Пусти нас в свое селенье!

Матушка Адель фыркнула:

— Да я скорее быка в загон к коровам пущу! Вы зачем сюда явились, а? Хотите забрать и те жалкие остатки мужчин, что еще у нас есть? Или, может, так поверите, что выжали из нашего селения все, что можно?

— Не стоит так говорить, — промолвила Лиз, все еще стоя на ступеньке лестницы и не поднимаясь на стену. — Это вряд ли разумно.

— А это уж мне судить! — не оборачиваясь, отрезала матушка Адель и, скрестив руки на груди, склонилась над ограждением — в точности как деревенская кумушка в окошке своего дома. — И флаг у них какой-то нездешний… — тихо проговорила она, задумчиво склонив голову набок и разглядывая боевое знамя. А потом крикнула: — Что нужно представителям дома Монсальва в нашем бедном Санси-ла-Форе?

— Да ничего, — отвечал милорд Жискар, по-прежнему улыбаясь. — И в ваших мужчинах мы не нуждаемся, преподобная матушка. Мы ищем одного человека, след которого давно потеряли. Может, ты ее видела? Она, скорее всего, паломницей притворяется.

— Да у нас тут паломников тьма. Мы их, почитай, каждый день видим, — сказала матушка Адель. — Значит, вы пожилую женщину ищете? И при ней мальчишка-слуга и маленькая собачонка? Она еще на таком толстом белом муле верхом ехала.

Я еле удерживалась от смеха. Милорд Жискар — ибо это, без сомнения, был именно он — только своими красивыми голубыми глазами захлопал от удивления; выглядел он при этом полным дураком.

— Почему на муле, госпожа моя?.. Нет, в той, кого мы ищем, ничего особо запоминающегося нет. Это одна наша родственница. Она совсем молодая и странствует, видимо, в полном одиночестве. И она не совсем… — Он даже голос понизил. — Не совсем… Ну, вы меня понимаете? Видите ли, эта женщина была любовницей моего брата. Он умер, а она, обезумев от горя, сбежала из дому.

— Бедняжка, — сказала матушка Адель без капли сострадания.

— О да! — воскликнул он, и в голосе его отчетливо послышались слезы, хотя глаза смотрели холодно и сухо. — Бедняжка Элис! Вечно у нее были на уме всякие чудовищные выдумки! Ее даже приходилось связывать, чтобы она не наложила на себя руки. Но становилось только хуже, и мы снова выпускали ее на свободу. А зря. Если б мы ее не отпустили, она бы не убежала.

— Достойно похвалы то, что ты, господин мой, так заботишься о наложнице своего брата и готов пересечь всю Нормандию от края до края, лишь бы ее отыскать, — сказала матушка Адель. — А может, она что из фамильных драгоценностей с собой прихватила?

Возмущенная Лиз прямо-таки зашипела от злости у меня за спиной, но матушка Адель на нее внимания не обратила.

Милорд Жискар покачал головой:

— Нет, конечно. Ничего она не взяла. Она просто утратила разум, а он принадлежал только ей одной.

— Ну так зачем же, — спросила матушка Адель, — тебе, господин мой, ее искать?

Жискар прищурился. Теперь он уже не казался мне таким уж красавцем. Впрочем, и дураком он больше не выглядел.

— Значит, она здесь? — Он явно в этом не сомневался.

— Да, я здесь. — Лиз наконец поднялась на последнюю ступеньку и высунулась из-за моего плеча.

Она успела за эти дни немного поправиться, и теперь уже не казалось, что тяжелый живот с неродившимся младенцем тянет ее книзу, мешая двигаться. Я заметила, что она гладит и баюкает будущего ребенка, стараясь делать это так, чтобы Жискар не мог снизу заметить движения ее рук. Смотрела она прямо на него. Мне даже показалось, что она вот-вот плюнет ему в лицо.

— А ты где был? Я искала тебя на Михайлов день, а теперь уж и до Дня Всех Святых рукой подать.

Милорд немного растерялся, однако с готовностью ответил:

— На дорогах беспорядки были. Пришлось устранять. Англичане. А с ними и конные нормандцы.

— И тебе все, разумеется, удалось уладить, — сказала она.

И это был отнюдь не вопрос.

— Мы просто отговорили их с нами сражаться. — Он внимательно посмотрел на нее. — А ты хорошо выглядишь.

— Я и чувствую себя хорошо, — сказала она.

— А ребенок?

— Тоже хорошо.

И тут я заметила, как в его глазах вспыхнул жадный огонек. Это был огонь такой темной и низменной страсти, которая совершенно не вязалась с его благородным обликом. Я даже зажмурилась. А когда снова открыла глаза, то жадное выражение у него на лице исчезло. Он улыбался.

— Добрые новости, госпожа моя. Действительно добрые!

— Только они не тебе предназначены, — холодно, спокойно и твердо сказала Лиз.

— Если это мальчик, то он наследник рода Монсальва.

— Это девочка, — сказала Лиз. — И ты прекрасно знаешь, откуда мне это известно.

Жискар даже пальцем не пошевелил, но его спутники тут же принялись креститься.

— Не важно, даже если и так, — промолвил он. — Я ведь тоже любил своего брата. Неужели ты не поделишься со мной тем, что от него осталось?

— У тебя есть его прах, — сказала Лиз. — И его могила в Монсальва.

— По-моему, — вмешалась в их тихий и страшный разговор матушка Адель, — о таких вещах лучше все-таки дома говорить, а не на городской стене!

В глазах Жискара блеснула надежда.

— Монастырь Святой Агнессы готов принять такого благородного гостя, как ты, милорд. Ступай туда, господин мой, а мы последуем за тобою.

Жискар де Монсальва поклонился ей и повиновался. Мы неторопливо спустились со стены, но матушка Адель и не думала спешить в монастырь. К нам уже сбегались люди, желая узнать, что происходит. Но матушка Адель тут же раздала каждому поручения: кому велела укрепить стены, кому — отвести в хлев животных, которые еще оставались за городской стеной, кому — закрыть ворота Санси на случай непредвиденной опасности или даже осады, и так далее.

— Я не то что ожидаю настоящего сражения, — сказала она, — но с этими благородными господами никогда не знаешь, как все может повернуться. — Она посмотрела на меня. — Идем.

На Лиз она даже не взглянула, зная, что та все равно последует за нами: это прямо-таки на лбу у нее было написано.

Впрочем, то же самое было написано на лбу и у Франчи. Девочка не отходила от Лиз ни на шаг. Но Лиз, нежно взяв ее личико в свои прекрасные белые руки, велела:

— Иди, детка, и подожди меня дома. Я скоро вернусь.

Трудно было ожидать, что Франча ей поверит и послушается, однако она послушалась и с мрачным видом кивнула, не выказав ни малейшего неудовольствия. Только смирение и обожание.

Не так вела себя моя Селин. И в итоге мне пришлось подкупить ее разрешением пойти домой вместе с Пьером; а ему я пообещала, что испеку пирог с изюмом, если он отведет Селин домой и немного посидит с нею там.

Матушка Адель, шагая весьма резво, двинулась к монастырю, и я не успела даже сообразить, что одета совершенно неподобающим образом: старый платок протерт до дыр, юбка на подоле вся грязная, а ноги босые. Еще бы, ведь милорд Жискар явился именно в ту минуту, когда я собралась наконец вычистить свинарник!

