Ольга Морозова

Замок

Замок

В замке старинном полночь пробило

Сами собою свечи зажглись…

Меня зовут Дайана Энгельбрехт. Вообще-то при рождении мне дали другое имя — Альбертина. Но, сколько я себя помню, имя Альбертина никогда не нравилось мне. Ещё в раннем детстве я перестала на него откликаться, к величайшему неудовольствию моей мамы, и долго, во всяком случае, пока не научилась читать, я была как будто без имени. Ни ласки мамы, ни строгость папы не могли меня переупрямить лет до семи, пока я не начала читать сказки, которыми зачитывалась буквально до одури. И откуда-то из моих грёз, а может быть, я услышала по радио, или от кого-нибудь от взрослых, сейчас я даже не вспомню, откуда конкретно, возникло это имя — Дайана. Оно сразу понравилось мне, и я объявила родителям, что отныне меня зовут так, и я буду откликаться только на это имя. Конечно, мама немного расстроилась, ведь имя Альбертина придумала она, так как она очень любила всё необычное и оригинальное, и, отчасти эта её страсть передалась и мне. Но так как Дайана тоже звучало достаточно необычно, вскоре она смирилась, а отцу вообще было всё равно, как я буду называться, лишь бы мне нравилось. В конце концов, это было лучше, чем отсутствие имени вообще, и вскоре никто иначе как Дайана меня уже не называл.

Мы живём в Германии, в небольшой деревушке. Она расположена не так близко к городу, чтобы мы чувствовали его влияние, но и не так далеко, чтобы считаться захолустьем. Моя мама — учительница музыки в местной школе, отец — местный доктор. Мы достаточно уважаемая семья в нашей деревне. Отец мой чистый немец, а мама наполовину француженка. Она очень красивая, и, говорят, я на неё похожа. Мама обожает всё необычное, приключения, романтику, но после того, как вышла замуж за отца, ей пришлось расстаться с мечтами. Отец — человек конкретный и приземлённый. Его семья была достаточно зажиточной, а мамина, что называется, голь перекатная. Они познакомились в столице, где отец учился на врача, а мама приехала в поисках работы. Отец полюбил маму с первого взгляда, и так как он может быть очень настойчивым в достижении цели, а мама легко поддаётся влиянию, он добился её благосклонности, а вскоре и руки и сердца. Но тут не надо сбрасывать со счетов, что отец тоже очень видный мужчина, настоящий ариец, и много девушек добивалось его расположения. Маме льстило, что такой парень ходит за ней по пятам. Материальное положение оставляло желать лучшего, а её родители с утра до ночи твердили, что лучшей партии не найти, и мама сдалась. Наверное, это было не совсем то, о чём она мечтала, ведь её ждала размеренная деревенская жизнь, но она любила отца и согласилась на эту жертву. Думаю, что впоследствии она редко жалела об этом. Родители очень нежно относились друг к другу, и детство моё было самым счастливым.

С детства я обожала музыку. Музыка была и остаётся главной страстью в моей жизни. От мамы мне передалась страсть к приключениям и романтике. Читая сказки, а потом и всякие романтические истории, я представляла себя в центре событий. Надо сказать, что окрестности нашей деревушки очень живописны, в округе большое количество заброшенных и полуразрушенных замков, а то и просто развалин. Будучи ребёнком, я очень любила играть там, хотя родители мне всячески запрещали это, опасаясь бродяг. Но разве можно уследить за ребёнком в деревне! И я бегала на развалины почти каждый день. С подругами я общалась не очень охотно, они казались мне недостаточно интересными. А самым моим любимым делом было забраться куда-нибудь подальше, устроиться поудобнее на каком-нибудь древнем валуне, и представлять себя жительницей замка, знатной дамой, богатой, в красивом наряде. Моё воображение без устали рисовало сцены придуманной жизни, женихов, которые дерутся из-за меня на дуэли, возлюбленных, которые крадут меня из-под венца, погони и многое другое, на что способно воображение ребёнка. Часто я так увлекалась, что забывала о времени, и возвращалась домой уже затемно, чем доставляла немало беспокойства родителям. Отец шумел и пытался наказывать меня, не пуская гулять, но мама быстро отходила и выпрашивала для меня прощение. Но так как через некоторое время всё повторялось сначала, на меня вскоре махнули рукой, деревня была довольно далеко от дороги, и появление бродяг было маловероятно. Да и я вскоре перестала злоупотреблять доверием родителей и старалась возвращаться домой до темноты. К тому же в сумерках на развалинах жутковато, с годами я стала это ощущать острее. А потом музыка заняла всё моё время, я училась играть на скрипке, много занималась дома, с мамой, у меня появилась мечта поступить в консерваторию в столице. Музыка заполнила собой всё свободное пространство, слушая её, я уносилась в мечтах необозримо далеко, она завораживала меня, даря ощущение свободы и наполненности существования. И, конечно, времени бегать по полям, как раньше, у меня не оставалось. Теперь я грезила наяву, и грёзы мои не были так конкретны, как раньше, они были расплывчаты и туманны, оставляя чувство тоски и грусти по чёму-то неизведанному. Я знала только одно: я хочу заниматься музыкой, и это моё призвание.

Вскоре я благополучно окончила школу и собиралась поехать поступать в Берлин, в консерваторию. О другой карьере я и не думала, и не представляла, что будет, если я не поступлю. Родители благословили меня, всплакнули немного, но отговаривать не стали. Мама гордилась, что я пошла по её стопам.

И вот я, полная радужных надежд, купила билет на поезд и в определённый срок должна была отбыть. Я немного волновалась и отгоняла от себя мрачные мысли.

Папа обещал отвезти меня на станцию на машине, и в день отъезда я спокойно собирала вещи. Мама хлопотала вокруг, совала мне в рюкзак какие-то ненужные тряпки. Продуктовую сумку она набила невероятным количеством еды. Я с грустью смотрела на это, но особенно не возражала, так как не хотела её расстраивать.

Часа за четыре до отхода поезда папа пошёл проверить машину, хотя до этого она работала прекрасно. Езды на машине до станции около десяти минут, но папа любил, чтобы всё было готово и проверено заранее. Он не выносил сюрпризов, особенно неприятных. Видимо, это был не мой день, потому что в комнату он вошёл очень удручённый и растерянный.

«Ты знаешь, — сказал он виновато, — она не заводится. Ничего не могу понять, я только что ездил на ней, было всё в порядке. Пойду, загляну под капот», — и он понуро вышел. Я пожала плечами, это не было для меня трагедией. Идти было недалеко, около получаса, и я не возражала против пешей прогулки, хотя и с рюкзаком за плечами. Он провозился около двух часов, явной поломки не обнаружил, но машина держалась стойко — на станцию она меня везти не хотела. В конце концов, папа лишь развёл руками.

Я поцеловала его и просила не огорчаться, сказала, что прекрасно дойду сама, тем более мне хочется напоследок по окрестностям, подышать свежим воздухом. Родители предложили проводить меня, но я отказалась, мне хотелось побыть одной, помечтать о будущем. Я хотела насладиться видами, полюбившимися с детства, наедине, без посторонних глаз. Я еле уговорила их остаться дома и проводить меня только до окраины деревни.

Там мы расстались, я обещала позвонить, как только приеду и устроюсь — в Берлине у нас жила какая-то родственница по линии отца, и к ней я сейчас отправлялась. Она должна была помочь мне найти комнату на период экзаменов, и вообще присматривать за мной. Я никогда не видела её, но папа отзывался о ней исключительно хорошо. А впрочем, мне было всё равно, какая она, я не собиралась долго обременять её своим присутствием, я хотела свободы, и намеревалась её получить. Для себя я решила, что даже если не поступлю в консерваторию, то устроюсь на работу и останусь в столице. Я буду брать уроки, и пытаться поступать ещё. Вот с такими мыслями я покинула отчий дом.

Тропинка начиналась сразу за окраиной и вилась меж лугов, полей и небольших перелесков. Я шла бодрым шагом, с рюкзаком за плечами, и всё во мне пело от ощущения свободы и радости бытия. В какой то момент я задумалась, и, наверное, ноги понесли меня куда-то не туда, потому что тропинки переплетались, иногда образуя причудливые узоры, но в конечном итоге они все вели на станцию, поэтому заблудиться я не боялась.

Были уже сумерки, и мне показалось, что недалеко от дороги я увидела замок. Как ни странно, он был цел и невредим, что само по себе было удивительно, потому как в нашей округе я с детства не помнила целых замков. Я шла по дороге, замок был виден, как на ладони, и тропинка, извиваясь, шла прямо к нему. Я продолжала идти и рассматривала замок. То, что я не замечала его раньше, не очень обеспокоило меня, так как в детстве расстояния кажутся намного больше, и, возможно, я не уходила столь далеко от дома, как мне казалось тогда. А может быть, просто не заходила в эту часть окрестностей и поэтому не заметила его.

Замок был очень стар, и представлял собой практически музейную редкость. И я очень удивилась, увидев, что от основной дороги к замку ведёт небольшая тропинка, основательно утоптанная, как будто кто-то постоянно по ней ходил. Мне показалось, что в окнах замка горит свет, а может быть, это разыгралось воображение, ведь были сумерки, и могло привидеться. Потом мне почудилось, что на окнах висят шторы, и кто-то, отодвинув их, наблюдает за мной. И ещё вокруг было необычайно много воробьёв, они прямо кишели там, огромными стаями покрывая деревья возле замка, я никогда не видела столько сразу. Мне стало немного жутко, и я прибавила шагу. Вскоре замок скрылся из виду, и страхи улетучились. Я обернулась, но за деревьями ничего не было видно, и я весело зашагала дальше, выкинув всё из головы. Я была полностью поглощена предстоящей поездкой, впереди меня ждала новая свободная и интересная жизнь, и задумываться о чём-то другом было просто недосуг. К тому же я опаздывала на поезд, чего страшно не хотелось. Последние метры я почти бежала. Но успела я вовремя, время даже осталось, чтобы купить газет и выпить чашку кофе. Это первое самостоятельное путешествие пьянило меня, и я вся отдалась дорожной романтике.

Доехала я без приключений. На вокзале меня встретила та самая родственница, мы благополучно добрались до её дома. Она оказалась довольно милой женщиной средних лет. Жила она одна, и была рада принять меня у себя в небольшой меблированной квартирке на улице Линденвег.

Это была мелкобуржуазная окраина города. Квартирка была опрятная и очень уютная, какая часто бывает у одиноких женщин. Я сразу позвонила родителям, успокоила их, что всё нормально, и уснула беспокойным, тревожным сном. Всё было для меня внове, и впечатления переполняли меня. Наутро я объявила тёте Ленни, как она велела себя называть, что хотела бы как можно быстрее снять квартиру, так как не хочу её стеснять. Тётя очень расстроилась и просто умоляла остаться хотя бы на время экзаменов. «Денни, — говорила она (она стала называть меня Денни, на немецкий лад), ты совсем не знаешь город, ты очень молода и неопытна, как всякая деревенская девушка, позволь я немного позабочусь о тебе. Тебе нужно немного привыкнуть, освоиться, ты ведь никогда не была в столице?»

Я утвердительно кивнула, и, подумав немного, согласилась. Тётя была права, к тому же она мне очень понравилась и я не хотела сразу её покинуть. Мне сделалось немного жутко от большого города, я растерялась и не хотела оставаться одна. Но при этом я была уверена, что рано или поздно уйду от неё.

Итак, я начала готовиться к экзаменам. Я ходила на репетиции, на прослушивания, мои дни были достаточно насыщены, хотя привыкала я с трудом. В деревне все знают друг друга, при встрече здороваются, обязательно перекинутся парой слов, здесь же всё было иначе. Незнакомые люди равнодушно проходили мимо, и я бы чувствовала себя совсем одиноко, если бы не тётя Ленни. Она показывала город, рассказывала его историю, и понемногу я привыкла. Тётя работала в местной библиотеке и очень много читала.

Несмотря на всё, я не жалела, что приехала. Так как я не была избалована столичной жизнью, я подготовилась к экзаменам основательно и поступила в консерваторию на класс скрипки. Моя мечта сбылась, и пока о большем я не мечтала. Особенно не задумывалась о будущем, жила сегодняшним днём, так как в чем-то была фаталисткой, и считала, что чёму быть, того не миновать.

С началом учёбы у меня появились друзья. Это были молодые люди и девушки, в основном из нашей консерватории, хотя были и другие. Все они вели богемный образ жизни, много рассуждали об искусстве, поэзии, музыке, много пили, вечеринки часто продолжались до утра. Вскоре у нас образовалось нечто вроде небольшой постоянной компании из шести человек. Конечно, время от времени к нам присоединялись другие люди, но большую часть свободного времени мы проводили вшестером. Нас было три девушки и три парня, и, естественно, как водится на молодёжных сборищах, мы разделились на пары. За мной ухаживал парень по имени Питер. Он был художником, тоже учился. Не могу сказать, чтобы я была влюблена в него, но он мне нравился, и я не возражала против наших встреч, тем более, что встречались мы, в основном, в компании.

На первом курсе я очень серьёзно относилась к учёбе, мне хотелось многого добиться, и я старалась. Времени на общение с друзьями было немного, и я редко посещала вечеринки. Подруги много раз говорили, что в моё отсутствие Питер приходил то с одной, то с другой девушкой, но меня это почему-то не волновало. Питер не представлялся мне героем моего романа, я ждала чего-то необыкновенного, какой-то феерической, сумасшедшей любви, и спокойный надёжный Питер, хоть и был представителем творческой профессии, не отвечал этим требованиям. Я дала себе зарок, что буду ждать настоящей безумной любви, с бессонными ночами, с колотящимся сердцем, и другой мне не надо. Поэтому все мои отношения с мужчинами были лёгким, ни к чему не обязывающим общением. Я пока не видела среди знакомых никого, кто бы стал моим принцем, но была уверена, что он рано или поздно появится, и я узнаю его.

От тёти я ушла к концу первого курса, и сняла небольшую квартирку недалеко от консерватории. Тётя очень расстроилась, она полюбила меня, как дочь, и не хотела расставаться. «Ну почему ты уходишь, Денни? Неужели тебе плохо со мной?» — повторяла она в растерянности. Но я была непреклонна, мне хотелось жить самостоятельно, и опека мне только вредила. Я, как могла, объяснила ей, и в конце концов она поняла меня. Повздыхав немного, и всплакнув, она взяла с меня обещание навещать её как можно чаще, а по выходным обязательно. Я с радостью пообещала. Родители присылали мне немного денег, их хватало на оплату квартиры и поддержание скромного образа жизни, но, как любой молодой особе, мне хотелось большего, и я начала давать частные уроки музыки. Это позволяло мне немного больше тратить и давало хорошую практику.

Наступила весна. Первый курс подошёл к концу. Я по-прежнему посещала вечеринки, виделась с Питером. В последнее время я начала замечать, что он смотрит на меня с какой-то грустью и почти не общается.

В тот вечер мы неожиданно оказались рядом одни. Все разделились по парочкам и разбрелись кто куда в мастерской одного художника, где проходила вечеринка. Я, видимо, выпила в тот вечер немного больше обычного, потому что когда Питер обнял меня, я не возражала. Хочу сказать, что в нашей среде господствовали довольно свободные нравы, и секс не был запретной темой. Все мои друзья и подруги давным-давно вкусили запретного плода, и я выглядела среди них белой вороной. Меня называли странной, подруги говорили, что это ни к чему меня не обязывает, что я ужасно старомодна, но я была непреклонна. Я знала, что отдамся только тому единственному, которого выберу сама. Но тут на какой-то миг расслабилась, и мне показалось, что, может быть, действительно нет ничего страшного, я выгляжу глупо, храня девственность, и все смеются надо мной. И я прижалась губами к горячим губам Питера, а он начал страстно целовать меня, твердя в каком-то исступлении, что давно любит меня, и, кроме меня, ему никто не нужен. Его поцелуи спускались всё ниже и ниже, он расстегнул мне блузку, я поняла, что не в состоянии сопротивляться и скоро всё произойдёт. Но в это самое мгновение я почувствовала вдруг мощный удар, как электрическим током.

Я пришла в себя, голова моя прояснилась, мне показалось, я услышала голос: «Дайана, опомнись! Разве этого ты ждала?!» Я оттолкнула Питера. «Оставь меня, убирайся!» — закричала я в истерике. Он испугался: «Что, что с тобой, дорогая? Я не хотел тебя обидеть». Он был так растерян и предупредителен, что я разрыдалась. «Прости, Питер, но я не могу, не могу…» — твердила я, и слёзы лились из моих глаз ручьями, меня начало трясти. Он гладил меня по голове как маленькую девочку и молчал.

Понемногу я успокоилась. Мне стало тепло и хорошо, и я пожалела о своей выходке. Потом мне захотелось спать, и я попросила Питера отвезти меня домой. Он вызвал такси, и мы поехали. В машине он взял мою руку в свою, поднёс к губам и прошептал: «Я всё равно люблю тебя, и буду любить всегда, я знаю, что ты — моя судьба, и рано или поздно мы будем вместе. Я буду ждать тебя, сколько понадобится». Я молчала, я знала другое. Но происшествие сблизило нас, и мы оба поняли, что всё не так просто, как кажется. Я узнала тайну Питера, и не могла относиться к нему как раньше. Мне было жаль его, и в наших отношениях появилась нежность. Питер пытался нарисовать мой портрет, но что-то важное ускользало, и портрет не получался.

Тем временем наступило лето, я успешно сдала экзамены, мне пророчили блестящее будущее, говорили, что у меня отличные перспективы.

Лето я решила провести у родителей в деревне. Питеру я сказала, что мы расстаёмся на всё лето, и пожелала ему хороших каникул. Он обещал позвонить. Я очень соскучилась по родителям, по деревне, и мечтала отдохнуть от суеты и напряжения первого года самостоятельной жизни.

Родители были вне себя от счастья, увидев меня. Мама плакала, отец был более сдержан, но скрыть радости не мог. Хоть мы и перезванивались изредка, но всё-таки год не виделись, и я была тоже безумно рада их видеть. «Как ты похудела, Дайана, — причитала мама, — ты хоть чем-нибудь там питаешься?» Я всячески успокаивала её. Я не могла наглядеться на них. Милые, милые родители, я страшно соскучилась. Я соскучилась и по нашей деревне, по её тихой, размеренной жизни, по природе и с радостью отдалась отдыху.

Всю первую неделю я предавалась блаженному ничегонеделанию. Я валялась на мягкой кровати, ела мамину пищу, читала книги и старалась ни о чём не думать. Мне было просто хорошо дома. Я наслаждалась обществом родителей и больше ничего не хотела. Но после того, как первые восторги прошли, мне захотелось пройтись по окрестностям. И как-то ранним утром, на самой заре, когда солнечный диск только-только поднялся над линией горизонта, а над полями и лугами змеился лёгкий туман, и от этого всё казалось каким-то призрачным, я вышла из дома. Я пошла, сама не зная куда, лишь бы идти и вдыхать запах раннего утра, слышать пение птиц и наслаждаться пробуждением природы. Очнулась я только тогда, когда ноги вынесли меня в незнакомую местность, как показалось, довольно далеко от дома. Я хотела повернуть обратно, но заметила небольшую тропинку, ведущую в живописную рощицу, меня вдруг потянуло пойти по ней, и я подчинилась внезапному желанию. Вскоре я, к своему изумлению, увидела замок, тот самый, который заметила, когда спешила на поезд год назад. Но на этот раз на дорожке, ведущей к замку, я увидела молодого человека, который шёл навстречу. Издалека я смогла рассмотреть, что он высок и строен, но когда он подошёл ближе, я поняла, что он ещё и очень хорош собой. Ему было около двадцати пяти лет. Странно, но я нисколько не испугалась. Молодой человек приветливо улыбался, и сердце моё быстро забилось. Я почувствовала, что краснею, чего со мной почти никогда не бывало. Какой-то ток пробежал по телу, и когда он подошёл ко мне, я была страшно смущена.

Как я уже говорила, он был очень красив, тёмные каштановые слегка вьющиеся волосы падали на плечи, глаза тоже были тёмными, но имели странный мерцающий блеск и непонятное выражение то ли грусти, то ли страсти. Пожалуй, он был слишком бледен, но это его не портило. Одет он был довольно необычно для нашего времени: в белую тонкую рубашку с широкими рукавами и кружевами, обтягивающие чёрные брюки и высокие сапоги.

Он представился Альбертом. Я назвала себя, хотя он не спрашивал. Но, услышав моё имя, слегка вздрогнул и немного изменился в лице. Он взял меня за руку, и я не отдёрнула её. «Вы просто фея, — произнёс он, — я никогда не видел такой красивой девушки. Разрешите пригласить Вас по-соседски в мои скромные апартаменты выпить чашечку чая?». Я промямлила, что меня ждут дома, но он не принимал возражений: «Ещё раннее утро, неужели у Вас нет нескольких свободных минут? Вы же гуляли просто так, и, думаю, маленькое приключение Вам не повредит?» И я дала согласие. Мы пошли по дорожке к дому, и вслед за нами, галдя, летели тучи воробьёв. Мне показалось, что это не нравится ему, но он ничем не выдал раздражения. Я спросила, откуда здесь столько птиц, он пожал плечами, и сказал, что привык, и чтобы я не обращала внимания. Так мы подошли к дому и вошли внутрь. Мой спутник ступал так тихо, что я почти не слышала шагов.

Внутренность замка превзошла все ожидания. На полу лежали прекрасные ковры, на стенах висели шкуры и головы животных, чередуясь с горящим свечами в красивых старинных подсвечниках.

Мы прошли в залу. Зала тоже была по-своему прекрасна. В центре горел настоящий камин, а в центре стоял огромный стол старинной работы. Везде горели свечи, а окна были занавешены плотными шторами, так что казалось, на улице глубокая ночь. Меня удивило, что, кроме нас, никого в доме не было.

Как будто прочитав мои мысли, Альберт сказал, что его родители и сестра уехали к родственникам в другой город, и пока он здесь один. Я спросила, не страшно ли ему одному в огромном доме? Он засмеялся, и ответил, что любит одиночество и сюда приезжает как раз для этого. Тем более, заметил он, имея такую соседку, ему, скорее всего, не придётся скучать.

Я села на массивный стул, который он услужливо пододвинул. Величие обстановки немного ошарашило меня, и я не знала, что сказать. Альберт спросил, не принести ли чаю? Я кивнула. Он подал чашку, тоже очень красивую, со светло-коричневой жидкостью. Я отпила немного, и у меня закружилась голова. Мне стало вдруг легко и весело, скованность прошла. Я спросила, что он принёс? Он ответил, что травяной чай, какой варит его мама. Я похвалила напиток. Затем я начала расспрашивать, что он делает здесь, и почему раньше я никогда не видела их замка, хотя живу в деревне с рождения? Он охотно рассказал, что живёт в городе, учится в университете, приехал сюда на лето, чтобы отдохнуть. Этот замок достался им от далёких предков, он реставрировал его, вложив кучу денег, и постарался максимально приблизиться к обстановке, в которой жили его далёкие прародители. Он занимался историей, и хотел, чтобы всё было, как пятьсот лет назад.

«Это безумно романтично, подумайте, — говорил он, — я как будто живу той жизнью, я забываю обо всём, а что до того, что Вы раньше не видели здесь ничего, ну, может быть, Вы никогда не заходили столь далеко?» Я поверила ему. О, как я его понимала! Его слова полностью отвечали моим мыслям, моим грёзам! Я заметила, что он довольно странно одет. Он улыбнулся. «А Вы думаете, я смог бы вписаться сюда в современном костюме?» Мне стало смешно, и я поняла, что сказала глупость. Потом мы пили травяной чай, смеялись, болтали о какой-то чепухе. Голова моя шла кругом. Но вдруг часы на стене пробили, и я опомнилась. Было двенадцать часов дня. Я начала прощаться. Мне показалось, Альберт тоже устал. Он сказал, что не сможет проводить меня до ворот, так как ему срочно нужно позвонить. Я нисколько не обиделась, и легко побежала к выходу. На прощание он взял с меня обещание зайти к нему ещё. Я пообещала. Альберт очаровал меня, и я не могла больше думать ни о чём другом. Несмотря на это, когда я вышла на улицу и удалилась от дома на порядочное расстояние, головокружение прошло и мне стало немного легче дышать. Всё-таки в замке, от необычности обстановки, я испытывала ощущение едва ощутимой нервозности. Ещё зачем-то Альберт попросил меня никому не говорить о нашей встрече. Он не хотел, чтобы люди знали о замке, и тем самым нарушили бы его покой. Я горячо поклялась сохранить тайну его уединения. Всё это напоминало мне таинственное приключение, о котором я грезила с детства, и я была в восторге.

Придя домой, я скрыла от родителей, где была. Но я была так возбуждена, что мама что-то заметила. От волнения я не могла ни есть, ни пить, и, позавтракав на скорую руку, ушла к себе в комнату и упала на постель. Мама вошла ко мне, так как я забыла закрыть дверь и спросила, что случилось и где я была с утра пораньше? Я ответила, что просто прогулялась по окрестностям. Она подозрительно посмотрела на меня, и спросила, не встретила ли я кого-нибудь. Удивившись в глубине души её проницательности, я пробормотала, что просто очень устала от прогулки и избытка свежего воздуха и потому хотела бы отдохнуть. Мне очень хотелось её спросить про замок, но, верная клятве, я промолчала. Мама не стала мне докучать, прикрыла дверь и вышла. Скорее всего, она ничего не знала про замок, и не могла подумать ничего особенного о моей утренней прогулке. Хотя само по себе её незнание было странно. Замок не иголка, и то, что вся деревня жила в неведении о таком близком соседстве, было более чем удивительно. После её ухода я смогла, наконец, предаться мечтам в полной мере. Я рисовала сцены наших с Альбертом свиданий, наши будущие отношения (а я не сомневалась, что они будут) рисовались мне в самом романтическом свете. Похоже, я влюбилась, и обрела ту любовь, которую искала. Ни о чём, кроме Альберта, я не могла думать. Я засыпала и просыпалась с его именем.

В первую неделю после встречи я не смогла снова добраться до замка. Во-первых, мне казалось неудобным вот так сразу бежать к парню, я была воспитана родителями в скромности, а во-вторых, была просто занята. Я помогала родителям по дому, ходила с мамой в гости к соседям — всем хотелось непременно меня увидеть и расспросить о столичной жизни, к тому же у меня были подруги, и им тоже нужно уделить время. Потом мы с отцом ездили в соседние городки, ходили по магазинам, наносили визиты дальним родственникам. За повседневной суетой я немного отвлеклась от мыслей об Альберте.

В понедельник следующей недели отец уехал к больному в дальнюю деревню, мама пошла давать частный урок музыки сыну местного богатея, а я оказалась предоставленной сама себе.

Едва дождавшись, когда они ушли, я отправилась на прогулку. И, естественно, ноги сами понесли меня к замку. Я боялась, что не найду дороги, но легко вышла прямо к нему. А воробьиный писк подсказал, что я на верном пути. Совершенно неожиданно замок возник перед глазами. Сердце моё забилось, я страшно смутилась, но вдруг увидела Альберта, спешащего ко мне по дорожке от замка, и несколько успокоилась. Он поспешно подошёл ко мне, взял мои руки в свои и страстно сжал их. В его глазах я увидела беспокойство. «Господи, где Вы пропадали, я весь извёлся?» — он говорил искренне, и мне стало стыдно, что я так долго его мучила. Я смешалась, и не нашла, что ответить. «Вы могли бы позвонить мне» — наконец вымолвила я. «Я не мог, — сказал он, — у меня не работает телефон, — и потом я ждал Вас, я думал, Вы придёте».

«Но я же пришла, — сказала я, потихоньку приходя в себя и веселея, — и вообще, давай на перейдём на ты. Пойдём в дом, или прогуляемся по окрестностям?» Он как будто стряхнул с себя озабоченность, взял меня за руку и мы пошли в дом. Там всё было так же, как в прошлый раз. Свечи, ковры, полумрак, полное отсутствие других обитателей. Но мне было всё равно. Мы опять прошли в залу, шторы были задёрнуты, и сели пить чай. На этот раз Альберт принёс очень вкусное варенье, печенье, и, как и в прошлый раз, у меня закружилась голова от чая. Мы болтали обо всём, Альберт много рассказывал о старых временах, о той жизни, и я поражалась, как хорошо он осведомлён.

Я даже пошутила, что он, наверное, лучший студент на курсе, раз знает так много и так подробно, о том, что происходило триста лет назад. Он ответил, что видит это так отчётливо, как будто это происходило с ним. Он оказался умным парнем, обладающим отличным чувством юмора. Мне было хорошо и легко с ним. Около двенадцати часов мы опять расстались, Альберт сослался на неотложные дела.

Перед уходом он попросил приходить хотя бы раз в неделю, лучше в пятницу, вечером, на закате, тогда он сможет прогуляться со мной. А то днём он очень занят, наверху ведутся работы, и он не может оставить их ни на минуту, иначе, он как будто оправдывался, рабочие обязательно сделают что-нибудь не так, а он вкладывает огромные суммы денег. Мне это объяснение показалось неубедительным, но я промолчала.

Всё, что касалось Альберта, казалось мне прекрасным. А тайны лишь придавали шарма. К тому же, не знаю почему, я была уверена, что рано или поздно всё узнаю. Я поняла, по тому, как Альберт смотрел, что он полюбил меня, и душа моя знала, что я не ошибаюсь.

Всё лето наши тайные свидания продолжались, как и хотел Альберт, по пятницам, на закате. Мы гуляли, но часто оставались и в замке. На прощание он целовал меня в щёку, и губы его были странно холодны. В те минуты мне почему-то становилось немного страшно. Но наша любовь разгоралась всё ярче и я не обращала внимания на такие мелочи.

Иногда мне звонил Питер, но я разговаривала с ним холодно и отчуждённо, и он перестал, лишь сказав в последний раз, что больше звонить не будет, видимо я чем-то или кем-то занята, но с нетерпением ждёт меня в городе.

В ожидании очередного свидания время шло очень быстро, один день сменял другой, и так незаметно лето подошло к концу.

До моего возвращения в город оставалось около двух недель. Как-то на очередном свидании я посетовала Альберту, что, к сожалению, всё хорошее когда-то кончается, и через десять дней мне необходимо уехать. Я говорила, что буду очень скучать, и если у него будет возможность, пусть приезжает в город. Хотя, видимо, ему тоже нужно учиться, и, скорее всего, мы расстаёмся до следующего лета. Я пожалела, что не познакомилась с его мамой и сестрой, а он так и не захотел придти ко мне в деревню.

После этих слов он сделался очень задумчивым и попросил меня прийти к нему завтра утром во что бы то ни стало. Я очень удивилась, потому что мы никогда не встречались два дня подряд. Но он умоляюще заглядывал мне в глаза, гладил мою руку, и я не смогла отказать, хотя мы с отцом собирались в гости к родне в соседнюю деревню. Он даже вышел проводить меня до ворот, чего раньше никогда не случалось, и на прощание ещё раз взял с меня обещание прийти завтра. Я была страшно заинтригована. Он напустил столько тумана, что моё любопытство разгорелось, и я твёрдо решила, что приду, чего бы мне это ни стоило.

Придя домой, я долго думала, как найти предлог для отказа от похода к родне. Это было несколько затруднительно, потому что серьёзный предлог я вряд ли смогла бы найти, а пустяк расстроил бы отца и вверг в подозрение мать. Мучимая такими мыслями, я села за стол ужинать. Но судьба, видимо, благоволила нам. Я ещё не успела открыть рот, как отец сам заговорил о завтрашней поездке. Он сказал, что к тёте Эльзе неожиданно приехала подруга, а дядя Ганс срочно уехал в город по делам, и, скорее всего, завтрашняя поездка откладывается, но, подчеркнул он, не отменяется. «Мы съездим к ним попозднее, может, на выходные», — сказал он. Я ликовала. Мне не пришлось ничего выдумывать, всё решилось само собой. Я уснула счастливая, а рано утром, на рассвете, побежала в замок.

Уже чувствовалось приближение осени, по утрам бывало прохладно, а в низинках собирался туман. Окутанный лёгкой серой дымкой замок казался сказочным, и в то же время в нём проскальзывало что-то мрачное и нереальное. Альберт уже ждал меня. Мы поцеловались долгим страстным поцелуем и прошли в гостиную.

Я заметила, что обстановка несколько изменилась. В углу у камина я увидела напольную вазу с огромным букетом алых роз. Красные лепестки густо устилали пол, воздух был наполнен густым пряным ароматом. Я спросила, в чем дело и что за таинственность? Альберт взял меня за руку, усадил на диван и сам сел рядом. Я видела, что ему трудно начать говорить, но почувствовала, что то, что он собирается мне сказать, действительно очень важно. Затаив дыхание, я ждала, не мешая ему собраться с мыслями.

Наконец, поняв, что пауза затянулась, он решился. «Дорогая, — начал он, — я много думал и давно хотел тебе сказать. Я люблю тебя, я полюбил тебя, как только увидел. С тех пор весь мир перестал существовать для меня. Только ты сможешь сделать меня счастливым. Ты предназначена мне судьбой. Я так долго ждал тебя, что не могу позволить себе потерять тебя вновь. Я знаю, ты скоро должна уехать, но мысль о том, что ты будешь так далеко от меня, невыносима мне. Прошу тебя, ответь, хочешь ли ты связать со мной судьбу? Любишь ли ты меня? Только не говори нет, твой отказ разобьёт мне сердце, и я не смогу жить дальше».

После такой речи сердце моё чуть не выпрыгнуло из груди. Мне показалось, что я прокричала это «ДА» на весь замок. Я сказала, что искала его и только его, и что я испытываю те же чувства, что и он. И, конечно, я не против связать с ним свою судьбу, только не слишком ли мы торопимся? Мы ещё даже не познакомились с родителями. Он должен попросить моей руки, и мы объявим о помолвке. Я познакомлю его с отцом и мамой, он представит меня своим. Мы слишком мало знаем друг друга, чтобы так поспешно принимать решение. Он перебил меня и заткнул мне рот своей холодной ладонью. «Милая, — сказал он, — божественная любовь не знает слов „слишком“ и „мало“. Неужели ты не чувствуешь, что мы созданы друг для друга? Между нами пробежала искра, и ты не можешь этого не знать. Мне не нужно ничьего согласия, ни твоих, ни моих родителей, ты — моя, и я никому не отдам тебя. Забудь обо всём, только мы существуем, наша встреча не случайна».

Он действовал на меня, как наркотик. Я прильнула к нему, забыв обо всём, и вновь долгий поцелуй связал наши уста. Разум мой померк окончательно, я была согласна на всё. Он сказал, что хотел бы повенчаться со мной в пятницу, в ночь. Венчание будет тайным, никто не должен знать о нём, кроме нас. Потом, сказал он, когда ты вернёшься сюда опять, мы всё расскажем родителям, а пока это будет нашей тайной. Он не хочет отпускать меня в город, где множество соблазнов и я могу забыть его, и боится, что родители отговорят меня от свадьбы, пока я учусь, а ждать и думать, что со мной, у него нет сил. Но он знает, что, дав клятву перед алтарём, я никогда не нарушу её. В его словах был здравый смысл, а с другой стороны столько романтики, что у меня закружилась голова. Подумать только, тайное венчание! Не об этом ли я мечтала с детства, а теперь, когда мечта так близко, я испугалась? Боже мой, конечно нет, я не стану идти на поводу у предрассудков. И я дала согласие.

Потом, внезапно опомнившись, я спросила: «А как же платье? Где я возьму платье? И как вынесу его из дому?» Он счастливо засмеялся: «Об этом предоставь позаботиться мне. Ни о чём не думай, только приходи к одиннадцати часам вечера пятницы сюда. И скажи родителям, что ночуешь у подруги, чтобы они не волновались. Надеюсь, у тебя есть подруга без телефона, где-нибудь подальше?» Я кивнула. Такая действительно была. Она была инвалидом с детства, и я иногда ночевала у неё раньше, к тому же она жила в соседней деревне. Родители с радостью отпустят меня к ней, тем более что с начала лета я ни разу не была у неё, а она очень хотела меня увидеть. Ни у кого не возникнет подозрений. А утром я зайду к ней и от неё вернусь домой.

И вот, распрощавшись с Альбертом, я ушла домой, готовиться к пятнице. Он долго смотрел мне вслед, и воробьи чирикали вокруг него непрестанно, но он, казалось, не замечал их.

Домой я прилетела, как на крыльях. Остаток недели я посвятила родителям и их желаниям. Я делала всё, что они хотели, ела, спала, читала. А в четверг предупредила родителей, что в пятницу вечером пойду навестить подругу. Я сказала, что останусь у неё ночевать, так как давно не видела её, и хочу поговорить. Зная состояние подруги, и жалея её, понимая, что она лишена общения в должной мере, родители отпустили меня без колебаний. Укоры совести скоро утихли, я была слишком поглощена предстоящим.

В пятницу, ровно в одиннадцать часов вечера, я была у Альберта. На этот раз он провёл меня в комнату, в которой я ни разу не была ранее, и которая оказалась спальней с широченной кроватью в старинном стиле, с балдахином. Я не успела рассмотреть убранство комнаты, потому что на кровати лежало платье. Оно было неописуемой красоты, с открытыми плечами и пышной юбкой. Мне трудно передать всю его прелесть, я была как заворожённая. Рядом лежала фата из тончайшего шёлка, а на полу стояли сафьяновые туфельки, расшитые драгоценными камнями.

Наряд был прекрасен. Я даже пожалела, что меня никто не увидит. Словно прочитав мои мысли, Альберт прошептал мне на ухо, что не хочет, чтобы кто-то видел меня такой красивой. Вся моя красота должна принадлежать только ему. Наверное, в тот момент я обалдела от счастья и перестала адекватно оценивать действительность. Альберт вышел, сказав, чтобы я переодевалась, так как у нас мало времени. Я скинула одежду и попыталась надеть платье. Это оказалось довольно трудным делом. Платье явно было сшито не современными методами: в нём не было никаких молний и мне показалось, что даже не было машинной строчки. Но оно идеально подходило по размеру и сидело как влитое. Потом я надела туфли, которые тоже идеально подошли, и задумалась, что делать с волосами. Современные девушки, выходя замуж, обычно посещали парикмахерскую, но у меня был особый случай, и позаботиться о причёске пришлось самой. Я распустила волосы и надела на голову фату. Потом я посмотрела на себя в огромное зеркало, которое стояло тут же, в шикарной старинной раме, прямо на полу. Моё отражение понравилось мне, и лёгкий холодок страха от всего происходящего пробежал по моим членам.

Я позвала Альберта. Он тотчас же вошёл, как будто стоял за дверью. «Боже, как ты прекрасна!», — только и смог вымолвить он. Я попросила его затянуть корсет. Пока он занимался этим, я исподволь разглядывала его. Он был одет довольно необычно. Наряд его был скорее средневековым, хотя я плохо разбиралась в мужской одежде того времени. Я спросила его, почему он так странно одет, и где ему удалось раздобыть эту одежду? Может в театре? Он покачал головой: «Нет, дорогая, не в театре, я сшил это на заказ, я очень хотел, чтобы всё прошло необычно, чтобы ты навсегда запомнила венчание. Это платье для тебя и только для тебя. Это не игра, моя милая, и я хочу, чтобы ты это поняла». Потом он снял фату и надел на мои волосы золотую сетку и диадему. «Вот так гораздо лучше», — сказал он, и вытащил откуда-то из комода футляр.

«Возьми, это тебе, открой».

Я открыла, и меня ослепил блеск великолепных бриллиантов. «Это настоящие?», — спросила я. Он усмехнулся: «Ну что ты, конечно, нет. Разве я похож на богача? Хоть замок и достался нам по наследству, мы не так богаты». Не знаю, почему, но это обрадовало меня. Я очень не хотела стать игрушкой или предметом розыгрыша эксцентричного богача. Альберт надел мне на шею колье, я надела серьги, и наряд был завершён. Я снова заглянула в зеркало. На меня смотрела девушка из далёкого прошлого, очень красивая, но это была не я. Альберт казался удовлетворённым моим нарядом. Он взял меня за руку, и мы пошли вниз, к выходу из замка. Я хотела спросить, как мы доберёмся до церкви, но увидела возле ворот тройку вороных коней, впряжённую в карету, и осеклась. Альберт действительно всё продумал, и я больше не сомневалась в серьёзности его намерений. «А где же кучер?», — спросила я. Вместо слов Альберт сам вскочил на подножку и хлестнул кнутом так, что кони заржали и застучали копытами, готовые к скачкам. Он осадил их, слез, открыл дверь кареты и подал мне руку, чтобы я могла зайти внутрь. Потом он закрыл за мной дверцу, и я почувствовала, что карета тронулась. Мы быстро набирали ход. Лошади неслись всё быстрее и быстрее, я слышала только щелчки кнута и голос Альберта, погоняющего лошадей. Думать я ни о чём не могла, свист ветра за окном, казалось, выдувал все мысли. Я немного отодвинула штору, чтобы понять, куда едем. Но за окном мелькали перелески, ночь была чёрной, как шерсть кошки, и я ничего не могла разглядеть. Мне трудно сказать, сколько мы ехали, несколько минут или часов, время перестало для меня существовать.

Но вот, наконец, кони встали, и дверь кареты распахнулась. Альберт подал мне руку, я сошла на землю. «Тебя не укачало, ты выглядишь бледной?», — Альберт заботливо склонился надо мной. Я отрицательно покачала головой и сжала его руку в знак доверия.

Я огляделась. Мы остановились около небольшой часовенки. Я никогда не видела её в наших окрестностях, и подумала, что Альберт увёз меня подальше, чтобы не быть никем замеченным. Часовенка стояла одиноко в поле, окружённая небольшими перелесками. Мы вошли внутрь. Кроме свечей, освещения там не было, да и тех горело очень мало, поэтому всё было погружено во мрак. Освещался только алтарь. На меня опять нахлынул приступ беспричинного страха и нереальности происходящего. Но я крепко держала Альберта за руку, чтобы не потерять связь с миром и не упасть в обморок. Альберт шепнул мне, чтобы я не боялась. Мы медленно подошли к алтарю.

Священника не было. Я начала волноваться. Мысли о розыгрыше снова начали одолевать меня. Мне показалось, что сейчас загорится свет, и толпа молодых бездельников окружит нас и начнёт хохотать и издеваться надо мной. У меня закружилась голова. Но тут я услышала какое-то шуршание, словно кто-то в длинном платье направлялся к нам. В полумраке контуры его расплывались, но я поняла, что это священник. Он подошёл к алтарю и начал читать молитву. Я почему-то видела всё как в тумане и словно сквозь вату слышала голос. Он совершал обряд бракосочетания, и я, как заколдованная, слушала. Иногда мне казалось, что черты священника исчезают, и голос доносится словно ниоткуда. Но внезапно голос затих, и священник исчез. А я обнаружила себя в объятиях Альберта. «Ну, вот и всё, дорогая» — прошептал он, — «поедем домой».

В замок мы вернулись тем же путём, что и приехали. В дороге я пришла в себя и подумала о том, что будет дальше. Я немного боялась первой брачной ночи, хоть и считала себя современной девушкой. Нестандартность обстановки заставляла меня нервничать. Мне и хотелось оттянуть это на неопределённый и срок, и в то же время я мечтала броситься Альберту на шею и отдаться безумной страсти. Томимая такими мыслями, я, в сопровождении Альберта, вошла в дом, и мы поднялись в спальню.

Видимо, и спальню Альберт приготовил заранее. В ней стоял тяжёлый сладковатый запах цветов, не знаю каких, но запах пьянил меня и голова кружилась. Ещё на пороге Альберт подхватил меня на руки, и я почувствовала, что не смогу сопротивляться, что бы здесь ни произошло. Дальнейшее я помню довольно смутно. Я чувствовала, как чьи-то руки срывали с меня одежду, а потом чьё-то обнажённое тело билось о меня, а возле лица я ощущала тяжёлое дыхание. Голое волосатое тело обвивалось вокруг меня, мешало дышать. Его поцелуи жгли кожу, а пальцы, которыми оно трогало, причиняли боль. Я не знала, что будет так. Мне показалось, что это длится вечность. Наконец, измученная, я забылась в полусне, полубреду.

Глаза я открыла от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Альберт. Мой муж. Я лежала на постели, укрытая роскошным белым одеялом, а надо мной стоял Альберт и держал в руке поднос с чашечкой чая. «Выпей, это подкрепит тебя», — сказал он, и я послушно выпила. Напиток был немного горьким на вкус, но действительно взбодрил меня, и я потянулась, чтобы поцеловать Альберта. Он упал ко мне на кровать, и мы долго и страстно целовались. «Как ты себя чувствуешь?», — спросил он. Я ответила, что прекрасно. Мои ночные страхи улетучились, и я ощущала прилив сил. Мне захотелось повторить при свете утра ночное действо, потому как я чувствовала смутную неудовлетворённость от своего ночного поведения. Я не отпускала Альберта, его поцелуи становились всё более откровенными, я отбросила стеснение и скинула одеяло. Меня пробрала дрожь, и я отдалась Альберту со всей страстью, на какую была способна. Через некоторое время мы оторвались друг от друга, обессиленные и довольные. Теперь я знала, что безумно люблю своего мужа, и никому, кроме него, принадлежать не буду. Он тоже почувствовал это и нежно погладил меня по плечу. «Прости, — прошептал он, — вчера я так хотел тебя, что мы даже не устроили праздничный ужин. Это была моя вина, Дайяна, я напугал тебя ночью, прости. Но теперь я вижу, ты моя, я чувствую твою любовь». И мы ещё раз нежно поцеловались. «А теперь тебе пора, — сказал он неожиданно деловито, — у меня куча дел. До твоего отъезда мы, скорее всего, больше не увидимся, но я всегда с тобой».

Я встала с кровати и подошла к окну. Было очень раннее утро, ещё даже не рассвело. Я удивилась, что он так рано выпроваживает из дома жену, и позволила себе покапризничать. Но он не принял моего игривого тона. Необычайно серьёзно он сказал, чтобы я шла домой, и ни в коем случае никому не рассказывала о нашем тайном браке. «Но как мы будем видеться, — я была шокирована от его внезапной перемены настроения и того нетерпения, с которым он выпроваживал меня, — ты не даёшь мне ни телефона, ни адреса, и не берёшь их у меня?».

«Но в городе у тебя нет телефона, а звонить сюда я не хочу, чтобы не было лишних вопросов. Приезжать к тебе я не смогу, и ты не сможешь ко мне. Я сам не знаю, где буду завтра. Но на твоих зимних каникулах я обязательно буду здесь, и мы чудесно проведём время. Смирись с тем, что год или два нам придётся жить отдельно и скрывать наш брак. Но как только я закончу свои дела, обещаю, что мы всем всё расскажем и выйдем из подполья. Не грусти, ты ведь знала, на что шла».

«Но вдруг я захочу приехать к тебе на выходные? Как я смогу сообщить тебе об этом?».

Он задумался.