Лиз окликнула нас у ворот монастыря и, обогнав матушку Адель, остановилась к нам лицом. Всадники были уже в монастыре; нам было слышно, как за стеной цокают копытами и храпят кони, а во дворе звучат грубые мужские голоса. Лиз заговорила — негромко, едва перекрывая доносившийся из-за стены шум, но твердо — столь же твердо, как отвечала на вопросы мессира Жискара.

— Но почему?! — воскликнула она.

Матушка Адель изумленно вскинула брови, и мне показалось, что разгневанная Лиз сейчас бросится на нее.

— Почему вы столько делаете для меня?

— Ты — наша гостья, — ответила матушка Адель.

Лиз как-то странно запрокинула назад голову, и я решила, что она сейчас засмеется или заплачет. Но она не сделала ни того, ни другого, а просто сказала:

— Это нечто гораздо большее, чем обычное гостеприимство. Из-за меня вам может грозить настоящая война.

— Никакой войны не будет, — заявила матушка Адель. — Если, конечно, ты сама не будешь дурой и ее не развяжешь.

Она обняла Лиз за плечи и как бы аккуратно отставила ее в сторону. Затем кивнула сестре-привратнице, которая от возбуждения так и приплясывала в воротах монастыря, и вошла внутрь.

У мессира хватило времени на все — он и умылся, и поел, и отдохнул. Мы терпеливо ждали. И пока мы ждали, я все сильнее жалела, что не забежала хоть на минутку домой и не переоделась. Я, правда, старательно отряхнула свое платье, а одна из монахинь принесла мне чистую косынку. Когда Жискара наконец привели к нам, я выглядела уже более или менее прилично.

Приемная в монастыре выглядела впечатляюще: просторный зал со сводчатым потолком, крашеные стены украшены резьбой и позолотой; у одной из торцовых стен большой камин с каменной облицовкой. Работать здесь аббатиса не любила; ей куда больше по душе была соседняя с ее кельей каморка с самой простой обстановкой, совершенно чуждая каким бы то ни было претензиям. Как, впрочем, и сама матушка-настоятельница. А эта гостиная была предназначена для того, чтобы производить впечатление на гостей; причем не только на чужаков, но и на своих. Я, например, страшно неловко чувствовала себя в том огромном кресле, куда она меня усадила; кресло было украшено резьбой, а подушки в нем были обиты настоящим шелком, нежным, точно ушко котенка.

Усевшись поглубже, я наконец спрятала под креслом свои босые ноги, хотя вскоре пожалела об этом, потому что служанка привела милорда, и мне пришлось снова вытаскивать скрещенные ноги из-под кресла, вставать и вежливо раскланиваться с ним. Лиз и матушка Адель сели сразу же, как только милорд опустился в кресло. Это означало, что и я могу сесть, но я словно окаменела от растерянности и продолжала стоять.

А Жискар, разумеется, ничуть не смущался. Он-то не раз видел и кресла, и позолоченные потолки. И он улыбнулся мне — ошибки быть не могло: я стояла чуть в стороне, так что ему пришлось немного повернуться. И я почувствовала, как жар бросился мне в лицо.

— Эта дама мне хорошо известна, — сказал он, поглядев на Лиз. — А как твое имя, преподобная аббатиса? И кто эта очаровательная девушка?

«Ну погоди», — подумала я.

Его слова тут же согнали с моих щек краску смущения. Очаровательной я точно не была. Какой угодно, только не очаровательной!

— Меня зовут матушка Адель, — сказала настоятельница, — а это Жаннетт Лакло из Санси. А ты, господин мой, прибыл к нам, должно быть, из тех краев, что лежат у дальних западных границ Нормандии? И утверждаешь, что у тебя есть какие-то претензии к нашей гостье?

Вопросы матушки Адели его явно смутили. Видно, не привык к подобной прямоте среди своих придворных. Но соображал он быстро да к тому же обладал весьма льстивым языком.

— Я не требую большего, чем сказал. Она была любовницей моего брата и носит во чреве его дитя. Брат хотел признать ребенка, но не успел, а перед смертью заставил меня пообещать, что я сделаю для этого все необходимое.

— То есть он пожелал узаконить бастарда? — быстро спросила матушка Адель. — А мне показалось, ты был бы рад никогда больше эту женщину не видеть. Но, господин мой, разве то был не твой старший брат? И разве не станет теперь его сын, если это будет сын, его наследником, а она — его законной вдовой?

— Она никогда не станет его законной вдовой, — сказал мессир Жискар. — Она, если верить ее словам, достаточно знатного происхождения, но была сослана и лишена какого бы то ни было приданого.

— Значит, у тебя, господин мой, еще больше оснований отпустить ее восвояси. Почему же ты ее преследуешь и устроил на нее настоящую охоту? Ведь она не воровка, ты и сам так сказал. Что же у нее есть такое, чего ты так добиваешься?

Он изучал свои прекрасные мягкие сапожки и, похоже, ничего не мог придумать в ответ. Глядя на него, я чувствовала, как под ложечкой у меня сворачивается тугой болезненный узел. Такие мужчины — просто очень красивые животные, которые никогда не испытывали ни жажды, ни голода, разве что сами того желали, отправившись, скажем, на войну или на охоту; которые никогда не встречали противодействия и не знали, как себя вести, если таковое будет им оказано.

Такие мужчины были очень опасны. Один из них встретился мне когда-то в Большом лесу еще до того, как я вышла за Клоделя. Так что Селин у меня светловолосая, как и тот северянин, что одарил меня своей «милостью». Он тоже был из Нормандии и даже немного похож на этого, только не так красив. По-своему он был даже мил со мной, своей жертвой. Просто он захотел меня, а все, чего он захочет, он привык брать. Он даже имени моего не спросил. И я тоже не спросила, как его зовут.

А этот вот спросил. И своим вопросом смягчил мое сердце — даже больше, чем мне хотелось бы в том признаться. Ему, конечно, имя мое было совершенно безразлично. Он просто хотел знать, кто его противники, вот и все. Если бы тогда в лесу мне встретился именно он и кровь вскипела бы у него, то мое имя, конечно же, было бы ему совершенно безразлично.

После долгого молчания Лиз вдруг заговорила, и я вздрогнула, отгоняя невольные воспоминания.

— Он добивается меня, — кратко пояснила Лиз. — Отчасти из-за моей красоты. Но гораздо важнее для него та, которую я должна родить.

Мессир Жискар улыбнулся своей легкой ласковой улыбкой.

— Ты что же, меня искушаешь? Вряд ли я такой большой грешник, чтобы желать женщину, принадлежавшую моему брату. Это было бы настоящим кровосмесительством, а кровосмесительство запрещено Святой Церковью. — Он истово перекрестился. — Нет, матушка Адель, она, может, и красавица, но я поклялся брату…

— Ты поклялся, что отпустишь меня! — сказала Лиз.

— Бедняжка, — промолвил он. — Ты же ничего не помнишь. Ведь ты была просто вне себя от горя. Что же еще я мог поделать? Оставалось только во всем с тобой соглашаться. Хорошо, я готов просить прощения за этот спасительный обман, но я, честно говоря, считал, что недопустимо вести себя иначе с больным человеком. У меня и в мыслях не было выгонять тебя из дома.

— У тебя и в мыслях не было отпустить меня на свободу!

— Неужели ты так сильно его ненавидишь? — спросила матушка Адель.

Лиз молча посмотрела на нее, потом на него. Он все еще улыбался. Ох, до чего же он был хорош собой, очень хорош, особенно когда солнце играло в его светлых кудрях, а зубы сверкали в улыбке!