«Ты можешь не застать меня здесь и что ты скажешь родителям? Почему приехала? Давай лучше будем договариваться заранее. До зимних каникул у меня всё равно не будет свободного времени, а потом я что-нибудь придумаю, может, поставлю телефон. А пока пообещай не делать глупостей, чтобы потом не жалеть».

Я пообещала. Он проводил меня до дверей, и я пошла пешком в соседнюю деревню, к подруге-инвалиду, чтобы было, что рассказать родителям о её житьё-бытьё.

Об остальном мне нечего добавить. Я навестила подругу, мы поболтали немного, я рассказала ей о моей учёбе, и, сославшись на поздний час, пошла домой. Дома никто меня ни в чем не заподозрил, мама задала дежурные вопросы, отец возился в гараже. Оставшееся до отъезда время я провела дома.

В день отъезда отец опять хотел проводить меня до станции на машине, на этот раз я не возражала. Я немного устала от приключений и была рада обществу отца. Доехали мы спокойно. Отец беспокоился обо мне, расспрашивал, как я живу, устроен ли у меня быт. Я автоматически отвечала. Напоследок он спросил, нет ли у меня молодого человека. Я отрицательно покачала головой. Мне не хотелось говорить. Но отец довольно занудливо стал говорить, что девушке моего возраста пора хотя бы начать интересоваться парнями, не стоит упускать время, чтобы не остаться старой девой, чтобы выйти замуж в двадцать пять лет, будущего мужа нужно хорошенько узнать, а для этого с ним нужно встречаться уже сейчас, и так далее и в таком духе. Я почти не слушала его, думая о своём. Но вот мы наконец-то добрались, я села на поезд, поцеловала отца и уехала, пообещав на зимние каникулы обязательно вернуться.

В Берлине меня ждал Питер. Я оставляла ему ключи от квартиры, чтобы он поливал цветы и протирал пыль. Квартира мне очень нравилась, и не хотелось её терять из-за каникул. Питер сказал, что ждёт меня уже три дня. Несмотря ни на что, я была рада его видеть. Мне очень хотелось ему всё рассказать, но клятва, данная Альберту, удерживала меня от этого шага. Мы обнялись, как брат с сестрой, и сели ужинать. Питер приготовил отличный ужин, и я с удовольствием поела. В глубине души я с удивлением отметила, что жизнь без тайн и загадок мне тоже очень нравится. Мы мило поболтали, о том, как прошло лето. Питер оставался в городе и подрабатывал в какой-то редакции курьером. Я с юмором рассказала ему о прелестях деревенской жизни. Он весело смеялся и ни разу не спросил меня, почему я отказывалась говорить с ним по телефону, за что я была ему ужасно благодарна. Потом, так как было очень поздно, я постелила ему в зале на диване, а сама легла в спальне. Но на самом деле я удержала его, потому что мне не хотелось оставаться одной. Я чего-то боялась, а может, просто отвыкла от городской квартиры, и мне нужно было время.

До начала учёбы ещё оставалось несколько дней, и мы решили провести их вместе. Мы бродили по городу, навестили тётю Ленни, которая была страшно рада. Питер ей очень понравился, и она беспрестанно подкладывала ему лучшие пирожные и подливала чай. Мы ходили в кафе, в кино, на танцы, возвращались поздно вечером уставшие и довольные. Я сильно привязалась к Питеру, как к другу, и стала очень ему доверять. Жили мы в моей квартире, но я знала, что с началом учёбы должна буду отправить его к себе. Я всё-таки немного надеялась, что Альберт сможет приехать ко мне, и мне не хотелось, чтобы он застал у меня незнакомого мужчину, пусть даже и друга. Если бы я застала его в подобной ситуации, я пережила бы очень неприятные мгновения.

В день начала занятий я попросила Питера вернуть мне ключи, и сказала, что это никоим образом не меняет наших отношений. Просто я придерживаюсь консервативных взглядов, сказала я, если он не забыл, а жить вместе молодой незамужней женщине и мужчине неприлично. И так я позволила слишком много. Он всё понял и не стал настаивать.

Начались будни. Я училась, давала частные уроки, иногда встречалась с Питером. Время летело незаметно. Я с нетерпением ждала зимних каникул, потому как начала скучать по Альберту. Я даже немного ревновала, не зная, где он и что с ним. Воображение рисовало мне его в объятиях юных красоток, и в такие дни я становилась мрачной и неразговорчивой. Но потом вспоминала, как он смотрел на меня в нашу последнюю ночь, и волна жара пробегала по телу.

Наступила зима. Я успешно сдавала сессию и позвонила родителям, что скоро приеду. Я мечтала о ёлке и рождественском гусе в кругу родных, но не знала, как сложатся обстоятельства. Но вот сессия позади, я собрала чемодан, и на следующий день была в деревне. Мне хотелось тотчас же побежать к Альберту, но я сдержала себя. Я давно не видела его, и мне было чуть-чуть страшновато. Я ещё не успела к нему привыкнуть и не чувствовала себя непринуждённо в его обществе. Я надеялась, что со временем это пройдёт, и мы станем по-настоящему близкими людьми.

С вечера я быстро заснула, и мне приснился Альберт. Он улыбался и говорил, что он уже здесь и ждёт меня. Проснувшись, я уже ни в чем не сомневалась, и твёрдо решила сегодня дойти до замка.

Я шла по знакомой тропинке, хотя знала, что скоро увижу замок, всё равно он возник перед глазами неожиданно. В свете неяркого зимнего утра, немного занесённый снегом, он был прекрасен. Воробьи при моём приближении зачирикали ещё громче. Я увидела свет в окнах и ускорила шаг. Альберт ждал меня на пороге, улыбаясь и протягивая руки. У меня отлегло от сердца, и я побежала навстречу милому другу. Наш первый поцелуй после длинной разлуки был долгим и страстным. Я больше не сомневалась, я была уверена, что люблю, и буду любить всегда.

Мы вошли в дом. В доме было довольно прохладно, видимо, экономили на отоплении. Такую громадину сложно нагреть, к тому же если учесть, что постоянно в ней никто не жил. Я поёжилась. Альберт заботливо накинул мне на плечи заранее припасённую шаль. Шаль была очень красивая, тяжёлая, ручной работы, и мне сразу стало тепло. Мы прошли в зал и сели в кресла к камину. Я спросила, как он жил без меня это время. Он ответил, что нормально, только очень скучал. «Я тоже очень, очень скучала», — сказала я. Мы немного поговорили и разных мелочах, об учёбе. Я спросила, как продвигается ремонт в замке. Альберт ответил, что работы пока заморожены, но к лету он планирует их возобновить. Мне очень хотелось обнять его, но что-то меня сдерживало. Альберт был задумчив и немного рассеян, я чувствовала, что его что-то гложет, но не решалась спросить, что. Я ждала, пока он сам всё расскажет. Потом беседа сошла на нет сама собой, и мы замолчали. Огонь в камине горел ярко, языки пламени бросали отблески на лицо Альберта, и в этом странном освещении его лицо было похоже на восковую маску. Тут он очнулся и сказал, что сейчас накроет на стол, ведь я с мороза. Он принёс чайник, чашки, печенье, бутылку какого-то вина и мы сели пить чай. Чай имел неожиданный, но очень приятный привкус, вино было отличным.

После этого у меня развязался язык, и появилась необходимая в таких случаях смелость. Я подошла к Альберту со страстными поцелуями, но он легонько отодвинул меня и усадил в кресло. Голова моя немного кружилась, мне казалось я парю над полом, но мысли сохраняли необычайную ясность. Альберт сел напротив меня и спросил: «Скажи, дорогая, ты работаешь? Или живёшь на деньги родителей?» Я с гордостью сообщила, что даю частные уроки музыки и у меня несколько учеников. Он спросил, кто они? Я удивилась такому вопросу, потому как он всё равно не знал этих людей. Но Альберт, словно прочитав мои мысли, ответил, что одно время жил с семьёй в Берлине, и, возможно, у нас найдутся общие знакомые. Я пожала плечами и назвала имена. «Нет», — сказал он, — «таких я не знаю». Потом со словами: «Ну, всё, достаточно», — он поднял меня на руки и понёс в спальню. Там мы занялись любовью и я наконец почувствовала себя полностью счастливой.

К вечеру я вернулась домой, к родителям. Теперь мои дни проходили так: утром я уходила в замок, сказав родителям, что посещаю подруг и знакомых, а вечера проводила в семейном кругу. Чтобы не вызывать подозрения, Альберт не разрешал мне оставаться на ночь, хотя иногда очень не хотелось оставлять его. Но он справедливо заметил, что если меня начнут искать и найдут здесь, то наша тайна откроется, а сейчас ещё не время. Я, как всегда, послушала его.

В предпоследний день моего пребывания в деревне Альберт вдруг спросил меня, могу ли я выполнить одну просьбу. Я горячо уверила, что сделаю всё, что он пожелает. Он засмеялся и сказал, что ничего противозаконного требовать не собирается. Я была жутко заинтригована и умоляла скорее сообщить, в чем заключается просьба.

«Дорогая, — сказал он, — я бы хотел, чтобы ты устроилась учительницей музыки в одну семью, — и он назвал фамилию, — у них маленький сын, это хорошие знакомые нашей семьи, и они давно ищут учительницу. Они просили меня порекомендовать кого-нибудь, и я назвал тебя».

«Ну хорошо, — сказала я, — если ты так хочешь. Но напиши записку, чтобы они узнали меня».

«Нет, — Альберт покачал головой, — ты просто придёшь к ним и назовёшь своё имя, записка не нужна, и они тебя возьмут, я обещаю».

Я не стала дальше спорить, мне было всё равно, возьмут меня или нет. Работа у меня была, родители помогали, и лишний ученик только добавлял хлопот. Но отказать Альберту я не могла, к тому же это была его первая просьба, и она как-то связывала нас, ведь у нас появился пусть и небольшой, но общий интерес. Ну а если они не возьмут меня, я так и скажу Альберту, во всяком случае, моей вины не будет.

«А как я сообщу тебе, что принята на работу? Ты не поставил телефон? До лета ещё долго, и если мы будем видеться только на каникулы, то ты меня забудешь», — и я шутливо пригрозила ему пальцем.

«Ах, да, — ответил мой муж, — я совсем забыл», — и он написал номер на клочке бумаги, — «я нечасто бываю по этому номеру, но после полуночи сможешь меня застать наверняка. Если подберёшь квартиру с телефоном, сообщи мне, я тоже буду звонить».

На этом мы и расстались. Новый год и рождество я встречала с родителями, а по окончании каникул благополучно отбыла в столицу для продолжения учёбы. Теперь у меня было задание Альберта и его телефон, и я чувствовала себя намного увереннее, чем в прошлый раз. Я решила съехать со старой квартиры и найти новую, поближе к консерватории, и с телефоном. Пусть даже немного дороже.

Питер встретил меня на вокзале, проводил домой. Мы обнялись, как старые друзья. Я шуткой спросила, не нашёл ли Питер себе невесту, Питер так же шуткой ответил, что ждёт и любит только меня, и мы поехали домой. Дома я рассказала ему о своих планах по смене жилья, и Питер обещал помочь.

Жилище мы нашли довольно быстро, и так же быстро я переехала. Квартирка была чистенькая и очень уютная, а самое главное, там был телефон, а значит, была связь с моим мужем. Новоселье справили скромно, но весело. Пришли друзья и подруги, и до утра мы гуляли. Я вспомнила наши вечеринки на первом курсе, ещё до Альберта, и мне стало немного грустно. Но что было, то прошло, я теперь замужняя дама и должна вести себя соответствующе. После того, как все ушли, я первым делом позвонила Альберту, номер не ответил, и легла спать, подумав, что позвоню ему, как только устроюсь (или не устроюсь) на работу к его знакомым.

На следующий день после занятий я пошла по указанному адресу. Это был довольно большой особняк в центре города. Я позвонила возле калитки, и дверь открыла горничная. Она спросила, кто я такая и что мне нужно. Я немного растерялась, но ответила, что хотела бы поговорить с мадам по поводу уроков музыки, и добавила, что мадам должна быть в курсе. Горничная закрыла дверь перед моим носом, и я осталась ждать. Через некоторое время она вышла и пригласила меня зайти.

Мы прошли в шикарную гостиную, где на диване я увидела очень ухоженную женщину средних лет. Она приветливо посмотрела на меня и пригласила присесть с ней рядом, кивком головы отправив горничную. Мы остались наедине. Она молчала, поэтому я начала говорить первой. Я сказала, что учусь в консерватории на втором курсе, музыкой занимаюсь с детства, мама у меня учительница музыки, и у меня есть ученики «Если надо, — добавила я, — могу принести от них рекомендации. — Кто у Вас, сын или дочь? И сколько лет ребёнку?»

Она открыла было рот, и мне показалось, хотела спросить меня, откуда я знаю, что ей нужен учитель музыки, но что-то её остановило и она передумала. Вместо этого она сказала, что у неё сын, ему семь лет, и ей действительно хочется, чтобы он занимался музыкой. Я хотела упомянуть про мать Альберта, но вовремя спохватилась. Казалось, она немного удивлена моему приходу, но впрочем, это было не особенно заметно. Она расспросила о моих учениках, о графике занятий, и сказала, что хотела бы, чтобы я приходила к ним два раза в неделю, по субботам и воскресеньям, если это меня не затруднит. Я ответила, что мне тоже это удобно, так как в субботу у меня мало занятий, а по воскресеньям я свободна и могу придти в любое время. Мы составили график, она спросила моё имя, спросила, сколько я беру за урок. Я назвала цену, её устроило. Она сказала, что я ей очень понравилась, и мы расстались в добром настроении. Единственное, что меня насторожило, она всё время говорила со мной, как будто прислушиваясь к самой себе и удивляясь, что она произносит. Но как только я вышла за ворота, я выбросила из головы все подозрения и пошла домой. Мне не терпелось позвонить Альберту и сообщить об удаче. По пути я зашла в кафе недалеко от дома и выпила чашечку кофе с пирожным. Я была довольна собой. Дома я отдохнула немного, а вечером около двенадцати позвонила по номеру, который оставил Альберт. Он взял трубку сразу же, будто стоял возле телефона. Мы обменялись нежностями, обычными между влюблёнными, и я сообщила ему, что выполнила его поручение. Он не смог сдержать радости.

«Ты умница, детка, я люблю тебя, ты даже не представляешь, какую услугу ты оказала нам всем», — в его голосе слышался восторг.

«Господи, — подумала я, — неужели это настолько важно для него, что он готов подпрыгнуть до небес? — а вслух сказала: — Я была рада оказать тебе услугу, да и деньги не помешают».

Мы ещё поболтали о том, о сём. Альберт говорил, что ужасно занят, но очень соскучился, и спросил, как бы между прочим, когда я приступаю к работе. Я ответила, что уже в эту субботу.

«Но, — спросила я, — Альберт, мне показалось, что она вовсе не ждала меня и была несколько удивлена моему приходу. Несколько раз, мне показалось, она порывалась спросить, откуда я узнала, что ей нужен учитель, но почему-то не спрашивала. В чем дело? Ты что, не сказал ей обо мне? Мне было ужасно неловко».

Альберт был немного смущён.

«Прости, дорогая, это моя вина. Она просто обмолвилась матери, что хотела бы нанять преподавателя, но конкретно ничего не говорила. А мама так стремилась ей угодить, что побежала немного впереди. Но всё ведь обошлось, верно? Я больше не буду тебя никогда так подставлять».

Я, конечно же, простила его, и мы расстались, довольные друг другом. На прощание он попросил позвонить, как начнутся занятия. Я пообещала.

До субботы всё было спокойно. Днём я училась, вечерами ходила на уроки и занималась дома. Я собиралась стать знаменитой скрипачкой, и мне нужно было много заниматься. Друзей я совсем забросила, и только Питер иногда навещал меня. Мы пили кофе, болтали, и иногда я ловила себя на мысли, что если бы не Альберт, пожалуй, я была бы более благосклонна к нему.

В субботу я пошла на первый урок к новому ученику. Я немного волновалась, хотя особых причин не было, мы обо всём договорились, и остальное было, как говорится, делом техники.

Я пришла точно в назначенное время. Меня встретила та же горничная. На этот раз она молча провела меня к хозяйке и вышла. Хозяйку звали фрау Миллер. Она встретила меня не одна, а с пухлым мальчуганом, очевидно, её сыном и моим учеником. Она представила мне его. Мальчика звали Гансом. Он стеснялся меня и опускал глаза, но видно было, что ему интересно. Ребёнок мне понравился. Он был достаточно скромен и послушен, по крайней мере, на вид.

Мать спросила про инструмент, на каком мы будем учиться. Я сказала, что скрипку принесла с собой, но я так же хорошо играю и на пианино, поэтому как им будет угодно. Но для начала, поспешила добавить я, лучше поучиться на пианино.

«Ну что, Ганс, ты бы хотел играть на пианино?» — обратилась мать к мальчику.

Он кивнул.

«Тогда фройляйн Дайяна займётся с тобой, а пойду к себе».

Она показала мне, где стоит инструмент, и ушла. Я открыла крышку, пробежала пальцами по клавишам. Как ни странно, инструмент работал чудесно, как будто его только что настроили. Я сыграла нехитрую мелодию, и спросила Ганса, нравится ли ему? Он опять кивнул, никак не мог преодолеть робость. Я подбодрила его улыбкой, достала ноты, учебники, но для начала решила проверить его музыкальный слух. Со слухом у него было всё в порядке. Не думаю, что он бы смог стать великим, но блеснуть недурной игрой на вечеринке, я думаю, ему по силам. После этого мы начали занятие.

Время шло быстро, мальчик был на редкость усидчивым, он ловил каждое моё слово и очень старался. Его старания и интерес к занятиям подкупили меня — не люблю, когда занимаются из-под палки. Уходя, я обрадовала фрау Мюллер, что у мальчика определённо есть способности, и занятия будут ему очень полезны. Она была польщена. Когда я уходила, в дверях я столкнулась с высоким импозантным мужчиной, очевидно, это был хозяин. Он скользнул по мне безразличным взглядом и прошёл внутрь дома. Полагаю, что воспитание ребёнка целиком и полностью лежало на плечах жены.

Дома я позвонила Альберту, сказала, что была первый день на занятиях, всё прошло хорошо, мальчик чудесный. Альберт попросил меня звонить почаще. Я с радостью пообещала.

И потекла довольно однообразная жизнь. Консерватория, дом, уроки. Вечерами я звонила Альберту, он расспрашивал меня о новом ученике, о его успехах, о семье. Я простодушно всё рассказывала ему. Мальчик хорошо учится, очень старательный. У него недюжинные способности, помноженные на трудолюбие и упорство. Я им очень довольна. Незаметно вопросы Альберта переходили к родителям мальчика. Я рассказала, что герр Миллер приходит домой поздно, обычно я уже ухожу, но по воскресенья он дома, потому что после занятий они идут гулять всей семьёй, а иногда фрау с мальчиком уходят вдвоём, а он остаётся дома работать. Он банкир, и у него всегда много дел, а фрау не работает. Но, к слову сказать, Альберт расспрашивал меня и об учёбе в консерватории, о друзьях, о тёте. После таких разговоров мы становились ближе друг другу, потому что он много узнавал обо мне, но я ничего не знала о нём, как и раньше. На все мои вопросы он отвечал или односложно, или говорил, что это неинтересно. Иногда я ловила себя на том, что стою с трубкой в руке, хотя там давно раздаются гудки. Как долго я находилась в таком состоянии, я не могла сказать, но я приписывала это усталости и упадку сил.

Так незаметно прошла зима и наступила весна. Приближались экзамены, а за ними каникулы. Я с нетерпением ждала их. Мне очень хотелось увидеть Альберта, прижаться к нему, ощутить себя любимой. Мне очень его не хватало. К тому же тайна нашего брака начинала немного тяготить меня, мне хотелось хоть с кем-то поделиться, но я не могла нарушить клятву. Мы по-прежнему перезванивались, болтали, я рассказывала о своей жизни, об учениках, особенно внимательно Альберт слушал о Гансе. А Ганс определённо делал успехи. Он уже играл несложные вещи гостям, и фрау Мюллер очень им гордилась. Чувствовалась, что она очень благодарна мне, и даже иногда давала премиальные. С герром Мюллером я за всё время не обмолвилась и парой слов, кроме здравствуйте и до свидания; похоже, успехи сына его не очень интересовали.

Я очень удивлялась, зачем ему вообще семья? Он так поглощён работой, так увлечён ей, что на жену и сына у него почти нет времени. Потом я пришла к выводу, что видимо, для престижа. Неженатому банкиру люди будут неохотно доверять деньги. Фрау Мюллер не показывала виду, но иногда страдание от равнодушия мужа прорывалось в её взгляде, который вдруг становился каким-то жалким и затравленным. Но она быстро брала себя в руки, это была настоящая светская дама — холодная и неприступная. Я думала, что даже сыну тяжело с ней. Бедный мальчик был лишён родительской ласки, и музыка стала для него чём-то вроде отдушины. Мне было его по-человечески жаль. Во время наших встреч я старалась относиться к нему как можно теплее, и он тянулся ко мне. Мы очень сдружились. Всё это я рассказывала Альберту.

Однажды, в апреле, когда деревья уже покрылись лёгкой зелёной дымкой, я позвонила Альберту. Мы, как обычно, болтали, и он спросил: как дела у Ганса?

«Ты знаешь, — сказал он, — мама недавно видела фрау Мюллер, она очень довольна тобой, и рада, что Ганс учится музыке. Похоже, она уже задумалась о музыкальной карьере сына. Ты большая умница».

«Спасибо, — сказала я, — но, ты знаешь, занятий в ближайшее время не будет. В понедельник фрау уезжает с сыном отдыхать за границу, и приедет только через две недели. Она даже дала мне заранее зарплату. Герр Мюллер останется дома, у него, как всегда, масса дел».

В трубку я услышала тяжёлое дыхание Альберта.

«Что случилось, Альберт? — испугалась я — тебе не хорошо?»

«Нет, нет, всё в порядке — ответил он, — просто немного закололо сердце. Это у меня с детства, ничего страшного. Накатывает в самый неподходящий момент. Уезжают, говоришь? Прекрасно. Ты сможешь немного отдохнуть. А знаешь что? Приезжай в пятницу вечером ко мне. А в субботу вечером уедешь. Хотя бы день проведём вместе, я ужасно соскучился».

Я не ожидала услышать такое от Альберта, и была страшно обрадована. Я пообещала, что в пятницу с последним поездом я буду у него.

И вот в пятницу после занятий я пошла на вокзал, купила билет и села в поезд. Поздно вечером я вышла у нас на перроне. Было очень пустынно, уже зажглись фонари, и в их неверном свете всё выглядело немного гротескно. По тропинке я пошла в сторону деревни и через какое-то время увидела замок. Он серой громадой возвышался среди начинающих зеленеть деревьев. Ближайшие деревья к замку всё так же облепили воробьи, которые громко галдели.

Альберт ждал меня у входа. Он радостно бросился мне навстречу, и я упала в его объятия.

«Дорогая, дорогая, как долго мы не виделись — он целовал мне шею, волосы губы, — я бы хотел никогда не расставаться с тобой, но, к сожалению, это пока невозможно. Пойдём скорее в дом, тебе нужно согреться и выпить чаю».

Надо сказать, что вечерами было довольно прохладно, и я немного продрогла. Мы зашли в дом. Здесь ничего не изменилось со времени нашей последней встречи, так же горели свечи, в камине полыхал огонь. Альберт принёс чай, от которого у меня всегда кружилась голова. Мы выпили, перекусили. Потом Альберт взял меня на руки и отнёс в спальню. Видимо, от чая и от усталости комната кружилась у меня перед глазами. Мы занялись любовью, но я плохо всё помню. Я так ждала этого момента, а когда он пришёл, впала в полузабытье. Альберт что-то шептал, его тело билось об меня, а мне казалось, что наши тела утратили телесные оболочки и сплетаются подобно змеиному клубку в каком-то мистическом танце. Мы смеёмся чему-то, и из наших ртов вылезают чёрные раздвоенные языки.