— Эймерик никогда не был так красив, как Жискар, — сказала наконец Лиз. — Вся красота досталась младшему из братьев. Эймерик был маленького роста, рот как у лягушки, а ноги кривые; он был похож на карлика-сарацина с отвратительными зубами и вечно воспаленными глазами. В общем, в его внешности не было ровным счетом ничего привлекательного. Зато душа его была поистине прекрасна! Стоило ему войти в комнату, и людям казалось: «Ну что за безобразный коротышка!». Но тут он, бывало, улыбнется — и все! Его внешность уже никакого значения ни для кого не имеет. Эймерика любили все. Даже жесточайшие его враги относились к нему с искренним уважением; они, по-моему, даже восхищались им. Когда-то я тоже была его врагом. Я вообще была жестокой и гордой и весьма упорствовала в своих убеждениях. Я ведь сама выбрала ссылку и поклялась сама устроить свою жизнь, в одиночку, без чьей-либо помощи. А он… Ему всегда хотелось защищать меня, оберегать. «Ты ведь женщина», — говорил он. Как будто именно это было для него самым главным.

И за эти слова я его сперва ненавидела. Тем более что он всегда казался мне таким самоуверенным, таким невыносимым — какой-то смертный! Разве можно было сравнивать обычного смертного со мной — той, кем я была когда-то? Но он никогда бы не уступил мне, что бы я ни сделала. И в итоге я сама, подобно всем прочим, тоже подпала под воздействие его чар.

— Или же, скорее, твои чары на него подействовали, — вставил Жискар. — С той минуты, как он тебя увидел, он был просто околдован тобою.

— Да, ему показалась привлекательной моя внешность, но не более, — возразила Лиз. — Остальное произросло из моего упорного сопротивления. Эймерик… Да, он действительно любил сразиться в честном поединке! И мы оба никогда не сдавались — ни он, ни я. Но до своего последнего часа, до самой своей смерти он был твердо намерен всячески защищать и оберегать меня, я же продолжала упорно этому сопротивляться.

Мессир Жискар победоносно усмехнулся.

— Вот видите! — сказал он, обращаясь к матушке Адели. — Она и сейчас сопротивляется. А ведь во всем мире у нее сейчас один-единственный защитник: это я. Не правда ли? К тому же мой брат поручил мне заботу о ней. Так разве не должен я исполнить обещание, данное умиравшему брату?

— Но Лиз не хочет, чтобы ты его исполнил, господин мой, — сказала матушка Адель.

— Ох уж эти беременные женщины! — вздохнул Жискар. — Ты же знаешь, госпожа моя, как они порой капризны! Я понимаю: Лиз расстроена, она горюет, и, по правде, это вполне естественно. Она и должна горевать. Но она должна думать и о ребенке. А также о том, чего желал для нее покойный возлюбленный. Во всяком случае он бы никогда не позволил ей бродить пешком по Нормандии в поисках невесть чего!

— Я искала своих сородичей, Жискар, — холодно заметила Лиз. — У меня есть семья. И один из ее членов — даже король.

— Что? Ну да, разумеется, прекрасный король эльфов! — презрительно воскликнул Жискар, качая головой. — Скажи, матушка Адель, неужели ты поверишь, если она скажет, что является дочерью короля эльфов?

— Не дочерью, а племянницей, — спокойно поправила его Лиз. — Дочерью брата короля. — И честное слово, она выглядела в эту минуту в точности как настоящий эльф! Бледная, взгляд какой-то диковатый… — И ты никого этим не испугаешь, Жискар. И не надейся, что сумеешь доказать, будто я безумна. Они все знают и понимают. Не забывай, они ведь живут совсем рядом с Большим лесом!

Жискар напряженно склонился в своем кресле, словно собираясь вскочить. Все очарование ушло из его облика вместе с наигранной любезностью. Теперь он казался мне еще более жестоким, упрямым и холодным, чем Лиз.

— Ну хорошо, Элис, — сказал он, — давай, расскажи им заодно и все остальное. Расскажи, как ты, например, заставила моего брата влюбиться в тебя без памяти.

— Что? По-твоему, я шлюха?

Я глянула на нее, и по спине у меня пробежал холодок. Нет, Жискар никогда не смог бы стать таким же холодным или таким же жестоким, как она. Ведь он был обычным человеком. А Лиз…

Она рассмеялась:

— Что ж, слепой, возможно, и поверил бы тебе. Но эти женщины не слепые, Жискар. Не слепые и отнюдь не безмозглые. И они — женщины, а не мужчины!

— А они знают, кто ты? — Теперь Жискар уже привстал, нависая над Лиз. — Об этом они знают?

— Вряд ли они могли бы этого не заметить, — сказала она, — и не понять, какого я роду-племени.

— Если действительно поверили тебе. А не просто добродушно потакают фантазиям безумицы.

— Мы ей верим, — решительно заявила матушка Адель. — Ты ведь, наверное, это хочешь узнать, господин мой? Или, может, ты хочешь сжечь ее, как ведьму?

Жискар осенил себя крестным знамением.

— Боже милосердный! Нет конечно!

— Нет, — сказала Лиз. — Он просто хочет меня использовать. Он считает, что для этого я и предназначена, и надеется, что я кое-что для него могу сделать.

— Ты действительно кое-что можешь, — подтвердил он. — Я же видел, как ты танцевала там, на холме, ночью, и звезды запутались в твоих волосах, и луна спустилась с небес и танцевала с тобою рядом. А мой брат смотрел на тебя и хлопал в ладоши, точно дитя… — Лицо Жискара исказилось. — Я бы никогда не позволил тебе обвести себя вокруг пальца! Я бы владел тобой, как владею мечом!

У Лиз явно не нашлось слов, чтобы ему ответить. И в наступившей тишине прозвучал суховатый голос матушки Адели:

— Я догадываюсь, — промолвила она, — почему Лиз не желает согласиться с твоими требованиями. Женщины и без того прокляты самой природой; они слабы и хрупки, и это подтверждают все мудрецы; считается, что они созданы исключительно для того, чтобы их использовали мужчины. И больше почти ни для чего. Ничего удивительного, что порой женщины не желают мириться с подобной участью. Впрочем, я полагаю, что таков, видимо, их основной недостаток.

— Но любой недостаток можно исправить! — воскликнул Жискар. — Твердая рука, укол шпор, а порой, безусловно, немного ласки — вот и все, что нужно такой женщине.

— Это хорошо для кобылы! — отрезала матушка Адель. И встала. Я никогда не видела ее такой: она казалась мне одновременно и меньше, и больше, чем обычно. Меньше — по сравнению с таким крупным мужчиной, как Жискар. Больше — потому что она каким-то неведомым образом возвышалась над ним подобно башне. — Но мы подумаем над тем, что ты сказал, господин мой. А пока что можешь воспользоваться гостеприимством нашего монастыря. Однако прошу тебя, будь так любезен, воздержись пока от посещений города. Там совсем недавно бушевала страшная эпидемия, и болезнь еще порой дает отдельные вспышки.

Он охотно согласился; настолько охотно, что я с трудом удержалась от смеха. Но ему, конечно, совсем не обязательно было знать, что в городе всего лишь обычная осенняя лихорадка, заставляющая детей чихать и кашлять, но никому особого вреда не причиняющая, разве что самым слабым. Но слово «болезнь» в тот год почти всеми еще воспринималось как «смерть».

— На какое-то время это, конечно, задержит его в монастыре, — сказала матушка Адель, когда мы опять были в полной безопасности за стенами нашего Санси, под крышей моего дома, совсем недавно покрытого тростником.