Сразу после этого я забылась сном. Мне приснился какой-то кошмар. Я увидела дом Мюллеров: я стояла в зале возле камина, у моих ног лежал герр Мюллер. Голова его была повёрнута набок, а на шее зияла страшная рана, как огромный чёрный рот. И, казалось, он ухмыляется этим, а не настоящим ртом, отчего вся сцена выглядит безобразной. А я стою и с довольной усмешкой смотрю на это. В моих руках зажат большой кривой нож, какой я видела у Альберта на стене с оружием. Кровь с ножа капает на ковёр, и там уже образовалась противная чёрная лужа. Но мне не страшно, я понимаю, что убила его и очень этому рада. Потом всё исчезло, и я проснулась от собственного крика. Альберт испуганно смотрел на меня. Казалось, что он не спал всё это время.

«Что, что случилось? — в его голосе слышалась тревога.

„Боже, какой кошмар я сейчас видела! Я так испугалась! Так испугалась!“ — меня всю трясло.

Альберт прижал меня к себе: „Не бойся, дорогая, это от переутомления. Я принесу тебе воды“.

Он сбегал вниз и принёс какой-то жидкости. Она необычно пахла, но я выпила её. Мне сразу стало хорошо и спокойно, видимо, он добавил в воду успокоительного. Остаток ночи прошёл спокойно, а утром после завтрака я ушла на вокзал. Я не стала рассказывать Альберту сон, но нехорошее предчувствие у меня осталось, и, как выяснилось, не зря.

Я приехала домой в субботу вечером. Отчего-то я чувствовала себя страшно усталой, и сразу легла спать, хотя было ещё не очень поздно. Слава богу, никаких снов в эту ночь мне не снилось, и я спала, как убитая. С утра я допоздна валялась в постели, потом выпила чаю и решила сходить к тёте Ленни. Я давно не была у неё и ужасно соскучилась, к тому же я знала, она вкусно накормит меня — я хотела есть. Я собиралась, и тут в дверь раздался звонок. Звонок был очень требователен и настойчив, и мне почему-то стало не по себе. Я открыла дверь. Передо мной стоял полицейский. Он попросил разрешения войти, и я ему разрешила. Следом за ним вошёл некто в штатском, которого я сразу не заметила. Я пригласила их в комнату и спросила, чем обязана такому визиту? Штатский поспешил меня успокоить и сказал, что задаст мне пару вопросов, если я не возражаю. Я не возражала, к тому же мне стало интересно, чем я могу заинтересовать полицию? Мы присели на стулья, и он спросил меня, знаю ли я семью Мюллеров? Я ответила утвердительно и добавила, что занимаюсь с их сыном музыкой.

„Как давно вы были у них в последний раз?“ — штатский мял в руках сигарету, не решаясь закурить.

Я ответила, что в прошлую субботу, так как фрау Мюллер с сыном уехали на отдых.

„Да в чем собственно дело?“ — мои нервы не выдержали.

„Разве вы не читаете газет, фройляйн?“ — штатский был весьма удивлён.

„Нет, — сказала я, — мне некогда, я учусь и работаю“.

„Весьма похвально, — сказал штатский, — но дело в том, что сегодня ночью был убит герр Мюллер. Просто ужасное преступление. Его горло было разрезано от уха до уха. Море крови. Мы сообщили фрау. Скоро она будет здесь. Просто кошмар“, — он говорил короткими отрывистыми фразами.

Мне стало дурно. Полицейский сбегал на кухню и принёс воды. Я отпила глоток и немного успокоилась.

„Не волнуйтесь, фройляйн, мы вас ни в чем не подозреваем. Чтобы нанести такой удар, нужна недюжинная сила, — он оглядел меня с головы до ног, — да и мотив у вас вряд ли отыщется. У покойного и без вас было достаточно врагов. К тому же, видимо, он был не совсем в ладах с законом. Я просто пришёл вас спросить, не заметили ли вы чего-нибудь в последнее время в доме необычного. Может, супруги ругались, или кто-нибудь приходил к герру Мюллеру? Может, вы знали их раньше?“

Я отрицательно покачала головой. Я сказала, что за всё время не обмолвилась с ним и парой слов, что в основном имела дело с фрау и мальчиком. Она ничем со мной не делилась. Раньше я их не знала, и пришла к ним, так как нуждаюсь в деньгах, и уроки бы мне не повредили. Он кивал головой. Я с замиранием сердца ждала, что он спросит, как я к ним устроилась, но он молчал, занятый своими мыслями. Через секунду он спохватился, встал со стула, следом за ним поднялся полицейский и сказал: „Простите, фройляйн, что вас побеспокоил, но это мой долг, я вынужден опрашивать всех, кто имел с ним дело. Ничего нельзя упустить. А вдруг это жена? Вы ведь могли что-то слышать чисто случайно, может, она договаривалась с любовником?“ — он уже говорил сам с собой.

После того, как дверь за ними закрылась, я в бессилии опустилась на стул и заплакала. Я была потрясена. Сон, мой сон! Что он мог значить? Неужели я так чувствительна, что даже малознакомые люди производят впечатление на мою психику? Но потом я немного успокоилась, и решила, что всё не так страшно. Конечно, убийство ужасно само по себе, но я герра Мюллера едва знала, и переживать особенно по этому поводу незачем.

Я привела себя в порядок и пошла к тёте Ленни. Я провела у неё чудесный день и окончательно успокоилась. Ко мне вернулось хорошее настроение. К тому же тётя Ленни читала газеты и рассказала мне об убийстве.

Вечером я пришла домой и сразу позвонила Альберту. Он взял трубку только после третьего гудка. Я сообщила ему неприятную новость, и сказала, что ко мне приходила полиция. Тут он немного занервничал.

„Не говори им ничего о нас, слышишь? Я не хочу, чтобы наша семья была замешана в убийстве, это крест на моей карьере. Если спросят, как ты нашла эту работу, скажи, что случайно зашла к ним в дом, перепутав адрес, и решила действовать наудачу. А впрочем, вряд ли тебя об этом спросят. Скорее всего, они уже забыли о тебе“.

Я не совсем поняла, чего он так испугался, но пообещала. Мы договорились созвониться, и я положила трубку.

Больше полиция меня не беспокоила. Через некоторое время я прочитала в газетах, что герр Мюллер был в большом конфликте с законом, он занимался теневыми сделками, незаконным отмыванием денег, обманом клиентов. У него было много врагов. Возможно, кто-то из них захотел отомстить. Версия о причастности фрау Мюллер не выдержала критики и отпала сама собой. Эту святую женщину не в чем было упрекнуть, кроме фанатичной преданности интересам семьи. Возможно, она знала о махинациях мужа, но молчала, не в силах ему противоречить.

Как только они приехали, я зашла к ним, выразить соболезнования. Фрау встретила меня сама. Она сказала, что очень благодарна мне за всё, за сына, за то, что я раскрыла его талант, но, к сожалению, она не сможет больше пользоваться моими услугами. Их имущество будет продано с молотка, а то немногое, что у неё осталось от родителей, она употребит на переезд в другой город. Оставаться здесь у неё нет ни сил, ни желания. Они с Гансом будут вести более скромную жизнь, но, может, это и к лучшему. По крайней мере, спать теперь они будут спокойно. Тут я поняла, что она знала всё. Бедняжка боялась собственной тени, боялась за сына, но теперь этому пришёл конец, пусть и таким страшным образом. Я искренне порадовалась за неё. Возможно, ей ещё удастся устроить свою жизнь. Я пожелала ей удачи.

Забегая вперёд, скажу, что убийцу так и не нашли. Иметь слишком много врагов, всё равно, что не иметь их вовсе, и поэтому дело постепенно зашло в тупик. Потом о нём забыли и, скорее всего, поместили в разряд безнадёжных.

Я же продолжала вести обычную жизнь. Приближались экзамены, за ними летние каникулы, я уже мечтала о времени, что проведу рядом с Альбертом, и грёзы эти были слаще всего на свете. С Питером я по-прежнему общалась, он ни о чём меня не спрашивал, и это меня устраивало больше всего. Он, конечно, знал, что я даю уроки сыну Мюллеров, но эта история мало меня касалась, и мы вскоре перестали её обсуждать. Первое время я ещё часто вспоминала Ганса, мне было жаль, что его талант может не получить развития, но я надеялась на благоразумие фрау Мюллер, что она найдёт сыну хорошего учителя, и мальчик сможет продолжать образование. Мне казалось, что он искренне полюбил музыку и не захочет просто так с ней расставаться. Но постепенно я стала забывать и о нём.

Экзамены я сдала успешно и в конце июня позвонила родителям и Альберту, что скоро приеду. Папа вызвался встретить меня на станции, я не возражала.

И вот вскоре я уже сошла на нашей станции, где ко мне радостно бросился папа. Мы сели в машину и без особых приключений доехали до дома. Мама с порога кинулась на меня с поцелуями, в общем, всё было, как всегда. С Альбертом я договорилась, что приду к нему на следующий день после приезда.

Наутро я поднялась пораньше и пошла по знакомой дороге к замку. Альберт вышел встретить меня, и мы, как обычно, прошли внутрь. Мой муж был немного печален и бледен. Я спросила его, в чем дело? Может он не рад меня видеть?

„Ну что, ты, дорогая, как ты могла подумать? Я только и живу нашими встречами!“

Он расспросил меня о моих экзаменах, похвалил за успехи. Я напомнила ему, что нашему браку скоро год, и когда же мы, наконец, выйдем из подполья? Он ответил, что ещё не время, и, как только всё закончится, мы обязательно откроемся. На мой вопрос, что должно закончиться, он уклончиво ответил, что его дела. Больше я не стала к нему приставать, и решила довольствоваться, тем, что есть. Потом он как-то странно посмотрел на меня, и сказал: „А знаешь, дорогая, не съездить ли нам на пару недель отдохнуть на воды? Там нас никто не знает, и мы можем ни от кого не скрывать, что мы женаты. Ты как, не против?“

Я, конечно, была двумя руками „ЗА“. Честно говоря, мне хотелось немного разнообразия. Острота наших тайных встреч прошла, и встряска была бы кстати.

„Ну вот и решили, — сказал Альберт, — я уже выбрал место, отель. Ты поедешь первой, забронируешь номер на двоих, а я подъеду через несколько дней“.

Перспектива ехать одной меня несколько насторожила, я думала, мы поедем вместе, но лучше так, чем никак, и я согласилась.

„Только извини, милая, но у меня сейчас совсем плохо с деньгами, не могла бы ты взять у родителей? Когда я приеду, полностью возмещу тебе расходы“.

Я ответила, что мне всё равно придётся брать у родителей, иначе как я объясню, на какие деньги еду отдыхать? У них возникнут ненужные подозрения, а это ни к чему. И к тому же я всё-таки работала весь учебный год и у меня скопилась кругленькая сумма, которую могу потратить на отдых.

Он радостно кивал: „Какая же ты у меня умница! Мы чудесно проведём время! Тебе нужен воздух и целебная вода! Я тебя обожаю!“

Он назвал мне городок — модный курорт, и отель, в котором я должна была поселиться. Название отеля мне ни о чём не говорило, я никогда не посещала курорты, и я спросила, хватит ли у меня денег на такой отель? Альберт засмеялся и сказал, что вполне — отель среднего класса, но очень уютный, в общем, мне должно понравиться. Я ответила, что полностью доверяю его вкусу.

Выезжать надлежало через два дня. Я должна была заказать номер на две недели, Альберт обещал подъехать через три-четыре дня после моего приезда. Мы договорились держать связь по телефону. Он сказал, что знает номер отеля и найдёт меня там, а его номер остался прежним.

Затем он принял крайне озабоченный вид, заявив, что у него срочные дела, и завтра рано утром он уезжает, поэтому до отъезда мы больше не увидимся, а обществом друг друга насладимся в полной мере на отдыхе. Я поняла намёк и поспешила уйти домой, готовиться к отъезду. Нужно было подготовить родителей.

По приходу домой я решила не тянуть и объявила, что хочу отдохнуть на водах. Целый год я училась и работала, и развеяться просто необходимо. К моему удивлению, они приняли предложение с энтузиазмом. Я назвала городок, сказав, что в нашей среде только о нём и говорят, и все там уже были, а я нет. „И потом, — добавила я — это всего на две недели, потом я вернусь, и остаток лета проведём вместе“. Они с готовностью согласились дать денег. „Здесь всё равно их негде тратить, а ты совсем взрослая девушка, и тебе, конечно, нужно показаться в свете, — сказал отец, — у нас отложено более чем достаточно. Бери, сколько нужно“. Я сказала, что никаких фантастических сумм не нужно, так как отель достаточно скромен. На том и порешили. Утром отец сам позвонил в отель и спросил, есть ли свободные номера? Сезон ещё не начался в полной мере, и номеров было достаточно. Он заказал одноместный номер люкс. Я не стала с ним спорить, подумав, что закажу другой по приезду, а может, и потом, когда приедет Альберт.

Через два дня, как мы и условились с Альбертом, я села на поезд, идущий в направлении курорта. Я не могла спросить у Альберта перед отъездом, в силе ли наш план, так как связи не было, но решила ехать, не смотря ни на что. В конце концов, успокаивала я себя, в самом худшем случае, отдохну одна — я действительно устала и смена обстановки не повредит.

Местечко оказалось довольно приличным, во всяком случае, в моём понимании. Лето только начиналось, удушающей жары не было и дышалось легко и свободно — видимо, близость источников воды давала результаты. Я немного робела, кругом ходили по-отпускному нарядные мужчины и женщины, я чувствовала себя белой вороной, и решила, как только устроюсь, купить несколько нарядных платьев, чтобы не сильно отличаться от праздной толпы — я не любила выделяться. Денег, благодаря родителям и моим сбережениям, было более чем достаточно, и я решила не скупиться.

Гостиницу я нашла довольно быстро — небольшой уютный отель в центре городка. Меня быстро оформили, и я поселилась в небольшом чистеньком номере. Я решила пока не упоминать мужа, сама не знаю, почему.

В первый же день я отправилась изучать окрестности. Конечно, мне было неловко и скучновато одной, но я не расстраивалась. В Берлине я привыкла жить одна, и одиночество не тяготило меня, к тому же, я заметила, много одиноких людей бродят по окрестностям, и я отнюдь не выгляжу странно.

Я прошлась по местным магазинам, изучая ассортимент. Кое-что мне понравилось, я даже примерила пару платьев. Было, конечно, немного дороговато, но я решила не мелочиться. В конце прогулки я зашла в те магазины, где продавались понравившиеся мне платья, и купила их. Я также купила кулончик и серёжки под новые наряды, и настроение моё ещё более поднялось.

По приходу в номер я заново примерила платья и осталась довольна. Потом почувствовала себя усталой и легла немного поспать. Вечером проснулась и спустилась в холл отеля, в надежде завести хоть какие-нибудь знакомства, поужинать и выпить кофе. Здесь же, в отеле, располагался очень милый ресторанчик, где я с аппетитом поела. Пока мне всё нравилось. Еда была превосходной, очень домашней. К еде полагался стакан целебной воды, и я её выпила. Я спросила у официанта, какие здесь развлечения, и он ответил, что неподалёку есть казино, другие рестораны, музыкальные залы. Подумав немного, я выбрала музыкальный зал для первого вечера. Мне хотелось просто посидеть и послушать музыку, забыв обо всём.

Я прошла в соседний отель, побольше, где играла музыка, зашла в зал и села на стул. Народу было немного, в основном фрау в годах с детьми или внуками, но были и мужчины. За роялем сидел парень с длинными волосами. Он играл на рояле, смешно тряся головой, видимо, изображая страстную игру, хотя играл весьма посредственно. Его попросили сыграть вальс, и, как только взял первые аккорды, кавалеры начали приглашать дам. Становилось всё оживлённее. Появились девушки моего возраста в сопровождении отцов или матерей, молодые люди. Меня тоже приглашали, я не отказывала, но после нескольких дежурных вопросов дело не шло, и разговор не клеился. Ко мне подошла девушка лет двадцати — двадцати трёх и завязала беседу. Молодых людей было немного, и мы с ней часто стояли, не танцуя. Её звали Кэти, она была из Гамбурга. Здесь она с матерью, уже неделю. Ей здесь нравится, но немного скучновато. „Не сезон“, — тянула она разочарованно. Видно было, что она не против закрутить роман, но не видит подходящей кандидатуры. Я сказала, что учусь в консерватории по классу скрипки. Она захлопала в ладоши, выражая восторг. Это была очень восторженная девушка. К нам подошли ещё молодые люди — девушки и парни. Мы весело болтали.

„А вы знаете, — прощебетала Кэт, — Дайяна у нас скрипачка. Может, попросим её сыграть, а то наш пианист кажется, устал. Сыграй, пожалуйста, что-нибудь весёленькое. А то я засну от скуки“. Все хором стали просить меня. Я не заставила себя долго уламывать. Надо сказать, мне и самой хотелось поразить всех своей игрой.

Мы гурьбой пошли к сцене и попросили пианиста отдохнуть. Он согласился с облегчением. Я села за инструмент, пробежала руками по клавишам и полилась живая, весёлая мелодия. Все бросились в пляс, а я погрузилась в игру. Мелодия лилась широко и свободно, я была в ударе. Но всё-таки я сумела заметить, что из угла комнаты на меня смотрит какой-то мужчина средних лет. Не то, что бы он пожирал меня глазами, но смотрел довольно пристально. Но сцена была моей страстью, мне доводилось играть на концертах, и я скоро забыла о нём, полностью отдавшись музыке. Я сыграла ещё несколько мелодий, мне оживлённо хлопали, вызывали на бис. Я была довольна, но решила не злоупотреблять терпением, к тому же было уже поздно, и мне захотелось спать. Я закрыла инструмент, извинилась и откланялась. Толпа тоже начала расходиться. Меня просили завтра придти опять, порадовать публику игрой, и я согласилась. В номере я заснула, как убитая. Мне приснился Альберт. Он выглядел как-то странно, его тело было очень гибким. Он лип ко мне, и что-то шептал на ухо, но я не могла разобрать, что. Проснулась я от удушья, сон оставил неприятный осадок. Я открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и снова уснула.

На следующий день утром я позавтракала, выпила чашку кофе и пошла на озеро. Озеро было чудесным. Небольшой пляжик, чистый берег. Парочка мамаш сидела под зонтиками, малыши играли в песке. В такое раннее время народу было мало, но я любила вставать рано. Вскоре пришёл тот мужчина, который смотрел на меня вчера, но на этот раз он был с девочкой лет шести-восьми. Они расположились под зонтиком, девочка стала играть, а мужчина продолжил бросать на меня взгляды украдкой. Он был довольно интересен, хорошо сложен, лет, пожалуй, тридцати пяти — тридцати семи. Это был не мой возраст, но я не могла не оценить его как мужчину. Его внимание мне даже льстило. Вокруг было полно одиноких дам, подходящих ему по возрасту, многие были весьма недурны собой. Хотя, успокаивала я себя, не обольщайся, возможно, тебе это только кажется.

„Ха-ха, глупая дурочка вообразила себя королевой курорта“, — подсмеивалась я над собой. Я решила не обращать на него внимания, к тому же, кроме взглядов, он ничем не докучал мне, а смотреть, как известно, не запрещается. Я бы даже поболтала с ним, если бы он подошёл. Я начинала чувствовать себя курортницей в полном смысле этого слова. Я даже забыла об Альберте.

День я провела в блаженном ничегонеделании. Я валялась на пляже, рассматривала людей. Чуть позже подошла Кэт, она любила поспать, и мы защебетали о всяких девичьих глупостях. Она была очень удивлена, что родители отпустили меня одну отдыхать, ей, во всяком случае, ещё ни разу не удавалось уйти из-под опеки. Я почувствовала себя совсем взрослой, и подумала, как бы она удивилась, узнав, что я ещё и замужем. Но, пока Альберт не приехал, мне почему-то не хотелось упоминать о нём. Ведь если что-то пойдёт не так, она подумает, что я просто выдумщица, и посмеётся надо мной, чего мне не хотелось. Поэтому я ограничилась простым замечанием, что я уже два года живу одна и даже зарабатываю на жизнь. „Деревенские дети более самостоятельны, иначе им трудно выбраться“, — заметила я.

„О! Ты такая смелая, Дайана, я бы ни за что не смогла уехать от родителей! — она пела мне дифирамбы — жить одной, работать — это не для меня. Я хочу удачно выйти замуж, родить детей. Для этого нужен богатый муж и мама усиленно мне его ищет“.

Я пожала плечами: „Ты сама не знаешь, чего бы смогла, а чего нет. Всё дело в обстоятельствах и целях“, — я казалась себе очень умудрённой опытом и гораздо старше её.

„А тебе не кажется, дорогая, тот красивый мужчина не сводит с тебя глаз? Я заметила это ещё вчера вечером. Ты его знаешь?“ — моя подруга повела глазами в сторону моего тайного воздыхателя.

Я недоуменно хмыкнула и отрицательно покачала головой: „Я его не знаю, а ты?“

„А я знаю! — Кэт торжествующе улыбалась. Это Жан с дочерью. Они французы, и живут здесь уже неделю. Он мне сначала ужасно понравился, но у него дочь, а вешать такую обузу на себя я не намерена, — она говорила так, как будто он сделал ей предложение, — но тобой он, кажется, интересуется всерьёз“.

„С чего ты взяла? — меня охватило раздражение — здесь курорт, и людям скучно, вот и рассматривают друг друга. И, естественно, всякое новое лицо им интересно. Не вижу ничего необычного“.

Кэт немного обиделась: „Может ты и права. Здесь много женщин, есть из чего выбирать, а мужчинам, наверное, хочется развлечься“.

Но долго дуться она не умела, и вскоре опять пришла в хорошее расположение духа. Она определённо мне нравилась. С ней можно было много не говорить, она брала на себя все разговоры. Потом пришли молодые люди, они подошли к нам, как к старым знакомым, и завязалась общая легкомысленная беседа, обычная для молодых людей одного возраста. Кэт напропалую кокетничала, так что мне трудно было уловить, кто ей нравится, в самом деле? Или ей всё равно? Я подумала, что непременно спрошу у неё об этом. А пока наслаждалась отдыхом и прекрасной погодой.

Днём я перекусила в местном ресторанчике и пошла в номер отдохнуть — вечером я собиралась в музыкальную гостиную. Я прилегла на кровать и уснула, а проснулась от звонка телефона. Сняв трубку, я услышала голос Альберта.

„Привет, дорогая, как ты там? У тебя всё в порядке?“

Я ответила, что „да“, и спросила, когда он приедет?

Он помолчал немного, и сказал, что пока не получается так, как он хотел, и его приезд откладывается на пару дней. Другого я и не ожидала, потому не особенно расстроилась.

„Ты не скучаешь? Не познакомилась ли с кем?“ — Альберт очень заботился о моём времяпровождении.

Я рассказала ему о своих новых знакомых, вскользь упомянув и Жана с девочкой.

Мне показалось, что при его имени Альберт замер на секунду и вздохнул с облегчением, но, возможно, я стала чересчур мнительной. Потом он обещал мне позвонить ещё, и мы расстались, довольные друг другом.

Ближе к вечеру я надела новое платье, купленное накануне, и пошла в гостиную. Там уже собралось много народу. Жан тоже был здесь, но без девочки. Пианист мучил инструмент, публика разбилась на группы, которые тихо беседовали. Я оказалась не у дел, и села на близлежащий стул. Принесли напитки, и я взяла бокал шампанского. Я медленно тянула его и ждала кого-нибудь знакомых. Но тут заиграл вальс и, к моему удивлению, Жан подошёл ко мне и пригласил. Мы протанцевали несколько кругов, он неплохо двигался. Во время танца он ничего ни спрашивал у меня, и я молчала. Когда музыка кончилась, он проводил меня до места и сел рядом.

„Вы прекрасно танцуете, фройляйн. Как Вас зовут?“

Я ответила. Он назвал мне своё имя, которое я и так знала. Он заказал нам по бокалу шампанского, и мы начали тихую беседу. Он рассыпался комплиментами по поводу моей вчерашней игры.

„Где Вы так научились? Моя дочь немного играет, я очень хотел бы, чтобы она сделала музыкальную карьеру“.

Я сказала, что учусь в консерватории на втором курсе, что в общем-то я скрипачка, но играю на многих инструментах. „Любовь к музыке у меня с детства“ — добавила я, — мама у меня учительница музыки».

«Вы мне кого-то мучительно напоминаете, только не могу вспомнить, кого, — он, кажется, действительно силился вспомнить — но, впрочем, это неважно — вы мне интересны сами по себе».

Я поблагодарила за комплимент.

Он сказал, что здесь с дочерью, её мама, его жена, умерла несколько лет назад, и теперь они остались вдвоём. Потом мы говорили о разных пустяках, время пролетело незаметно. Он проводил меня до номера, его комната оказалась прямо рядом с моей, и мы расстались. Назавтра утром он пригласил меня зайти к ним, послушать, как играет его дочь, и, может быть, дать какой-нибудь совет. А после этого позвал прогуляться по окрестностям с ними. «Здесь есть удивительные места, вам очень понравится», — он умоляюще смотрел на меня. Делать мне всё равно было нечего, и я согласилась.

Утром, часов в десять, он постучал в мой номер, я вышла, и мы зашли к нему. Девочка тоже играла на скрипке. Она сыграла мелодию. Техника у неё, несомненно, была, но души у этой музыки не было. Так играть мог только ремесленник от искусства. Я списала это на возраст, но мой Ганс, даже не владея такой техникой, играл гораздо проникновеннее. Но я улыбнулась, сказала, что она большая умница и много добьётся, если будет тренироваться.

«А сейчас, — добавила я, — давайте пойдём гулять. Мы здесь в отпуске, или нет? Я хочу посмотреть окрестности. Долой скрипку, оставь её до приезда домой!»

Жана я пожурила за то, что он так мучает ребёнка.

«Вы совсем её загоните. Так вместо любви к музыке вы привьёте ей только раздражение. Пусть играет, когда хочет и если хочет. А нет — и не надо. Может, ей интереснее другое. Ни в коем случае не навязывайте своё мнение».

Девочка смотрела на меня благодарными глазами.

Жан сказал, что, наверное, я права, и мы вышли на улицу. Денёк был чудесный, и меня переполняло ощущение полноты бытия.

На улице нас ждала машина, что было приятным сюрпризом. Жан сел за руль, и мы поехали за город. Оказалось, Жан бывал здесь и раньше, ещё до женитьбы, и неплохо знал окрестности. Места, которые мы проезжали, были очень живописны. Всё буквально утопало в зелени и цветах, маленькие домики, стоявшие вдалеке от дороги, выглядели как игрушечные. Я забыла обо всём и наслаждалась природой. Вскоре мы подъехали к небольшому озерцу, где и остановились на отдых. Жан всё предусмотрел. Он взял покрывало, пледы и кучу всякой снеди. И когда только успел? Видимо, подготовился заранее. Мы очень удобно расположились на траве. Он достал вино, фрукты, мясо, сыр — от всего исходил такой запах, что кружилась голова. Я не успела позавтракать и чувствовала себя голодной. Жан не разрешил мне помогать и всё делал сам. Он нарезал мясо и сыр, налил вина, и мы принялись за трапезу. Когда первый голод был утолён, девочка — её звали Мари — отпросилась побегать, и мы остались одни. Я немного нервничала, что он начнёт оказывать мне знаки внимания, и, когда я откажу, возникнет неловкость, но этого не случилось. Он просто сидел и смотрел на воду, наверное, думал о чём-то своём. Я спросила его, о чём он задумался, и поблагодарила за поездку. Он ответил не сразу.

«Вы знаете, Дайана, у меня странное чувство, что я знал Вас давным-давно. Я наконец понял, кого вы мне напоминаете — мою жену. Нет, не внешне, это трудно объяснить, но сходство есть».

Я молчала, поощряя тем самым его продолжать.

«Она умерла, когда Мари едва исполнился год. Я очень её любил. До сих пор не могу простить себе её смерть. Только необходимость заботиться о дочери спасла меня тогда. У Элизабет — так звали мою жену — было больное сердце. Я, конечно, знал об этом. После свадьбы у нас около трёх лет не было детей, врачи запрещали, но Элизабет настояла — она считала семью без детей не настоящей. Да и сердце в последнее время её не беспокоило. Роды прошли нормально, ребёнок родился здоровым, мать чувствовала себя хорошо. Мы были счастливы. В то время я много работал, у меня было множество амбиций. Я считал, что материальное благополучие важнее всего на свете. А по вечерам уходил в клуб, где, как мне тогда казалось, вёл очень умные и полезные разговоры с нужными людьми. Элизабет часто оставалась одна с малышкой. Но она не роптала. Она безумно любила девочку, да и меня тоже, и считала, что муж не должен держаться за юбку жены. Она всегда была весёлой и доброй, никогда не показывала виду, если было плохо.

В тот день всё было, как обычно, только Элизабет выглядела немного бледной. Я спросил, не больна ли она? Но она успокоила меня, что всё нормально. Вечером я должен был идти в клуб, но ощущение чего-то нехорошего не покидало меня. Элизабет силилась казаться весёлой, но я видел, что что-то не так. Но я отогнал от себя эту мысль и убедил себя, что всё хорошо. В тот вечер в клуб должен был прийти один человек, встреча с которым мне представлялась чрезвычайно важной. Перед уходом Элизабет поцеловала меня, и губы её были холодны, как лёд. Но и это не остановило меня. Я ушёл. Но взгляд, которым она посмотрела меня тогда, я до сих пор не могу забыть. В нём было всё — тоска, сожаленье, печаль, любовь. Не думаю, чтобы она знала, но душа её, скорее всего, уже была готова покинуть тело и так прощалась со мной через глаза.

В клубе я не находил себе места. Тот человек не пришёл, и меня не покидало чувство напрасно потраченного времени. И всё-таки я слонялся и вёл никчёмные разговоры до закрытия, сам не знаю, зачем. Домой я вернулся уже под утро. Всё было кончено. Лиза лежала мёртвая в кровати, а Мари спала в кроватке. Что Лизы нет, я понял сразу, как вошёл. Была гробовая тишина и мерзкий холод, хотя в доме хорошо топили. Лиза лежала на боку и улыбалась. Она выглядела, как ангел. Я закрыл ей глаза и вызвал врача. У неё просто остановилось сердце — инфаркт. Если бы вовремя вызвать врача, она могла бы жить. Но горничная с кухаркой в восемь часов ушли, а других слуг у нас не было. Я ненавидел себя за амбиции, за невнимательность. Боже мой, кроме себя, я никого не видел! Я убил жену. Эта мысль и сейчас не даёт мне покоя. Самодовольный индюк!

С тех пор моя жизнь резко изменилась. Все мои дела, деловые разговоры, показались мне никчёмными и пустыми, а люди, с которыми я имел дело — скопищем надутых павлинов. Я отошёл от дел, посвятив себя дочери, а дела всецело передал в руки управляющих — наша семья исстари занимается выращиванием винограда и производством вина. С тех пор Мари — моя основная забота. Я уделяю ей всё своё время. Мы много путешествуем. Благо, дела идут неплохо, и денег хватает. К тому же, как оказалось, Мари унаследовала заболевание матери — у неё слабое сердце. Потерять Мари для меня значит то же, что и жизнь. Это единственная ниточка, связывающая меня с Элизабет. Так я надеюсь заслужить у неё прощения, если не на этом свете, то хоть на том».

Он замолчал, видимо, закончил. Эта история, надо признаться, меня тронула. Я погладила его руку и произнесла: «Не казните себя, вы ни в чем не виноваты. Видимо, так было угодно Богу. У каждого свой срок. Лиза оставила Вам дочь. Я уверена, она смотрит на Вас с небес и радуется».

Он слабо улыбнулся: «Возможно, вы и правы. От судьбы не уйдёшь. Я уже смирился. А как у Мэри со слухом? Стоит ей продолжать заниматься музыкой?»

Я ответила ему честно, что не стоит: «У девочки нет интереса, лучше спросите, что ей по душе и займитесь этим, не теряйте зря время».

«Да, да — он опять закивал головой, — но Лиза любила музыку…»

«Лиза, но не Мари — запомните это, — сказала я, — Лиза и Мари — это разные люди».

Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не ответил.

Мы посидели немного, и выпили ещё вина.

«Вы знаете, — начал он снова, — после смерти Лизы я чурался женского общества. Конечно, у меня были женщины, но всё на одну ночь. Я не мог воспринимать никого из них. И вот, увидев Вас, я готов пересмотреть своё мнение. Нет, нет, не подумайте ничего дурного, — он замахал руками, перехватив мой недоуменный взгляд, — я не в том смысле. Я хотел сказать, что теперь буду смотреть на женщин по-другому. Мари нужна мать, я видел, как она потянулась к Вам. Я впервые после долгого перерыва общаюсь с женщиной, и мне это приятно».

«Ну, если Вы в таком смысле, то я рада за Вас — сказала я — мне тоже нравится с Вами общаться. К тому же мы на отдыхе, и делать нам с Вами особенно нечего. А здесь чудесно, просто прелесть! Спасибо огромное, что привезли меня сюда».

Прибежала Мари. Щёчки её раскраснелись, она была очень хорошенькой. Отец от умиления чуть не плакал. Мари захотела есть, и мы продолжили трапезу втроём, смеясь и перекидываясь шутками. Потом мы ловили рыбу, играли в мяч, а к вечеру, после того, как всё было выпито и съедено, поехали домой. По дороге Жан пел французские песни, и Мари шептала мне, что давно не видела папу таким весёлым. Я сказала ей, что папа отпустил прошлое, и оно больше не держит его, если она понимает меня. Мари поняла. Она сказала, что давно мечтала о весёлом и жизнерадостном папе, и добавила, что хоть она и не помнит маму, но думает, что ей тоже понравится. Я обняла девочку за плечи, и она прижалась ко мне. Это всё выглядело резким контрастом нашей жизни с Альбертом. Мне немного взгрустнулось. Когда мы приехали в отель, уже темнело. Я немного устала, и прошла к себе отдохнуть. Жан и Мари ушли к себе. Мы договорились, что завтра встретимся на пляже. Но судьба приготовила иное.

Ночью я опять плохо спала. Жуткий кошмар приснился мне. Но на этот раз его реализм превзошёл все ожидания. Мне приснился Альберт. Он тряс меня за плечо и как будто звал куда-то. Его лицо выглядело неприятно — оно было очень бледным, губы тряслись. Но я откликнулась на зов и встала с постели. Прямо в ночной рубашке я и Альберт вышли за дверь и проскользнули — не могу подобрать другого слова — в номер Жана. Тихо ступая по ковру, мы прошли в комнату его дочери. Жан спал мёртвым сном. Девочка в соседней комнате тоже спала. Во сне она выглядела, как ангелочек. Но почему-то эта сцена не умилила меня. В моей руке оказался огромный кривой нож. Я крепко стиснула рукоятку, и, подойдя к девочке, одним ударом перерезала ей горло. Кровь мгновенно залила всё вокруг, но бедняжка не успела пикнуть. Потом Альберт отрезал голову, а я поставила её на поднос, и, крадучись, отнесла на прикроватную тумбочку Жана. Я была очень довольна. Потом вернулась к себе и залезла в постель. Альберт куда-то исчез, но это меня не беспокоило.

Утром я проснулась в холодном поту. Было очень рано, но уснуть больше я не могла. Я осмотрела руки, но они выглядели, как обычно. Всё, в общем, осталось на своих местах, но мне всё равно было как-то не по себе. Чувство беспокойства не покидало меня. Я оделась и спустилась вниз выпить чашку кофе и немного успокоиться. Кофе меня немного взбодрил и я начала думать, что не стоит так расстраиваться из-за какого-то сна. Всё было тихо, отель спал, и я подумывала о том, не пойти ли на пляж и не поскучать ли в одиночестве пару часов, пока не придёт Жан с Мари. Но потом передумала и решила зайти к ним сама.

Сначала я поднялась к себе, надела купальник и собрала пляжную сумку, а потом вышла и хотела постучать к Жану. Но дверь оказалась открыта, и я вошла. Я сразу поняла, что что-то не так. Было очень тихо, я позвала, но мне никто не ответил. Я прошла дальше и тут увидела то, чего боялась. Всё было в точности, как во сне. Голова Мари смотрела мёртвыми глазами в пустоту, только Жан уже не спал, и просто сидел на кровати и смотрел в одну точку. Он даже не заметил, как я вошла, и просто качался из стороны в сторону, закрыв лицо руками. Я закрыла рот рукой в попытке сдержать крик, и выбежала из номера. Не помню, что я делала, наверное, кого-то звала, когда я пришла в себя, я опять была в номере Жана с хозяйкой и полицейскими. Жан всё так же сидел, не подавая признаков жизни. Тело девочки и голову, видимо, уже унесли. Полицейский что-то спрашивал Жана, но он не слышал. Хозяйка рыдала в углу. Как во сне я скорее увидела, чем услышала, что полисмен обращается ко мне.

«Простите, фройляйн, но я вынужден задать вам несколько вопросов. Я понимаю ваши чувства, но это мой долг».

Я молча кивнула.

«Это вы сообщили о происшествии?»

Я опять кивнула.

«Опишите, пожалуйста, поподробнее, что вы увидели, если, конечно, вы в состоянии говорить. Если нет, я зайду попозже», — добавил он.

Но перспектива переживать это внутри себя ещё какое-то время испугала меня, и я жестом остановила его: «Я отвечу вам. Да, это я застала всё это. Мы подружились с ними, и я зашла утром позвать их на пляж. Боже, какой ужас! — я не смогла сдержаться. — Кому это могло понадобиться?! Кому мешала девочка?» Я заплакала. Полицейский тактично молчал. Но я взяла себя в руки и продолжила рассказ: «Мы познакомились здесь, вчера. Я только приехала. Месье попросил меня позаниматься с девочкой. Я музыкант, играла на вечере, и ему понравилось. Он подошёл ко мне, и мы разговорились. Вчера мы прогулялись втроём. Это ужасная трагедия. У него умерла жена, вы знаете, и дочь — единственная его радость в жизни. Я ничего не понимаю».

«Вы раньше знали его?» — полицейский смотрел на меня сочувственно.

Я отрицательно покачала головой: «Нет, что вы, нет. Мы познакомились только здесь. Всё что знала, я сказала вам. Я студентка, на каникулах. Приехала отдохнуть».

«Спасибо, фройляйн, вы свободны. Если понадобится, мы вас вызовем», — полицейский потерял ко мне интерес.

«Но кто это мог сделать?!» — я не смогла сдержаться.

Полисмен пожал плечами: «Мы позже поговорим с ним. Но кто знает, какую жизнь он вёл дома? Может, кто-то хотел отомстить, может, что ещё. Скорее всего, мы отдадим дело к нему на родину. У нас ведь курорт. Люди ничего не знают друг о друге, да и особенно не стремятся узнать. Простите, фройляйн, но мне нужно работать», — он подошёл к Жану и осторожно тронул за плечо. Жан застыл, как изваяние. Полисмен пожал плечами и жестом показал всем, что нужно оставить его одного. Мы тихо вышли и прикрыли дверь. В коридоре хозяйка схватила меня за руку и затараторила: «Какой ужас, какой ужас, теперь все покинут меня, никто не захочет жить в отеле, где произошло убийство. Но вы ведь не будете особенно распространяться? Иначе я банкрот».

Я пообещала, что буду немногословна. Но, конечно, она понимает, что скрыть всё не удастся. Она обречённо кивнула: «И всё-таки, я прошу вас, не нагнетайте ужаса».

Я сказала, что не буду, и ушла к себе. Но в номере мне было совсем тягостно, и я пошла на пляж. На воздухе мне было легче. На пляже почти никого не было, и я обрадовалась. Благодаря тому, что происшествие произошло рано утром, о нём ещё не знали. Мои друзья, видимо, спали, но я решила дождаться их. Вскоре пришла Кэти. По её огромным испуганно-радостным глазам я поняла, что до неё дошли кое-какие слухи, и мне было любопытно, что она знает. Кэти подбежала ко мне и спросила прерывающимся от волнения голосом: «Дайана, ты знаешь, что сегодня случилось?!»

Я кивнула, глупо скрывать, наши номера находились рядом.

«Бедняжка Мари! Кому могло понадобиться так жестоко поступить с ней?! Наверное, это маньяк. Бедный, бедный отец! Каково ему сейчас! — возбуждённо тараторила Кэт, — а впрочем, знаешь, для этого сонного местечка весьма неплохая встряска. Я думаю, такого здесь не случалось лет сто, если вообще когда-нибудь случалось. Им повезло, что сейчас не сезон. А впрочем, может и наоборот. Людям не хватает сплетен и впечатлений. Теперь будут судачить об этом до осени. А ты что-нибудь знаешь?» — добавила Кэт уже более прозаически.

Я рассказала ей, всё, что знала, не упоминая только о голове и сне, и спросила, откуда она узнала о происшествии. Оказалось, кто-то видел полицию, кто-то видел, как приехала скорая и уносили тело. Видимо, не только мне не спится по утрам. Хотя тут не было ничего удивительного: здесь много пожилых людей, которые плохо спят и очень любопытны.

«Как ты думаешь, Дайана, кто бы это мог быть?» — спросила меня Кэт.

Я ответила, что не знаю. И я действительно не знала. Я терялась в догадках. Хорошо ещё, что до людей не дошло о том, что именно сделали с девочкой, иначе паники не избежать. Любопытство любопытством, но страх за свою жизнь сильнее.

«Может, это кто-то из его прошлой жизни? Месть, или что-то в этом роде? Может, он нечаянно убил чьего-нибудь ребёнка, и теперь обезумевший родитель мстит ему?» — предположила я.

«Что ты говоришь, Дайана, что значит нечаянно убил? Как можно убить нечаянно?» — Кэт была возмущена и раздосадована, что такая идея не пришла в голову ей.

«Очень просто, — сказала я — может, было дорожное происшествие, может, ещё что, на охоте, например. Мы же ничего не знаем про его жизнь».

«Да, ты права — Кэт задумалась — скорее всего, так и было. Он всегда был озабочен, возможно, здесь прятался от мести. Но его нашли и здесь. И уготовили ему ту же участь, что и он сделал с кем-то. А что полиция?»

«Кто-то, с кем-то, ты сама не знаешь, что говоришь, — я ответила раздражённо, — это дело полиции разбираться. Тем более, они сказали, что отправят дело к нему на родину».

«Ну не будем ссориться, дорогая, пусть полиция разбирается», — Кэт закрыла тему, и мы начали болтать о другом, хотя Жан не выходил у меня из головы. Ближе к обеду я сослалась на усталость, и, оставив Кэт одну, ушла в номер. Мы договорились поужинать с ней в городе, а до ужина я хотела отдохнуть.

Проходя мимо номера Жана, я заметила, что дверь всё ещё приоткрыта. Мною овладело непреодолимое желание зайти и выразить ему хоть немного сочувствия. Я не была уверена, что ему нужно моё сочувствие, но всё равно зашла. В номере было по-прежнему тихо. Муха жужжала и билась о стекло, и этот звук казался ужасно громким. И ещё он был единственным. Я прошла через небольшой коридорчик и вошла в комнату.

Какой-то скрип сверху привлёк моё внимание. Я подняла глаза к потолку и чуть не упала в обморок: на крюке люстры висел Жан. Было видно, что помочь ему уже не удастся. Лицо посинело, и язык вывалился изо рта. И тут я закричала, что есть сил. На мой крик прибежала горничная и хозяйка. Они застыли от ужаса в дверях комнаты, ну а для меня было достаточно потрясений для одного дня, и я упала в обморок.

Очнулась я у себя в номере, с мокрым полотенцем на голове. Рядом сидела хозяйка.

«Слава богу, вы очнулись! Бедная девочка! Столько потрясений за один день! Я велю принести вам обед в номер за счёт заведения. Надо же! Столько пережить. Приехали отдохнуть, а тут такое! Если вы захотите уехать, я вас пойму» — хозяйка выглядела грустной, но, очевидно, смирилась с неизбежным. Скорее всего, ей хотелось поскорее замять эту историю и забыть о ней.

Я поблагодарила её за заботу.

«А тело… тело… ещё там?» — наконец решилась спросить я.

«Ах, нет, нет, уже нет. Сейчас там убираются, номер будет опечатан. Но это явное самоубийство. Страдалец не смог пережить смерть дочери, это очевидно. Вы же видели, что он ничего не понимал и никого не видел».

Я кивнула.

«Если вам неприятно, я дам вам другой номер», — хозяйка сочувственно глядела на меня.

«Нет, спасибо, не нужно. Мне не страшно. Возможно, я скоро уеду. А что говорит полиция?» — мне вдруг стало любопытно.

«Пока ничего. Они изучают его прошлое. Отдали дело на родину. Завтра приедут его родственники — отец и брат — они будут руководить отправкой теперь уже двух тел домой. Расследование переместится туда. Здесь ничего не нашли. Я думаю, разгадка в его прошлом. А впрочем, — она махнула рукой — это не наше дело. Сейчас принесут обед, поешьте, а я пока пойду, если вы не против».

Я не возражала. Смерть Жана потрясла меня, хотя я ожидала чего-то подобного. Он лишился единственной дочери, которая была светом в его окне, и это было всё, что осталось от любимой жены. Хотя я была несколько удивлена наличием родственников — он показался мне ужасно одиноким. Но, видимо, у него была семья, о которой он просто не успел рассказать. Ну вот, они все трое в сборе, подумала я. Наверное, так любить грешно, и здесь, на земле, такой любви нет места. Я всплакнула немного. Принесли обед, и я поела. Всё было очень вкусно. Настроение моё немного улучшилось, и я решила сходить вечером с Кэт в город. Но тут раздался телефонный звонок. Надо сказать, что в этой суматохе я совсем забыла об Альберте, и звонок прозвучал неожиданно для меня.

Это, конечно, был он.

«Привет, дорогая, как дела?» — голос был радостно-приподнятым.

Я помнила свой сон и участие Альберта в нём, и не разделяла его оптимизма. Я рассказала ему о последних событиях. Он слушал меня, не перебивая.

«Бедняжка, — только и смог сказать он, — как тебе не везёт!»

Я была с ним согласна.

«Что ты теперь думаешь делать?»

Я сказала, что хочу вернуться домой.

«Ты ведь уже не приедешь?»

«Ты знаешь, дела так закрутились, что я всё равно не смог бы приехать. Ну, так и тебе там нечего делать. Приезжай, я жду тебя здесь».

Я довольно ехидно спросила, выходит ли он вообще из своей берлоги, а он серьёзно ответил, что почти никогда. Эта фраза немного насторожила меня, но я пропустила её мимо ушей.

«Когда ты думаешь выехать?» — спросил Альберт.

Я ответила, что завтра или послезавтра.