Люди, проходя мимо, могли, конечно, и в окно заглянуть, да только я этого не боялась. К тому же жители Санси в такой час по большей части сидели дома за обеденным столом или в таверне.

Мы тоже пообедали и весьма сытно — отличным куском баранины из монастыря. Мордочка Перрена так и лоснилась от жира. Даже Франча в кои-то веки согласилась поесть, хотя насытиться таким количеством пищи могла разве что канарейка. Поев, она свернулась клубком на коленях у своей Прекрасной дамы, сунула в рот большой палец и задремала. Ну а мы все решали, как быть.

— Он, конечно, не пойдет туда, где больные есть, — сказала матушка Адель, — но я сомневаюсь, что он так просто уйдет отсюда, уж больно ты ему нужна.

Лиз криво усмехнулась.

— Ему нужны только мои чары. Впрочем, если вместе с чарами ему достанется и мое тело, он возражать не будет. Но по-настоящему ему нужна только моя магическая сила; точнее, то волшебство, которое, как он считает, заключено во мне.

— Но зачем оно ему? — спросила я. — Он что, хочет стать правителем всей Нормандии?

— О нет, — отвечала Лиз, — так высоко он никогда не метил! Он всего лишь хочет быть самым лучшим правителем в Монсальва. Всего лишь. И опять же, если можно будет проложить путь к еще более высокой цели, то вряд ли он от этого откажется.

— Да он ведь так на костер попадет! — сказала матушка Адель. — И ты вместе с ним. Сейчас с ведьмами не больно ласково обходятся.

— А когда с ними ласково обходились? — Лиз нежно перебирала своими длинными пальцами спутанные волосы Франчи. — На юге, в Провансе, им еще хуже приходится. Там инквизиция за каждым еретиком охотится. Но и на севере вряд ли таким, как я, будут рады.

— Мы тоже северяне! — возразила я.

Она полоснула меня взглядом — точно острием ножа коснулась.

— Вы — другое дело. Тут лес рядом. А потому и вы совсем другие.

Я пожала плечами:

— Я лично себя «другой» не чувствую. А что, действительно ли твой король был когда-то простым смертным и правил одним из западных королевств?

— Он никогда не был смертным, — сказала Лиз. — Да, он правил королевством смертных в течение ста лет и даже больше, но под конец все же покинул своих подданных, понимая, как это безжалостно по отношению к ним. Ведь этими людьми правил король, который не мог ни состариться, ни умереть.

— Но по отношению к нему это тоже было безжалостно, — заметила матушка Адель. — Ведь он видел, как один за другим дряхлеют и умирают близкие ему люди. — Лиз изумленно посмотрела на нее, и она прибавила: — Не удивляйся: я ничуть не умнее, чем мне следует быть. Просто я прочитала одну книгу. Захотелось узнать, правдивы ли все эти истории о нем. И в этой книге говорилось, что тот король дал обет навсегда уйти под сень Большого леса и никогда — во всяком случае, на нашем веку — не покидать его.

— Да, это правда, — с горечью подтвердила Лиз. — И этот лес не покинет также никто из тех, что ушли туда с Ним вместе, и никто из тех, что родились уже потом. Большой лес — это куда более широкий мир, чем вы можете себе представить. И ваш собственный мир — это всего лишь самый краешек того широкого мира. И все же там самая настоящая тюрьма! А мне всегда так хотелось вдохнуть воздух вашего мира, мира людей, ощутить на лице прикосновение солнечных лучей, а под ногами — обыкновенную землю!.. Но данная им клятва — клятва, которую он принес задолго до того, как я родилась на свет! — запрещала любому из нас даже думать об этом.

— Но ты, конечно же, думала, — вздохнула матушка Адель. — Молодежь повсюду одинакова!

— Примерно такие слова я и от него слышала. — Лиз была настолько разгневана и напряжена, что говорила еле слышно. — Именно так он и говорил!

— Но он ведь отпустил тебя?

— А как он мог меня остановить? Но он прекрасно знал, что произойдет потом, что стены сомкнутся навсегда, стоит мне приоткрыть их, и никакого возврата уже не будет.

— А ты хотела бы вернуться?

— Тогда не хотела, — сказала Лиз. — А теперь… — Ее пальцы запутались в волосах Франчи, и она осторожно высвободила волнистые пряди. — Этот мир не годится для таких, как я. Здесь меня ненавидят, или боятся, или и то, и другое. Здесь во мне видят вещь, которую нужно либо использовать, либо сжечь. Даже вы, пустившие меня в свой дом и осмелившиеся меня полюбить, отлично знаете, что можете поплатиться за это. И видимо, поплатитесь, хотя вы и очень смелые женщины. И, поплатившись, станете меня ненавидеть.

— Возможно, — сказала матушка Адель. — А возможно и нет. И я совсем не уверена, что ты пробудешь в нашем мире достаточно долго, чтобы с нами что-то такое случилось.

— Я ни за что не вернусь в Монсальва! — отчеканила Лиз.

— Возможно, у тебя просто не будет выбора, — пожала плечами матушка Адель. — Если только ты не сумеешь придумать способ отделаться от милорда Жискара. Мы могли бы, конечно, на некоторое время задержать его в монастыре, но у него целый отряд вооруженных всадников. А у нас нет ни лошадей, ни оружия.

Лиз опустила голову.

— Я знаю, — сказала она. — Ох, это-то я знаю!

— Слишком много ты знаешь! — не выдержала я, вдруг страшно разозлившись; меня уже просто тошнило от этих бесконечных разговоров. — Почему бы тебе не перестать всего лишь знать и не начать что-то делать? За воротами два десятка воинов, которыми командует негодяй, пожелавший в качестве домашнего животного ведьму завести! Вот и решай: либо сразу ему сдавайся, пока он еще никого из местных жителей не прикончил, либо быстро ищи способ отделаться от него. Он сказал, что ты можешь призвать на землю даже луну с небес. Так призови на его голову громы и молнии!

— Я не могу убивать! — воскликнула Лиз так испуганно, что я поняла: это правда. — Не могу!

— Ты и раньше так говорила, — сказала я. — Значит, все твои знания, все твои чары только на то и годятся, чтобы руки вверх поднять и сдаться? А потом благодарить Господа за то, что ты не желаешь воспользоваться тем, что Он дал тебе?

— Если это действительно Он мне дал, — прошептала Лиз. — А не тот, другой.

— Чистейшей воды ересь! — заявила матушка Адель, но таким тоном, словно ей, в общем-то, было безразлично, ересь это или нет. — Лучше б ты и впрямь подумала как следует, девочка. Ты в таком положении оказалась, потому что все добрую христианку изображала. Ну так он и возьмет тебя, не сомневайся. И еще нас заставит дорого заплатить за то, что приютили тебя.

Лиз встала. На руках она держала крепко спящую Франчу. Она молча постояла, потом положила девочку на постель, заботливо укрыла ее одеялом, поцеловала и только тогда повернулась к нам.

— Хорошо, — промолвила она. — Я сдамся ему. И пусть он отвезет меня назад, в Монсальва.

Матушка Адель вскочила так резко, что, лишь услышав звук пощечины, я поняла, как она разгневана.

Лиз стояла бледная, прижимая руку к щеке. На белой коже расплывалось яркое красное пятно. Она выглядела совершенно ошеломленной.

— И это все, на что ты способна? — рявкнула матушка Адель. — Способна только трусливо прятаться да скулить? Твердить во всеуслышание, что никогда не сдаешься без боя, а при первой же настоящей угрозе сдаться на милость победителя?