«Приедешь, зайди ко мне. Я соскучился, и мне очень жаль, что так всё получилось. Я люблю тебя».

Я осознала, что была несправедлива к Альберту. Он ни в чем не виноват. И уже более нежным голосом добавила, что целую его, и приду, как только смогу. После этого мы положили трубки.

А вечером я оделась, зашла за Кэт, и мы пошли в город. В небольшом кафе под липами сели поужинать. Конечно, все разговоры вертелись вокруг Жана и Мари. Завтра ждали родственников. Но актуальность темы понемногу начинала стихать. Говорить, собственно можно было мало о чём — о Жане почти никто ничего не знал, — и разговор сам собой переместился в другое русло. Я спросила, как у Кэт с женихами? Удачно ли проходит охота?

Она засмеялась: «Скорее нет, чем да. Хотя один тут мне нравится. Да и маме тоже».

Я поинтересовалась, кто же это?

«Да ты его видела. Он был с нами в компании» — Кэт описала мне молодого человека, и я его вспомнила. Надо признать, он был недурён, и обращал на себя внимание.

«А как он к тебе?» — спросила я из вежливости.

«По-моему, никак, — Кэт погрустнела, — мне кажется, у него кто-то есть. Я дала ему понять, что не против, но он сделал вид, что не заметил. А быть назойливой мне не хочется. И к тому же я фаталистка: не судьба, значит, не судьба, — Кэт засмеялась, — найдём другого».

Я согласилась с ней. Я тоже была фаталисткой. Мы сидели до позднего вечера, потом пошли домой. Вечер удался на славу. Я отвлеклась от мрачных мыслей, благодаря Кэт и её неистребимому жизнелюбию. Когда шли обратно, я сказала Кэт, что уезжаю завтра или послезавтра.

«Зачем, дорогая?! Останься. Скоро всё забудется. Возьми другой номер, или переезжай в другую гостиницу. Что тебе этот Жан? А мы с тобой славно отдохнём. Я так привязалась к тебе, — Кэт взяла меня за руку и проникновенно заглянула мне в глаза, — знаешь, у нас трёхкомнатный „люкс“, места хоть отбавляй. Если тебе страшно, можешь жить с нами, я думаю, мама не будет против. Номер оплачен, и ты можешь жить бесплатно. Хозяйка, верно, не будет возражать».

Я сказала, что подумаю, но пока шли, твёрдо решила остаться. Во-первых, мне было интересно, кто и за что так поступил с Жаном, а во-вторых, домой мне не хотелось.

Я чувствовала, что если я узнаю, что кто-то отомстил Жану, мне станет легче. Загадка ужасной смерти его дочери продолжала будоражить меня, и, оставаясь, я надеялась, что хоть какие-нибудь подробности этой истории выйдут на свет. Поэтому, когда мы подошли к отелю, я ответила согласием на предложение Кэт. Я не знала, как сообщить об этом Альберту, но подумала, что если не приду на днях, он сам будет искать меня.

И, действительно, Альберт позвонил мне вечером того же дня, чтобы справиться о моем самочувствии. Я сообщила ему о своём решении остаться. Он, как мне показалось, был немного обескуражен, но ничего не сказал: «Ну, раз ты так решила, значит, так тому и быть. Небольшая отсрочка не повредит».

«Альберт, ты говоришь загадками. Что значит отсрочка? Что ты имеешь в виду?».

«Ничего, дорогая, я просто соскучился, но разлука пойдёт мне на пользу. Я тем временем доделаю дела. Приезжай, как сможешь. Я жду тебя».

На этой оптимистичной ноте мы и расстались. Я, как и собиралась, переехала к Кэт в номер. Хозяйка не стала брать с меня плату, видимо, была рада, что я остаюсь и тем самым подаю пример другим постояльцам.

Родственники Жана приехали на другой день. Но об этом мы узнали только со слов хозяйки. Они даже не появились в отеле. Просто забрали тела из городского морга и увезли на родину. Нам так ничего и не удалось узнать, что бы пролило свет на это происшествие. Хозяйка шепнула нам, что, говорят, Жан был не тем, за кого себя выдаёт, и вёл далеко не жизнь праведника. Он любил погонять на машине, и как-то наехал на ребёнка. Ребёнок погиб на месте. Жан, конечно, расплатился с ними, но родители не успокоились. Было ещё много разных слухов, один другого невероятнее, но, честно говоря, их подлинность вызывала сомнение. Официальные лица хранили молчание, и разговоры вскоре затихли. Скорее всего, никто так никогда и не узнает, что было на самом деле, и мне пришлось смириться с этим. Я предалась отдыху в полной мере. Кэт пела, как птичка, днями напролёт, мама её не мешала нам, мы были счастливы. Я общалась с местными молодыми людьми, мы загорали, купались, танцевали по вечерам, ездили шумной толпой в город. Время пролетело незаметно. Отдых подходил к концу, Кэт с матерью собирались уезжать. Я тоже собрала вещи. Как и обещала родителям, я пробыла на курорте две недели. Расставались мы очень трогательно. Кэт даже всплакнула: «Пусть мне не удалось найти жениха, но благодаря тебе у меня была подруга, и я чудесно провела время. Ты не жалеешь, что осталась?» Я горячо заверила её, что нет.

«Не расстраивайся, Кэти, — ободрила я её, — ты скоро встретишь свою судьбу, я уверена».

Она весело тряхнула кудряшками: «Не уверена, что я хочу, чтобы это произошло так скоро», — и подмигнула мне.

На станции мы обнялись, обменялись адресами и телефонами и разъехались.

Родители ждали меня дома. Мама испекла яблочный пирог. За столом я взахлёб рассказывала об отдыхе.

«Мы рады, что тебе понравилось, дочка. Ты у нас молодец, — папа смотрел на меня, улыбаясь, — иди, отдохни с дороги». Я и правда устала, и пошла прилечь в свою комнату. Ночью я спала, как убитая, а утром решила сходить к Альберту. Стоял конец июля, погода была жаркой, и поэтому я оправилась в путь пораньше. Маме я сказала, что пойду прогуляться по окрестностям, а к завтраку постараюсь придти.

До замка я дошла быстро. Увиденное показалось мне нереальным: те же воробьи, тот же Альберт на пороге замка. Раз и навсегда нарисованная картина вызывала смутное чувство досады. Альберт кинулся ко мне навстречу: «Здравствуй, дорогая, как давно я тебя не видел! Прости, я отправил тебя отдыхать и бросил одну!»

«Нет, не извиняйся, благодаря тебе я прекрасно провела время. Никогда так не отдыхала. Я очень благодарна тебе».

«Ну вот и славно, пойдём в дом», — Альберт взял меня за руку, и мы вошли. Здесь ничего не изменилось, только запах затхлости, как в давно не проветриваемом помещении, ударил мне в нос. Я поморщилась, и Альберт заметил это.

«Может, ты откроешь окна? — спросила я его, — здесь душно».

«Я бы с радостью, но не могу: они заколочены. И, к тому же, здесь прохладно».

Я уже и сама заметила это. Мы сели возле камина. Почему-то бурной радости не получалось. Я думала о своём, наша тайная жизнь начинала меня тяготить. Оказывается, от тайн тоже можно устать и иногда хочется, чтобы всё было просто и ясно. Мы помолчали ещё немного. Альберт заговорил первым: «Я знаю, ты начинаешь тяготиться нашей тайной. Но сейчас, поверь, я не могу ничего сделать. Скоро, очень скоро, всё прояснится. Ты всё узнаешь. Просто поверь мне и не злись. Ты же в детстве мечтала о таинственных приключениях, и вот они произошли с тобой, но тебе быстро надоело. Я думал, ты более романтична. У тебя впереди целая жизнь, а ты расстраиваешься из-за малого мига».

Мне стало стыдно. Да, ненадолго же меня хватило. Я обняла Альберта и прижалась к нему щекой: «Прости, всё не так. Мне просто хочется, чтобы все знали, что ты у меня есть. Ну, неси чай. Я ненадолго, родители соскучились, и я хотела бы позавтракать с ними».

Когда Альберт принёс свой необыкновенный чай, я уже сменила настроение. Мы болтали о моем отдыхе, я рассказывала ему про Кэт и её женихов. Альберт внимательно слушал. Выпив пару чашек, я засобиралась, но Альберт жестом остановил меня: «Один момент, дорогая. Ты знаешь, мне очень неловко, но я хотел бы попросить тебя в последний раз выполнить моё поручение. Я сейчас не могу вырваться из замка, здесь идут работы, привозят материалы, а дело срочное. Это не займёт у тебя много времени, пару дней всего, но это очень важно для меня. Ты как?»

Я ответила, что раз ему нужно, я, конечно, готова, в чем его поручение?

Он сказал, что нужно съездить в Гамбург, отвезти деловое письмо его компаньону. Возникли неожиданные обстоятельства, и необходимы срочные меры. По почте он уже не успеет, да и нет гарантий, что компаньон получит его вовремя. А я завтра буду на месте, отдам письмо и сразу назад. «К тому же, — добавил он, — Гамбург — очень красивый город, ты можешь побродить там».

Поручение было не очень сложным, впереди меня ждал месяц отдыха, я подумала, что неплохо бы посмотреть Гамбург, и согласилась, пообещав выехать завтра.

На пороге Альберт отдал мне письмо, и я побежала домой. Вечером я сказала родителям, что съезжу, навещу Кэт на пару дней, а уж потом приеду, и буду с ними до конца. Они, конечно, были не очень довольны, но отпустили меня.

На следующее утро я села на поезд. В Гамбург я приехала под вечер. Уже темнело, и мне не хотелось блуждать в потёмках в поисках нужного адреса, поэтому решила провести ночь в отеле, а на утро выполнить поручение. Я поймала такси и попросила шофёра отвезти меня в гостиницу, поближе к адресу, написанному на конверте.

Через несколько минут машина остановилась возле небольшого здания. Это и был отель. Он оказался не очень респектабельным, но и не убогим. В общем, меня вполне устраивало. Я расплатилась с таксистом и вошла в парадное. Там без обиняков я попросила номер на сутки, и мне его сразу предоставили. От переезда я чувствовала себя несколько уставшей, поэтому, попросив ужин в номер, наскоро поела и легла спать.

Утром я рассчитывала проснуться пораньше, отдать письмо, затем посмотреть город, а вечером сесть на поезд. Но планы мои были нарушены самым неожиданным образом. Мне опять приснился сон. Я видела себя в номере гостиницы, лежащей на кровати. Я не спала, я тихо лежала на кровати и чего-то ждала. Что-то томило меня, грудь моя вздымалась от тяжёлого дыхания. Волосы мои были почему-то ярко-рыжего цвета. Тут дверь распахнулась, и в номер проскользнул Альберт. Я обрадовалась ему, распахнула руки навстречу, и мы обнялись. Наши объятия становились всё более жаркими, мы прижимались друг к другу всё теснее и теснее, потом наши тела сплелись, мы стали как будто одним целым. Неведомая сила подняла нас и закружила в безумном танце. Вокруг нас заплясали языки пламени. Мои огненные волосы опутали нас с ног до головы, и мы превратились в пылающий костёр. Нам было очень весело, мы все кружили и кружили, а огонь разгорался всё сильнее. Мы сами были огонь. Наши тела стали текучими и красными. Маленькие костры запрыгали по комнате, по шторам. Потом мы взглянули друг другу в глаза, разделились и выскочили из комнаты через окно. Взявшись за руки, как шаловливые дети, мы побежали, или скорее полетели по городу, и влетели через окно в какой-то большой дом. Там мы запрыгали по лестницам, гардинам, стенам, мебели. Везде, где мы ступали, загорались весёлые язычки пламени. Они разгорались всё ярче, пока не превратились в огромный пылающий костёр. Пламя гудело и завывало, но нам нисколько не было страшно. Это была наша игра. Смеясь и ликуя, мы забрались на второй этаж, и вошли в комнату. Там на разных кроватях спали женщина и молодая девушка. Странно, но огонь не разбудил их. Мы заплясали на деревянных спинках кроватей, на коврах, вскоре пламя было повсюду. Костёр удался на славу. Наконец девушка и женщина проснулись и в ужасе хотели бежать. Они кричали, но крика не было слышно из-за рёва огня. Мне почему-то не было их жаль, я с любопытством смотрела на их мучения. Девушка бросилась к двери, но Альберт обвился вокруг неё, и она упала, дико закричав. Женщина тоже пыталась пробиться к двери, но я схватила её за волосы, и она быстро превратилась в пылающий факел. Всё-таки её рука успела дотянуться до ручки, но дверь оказалась закрыта. Тут же она и упала. Мы ещё пробежали по дому, зажигая на своём пути всё, что попадалось, и, удовлетворённые, выбежали на улицу. На пылающий дом мы даже не оглянулись. Наш путь лежал дальше, на пристань. Здесь мы юркнули на какой-то корабль, подожгли его. Дерево весело трещало, а мы, как дети, радовались огромному пылающему факелу. Мы взялись за руки, обнялись и слились в огненном поцелуе. Я уже не знала, кто я. Я ощущала себя то Альбертом, то кем-то ещё, мне незнакомым. Словно множество сущностей объединились в едином порыве.

На этой ноте сон мой закончился. Утром я проснулась с тревожным предчувствием. Все поручения Альберта заканчивались весьма печально. Я спустилась вниз, расплатилась за номер и вышла из гостиницы. Я направилась в сторону адреса, который указал мне Альберт, но предчувствия меня не обманули. Запах гари разносился далеко по окрестностям, а дымовой шлейф высоко поднимался в небо. Я не предполагала, я знала, что сгорел именно ТОТ дом. Я начала казаться сама себе ангелом смерти. Я чувствую смерть, словно хищник добычу. Никогда раньше не замечала за собой этой способности, а, впрочем, никто возле меня раньше и не умирал.

Это свойство было мне глубоко неприятно, и даже несколько пугало меня. И зачем мне этот дар небес, если сделать я всё равно ничего не могу?

Возле дома я увидела толпу народа и пожарные машины. Но тушить было нечего — от дома остались одни головешки. Он в прямом смысле сгорел дотла. Я спросила у кого-то, что случилось. Пожилой мужчина ответил мне, что сгорел дома герра Ванштейна. «А Сара с дочерью остались там, — добавил он, — бедняжки, они даже не успели выбраться. Но почему? Вряд ли кто-то теперь ответит», — мужчина махнул рукой.

«Они были евреями, — сказал кто-то в толпе, — наверное, это антисемиты. Их сейчас много развелось, и власти не могут с ними ничего поделать».

«А где хозяин? — спросила я. — У меня к нему поручение».

«Вряд ли, фройляйн, ему сейчас до поручений, — раздался тот же голос, — а впрочем, он на пристани, должен был завтра отплывать с грузом. Поищите его там».

«Не слушайте его, фройляйн, поезжайте домой, — раздался другой голос, — забудьте о вашем поручении. Корабль старика с товаром тоже сгорел вчера. У него приступ и его увезли в больницу. Не каждому под силу пережить такое. Он лишился всего состояния и семьи разом. У него куча долгов — товар сгорел, да и судно не застраховано. Он собирался, да не успел. Что ждёт его теперь, я не знаю. Смерть была бы лучшим выходом для него. Что за подонки так подшутили над ним? Он был тихим, хорошим человеком, никому не делал зла. Дочка прямо красавица. Скромная, добрая, такую жену ещё поискать. Да и Сара была порядочной женщиной. Даром, что евреи. Эх, да что теперь говорить! Столько несправедливости в мире», — закончив речь, мужчина досадливо поморщился, и, опустив плечи, ушёл с места трагедии.

Я знала, что не стоит идти на пристань, но ноги сами понесли меня туда. Там я увидела примерно ту же картину. Обгоревший остов корабля и толпу людей. Я спросила, куда увезли хозяина, мне назвали больницу, и я решила туда поехать.

В приёмном покое я назвала фамилию, и медсестра сказала, что пару часов назад к ним поступил такой пациент: «У него обширный инфаркт и инсульт. Вряд ли он выживет. А если и выживет, то разум его больше не восстановится. Слишком велико потрясение и слишком серьёзны последствия. Скорее всего, он закончит свои дни в приюте для бедных, а ещё вероятнее, в лечебнице для умалишённых». Медсестра вздохнула: «Ужас, как подумаешь. Всё сразу навалилось на человека. А что вы хотели?»

Я сказала, что у меня к нему поручение.

«Да что вы, фройляйн, идите с богом, какие сейчас поручения. Человек на ладан дышит, а вы о своём. Говорю же вам — никогда не встанет. Что за люди такие дотошные», — медсестра явно разозлилась.

«Простите меня, я сама как в бреду, такая трагедия, — я старалась не раздражать её, — я сейчас уйду. Можно хоть посмотреть на него?»

Зачем я попросила её об этом, я сама не знала, но слова сами слетели с губ, как будто я хотела убедиться, что дело сделано, с неприязнь подумала я о себе.

Она пожала плечами: «Ну, пойдёмте, если вы так хотите. Ему уже всё равно».

Мы прошли в палату, и я увидела на белых простынях пожилого мужчину, маленького и худого. Он выглядел очень жалко. С первого взгляда я поняла, что он безнадёжен. Медсестра была права, ему уже больше не встать. Я прочитала это на его отрешённом, словно окаменевшем лице. Ему действительно незачем больше жить, подумала я. Он никому не нужен в этом мире, и ему, очевидно, тоже ничего больше не нужно здесь.

Я закрыла дверь, поблагодарила медсестру и покинула здание больницы совершенно успокоенная. Сон не давал мне покоя, но я не знала этих людей совершенно, и скорбеть долго не могла. Я отогнала дурные мысли и пошла на вокзал. Я выпила кофе и перекусила прямо там, купила билет и села ждать поезда. Эти приключения со смертельным исходом совершенно вымотали меня. Мне хотелось к людям, к свету, к жизни. Я поискала письмо, просто так, на всякий случай, но не смогла найти. Наверное, я забыла его в гостинице, или в суматохе выронила где-то. Но найти его сейчас не представлялось возможным. Мне было немного неловко перед Альбертом — может, там важные документы? Но, в конце концов, утешила я себя, человека всё равно нет, и если бы это было так важно, он бы мне сказал. К тому же, сделать уже ничего нельзя, поэтому и расстраиваться нет причины. Альберт простит меня. С такими мыслями я села в поезд.

Доехала я без особых приключений. Но уже на подъезде к своей остановке почувствовала себя не совсем хорошо. Сильно болела голова, и всё тело горело, как в огне — видимо у меня поднималась температура. Я не придала этому значения, подумав, что это рядовая простуда. Когда я сошла с поезда, уже темнело, и я решила пойти сразу домой, а к Альберту зайти завтра. Но мне становилось всё хуже. Я не помню, как я дошла до дома, видимо от сильного жара помутилось в голове. На пороге я буквально рухнула на руки отцу, открывшему мне дверь. Он сразу понял, что со мной что-то не так, поэтому отнёс меня в спальню на руках. Прибежала мама, она очень испугалась. Мама помогла мне раздеться, уложила в постель и принесла стакан тёплого молока с мёдом. Родители вызвали врача, но когда он появился, я спала. Врач осмотрел меня и покачал головой. Он подозревал у меня ангину, которая сопровождалась очень высокой температурой.

«Господи, детка, — недоумевал он — где можно так простудиться среди лета?»

Я и сама не знала. Может, сказалось напряжение последних дней. Во всяком случае, он велел мне лежать как минимум две недели. Но даже если бы он этого и не сделал, сил у меня всё равно не было. Просто было обидно практически последние дни каникул проводить в постели, я ещё не видела подруг, родственников. Но ничего не поделаешь, пришлось подчиниться, к тому же мама была здесь, и мы могли разговаривать, сколько нашей душе угодно. В последнее время мы редко виделись, и такая возможность была как нельзя кстати. Сначала я переживала, что не могу сообщить Альберту о его поручении, но потом успокоилась, подумав, что он сам виноват, что развёл такую таинственность и не может просто позвонить мне домой. Мало ли что со мной могло случиться, распаляла я себя. Ему что, всё равно? Ну тогда и мне тоже. Как только вылечусь, схожу к нему, но не раньше. Но выздоровление шло медленно, и я пролежала в постели вместо двух три недели. На третьей неделе я начала вставать, но была ещё очень слаба. В жизни не могла бы подумать, что какая-то ангина может так свалить меня.

Я выходила во двор, немного помогала маме по хозяйству, ко мне приходили подруги, но о том, чтобы пойти прогуляться, и речи не могло быть. К нам периодически заходил доктор, осматривал меня, говорил, что улучшения есть, но домашний режим пока необходим. В результате вырваться на небольшую прогулку я смогла только перед самым отъездом в город. К тому же папа настаивал, что лично проводит меня до Берлина, и, кстати, зайдёт к тёте Ленни — он её давно не навещал. И потом, он хочет посмотреть, где устроилась его девочка, может, там жуткие сквозняки?

Это непростительно с их стороны, сокрушался отец, почти два года не навещать дочь, и даже не знать, где она живёт. В конце концов, дела подождут. Мама полностью его одобряла. Она не могла поехать, ведь начинался учебный год, но с радостью отправила отца. Возразить им мне было нечего, и я смирилась. Но на прогулку по окрестностям всё-таки пошла. Я хотела предупредить Альберта и поговорить с ним перед отъездом. К тому же он клялся мне, что это поручение будет последним, и потом он мне всё расскажет и познакомит меня с родителями. Мне не терпелось скорее с ними познакомиться.

Мне было немного неудобно, что я так поздно иду к нему, но время назад не отмотаешь, и у меня было оправдание. Но Альберт, казалось, нисколько не был удивлён моим долгим отсутствием. Он встретил меня грустной улыбкой, нежно взял за руку и спросил: «Как ты себя чувствуешь, дорогая? Тебе лучше? Ты ведь была тяжело больна, правда?» — спросил он полуутвердительно.

«Да, а откуда ты знаешь?» — я была очень удивлена.

«У тебя такой бледный вид, ты очень похудела, и к тому же тебя так долго не было, вот я и подумал, что ты заболела. Я ведь не знаю твой номер телефона здесь, в деревне. Я не мог позвонить, извини. А про Гамбург мне всё известно. Газеты писали, да и я звонил партнёрам, они рассказали. Ты не должна расстраиваться».

Я сказала ему, что потеряла письмо. Он ответил, что это теперь не имеет значения, раз адресата нет, то и сообщение лишено смысла, и пусть это больше меня не беспокоит.

Я заметила, что он сам выглядит не лучшим образом. Мне вдруг стало его безумно жалко. Не знаю, откуда возникло это чувство, вроде и причины особой не было, но оно было очень сильным. Я взяла его руку, прижалась к ней губами и расплакалась.

Альберт гладил меня по голове: «Ну что с тобой, дорогая, всё хорошо, у нас всё получилось, и теперь я спокоен. Скоро ты всё узнаешь и со всеми познакомишься. Мамы сейчас нет, она за границей, но скоро приедет, и я обязательно приглашу тебя к нам».

Я успокоилась, и приписала свой внезапный прилив сентиментальности прошедшей болезни и слабости нервов. Мы посидели ещё немного, и Альберт сказал, что мне пора домой.

«Иди, дорогая, ты ещё слаба, родители будут волноваться и начнут тебя искать. Тайна раскроется раньше времени. Мне бы этого не хотелось. Иди. Спокойно езжай на учёбу. Я позвоню тебе сразу, как появится мама. Это будет совсем скоро, в первых числах сентября».

Я и правда устала, и поэтому послушалась его и отправилась домой, заставив пообещать, что он не обманет меня.

Оставшиеся несколько дней я провела спокойно. Решимость отца ехать со мной не угасла, и в последних числах августа мы отправились в путь. Честно сказать, я была даже рада такой заботе со стороны родителей, потому что слабость давала о себе знать.

В Берлине мы сразу отправились ко мне, и отец оказался доволен моим жилищем. Он планировал остаться в городе на несколько дней, до начала учёбы. Мы собирались погулять, и, конечно, навестить тётю — отец вёз ей подарки. Звонил Питер, попросил разрешения зайти, и я не смогла отказать. Он очень понравился отцу, они долго сидели вечером на кухне за рюмочкой шнапса, и о чём-то шумно спорили. А потом отец уехал, в консерватории начались занятия, но на душе у меня было тревожно — я ждала звонка от Альберта. И ждать пришлось недолго.

Как-то в первых числах сентября, после занятий, ко мне зашёл Питер. Вечер был очень хорош, такой сухой и тёплый, когда лето ещё не совсем ушло, а осень ещё не совсем пришла. Мы погуляли немного в парке, Питер пытался делать эскизы, потом самым естественным образом мы очутились у меня дома. После лёгкого ужина и чашечки кофе я неожиданно почувствовала себя не совсем хорошо, и, испугавшись, что мне станет плохо, я попросила Питера остаться. Он охотно выполнил мою просьбу. Я постелила ему в зале на диване, а сама легла в комнате. Спала я очень тревожно, мне снились непонятные сны, было очень душно, видимо, у меня поднимался жар. И вот около двенадцати часов ночи вдруг раздался звонок. Я сразу поняла, что это Альберт и взяла трубку. Это и правда был он, но голос звучал, как из преисподней, во всяком случае, мне так показалось. Он даже не поздоровался и сказал только одну фразу: «Приезжай в пятницу вечером, это очень важно. Я буду ждать тебя. Домой не заходи». Я хотела спросить, что с ним случилось, но в трубке уже раздавались гудки. Наверное, я была несколько ошарашена, потому что из ступора меня вывел голос Питера. Он звал меня по имени. Я очнулась и обнаружила, что стою посреди комнаты с трубкой, из которой раздаются гудки.

«Что случилось?» — Питер выглядел озабоченным.

«Ничего, — ответила я — мама звонила, просила в пятницу приехать. Я хочу поехать с последним поездом, завтра, в пятницу. Не мог бы ты купить мне билет заранее? Буду очень благодарна. Мне с утра в консерваторию».

«Конечно, дорогая, я сделаю, как ты скажешь. Но к чему такая спешка? И что это за звонок посреди ночи? Кто это был? С твоими родными что-то случилось? Я могу помочь? Ты выглядишь нездоровой».

Он начинал раздражать меня. Еле сдерживая гнев, я ответила, что это не его дело. И вообще, он задаёт слишком много ненужных вопросов. Мне может звонить кто угодно и когда угодно. Но потом, устыдившись вспышки, я немного мягче сказала ему, что звонила мама и просила приехать. А что до того, что поздно, так мы дома никогда раньше часу ночи спать не ложимся. Мне показалось, что моё объяснение не очень удовлетворило его, но он сдержался, кивнул мне и пошёл спать. Остаток ночи мы провели спокойно. Утром я ушла на занятия, а Питер на вокзал. Он выполнил моё поручение, и к вечеру я, взяв минимум вещей, села на поезд. Странные предчувствия терзали меня, голова ужасно болела, лицо горело, как в огне, я понимала, что сегодня всё решится. Как мы доехали, я плохо помню, но когда я сошла на перрон, уже смеркалось. Я никогда не приезжала так поздно, и мне было немного не по себе. Но мысль о том, что должно сегодня произойти, толкала меня вперёд. Я представляла себе мать Альберта, и ломала голову, почему для знакомства со мной она выбрала такое позднее время? Опять тайны, тайны, тайны, с раздражением подумала я. Ситуация длилась уже год и начинала тяготить меня. Я хотела разрешения любой ценой.

Замок возник передо мной внезапно — он, как чёрт из табакерки, будто выпрыгнул мне навстречу. Хотя день был довольно тёплый, мне вдруг стало холодно. Никто не встречал меня, и я сама по тропинке дошла до ворот. Пока я шла, очертания замка плыли перед глазами, напоминая миражи в пустыне. Воробьи, старожилы этого места, молча сидели на ветках. Я была очень удивлена, не встретив возле ворот Альберта. Мне пришлось подойти к массивной двери, обитой железом, толкнуть её и войти внутрь самостоятельно. Обстановка внутри несколько изменилась. Горело очень много свечей, они создавали причудливый, колеблющийся свет, очертания предметов то расплывались, то проступали чётче, то исчезали совсем. Казалось, я иду по призрачному замку, который вот-вот исчезнет. Я недоумевала: где Альберт? Почему он не встретил меня? И где его родственники, которым он хотел меня представить? Может, это какой-то мрачный сюрприз? С чувством юмора у этой семейки явно было туговато. Я остановилась в недоумении и позвала Альберта. Мне становилось страшно. Может, их всех убили? Всех убивают в последнее время. Я хотела дико закричать. Но тут голос Альберта позвал меня из гостиной: «Дайана, иди сюда, не бойся!»

Я вздохнула с облегчением и вошла в гостиную. Она тоже несколько удивила меня. Было очень темно, даже не видно стен. На столе посередине ничего не было, кроме подсвечника с тремя свечами. За столом тоже никто не сидел. Видимо, у меня начинался сильный жар, потому что всё плыло перед глазами, так, что я даже не могла сосредоточиться. Альберт внезапно вынырнул откуда-то из кромешной темноты: «Садись, дорогая, тебе нужно меня выслушать». Я послушно села. Альберт сел напротив, но я никак не могла разглядеть его лицо, хотя голос слышала ясно.

«Что происходит? — прошептала я, — мне страшно, Альберт. Зачем ты разыгрываешь меня?»

«Нет, дорогая, нет. Пришло время тебе всё узнать. Сиди и слушай. У меня мало времени. Скажи, неужели ты ничего не помнишь?»

«Господи, Альберт, что я должна помнить? Перестань говорить загадками. Я ничего не понимаю!»

«Ладно, — мне казалось, голос раздаётся отовсюду, — закрой глаза». Я послушно выполнила приказание. И Альберт начал рассказывать.

«Я очень старинного рода. Этот замок принадлежал нам около пятисот лет назад, и это было процветающее владение. Мы жили здесь с сестрой и родителями. Моя сестра была очень красивая девушка, ей едва исполнилось семнадцать лет, но у неё уже был жених. Отец мечтал породниться с владельцами соседнего замка, чтобы объединить земли, в те времена это было довольно широко распространено. Сестра и её жених знали друг друга с детства, и, что встречалось нечасто при вынужденных браках, любили друг друга. Вспомни, Альбертина, вспомни!»

Он вдруг назвал меня моим настоящим именем, которое я никогда не говорила ему. Это прозвучало, как гром среди ясного неба, и перед моими глазами неожиданно развернулось видение. Я увидела двор, прилегающий к замку. Какие-то люди, очень странно одетые, на лошадях, кружат по двору. На земле лежат тела убитых слуг, всё вокруг залито кровью, вооружённые мужчины гоняются по двору за служанками, вопли ужаса девушек и смех насильников сливаются воедино. Вдруг двое дюжих молодцев выволакивают из дома мужчину средних лет, его одежда разорвана, лицо в кровоподтёках, голова свесилась на грудь. Двое других тащат из дома женщин. Одна средних лет, но ещё сохранившая былую красоту, другая совсем молоденькая девушка. Волосы женщин распущены, на лицах маска ужаса. Один из мучителей взял мужчину за волосы и рывком поднял голову, призывая смотреть. Двое других выволокли женщин на середину двора. Главарь, одетый богаче других, слез с коня, подошёл к той, что постарше, и рывком порвал на ней платье. Слёзы катились из глаз бедняжки, но она была бессильна. Захватчики, а их было не меньше дюжины, сотрясались от хохота, и бесстыдно пялились на обнажённое тело. Главарь брезгливо ткнул её носком сапога в живот и поманил пальцем какого-то грязного детину. Детина похотливо усмехнулся, он правильно понял приказ хозяина. От ужаса того, что сейчас должно произойти, несчастная дико закричала и потеряла сознание. Насильник снял штаны и плюхнулся на неё сверху. Все хохотали, уроды ждали своей очереди. Несчастный муж не выдержал зрелища — он скончался прямо на руках мучителей, чем вызвал недовольство главного; в истерике он отрубил ему голову и бросил в колодец. Но это было и лучше, ибо следующей была его дочь. Засмотревшись на действо, её охранник немного ослабил хватку, и ей удалось вырваться. Но это лишь позабавило мучителей. Они поиграли с ней, как кошка с мышью, перед тем как расправиться с ней так же, как и с матерью. Несчастная мать, видимо, уже не чувствовала пытки — лежала безучастно, как кукла, без признаков жизни. Когда им надоело глумиться, старший вспорол ей живот мечом и выбросил внутренности собакам. И тут я почувствовала дикую боль, как будто раскалённый прут вонзился в моё тело. На лице я ощутила смрадное дыхание и запах гнилых зубов. Чьё-то незнакомое, вонючее тело билось об меня, причиняя боль и заставляя содрогаться от отвращения. Потом было другое тело, столь же омерзительное, и ещё, и ещё, я потеряла им счёт. Я видела только кусок голубого неба над головой и мечтала скорее оказаться там. Когда надо мной нависло мерзкое лицо, заслонив собой небо, я плюнула в него. Краткий миг пустоты, и уже со стороны я увидела себя пригвождённой к земле копьём, недалеко от матери. Я вспомнила всё это, я пережила это заново. Я открыла глаза, и слёзы не дали мне говорить. Я ещё была во власти той боли и того позора. Я точно помнила, нет, я знала — их было трое зачинщиков, три брата-убийцы, воспользовавшиеся отсутствием моего брата и почти всех мужчин в замке и совершивших это гнусное действо. Жалкие трусы! Они привели с собой дюжину солдат, чтобы напасть на заведомо беззащитный замок. Я почувствовала прилив ярости. Они достойны самой ужасной участи! Изверги, нелюди! Даже смерть не была бы им достаточным наказанием.

И снова голос Альберта вывел меня из оцепенения: «Тебя звали Альбертина. Видимо, поэтому ты ненавидишь это имя. Ты хотела всё забыть, и прийти в новую жизнь чистой. Но я не мог забыть. Я — твой брат, Альберт. Меня не было тогда несколько дней, я отлучался по делам. Наши враги узнали и воспользовались этим. Вас некому было защитить, я забрал с собой всех, кто мог держать копьё. Отъезд проходил в тайне, но, видимо, кто-то предал нас. Я вернулся на следующий день после бойни. Они перед отъездом подожгли замок, и к моему возвращению зрелище было ужасающим. Земля была красной от крови, тела начали разлагаться. До сих пор не знаю, как я пережил это. Я ехал впереди отряда — так спешил домой, они должны были прибыть на следующий день. Похоронить я смог только вас. Остальное за меня доделали собаки и хищные птицы. Я хотел разорвать обидчиков голыми руками и съесть их сердца. Они уничтожили всех свидетелей, ибо содеянное было слишком, даже для тех времён. Они опасались мести. Мальчишка, сын конюха, чудом спасся, и они не нашли его. Он и описал мне их. По этому описанию мне нетрудно было узнать убийц. Я точно знал, кто они. Ему удалось разглядеть перстень на руке главаря, по которому я безошибочно опознал его. Сомнений быть не могло. Я тут же отправился в погоню, так как ни есть, ни пить больше не мог, я видел только растерзанные тела, и месть заливала мне глаза кровью. Я знал, что с такой богатой добычей им не уйти далеко, и хотел догнать их, пока они не забились в свои норы. Со мной было лишь двое слуг. Но если я готов был ползти за ними, то лошадям нужен отдых. Мы остановились на ночлег. Я задремал лишь на миг, но нам не повезло. Разбойники подкрались к нам в темноте. Силы были неравны, они убили нас и ограбили. Я не смог уйти наверх. Месть не пускала меня. Я был не жив, но и не мёртв. Я остался здесь, ждать тебя. И их. Я ждал вас долгих пятьсот лет. Когда я увидел тебя в первый раз, играющей на развалинах, я сразу понял кто ты — ты моя возлюбленная сестра. Ты пришла, значит, время настало. Они тоже здесь. Я знал это. Я знал, кто они, и где живут. Они опять собрались вместе. Они знали свою вину и не могли жить. Они хотели, чтобы мы их убили. Только так они смогли бы найти покой. Не жалей о них. Они знают. Теперь моя миссия закончена, и я могу уйти. Куда я отправлюсь, я не знаю. Здесь мне уже тяжело. А ты, неужели ты простила их? Как ты могла уйти?»

Я знала, что всё сказанное им правда. Я помнила это. Когда я начала говорить, то не узнала своего голоса: «Да, Альберт, я простила, ещё там, на земле, когда смотрела в небо. Поэтому я смогла уйти. И мама простила, она всё знала, знала про нас. Это было возмездие. Я вспомнила всё. Ты ведь любил меня не как брат, верно? Ты проникал вечерами ко мне в спальню, и мы занимались любовью. Мы были глубоко порочны. Ты и я. Мама догадалась, но молчала, ведь у меня был жених. Мы разбили ей сердце. Она приняла смерть как дар, да и я тоже. Слава богу, мой жених ничего не знал. Да, я хотела начать новую жизнь, и ненавидела имя Альбертина, но прошлое не отпустило и меня. Что ты молчишь?»

«Да, ты права, но я и сейчас люблю тебя. Возможно, мы были виновны, но мы никому не причинили вреда. Мы любили друг друга. Мы не заслужили такую жестокость. Прости меня, дорогая, что заставил вспомнить и использовал тебя. Но иначе я не смог бы уйти. И ты не смогла бы быть счастлива. Мы все закончили. Я видел, тебе было приятно убивать их. Ты тоже хотела этого».

«Так это я убила их? Я?!»

«Конечно, ты. Я ведь призрак. Я не могу убивать. Для этого я и ждал тебя».

Мне стало не по себе. Я — убийца, мерзкий жестокий убийца, такой же, как они. Даже не будучи высказанным, это слово звучало в применении ко мне нелепо и фантастично. Но, скорее всего, это была горькая правда.

«Ты заставил меня это сделать. Я не хотела, не хотела. Ты использовал меня. Ты — чудовище!!!» — я кричала, что есть сил.

«Нет, дорогая, мы это сделали. Мы. Я не смог бы тебя заставить, если бы ты не хотела. Ты хотела этого не меньше, чем я. Но я устал, мне пора. Помни, я люблю тебя. Я не прощаюсь. Смерть — это не конец. Мы ещё встретимся, но не бойся, не в этой жизни. Эту жизнь ты проведёшь без меня».

Я сглотнула слюну, мне внезапно перехватило горло: «Но девочка, причём здесь девочка?! Разве она виновата?!» — я чуть не плакала.

Последовало мгновение жуткой тишины, потом я услышала глубокий вздох и голос Альберта: «Ты сейчас не поймёшь. Мы на этой стороне смотрим на смерть иначе. Это просто переход, изменение. Ничего трагичного. С ней всё будет в порядке. Она найдёт более достойных родителей. Не волнуйся об этом».

И опять мёртвая тишина.

«Альберт, Альберт, — позвала я его, надеясь, что он ещё здесь, и сдавленным голосом спросила, — а они искупили?»

Он ответил не сразу и очень тихо: «Да, они искупили. Равновесие восстановлено. Мы все свободны, свободны…»

Последние слова донеслись как будто издалека, и я поняла, что больше никогда не увижу его. Порыв ветра задул свечи, и всё погрузилось в кромешную темноту. Я услышала хлопанье крыльев, тени заметались по стенам, шёпот и шуршание повергли меня в ужас, моё сознание погрузилось во мрак, но на границе небытия я успела уловить последнюю фразу: «Не бойся, тебя не найдут!»

Много или мало прошло времени, я не знаю, может быть всего несколько минут. Я очнулась оттого, что кто-то тряс меня за плечи и выкрикивал моё имя. Я открыла глаза и от изумления тут же их закрыла. Надо мной стоял Питер. Его лицо было очень испугано.

«Дайана, дорогая, что с тобой? Я стою здесь уже пятнадцать минут, а ты всё не приходишь в себя. Что ты бормотала? У тебя бред? Видимо, ты ещё не совсем поправилась. Я же говорил тебе, что не стоит ехать на ночь глядя», — он тараторил без умолку, видно, от страха.

«Господи, Питер, откуда ты здесь взялся?! Как ты нашёл меня? И зачем ты следил за мной?!» — я была полна негодования. Возвращение к обычной жизни произошло резко и неожиданно, но я была скорее рада. Всё происшедшее начинало мне казаться не более, чем дурным сном.

«Ты прости меня, конечно, — начал Питер, — но я не мог поступить иначе. Вчера ночью мне показалось, что у тебя бред. Когда я застал тебя с трубкой в руке, и ты ответила, что звонили родители, я подумал, что у тебя горячка. Я ведь отключил телефон, чтобы тебя никто не беспокоил, а ты уверяла меня, что он звонил. Сначала и мне показалось, что я слышал звонок, но после того, как ты опять уснула, я проверил — он не был включён. И я подумал, что тебе просто всё приснилось. Но наутро ты отправила меня за билетом, и я был в недоумении: что с тобой происходит? Если ты здорова, тогда в чем дело? И я сел в соседний вагон. Пойми, я беспокоился за тебя, ты выглядела такой измученной, усталой, больной. Я старался, чтобы ты меня не заметила. На твоей станции я сошёл с поезда в последний момент — там почти никого не было, и ты могла меня увидеть. Мне пришлось немного подождать, чтобы идти за тобой. Но начинало смеркаться, и видимость немного упала, ты успела уйти далеко, и я упустил тебя из виду. Я долго плутал по полям, пока случайно не наткнулся на развалины. А что ты здесь делаешь?»

Я с удивлением оглянулась вокруг. Я и вправду сидела на камне, а вокруг меня были полуразвалившиеся стены замка, заросшие сорняками, деревьями и травой. Боже, какой ужас! Что всё это значит, и что это было?! Мне захотелось всё забыть.

«О, Питер! — воскликнула я, — прости меня, у меня действительно был бред. Я, наверное, переутомилась, да ещё эта болезнь. Я не помню, как здесь оказалась. Я шла по дороге к родителям, видимо, мне стало плохо, я присела отдохнуть, и потеряла сознание. Прости, что не послушалась тебя. Слава богу, что ты пошёл за мной! Я так благодарна тебе!» — и я разрыдалась.

Питер гладил меня по голове, и я успокоилась.

«Пойдём ко мне, я познакомлю тебя с родителями, с мамой, во всяком случае, отца ты уже видел. Я представлю тебя, как жениха, если ты не против, и не передумал жениться на мне?»

Я увидела как загорелись его глаза: «Да я просто счастлив, дорогая!»

На этом моё приключение закончилось. Я окончила консерваторию и вышла замуж за Питера. Мы живём и по сей день. У нас две дочери, и я счастлива в браке. Перед самой войной мы вынуждены были уехать в Южную Америку, откуда вернулись уже далеко после войны. Но в Германии мы больше не жили, а поселились во Франции, у родителей Питера, или Пьера, как его там называли. У них были большие виноградники, а они были стары, и Пьер должен был ухаживать за ними и принять наследство. Во время войны тётя Ленни погибла в бомбёжку, а мои родители умерли уже после войны, от болезни. Мама не смогла пережить смерть папы, и умерла через год после него. Но внучек они успели повидать. Здесь, во Франции, я занимаюсь музыкой, играю в оркестре. Я, конечно, не стала знаменитой, как мечтала, но в нашем городке меня знают хорошо. Я много занимаюсь с детьми. Естественно, я не могла забыть этой истории, и ещё долго ночные кошмары не давали мне спать. Но Альберт не приходил ко мне. Чувствовала ли я себя убийцей? Скорее нет, чем да. Всё было за гранью моего разума, и мой рассудок просто отказался это принять. Может, и к лучшему. Иначе как я смогла бы жить, любить, рожать детей? Сейчас, по прошествии многих десятилетий, когда годы мои склоняются к закату, я всё чаще вспоминаю Альберта. Любила ли я его, ненавидела? Где он, мой брат, мой муж? Я никогда не рассказывала Питеру этой истории, он бы всё равно не поверил, а скорее, счёл бы меня сумасшедшей, но в первую нашу с ним ночь я оказалась не девственницей. Это шокировало меня, потому как кроме Питера, если не считать призрака Альберта, у меня никого не было. Питер тактично промолчал, да, впрочем, ему было всё равно, пуританские времена прошли, и это считалось нормой. Он даже не обратил на это внимание. Но я-то знала, знала! Но со временем всё пережитое отошло на второй план, потускнело, забылось, и только сейчас воспоминания начали вспыхивать с новой силой. Может, это Альберт зовёт меня? Но я не боюсь. Я не боюсь умереть, ибо теперь я точно знаю: смерти, как таковой, нет. Иногда мне кажется, что моя старшая дочь чем-то напоминает Альберта, но я отношу это к разыгравшемуся воображению. Когда и как я встречусь с Альбертом, я не знаю. Но я точно знаю, что встреча рано или поздно состоится, но узнаем ли мы друг друга? Надеюсь, нет, иначе тиски прошлого сомкнутся над нами и раздавят нас. Я искренне надеюсь, что нет.

Месть

Когда я вышел из стен окружной тюрьмы, стоял знойный июль. Я вышел не тем человеком, который вошёл туда десять лет назад, причём в самом прямом смысле этого слова. Десять долгих лет не вдыхал я запаха свободы, не слышал шелеста листвы и пения птиц. Я забыл, как выглядит мир снаружи. Сейчас, по прошествии многих лет, я спокойно вспоминаю об этом, и тоска не гнетёт меня. Я знаю, пережить то, что довелось мне, удаётся не каждому, и чем дальше отдаляются по времени описываемые события, тем фантастичнее и нереальнее они мне кажутся. Но начну по порядку.

В тридцать пять лет я женился на двадцатипятилетней девушке. Это был мой первый брак, и её тоже. Женился, как мне казалось тогда, по большой любви. По наивности я думал, что и она питает ко мне те же чувства. Я был довольно состоятелен, знатного рода, хотя и не миллионер. Родители мои умерли, когда мне исполнилось тридцать лет, близких родственников тоже не было. Но я успел получить приличное образование в сфере юриспруденции, работал адвокатом в конторе отца, хотя наследство, оставленное мне родителями, было довольно внушительным, и в дополнение к заработку я получал хорошую ренту, в общем, мог существовать достаточно безбедно и позволять себе довольно много.

После смерти родителей я почувствовал себя очень одиноко и задумался о женитьбе. Но девушки, которых я встречал, не могли удовлетворить моих требований, наверное, за это впоследствии я и понёс наказание. Одни казались мне глупыми, другие недостаточно красивыми, третьим нужны были только мои деньги — причина находилась всегда. А может, я просто не был влюблён, и искал некий идеал. Но, как говорится, кто ищет, тот найдёт, и после пяти лет поисков я нашёл, наконец, то, что искал.

Её звали Марта. Я познакомился с ней на одной из многочисленных безликих вечеринок, которые посещал с целью спасения от скуки, и от которых уже не ждал ничего хорошего. Я сразу заметил её. В ней была какая-то трогательная беззащитность и в то же время сексуальность её била через край. Я даже не помню, в чем она была одета, от первой встречи запомнил только запах сандала (как я потом его ненавидел!), большие карие глаза и мягкие каштановые волосы. Я даже не знаю, была ли она красива, потому как с первых слов понял, что это Она. Её голос звучал по-особенному мягко и обволакивающе, и в тот вечер больше ни о чём, кроме как о ней, я не мог думать.