— Разве я могу что-то еще? — сердито выкрикнула Лиз.

— А ты подумай, — спокойно сказала ей матушка Адель и вышла за порог.

Ночь прошла на удивление спокойно. Я крепко уснула, а когда проснулась, удивилась еще больше: Лиз по-прежнему сидела у очага. Причем в той же позе, что и накануне вечером, когда я пошла спать: согнув ноги в коленях, насколько ей позволял большой живот, и едва заметно раскачиваясь.

Она, впрочем, довольно быстро очнулась, когда я встала и прошла мимо. И тут же принялась растапливать очаг, наливать в котелок воду и заниматься прочими хозяйственными делами, которые сама вменила себе в обязанность. Вела она себя, в общем, как обычно, но я успела заметить дорожки слез у нее на щеках.

Когда же она наконец выпрямилась, охая и хватаясь за поясницу, как и все беременные женщины со времен матушки Евы, то лицо у нее было такое, что я сразу приготовилась услышать: «Все. Сейчас я иду в монастырь».

Я пошла с нею вместе. Утро было серое, за ночь сильно похолодало; в воздухе чувствовался легкий морозец. На этот раз я надела свое лучшее платье и самый красивый платок, а сверху накинула шерстяной плащ Клоделя. Мне казалось, что это вроде как мои доспехи. А для Лиз доспехами служили ее красота и моя голубая накидка, которую я соткала себе к свадьбе. Как и всегда, она держалась очень скромно, как самая обычная женщина. Во всяком случае, не такая знатная, какой она на самом деле была. Обаяние — кажется, так называла это матушка Адель — вот чем она всех брала. Только в то утро обаятельной ее назвать было трудно. Да и на обычную женщину она была похожа не больше, чем ангел гнева, изображенный на алтаре.

Мессир Жискар встретил нас неподалеку от монастыря верхом на своем огромном жеребце. Воины тоже были при нем. Он улыбался, глядя на нас с высоты своего седла.

— Доброго утра вам, добрые женщины, — приветствовал он нас.

Но мы не улыбнулись в ответ, а Лиз даже не замедлила шаг, словно Жискара там и не было. Я вела себя осторожнее и, как оказалось, глупее: он сразу заметил, что я смотрю на него, и всю силу своей улыбки устремил на меня.

— Хочешь проехаться со мной верхом, Жаннетт Лакло? Здесь недалеко, я понимаю, но моему Фламбару доставит удовольствие понести тебя на спине.

Я постаралась все свое внимание сосредоточить на Лиз, но рыжий жеребец упорно шагал рядом со мною. Глаз я не поднимала, хоть и чувствовала, что глаза Жискара так и сверлят мне затылок. Еще мгновение, понимала я, и он схватит меня, кинет через седло и…

— Да успокойся ты! — сказал он несколько надменным тоном. — Я вовсе не дьявол во плоти. И если ты мне нравишься — а ты вполне достойна того, чтобы нравиться мужчинам, — что ж тут страшного? Я тебе ничего плохого не сделаю. Скажи, разве тебе не хотелось бы жить в красивом доме и носить платья из шелка?

— И рожать тебе бастардов? — спросила я, по-прежнему на него не глядя. — Спасибо, не хочу! Я отказалась от подобных развлечений шесть лет назад во время Великого поста.

Он засмеялся.

— Такая хорошенькая и такая умница в придачу! Да ты настоящий бриллиант в этой навозной куче!

Я резко остановилась.

— Санси — не навозная куча!

Я настолько разозлилась, что даже осмелилась на него глянуть. Он же, казалось, ничуть не рассердился. Напротив, он продолжал весело усмехаться.

— Ишь, какая горячая! Мне как раз такие и нравятся! — воскликнул он.

И вдруг его жеребец, изогнув шею, попытался меня укусить. Тут уж я сдерживаться не стала и как следует его огрела. Жеребец испуганно шарахнулся, а его хозяин едва не упал и злобно выругался. Наконец-то и я позволила себе рассмеяться! И увидела, что мы уже подошли к воротам монастыря. Я поздоровалась с сестрой-привратницей, и мы направились в приемную аббатисы.

— Я вернусь назад вместе с тобой! — заявила Лиз.

Мы снова сидели в гостиной матушки Адели. Правда, на этот раз Жискар прихватил с собой адъютанта — то ли для охраны, то ли в качестве свидетеля, не знаю. Этот офицер стоял за креслом своего господина и молча смотрел на нас, но все его мысли легко было прочитать по лицу: каким-то слабым женщинам ни за что не выстоять против его повелителя!

Лиз сидела, сложив руки на коленях и как бы обнимая ими свой огромный живот; пальцы она то сплетала, то расплетала.

— Я думала всю ночь, — сказала она, — но ничего больше не придумала. Я отдам тебе то, что ты просишь, Жискар. И вернусь с тобой в Монсальва.

Я открыла было рот, но поняла, что говорить сейчас не время и не место. Мессир Жискар был явно доволен. Лицо матушки Адели осталось совершенно бесстрастным.

— Ты, значит, так решила? — спокойно спросила она у Лиз.

— Да, — сказала Лиз, и мессир Жискар улыбнулся ей самой своей обворожительной улыбкой.

— Я позабочусь, чтоб тебе не пришлось жалеть о своем решении, — заверил он ее.

Лиз посмотрела на него в упор. Посмотрела так, как обычные люди не смотрят. И я услышала, что он затаил дыхание, а его адъютант в ужасе скрестил пальцы, надеясь защитить себя от нечистой силы, и осенил себя крестом.

Лиз улыбнулась и сказала адъютанту:

— Это тебе не поможет, Рэмбо.

Тот густо покраснел, а Лиз снова всю силу своего взгляда устремила на Жискара.

— Да, я вернусь с тобой в Монсальва, — повторила она. — И стану твоей ведьмой. И, если захочешь, твоей любовницей — но после того, как родится моя дочь. Ведь мне, изгою, в конце концов, больше не на что рассчитывать. И в этом мире у меня нет ни средств к существованию, ни родных.

Его радость явно угасала. Но в моей душе радость пока что пробудиться не успела. Однако по лицу Лиз, по ее какой-то свирепой улыбке я видела, что она и не думает сдаваться!

— Но прежде чем я покину Санси, — продолжала Лиз, — и прежде чем ты примешь меня в своем доме, ты должен знать, что именно тебе досталось.

— Я и так знаю, — бросил он, пожалуй чересчур резко. — Ты колдунья. И ты никогда не состаришься, никогда не утратишь своей красоты. Огонь готов служить тебе. Звезды сходят с небес, стоит тебе позвать их…

— Да, и люди тоже мне служат, — промолвила она тихо, — когда я этого хочу.

На мгновение в его глазах мелькнула неприкрытая алчность, и он постарался скрыть ее, но не очень умело, точно жадный мальчишка.

— А еще ты способна заглянуть в будущее. Мне об этом Эймерик сказал.

— Вот как? — Лиз удивленно изогнула бровь. — А он обещал мне, что никому не скажет.

— Я заставил его сказать. Правда, к этому времени я уже и сам догадался — ведь он многое мне рассказывал.

— Он никогда не умел ничего скрывать, — сказала Лиз. — Да, у меня есть и этот дар.

— Величайший дар, — промолвил он. — И поистине ужасный!

— Значит, у тебя хватает ума понимать это? — усмехнулась Лиз. — А может, тебе просто кажется, что ты это понимаешь?

Она встала, и адъютант Жискара испуганно от нее шарахнулся. Сам же милорд сидел неподвижно и лишь немного прищурил глаза. Лиз вышла на середину комнаты и остановилась прямо перед ним. Рука ее лежала на вздувшемся животе, словно защищая его от опасности.

— Хорошо, давай заключим сделку, господин мой. Я согласна уступить твоему желанию, но прежде чем ты увезешь меня отсюда, я бы хотела прочесть твою судьбу. И если тогда ты по-прежнему будешь уверен, что именно я должна играть в ней главную роль, то бери меня и делай со мной все, что хочешь.

Он явно почувствовал ловушку. Да и я ее почувствовала, хоть и не была столь знатного рода, как Лиз.

— Отлично задумано! — сказал он. — Теперь тебе осталось только предсказать мне скорую смерть и таким образом от меня отделаться!

— Нет, — возразила она, — я совсем не твою смерть вижу. И я скажу тебе правду, Жискар. Даю слово.

— Поклянись на кресте! — потребовал он.

Она коснулась креста на груди матушки Адели и поклялась. Матушка Адель сидела как истукан, не произнося ни слова. Она, как и я, ждала, что будет дальше.

Поклявшись, Лиз перекрестилась и что-то неслышно прошептала; должно быть, она молилась: было видно, как шевелятся ее губы. Затем она опустилась перед Жискаром на колени и взяла его руки в свои. Я видела, что он сперва будто окаменел, а потом, похоже, хотел вырваться и убежать, но она не пустила. Когда он немного расслабился и обмяк, Лиз посмотрела ему прямо в глаза. И снова он дернулся, словно желая освободиться, и снова она не выпустила его рук.

Я до боли стиснула пальцы. Сердце в груди бешено колотилось. Никаких громов и молний не последовало. И никаких клубов пахнущего серой дыма тоже. Я видела перед собой лишь хрупкую фигурку женщины на сносях, закутанной в мою голубую накидку. В тишине отчетливо звучал ее тихий нежный голос.

Она читала Жискару его будущее, словно по книге. Как он отправится из Санси верхом, а она последует за ним. Как они вернутся в Руан. Как там разгорится война, которая продлится долгие годы. Как снова вернется «черная смерть», а потом и еще раз. Как он будет храбро сражаться на поле брани, как переживет «черную смерть», а потом испытает мгновения великой славы. И она, Лиз, всегда будет с ним рядом: вечно юная, вечно прекрасная, вечно заботящаяся о его благе.

— Всегда, — сказала она. — Всегда буду я с тобою, во сне и наяву, во время войны и во время мира, в твоем сердце и в мыслях твоих. Я стану сутью твоей души, неотделимой частью твоего существа. Каждый твой вздох, каждый взгляд, каждая мысль — все это будет моим. Ты будешь блюсти чистоту, Жискар, ты будешь принадлежать мне одной и сможешь любить только меня. Ибо ни один из твоих поступков не будет совершен без моего ведома. Так было когда-то у нас с Эймериком — безупречная любовь и безоговорочное доверие друг к другу. Так будет и у нас с тобой.

Она умолкла, но еще долго никто из нас не осмеливался и пальцем пошевелить. Губы мессира Жискара были приоткрыты, и он так хватал ртом воздух, будто задыхался. Я бы сказала, что он вообще был далеко не в лучшем состоянии — такими мужчин лучше не видеть.

Лиз улыбнулась с какой-то пугающей нежностью.

— Ну что, Жискар, хочешь взять меня с собой? Хочешь обрести ту славу, которую я могу тебе дать?

Он резким движением вырвался из ее рук, и от этого рывка она упала на пол.

Я бросилась на него с кулаками. Потом отвернулась и опустилась на пол рядом с Лиз. Она лежала, согнувшись пополам.

И смеялась! Смеялась точно безумная. Смеялась до тех пор, пока из глаз у нее не полились слезы.

Когда Лиз наконец перестала смеяться, Жискара рядом уже не было. Она, совершенно обессилев, прильнула к моей груди, и вскоре все платье у меня промокло от ее слез.

— Неужели ты действительно могла все это сделать? — спросила я ее.

Она молча кивнула и попыталась сесть. Я помогла ей и подала свой платок, чтобы она могла вытереть лицо.

— Я и с тобой тоже могу это сделать, — сказала она, и голос ее звучал холодно. — Я могу слышать, видеть, чувствовать любую мысль в душе любого человека. Я могу узнать о всех его надеждах и мечтах. Могу почувствовать его ненависть и его любовь, его страхи и восторги… Все на свете! — Она судорожно прижала свои тонкие пальцы к вискам. — Все!

Я обняла ее, я баюкала ее как ребенка. Не знаю уж почему, но мне совсем не было страшно. Наверное, я все свои страхи уже пережила. К тому же она ведь жила в моем доме с Михайлова дня, и если что-то и осталось от нее скрытым, так только в таких глубинах моей души, что мне и самой, пожалуй, было до них не докопаться.

Она все плакала и плакала, рыдания разрывали ей грудь.

— Я всегда была самой лучшей — так говорил мой отец. Лучшей у нас в лесу. Я могла лучше всех защитить, лучше всех умела и рушить стены, и восстанавливать их. И я лучше всех была приспособлена к тому, чтобы жить среди людей. Вот я и бросила вызов всему своему народу: нарушила запрет и вышла из леса. И в вашем мире я вполне преуспела. Я отлично научилась жить, как живут люди. Но я не могла одного: умереть, как умирают они! Этого я не могла… — Голос ее зазвенел от слез. — Я так хотела умереть вместе с Эймериком! Но не способна была даже заболеть!

— Ох, тише, тише! Грех какой! — Над нами воздвиглась матушка Адель, уперев руки в бока. Она ненадолго вышла после позорного бегства Жискара и теперь снова вернулась, похоже ничуть не смущенная произошедшим и не испытывающая никакого страха перед этой лесной колдуньей. — Знаешь, если бы ты действительно хотела броситься в могилу любимого, то уж, конечно же, нашла бы способ сделать это. В том, чтобы убить себя, не больше «не могу», чем в том, чтобы убить кого-то другого. Тут главное — «ни за что не стану» и еще «пожалейте меня, пожалуйста!»

Мне показалось, что в эту минуту Лиз могла запросто убить ее. Ох, ей бы это ничего не стоило! Но, к счастью, что-то ее остановило — что бы это ни было: «не могу», «не хочу» или же простое удивление.

Она с трудом поднялась на ноги — впервые она двигалась не так грациозно, как обычно. Даже красота ее, казалось, померкла; бледность заливала лицо, и черты его были какими-то слишком резкими, уши, нос, скулы и подбородок странно заострились…

Впрочем, матушка Адель смотрела на Лиз без малейшего сочувствия.

— Ну что, отделалась от милорда? — спросила она. — Весьма умело, надо отметить. Да он теперь скорее сам в ад спустится, чем снова в Санси вернется! Но ты, я полагаю, прекрасно понимаешь, что он может дать показания под присягой и призвать на помощь Святую Инквизицию. И уж она нас покарает, будь уверена! Да твой Жискар способен сжечь дотла весь Санси за то, что ты с ним сделала!

— Нет, — отвечала Лиз твердо. — Этого он никогда не сделает. Об этом я позаботилась.

— Хм… Позаботилась?

Даже Лиз не сумела выдержать гневный взгляд матушки Адели и прикрыла лицо руками. А потом бессильно уронила руки и промолвила:

— Я заставила его сделать только то, чего ему больше всего хотелось.

— Но ты его заставила!

— А ты бы предпочла, чтобы он вернулся сюда с огнем и мечом?

С минуту они смотрели друг другу в глаза, точно сами превратились в меч и огонь. Наконец матушка Адель покачала головой и вздохнула:

— Ладно, что сделано, то сделано. И, если честно, я бы не хотела как-то переменить сделанное. Хотя за это мне придется дорого заплатить, наложив на себя епитимью. А ты… ты, наверное, за все уже расплатилась сполна. Ведь тебе вообще не следовало покидать свой лес…

— Нет, — прервала ее Лиз, — я так не думаю. Но мне действительно не следовало оставаться здесь так долго. — Матушка Адель подняла было руку в протестующем жесте, но Лиз остановила ее своей тонкой холодной улыбкой. — Не бойся: я не читаю твои мысли, — тут же сказала она. — Все и так написано у тебя на лице. Ты хочешь, чтобы я ушла.

— Не просто ушла, — поправила ее матушка Адель, — а ушла домой.

Лиз даже глаза закрыла.

— Клянусь всеми святыми!.. Вновь оказаться дома… за родимыми стенами… стать той, какая я есть на самом деле… жить вместе с моим народом… — Она судорожно вздохнула, точно ребенок. В голосе ее зазвенели слезы. — Неужели ты думаешь, что я не пыталась? Я ведь поэтому и сюда пришла. Чтобы найти дверь. Чтобы взломать замок. Чтобы вернуться.

— Ты плохо старалась, — сказала матушка Адель. — Все-таки для тебя всегда самые главные слова — хочу или не хочу!

— Это не я не хочу, — возразила Лиз. — Это мой король.

— Да нет, это ты, — покачала головой матушка Адель, похоже ничуть не тронутая слезами Лиз. — Я ведь тоже немного умею читать по лицам. Скажи, а там, откуда ты пришла, все такие же упрямые?

— Нет, — вдруг улыбнулась Лиз и даже глаза открыла, сразу приободрившись. — Некоторые еще упрямее.

— Ну, это вряд ли, — сказала матушка Адель. — Впрочем, мы тебе всегда будем рады. Ты это запомни и даже не сомневайся. Но здесь не твой мир. И мы — не твой народ. Ты сама так сказала. Хотя ты и любишь нас, а мы и вовсе умереть за тебя готовы.

— Но с этим ведь ничего поделать нельзя, — пролепетала Лиз.

И матушка Адель не выдержала и рассмеялась. Лиз изумленно уставилась на нее.

— Ступай домой, детка, — сказала матушка Адель. — Ступай, ступай. Мы для тебя компания неподходящая.

Лиз, казалось, была смертельно оскорблена этими словами. Я думаю, она в действительности была гораздо старше матушки Адели, да и по рождению куда выше. Впрочем, язычок свой она на этот раз придержала. И лишь почтительно склонила голову перед аббатисой. Даже если и не смирилась до конца.

III

Холоден был Большой лес в сером вечернем свете. Ни одна птица не пела. Ни одна ветка даже не шелохнулась.

Лиз, конечно, попыталась ускользнуть прочь так, чтобы никто ее не заметил. Однако же ей следовало бы знать, что от Франчи так просто не уйдешь. Ну, а моей вины тут и вовсе не было; я просто пошла следом за Франчей. Так что вскоре мы втроем стояли на пороге разрушенной часовни, и Франча обеими руками обнимала Лиз за талию, а я не сводила глаз с них обеих.

— Я не уверена, что проход вообще может открыться, — тихо и холодно промолвила Лиз. — Боюсь, из-за вас, смертных, он так и останется закрытым.

Я ее слышала, но не слушала.

— Ты что же, так и бросишь Франчу? — спросила я.

Лиз нахмурилась и посмотрела на прижавшуюся к ней девочку.

— Она все равно не сможет пойти туда вместе со мною!

— Почему?

— Потому что она — человек.

— Она не может жить в мире людей, — сказала я. — Она уже и так почти не жила, когда появилась ты. А когда ты уйдешь, она умрет.

— Нам запрещено…

— Тебе было запрещено уходить из леса. Но ты же ушла!

Лиз крепко обхватила Франчу обеими руками — казалось, она и сама не в силах с нею расстаться. Взяв девочку на руки, она прижала ее к себе и горестно воскликнула:

— Господи! Если б только я действительно была тем твердокаменным холодным существом, каким стараюсь казаться!

— Ты достаточно холодна, — возразила я. — И бессердечна, как кошка. Но даже у кошки есть свои слабости.

Лиз посмотрела на меня.

— Тебе бы следовало быть одной из нас, — промолвила она.

Меня передернуло.

— Слава тебе, Господи, что это не так! — Я посмотрела в небеса и перекрестилась. — Ладно уж, ступай, раз собралась, пока совсем не стемнело.

Лиз, возможно, хотела еще со мной поспорить, но даже и она не могла заставить солнце задержаться на небе.

Она так и не вошла в часовню, а осталась стоять снаружи, лицом к лесу, по-прежнему держа Франчу на руках. Под деревьями уже явственно сгустилась тьма; в воздухе плыл вечерний туман; его завитки уже повисли на ветвях деревьев.

Вдруг Лиз широко открыла глаза и изумленно произнесла:

— Проход открыт… И стены пали. Однако…

— Хватит болтать, — сказала я резко. В горле стоял комок. — Просто уходи — и все.

Но она осталась, где и стояла.

— Это ловушка. Или просто обман. Запрет действует весьма хитроумно; и всем прекрасно известно, для чего он наложен.

И тут Франча вырвалась из ее объятий и соскользнула на землю. Однако она по-прежнему крепко держала Лиз за руку и тянула ее… в чащу!

Лиз заглянула девочке в глаза — глаза у Франчи были настолько же человеческими, насколько нечеловеческими казались мне сейчас глаза самой Лиз.

— Нет, Франча. Это ловушка!

Но Франча, упрямо стиснув зубы, снова потянула ее за собой. Похоже, она все свои силенки в это вкладывала. Ее порыв был столь же понятен, как если бы она громко звала: «Идем же, Лиз!»

— Ступай, — сказала я. — Откуда тебе знать, ловушка это или нет? Сперва попробуй все-таки пройти. Ну, иди же!

Лиз гневно на меня глянула:

— А откуда тебе, смертной, знать…

И в ответ я произнесла одно лишь слово, но оно настолько потрясло ее, что она тут же умолкла. И пока она приходила в себя от растерянности, я все подталкивала ее к лесу, а Франча изо всех сил тянула ее за руку. Мы вместе чуть ли не силой тащили ее туда, куда она больше всего на свете желала попасть.

Боль пришла потом. А в те минуты я хотела одного: пусть она уйдет! Прежде чем сдамся я. Прежде чем позволю ей остаться.

Теперь она уже шла сама, хоть и очень медленно. Ветви огромных деревьев нависали над нами. Я чувствовала запах тумана, сырой земли, прелой листвы и холода — точно дыхание смерти.

— Нет! — вдруг крикнула Лиз и резко взмахнула рукой.

От ее руки во все стороны разлетелись веселые огоньки. Туман рассеялся и исчез без следа. Деревья вокруг были такими высокими, каких и на свете не бывает. То были даже не деревья, а высоченные столбы, поддерживавшие золотую крышу…

Явственно сгущались сумерки. Деревья снова стали просто деревьями, но их листва по-прежнему слабо золотилась в отблесках вечерней зари. Среди деревьев, слабо мерцая и уходя во мрак, вилась тропинка, и я всем своим нутром чуяла, что тропинку эту недолго будет видно. Скрепя сердце, я потащила Лиз по этой тропе. Мне даже думать не хотелось, что будет, если проход снова закроется, когда я буду еще там.

И тут Лиз сама сделала первый шаг по тропе. Потом второй, третий…

Обернулась.

И протянула ко мне руки. Она уходила! Что ж, по крайней мере хоть в этом я взяла над ней верх. И теперь она предлагала мне то, что я с таким трудом заставила ее снова принять. Свою светлую волшебную страну. Жизнь с ее народом, не знающим ни старости, ни болезней, ни смерти. Она предлагала мне бегство. Спасение. Свободу.

«Свободу от чего? — спросила я ее мысленно. — Ведь я все равно стану старухой, где бы я ни оказалась».

— Пусть все это получит Франча, — сказала я вслух. — Может быть, ты сумеешь вылечить ее, и она снова обретет голос. И даже научится петь.

Но Лиз не опускала протянутых ко мне рук. Она отлично понимала — будь она проклята! — как мне хотелось бы просто стать счастливой, просто принять ее дар, просто взять ее за руку…

Пальцы мои сами собой вцепились в юбку, словно пытаясь удержать меня от этого шага.

— Нет, Лиз, — сказала я. — Здесь я родилась. Здесь я и умру.

И Франча, вдруг выпустив руку Лиз, подбежала ко мне и крепко меня обняла. Но не для того, чтобы остаться. Нет, ее выбор давно был сделан. Еще тогда, на поле, во время уборки урожая. Когда на опушке Большого леса мы впервые увидели Лиз.

Лиз как будто хотела что-то мне сказать, но я изо всех сил мысленно умоляла ее этого не делать, и она, похоже, меня услышала. А может, просто догадалась по выражению моего лица. И больше ничего не сказала. Только все смотрела и смотрела на меня.

Мерцающая тропа быстро темнела, и Лиз, подхватив Франчу, бросилась по ней в чащу, где разливался слабый полусвет. Я видела плоховато, но там были люди! Бледные принцы, бледная королева и бледный король, который вовсе не казался таким уж холодным. Я почти… почти… видела его серые глаза, и эти глаза улыбались — не только блудной дочери, наконец вернувшейся домой, но и мне, простой смертной, оставшейся в одиночестве стоять у разрушенной святыни…

У меня вырвался горький смех: ведь Лиз так и ушла в моем свадебном плаще! Интересно, что скажет Клодель, когда вернется?..

Если вернется.

«Нет! Конечно “когда”!» — шепнул мне кто-то.

Подарок то был? Или обещание?

Я повернулась и, чувствуя спиной сумрак леса и присутствие его молчаливых стражей-деревьев, поспешила домой — навстречу теплу и свету, навстречу голосам моих детей, ждущих меня вместе с дремлющей у огня бабушкой Мондиной. И все время, пока я шла, у меня над головой сияла, точно оберегая меня и освещая мне путь, одна-единственная светлая звезда.

The collection copyright © Martin H. Greenberg, 1992

Introduction © 1992 Jane Yolen

Reave the Just, Stephen R. Donaldson © 1992 Stephen R. Donaldson

Troll Bridge, Terry Pratchett © 1992 Terry Pratchett

A Long Night’ Vigil at the Temple, Robert Silverberg © 1992 Agberg, Ltd.

The Dragon of Tollin, Elizabeth Ann Scarborough © 1992 Elizabeth Ann Scarborough

Faith, Poul and Karen Anderson © 1992 Poul and Karen Anderson

In the Season of the Dressing of the Wells, John Brunner © 1992 Brunner Fact and Fiction Ltd.

The Fellowchip of the Dragon, Patricia A. McKillip © 1992 Patricia A. McKillip

The Decoy Duck, Harry Turtledove © 1992 Harry Turtledove

Nine Threads of Gold, Andre Norton © 1992 Andre Norton

The Conjure Man, Charles de Lint © 1992 Charles de Lint

The Halfling House, Dennis L. McKiernan © 1992 Dennis L. McKiernan

Silver or Gold, Emma Bull © 1992 Emma Bull

Up the Side of the Air, Karen Haber 1992 © Karen Haber

The Naga, Peter S. Beagle © 1992 Peter S. Beagle

Revolt of the Sugar Plum Fairies, Mike Resnick © 1992 Mike Resnick

Winter’s King, Jane Yolen © 1992 Jane Yolen

Gotterdammerung, Barry N. Malzberg © 1992 Barry N. Malzberg

Down the River Road, Gregory Benford © 1992 Abbenford Associates, Inc.

Death and the Lady, Judith Tarr © 1992 Judith Tarr

Примечания

1

Инфлуэнца (итал.) — грипп. (Прим. ред.)

2

Мариолатрия — культ Девы Марии. (Прим. ред.)

3

Евангелие от Иоанна, 8, 4–11; здесь Иисус говорит знаменитые слова: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». (Прим. перев.)

4

В Англии — поверенный по делам, стряпчий или же прокурор. (Прим. ред.)

5

Пиретрум (бот.) — персидская ромашка. (Прим. ред.)

6

Рабатка — узкая насыпная гряда для разведения цветов по бокам садовых дорожек. (Прим. ред.)

7

Утлегарь — рангоутное дерево, служащее продолжением бушприта. (Прим. ред.)

Content

Дорога Короля
Памяти профессора Дж. Р. Р. Толкина

Джейн Йолен ДОРОГА КОРОЛЯ

Стивен Р. Дональдсон РИВ СПРАВЕДЛИВЫЙ (Перевод И. Тогоевой)

Терри Пратчетт МОСТ ТРОЛЛЕЙ (Перевод А. Жикаренцева)

Роберт Сильверберг ДОЛГОЕ БОДРСТВОВАНИЕ В ХРАМЕ (Перевод И. Тогоевой)

Элизабет Энн Скарборо ДРАКОН ИЗ ТОЛЛИНА (Перевод И. Тогоевой)

Пол и Карен Андерсон ВЕРА (Перевод И. Тогоевой)

Джон Браннер ВРЕМЯ УКРАШАТЬ КОЛОДЦЫ (Перевод И. Тогоевой)

Патриция Маккиллип БРАТСТВО ДРАКОНА (Перевод И. Тогоевой)

Гарри Тартлдав ПОДСАДНАЯ УТКА (Перевод И. Тогоевой)

Андрэ Нортон ДЕВЯТЬ ЗОЛОТЫХ НИТЕЙ (Перевод И. Тогоевой)

Чарльз де Линт ЧАРОДЕЙ (Перевод И. Тогоевой)

Деннис Л. Маккирнан «ДОМ ГОБЛИНОВ» (Перевод И. Тогоевой)

Эмма Булл СЕРЕБРО ИЛИ ЗОЛОТО? (Перевод И. Тогоевой)

Карен Хабер ВОПРЕКИ ВСЕМУ (Перевод И. Тогоевой)

Питер С. Бигль НАГИНЯ (Перевод Ю. Соколова)

Майк Резник БУНТ ФЕЙ ДРАЖЕ (Перевод И. Тогоевой)

Джейн Йолен СНЕЖНЫЙ КОРОЛЬ (Перевод И. Тогоевой)

Барри Н. Мальцберг СУМЕРКИ БОГОВ (Перевод И. Тогоевой)

Грегори Бенфорд ВНИЗ ПО РЕКЕ (Перевод И. Тогоевой)

Джудит Tapp СМЕРТЬ И ПРЕКРАСНАЯ ДАМА (Перевод И. Тогоевой)

Примечания