Мы начали встречаться. Я влюблялся всё сильнее, мне казалось, и она тоже. Это был самый счастливый год в моей жизни.

Через год мы поженились, и сказка кончилась, едва успев начаться. Моя жена оказалась холодной бездушной особой, которая больше всего на свете любила деньги. Сразу после свадьбы мы поселились в моем родовом особняке, и жизнь покатилась под откос. Сначала всё было неплохо, мы съездили в свадебное путешествие, объехали всю Европу, посетили Азию. Жена была в восторге, я много тратил, покупал ей украшения, мы останавливались в самых дорогих отелях, питались в самых фешенебельных ресторанах. Я видел, как горели её карие глаза, как она радостно смеялась, и большей награды мне было не нужно. Одно только настораживало меня, и слегка отравляло поездку — она была довольно холодна в постели. Она брезговала физической близости, и я не мог этого понять. Все дамы, которые были у меня до этого, отличались изрядным темпераментом, и физическую любовь я воспринимал именно так — как бурные ночи напролёт секса, вина и сигарет. Но Марта вела себя, как пуританка, которая вынужденно исполняет супружеский долг, который ей глубоко неприятен. Хотя она старалась скрывать, мужчину, к тому же умудрённого опытом, трудно обмануть. Я прямо спросил её, в чем дело. Она смутилась, и сказала, что до меня у неё был всего один сексуальный опыт, ещё в школе, не очень удачный, и с тех пор у неё никого не была, то есть, заключила, Марта, фактически она ещё девушка. Это несколько успокоило меня, я решил быть терпеливым и внимательным, и проникся к ней ещё большей нежностью. Но она оставалась холодной и бесстрастной, хотя и старалась периодически изображать что-то похожее на страсть.

Но, в конце концов, праздник когда-то кончается, и мы вернулись домой. Я приступил к работе, Марта занялась хозяйством. Прошёл год после свадьбы, мои чувства поостыли, ей наскучило изображать любящую жену, и она стала тем, кем всегда и была — холодной расчётливой эгоисткой. Мы спали в разных комнатах, и, как потом выяснилось, это тоже сыграло ей на руку. Семейная жизнь полностью разочаровала меня, работа не радовала тоже, от скуки я начал пить, и у нас начались скандалы. Детей не было — как выяснилось, Марта была бесплодна, какое-то генетическое заболевание, которое она скрыла от меня, чтобы получить мои деньги. А может, она и здесь врала, просто не хотела рожать ребёнка от ненавистного ей мужчины. Но, надо сказать, что хотя она меня и не любила, в сторону других мужчин тоже не заглядывалась.

Мы часто выходили на люди, и нас почитали образцовой парой. Этакие голуби, постоянно воркующие друг с другом. От этой двойственности мне, бывало, становилось не по себе, но меня устраивало, что люди ни о чём не догадываются, и я продолжал жить, как жил. В конце концов я смирился, успокоился, к тому же, по рассказам моих друзей и подруг, их жизнь мало чём отличалась от моей, и я принял всё как должное, и перестал обращать на это внимание. А потом меня это даже стало устраивать. Она не мешала мне встречаться с многочисленными любовницами, хотя иногда устраивала скандалы перед соседями, если я возвращался домой под утро. Сама она образцово вела дом и ни в чем таком не была замешана. Так продолжалось пять лет.

Потом мы приняли новую горничную. Это была симпатичная латинос — высокая, стройная, очень горячая — в её глазах, всегда скромно опущенных, так и горел огонь. К тому же она была молода — ей было около двадцати лет. Следом за ней к нам в дом пришёл новый шофёр, тоже латинос — который, прямо скажем, был весьма недурён собой. Я был очень удивлён, что моя жена согласилась принять в дом такую парочку, так как она терпеть не могла цветных. Я промолчал, так как девушка мне очень понравилась, а на парня мне было наплевать. Этот шофёр предназначался для моей жены, и ей было решать, хочет она видеть его каждый день или нет.

Они приступили к работе, никаких жалоб на них не было, и так тихо и мирно они проработали у нас около полугода. Я ничего не замечал. Но так как девушка постоянно мелькала у меня перед глазами, я не мог не обратить на неё внимание.

Как-то раз, в пик моей тоски, подогретый алкоголем, я позвал её к себе в комнату и тут же овладел ею. Она не сопротивлялась, возможно, ей было приятно. После этого я периодически проделывал с ней это, в общем, не придавая этой связи никакого особого значения — слуги меня не интересовали как личности, я удовлетворял только своё желание. Марта, может, знала об этом, может, нет, во всяком случае, делала вид, что ничего не знает. Так прошёл ещё год. Он оказался последним годом моей спокойной жизни. И вообще МОИМ последним годом.

Это случилось осенью. Уже целую неделю Марта пыталась наладить со мной отношения. Она очень сексуально одевалась, мы даже возобновили супружеские отношения. И, о чудо, она стала необыкновенно горяча в постели! Я был удивлён, сражён, я начал заново влюбляться. Я не ожидал от неё такого, и был несказанно удивлён и покорён ею. Мне показалось, я узнал в ней прежнюю Марту, которая соблазняла и манила меня. Но, к своему несчастью, не стал искать причин такой внезапной перемены, приписав всё тому, что она поняла свою ошибку, и спешит её исправить. Мы были ещё молоды, и всё могло наладиться. Я наслаждался внезапно свалившимся на меня счастьем, и совсем забыл об осторожности, хотя о какой осторожности могла идти речь, ведь это была моя жена, мы прожили в браке уже шесть лет, и она всегда вела себя достаточно предсказуемо. Но, как говорят, век живи, век учись.

В конце недели Марта сказала, что хочет устроить семейный праздник дома по поводу годовщины нашей свадьбы. Я не возражал. Мы купили дорогого вина, фруктов, сладостей и вечером сели у камина. Она надела открытое вечернее платье темно-шоколадного цвета, которое очень шло к её глазам и волосам. Она была прекрасна. Я весь горел желанием. Мы выпили вина. У меня закружилась голова. Я обнял Марту и хотел овладеть ею тут же, на ковре возле камина, но она увлекла меня в спальню, сказав, что не хочет, чтобы кто-то из слуг внезапно вошёл и застал нас за таким занятием. В спальне меня охватила сонливость, я только помню, как Марта начала раздеваться, сняла платье и оказалась в белье, тонком кружевном белье леопардовой расцветки. Потом я погрузился во тьму. Что случилось следом, мне трудно объяснить, я до сих пор не знаю, был ли это сон или явь?

Мне показалось, я проснулся, сел на постели, затем поднялся и пошёл к двери, мне вдруг захотелось выйти в сад, идти было необычайно легко, мне казалось, я парил, едва касаясь земли. Возле двери я обернулся и посмотрел на кровать, в надежде увидеть обнажённую Марту. Но вместо этого я увидел себя спящим беспробудным сном, и никакой Марты рядом не было. Тогда я сказал себе, что это сон, открыл дверь и вышел в сад. Я не почувствовал ни жары, ни холода, я летел вдоль дорожки, всё вокруг было в каком-то тумане, и я ещё более уверился, что сплю и всё мне сниться. Вдруг меня привлёк свет в гостевом домике. Гостей у нас не было, и было очень странно видеть там свет. Я отправился туда и подплыл к окну. То, что я там увидел, потрясло моё воображение, и оказалось причиной, послужившей моей гибели.

Моя жена с распущенными волосами и в брюках в обтяжку стояла посреди комнаты, а её держал в объятиях наш шофёр! Его руки торопливо шарили по её спине, он покрывал жадными поцелуями её шею и грудь, а она тихо смеялась, запустив пальцы с длинными ногтями в его чёрные, как смоль, волосы. По тому, как он по-хозяйски с ней обращался, было видно, что встречаются они не в первый раз. И, по-видимому, жене это было не противно. Во мне всё вскипело, я был возмущён и уязвлён таким лицемерием с её стороны, но всё-таки решил досмотреть спектакль до конца, и… не поверил глазам.

В какой-то миг, когда любовник был особенно увлечён игрой и забыл обо всём на свете, Марта оттолкнула его якобы в порыве страсти, так, что он от неожиданности отлетел в другой угол комнаты, схватила со столика пистолет, и быстро, пока он не опомнился, выстрелила в него два раза. Первая пуля попала в сердце, вторая в голову. Браво, подумал я, это поистине снайперские выстрелы! И где она так научилась стрелять?

Этого я никогда не узнал. А что я вообще знал о ней? Кем она была до замужества? Кто её родители? Я никогда не спрашивал, а она никогда не говорила. Я знал только, что родом она из Англии, из небольшой деревушки на севере. К стыду своему, я даже не знал, чем она занималась до свадьбы, на что жила? Но теперь разгадывать загадки было поздно.

Дальше было ещё интереснее. Марта положила пистолет на столик, подошла к убитому, взяла за ноги, подтащила к кровати и забросила на неё. Надо сказать, Марта была не очень хрупкой девушкой, она имела высокий рост, и, несмотря на стройность, в ней чувствовалась сила.

После того, как шофёр очутился на кровати, Марта раздела его и оставила лежать совершенно голым. Потом подошла к телефону и куда-то позвонила. Я всё меньше и меньше понимал смысл её действий, и как заворожённый наблюдал. Она снова взяла в руки пистолет, отошла подальше от двери и встала напротив. Через несколько минут в дверь вошла горничная, моя любовница, и Марта, не дав ей испугаться и опомниться, выстрелила и в неё.

На этот раз выстрел попал в лицо. Второго не потребовалось, это было понятно. Горничная рухнула, как подкошенная, с гримасой бесконечного удивления на хорошеньком личике. С ней Марта проделала ту же процедуру, что и с любовником. Где-то в глубине души у меня начали зарождаться смутные подозрения. Два обнажённых тела, в постели, одновременно застреленные. Хочу оговориться, я тоже очень хороший стрелок, не хуже Марты, Я выбиваю десять из десяти очков с довольно приличного расстояния, и Марте это было известно. Я никогда не скрывал от неё, часто тренировался, она слышала отзывы друзей обо мне, с охоты я возвращался с хорошей добычей, и шкуры имели минимальные повреждения. Я посчитал, что должен вмешаться и потребовать объяснений.

Я вошёл в дверь, Марта стояла ко мне спиной и надевала перчатки. Зачем она это делает? — мелькнула у меня мысль. Потом она протёрла пистолет, взяла тряпку и обернулась. Я смотрел на неё в упор, но она НЕ ЗАМЕТИЛА меня. Я подумал, что от сильного шока, и продолжал стоять в дверях — должна же она когда-то выйти отсюда! Марта подошла в груде набросанной одежды, собрала в сумку, вместо неё разбросала якобы в порыве страсти снятые чистые вещи, принадлежащие им, и пошла к выходу.

Теперь сильный шок пережил я. Она прошла прямо сквозь меня, даже не замешкавшись. Тут я вспомнил, что это всего лишь сон, на самом деле я сплю у себя в комнате на кровати, и вздохнул с облегчением, хотя сон был слишком реален. Марта пошла по дорожке к дому, вошла в зал и подошла к камину. Она бросила узел с вещами в камин, облила горючей жидкостью, и не ушла, пока он не сгорел полностью. Затем подбросила ещё дров, полила их тоже, и только после этого удалилась.

Она направилась прямо ко мне в спальню, подошла к моему спящему телу, вложила в руку пистолет и сжала пальцы. Я мог только наблюдать, никаких физических действий я произвести был не в состоянии. Ну и сон! — подумал я и провалился в небытие.

В следующий раз я очнулся уже в физическом теле. Проснулся от шума, который кто-то производил в моей комнате. Смутно соображая, с больной головой, я открыл глаза. Около постели стоял полицейский и тряс меня за плечо. Я сел на кровати. И тут, к своему ужасу, увидел, как он поднимает с пола и кладёт в пакет мой пистолет!

Я не успел ничего подумать, как услышал: «Одевайтесь, сэр, вы поедете с нами». Я спросил, что произошло. Он как-то странно посмотрел на меня и покачал головой. Я повторил вопрос и добавил, что пока он не объяснит мне, что случилось, я не сдвинусь с места. Он ответил достаточно вежливо: «В вашем доме произошло убийство и вы главный подозреваемый» и указал мне глазами на пакет с оружием: «Ваш?». Я кивнул. Я хотел закричать, что он рехнулся, что я никого не убивал, это какая-то чудовищная мистификация. Но тут вспомнил сон, и слова застыли у меня в горле. Это был не сон, это была правда. Марта убила их и подставила меня. Сопротивляться было бесполезно. Я молча оделся и пошёл за ним.

Мы прошли через зал, там я увидел Марту. Она сидела на диване и вытирала платочком глаза. Она выглядела очень расстроенной. Когда я проходил мимо неё, она посмотрела на меня, я ожидал увидеть торжество в её взгляде, но вместо этого увидел неподдельный ужас и страх. Я в очередной раз был поражён её способностью к перевоплощению. В ней явно пропала великая актриса. Даже здесь, где никто не обращает внимания на взгляды, она играет!

Дальше всё закрутилось очень быстро. Мне предъявили обвинение в двойном убийстве. Девушка оказалась беременна, ребёнка тоже приписали мне, хотя это и могло оказаться правдой. Дело получило очень широкую огласку. Нарастало общественное недовольство. Все представили так, как будто я напился, взял пистолет и пошёл в сад пострелять ворон, там увидел свет в домике для гостей, зашёл туда и застал там свою любовницу и шофёра голыми в постели. Я пришёл в ярость от ревности и убил обоих, так как был отличным стрелком. Жена моя подтвердила, что в тот день я пришёл навеселе, и дома выпил ещё виски. Моя связь с горничной оказывается, не была секретом ни для кого. С шофёром её тоже видели неоднократно кокетничавшей. Пистолет лежал около постели, на нём были мои отпечатки пальцев. Вина была доказана полностью и сомнений не было ни у кого. Я не мог рассказать сон, меня бы сочли сумасшедшим. Мои адвокаты не смогли ничего сделать, газеты бросились обвинять богатого лоботряса, который вообразил себя бог знает кем, и думает, что всё ему сойдёт с рук. Тройное убийство каралось смертной казнью, и меня приговорили.

После суда я очутился в камере смертников. Адвокаты подавали апелляцию за апелляцией, и приговор удалось немного отсрочить. Это и дало мне необходимое время. Приговор отсрочили на три года, пока в высших инстанциях шли разбирательства, меня перевели в отделение для особо опасных преступников. Теперь у меня в камере был сосед, один раз в день я гулял в тюремном дворе и мог видеть других заключённых. Они относились ко мне насторожённо, я был не из их среды. Надо отметить, что не все здесь были убийцами. Некоторые отбывали срок за разбой, за изнасилование и другие менее тяжкие преступления. Я присматривался к ним, они ко мне. Пока адвокаты воевали за мою жизнь, я пребывал в относительном покое. Марта распоряжалась моими деньгами, но это не сильно меня беспокоило.

Я лелеял мысль, что рано или поздно я выйду на свободу и отомщу ей за всё, что она со мной сделала. В конце концов, я не исключал возможность побега. Во всяком случае, пока я жив, думаю, Марта не спала спокойно. Я представлял, как мои руки сомкнутся на её горле, как она будет извиваться, потом захрипит, задёргается и испустит дух. Я ненавидел её всеми фибрами души. По ночам я кричал и бился в истерике, так, что мой напарник по камере попросил изолировать меня от него, потому что боялся спать со мной рядом. Он говорил, что по ночам я брожу по камере от стены к стене и кричу не своим голосом какие-то проклятья.

В первый год пребывания в тюремных стенах я ещё был спокоен, адвокаты обнадёживали, что дело движется. На втором году я начал понимать, что добиться даже пожизненного заключения будет труднее, чем представлялось вначале. Нервы мои начали сдавать. У меня испортился характер. Я устраивал истерики охране, бросался на решётки, пару раз чуть не задушил во сне сокамерника. Меня прозвали Психом.

К середине третьего года отсрочки я окончательно упал духом. Я видел, что адвокаты потеряли ко мне интерес, и даже память о моем отце не могла их расшевелить. Всё чаще я мог видеть пессимизм в их глазах, они перестали верить. Их визиты теперь были просто формальностью, обо мне начали забывать, отсрочка подходила к концу, все отвернулись от меня. Тем более, что деньгами теперь распоряжалась Марта, а она не собиралась меня спасать. Ей было выгодно как можно скорее отправить меня в мир иной и спокойно почивать на лаврах. Друзья, которые платили адвокатам, устали и разуверились. Я никому не был нужен. Это всё сводило меня с ума. Но сделать я ничего не мог, и поэтому то впадал в депрессию на целые недели, то в истерическое веселье в предчувствии скорого конца. Потом я узнал, что высшие инстанции оставили приговор без изменения, и мне был назначен день казни.

За два месяца до этого к нам посадили новенького. Это был молодой парень двадцати одного года. Он был англичанином, но из плохой семьи. Родители его были простые рабочие, и он не отличался хорошими манерами. Он был очень хорош собой. Мы невзлюбили друг друга с первого взгляда. Он постоянно пытался меня задеть, побольнее ужалить, я не оставался в долгу, мы даже подрались пару раз. Его бесило, что такой, как я, мог поднять руку на простых людей, коих я, видимо, считал своей собственностью. Он тоже был шофёром, и мои слуги, естественно, были ему ближе и роднее, чем я. Его срок был семи лет. Сидел он, кажется, за разбой, или ограбление, точно не помню, мне было не важно.

Но, как оказалось впоследствии, этому парню предстояло сыграть роковую роль в моей судьбе. Его привлекательная внешность и профессия сыграли с ним злую шутку, очень злую. Я до сих пор виню себя за это, хотя он и не был мне симпатичен. Но, в конечном итоге, мы не властны над своей судьбой. Думаю, с ним так обошлось провидение, за какие-то мне неизвестные грехи, а может, просто вышел его срок.

Когда до дня казни оставалось две недели, меня перевели в одиночку. Я немного успокоился, даже смирился. Вспоминая, как я смог увидеть Марту, я понял, что дух не ведает смерти, и рисовал картины мести Марте после кончины. Я представлял, как буду пугать её по ночам, как замучаю кошмарами, как сведу с ума, и она закончит свои дни в сумасшедшем доме. Но что делать дальше бесплотному духу, когда месть будет осуществлена, я, увы, не знал.

Я никогда не задумывался о существовании высших сил. Мне было всё равно. Не могу сказать, что я не верил, но и фанатично верующим себя назвать не могу. Я не поводил в молитвах ночи напролёт и не сверял каждый шаг со звёздами. Я вообще очень мало задумывался о жизни. Я шёл по проторённой колее, которая вела меня куда-то, а куда — безразлично. Я никому не делал зла, но и добро от меня вряд ли кто-то видел. Этакая амёба в человеческом обличье, колыхающаяся в пределах доступной ей территории. Я начал понимать это в тюрьме. До сих пор не могу понять, почему провидение одарило меня таким странным даром — выходить из тела? Чем я заслужил его? Ответа на этот вопрос нет. Наверное, оно хотело показать, что не выбирает ни лучших, ни достойных, оно бесстрастно, и выбор может пасть на любого. Перед его лицом все равны, и не нам судить о деяниях и подарках высших сил.

Сидя в одиночке, я много думал об этом. Я почти забыл, что жив. Эта жизнь, ввиду приближения смерти, уже не интересовала меня. От священника я отказался, и пребывал в камере один на один со своими мыслями.

Я много спал и видел очень странные сны. Мне снился красный лев-змея. Это была небольшая статуэтка Абрахаса, божества древних персов. Кто-то из друзей, вернувшихся из длительного путешествия, подарил его мне, и он стоял на камине в гостиной. Грива божка была сделан из красного коралла, тело и хвост из жёлтого камня, а на кончике хвоста блестели драгоценные камни. Но лев-змея в моих снах был гораздо живее. Он светился изнутри и совершал какие-то странные флуктуации всем телом. При этом грива колыхалась, как всполохи огня в костре. Я не мог понять снов и просыпался в страшном недоумении. Я хотел покинуть тело по своей воле, но, как ни старался, у меня не получалось, только красно-жёлтый лев-змея прыгал перед моими закрытыми глазами.

За неделю до казни, когда я, как обычно, спал в камере, мне опять привиделся божок. На этот раз он сидел и смотрел на меня не мигая, у него были огромные чёрные глаза, что выглядело очень необычно в сочетании с огненно-красной шевелюрой. Эти глаза были очень похожи на чьи-то, но чьи, я так и не мог вспомнить.

Повинуясь зову этих глаз, я встал с кровати и обернулся — моё тело лежало на топчане. На этот раз я понял, что это не сон. Я оказался рядом со львом и мог протянуть руку и потрогать его. Лев был большим, мне по пояс, как настоящий. Он пополз, как змея, и я пошёл за ним. Мы прошли по тюремным коридорам, пересекли двор и после некоторого блуждания оказались в камере, где тихо спал мой оппонент — шофёр, посаженный на семь лет за разбой.

Лев свернулся в кольцо около его кровати, и взглядом показал мне, чтобы я сел на парня. Я подчинился. Лев-змея бросился на нас, обвил обоих кольцами могучего хвоста и разверзнул огненную пасть. И… я увидел, что он начал растворяться, он превращался в пылающий костёр, пламя охватило нас, я почувствовал опаляющий жар.

Мы катимся прямо в ад — подумал я. Перед тем как провалится в забытье, я услышал голос, он произнёс: «Если что-то захочешь, просто подумай об этом».

Утром я проснулся от скрежета двери. Это разносили завтрак. Мои глаза были закрыты, но я услышал, как кто-то скрипит соседней кроватью. Это было более чем странно, потому что я сидел в одиночке. И тут над ухом раздалось: «Эй, Алекс, вставай, лежебока, не на курорте». Алексом звали шофёра. До меня начало доходить, что что-то произошло. Я медленно открыл глаза. Посмотрел на свою руку. Это была НЕ МОЯ рука.

Я встал и молча подошёл к небольшому зеркальцу, висевшему над умывальником. Заглянул в него. На меня смотрело лицо молодого человека — это был Алекс. «Эй, друг, да что с тобой? Ты какой-то странный сегодня» — сосед по камере смотрел на меня с недоумением — «что, приснилась обнажённая красотка?» — и он захохотал, довольный своей шуткой. Дальше молчать было глупо, и чужим голосом я ответил, что я плохо спал, а под утро приснился кошмар.

Это объяснение, кажется, удовлетворило его. Я не знал, как себя вести, не знал привычек Алекса, манеры держать себя. Я испытывал определённые трудности. И в то же время я успел осознать, что я жив, что я буду жить!!! Жить!!! И смогу осуществить месть, хотя я пока не знал, как, но времени у меня впереди было достаточно.

Я плохо ел, почти не спал, я привыкал к новому телу. Иногда тело что-то делало против моей воли. Я не успевал сообразить, как тело уже выполняло привычные функции — вовремя вставало, выходило на прогулку, оно даже умело играть в шашки с соседом, хотя данная игра никогда не увлекала меня. Я мало говорил — сокамернику сказал, что мне приснился странный сон и теперь я переосмысливаю свою жизнь, хочу стать честным человеком, завести семью. О прошлом хочу забыть навсегда, и поэтому разговаривать на эту тему категорически отказываюсь. И пусть не удивляется моему странному поведению, потому как во сне мне привиделся ангел и сообщил откровение, поэтому я должен измениться. Он не очень-то удивился — в тюрьме всё возможно. Многие меняются здесь до неузнаваемости. И я зажил относительно спокойно.

На одной из прогулок я узнал, что Психа казнили. Перед смертью, как говорили, он сошёл с ума: кричал что он — это не он, называл себя Алексом, грозил всем божьей карой. Это приписали предсмертной истерике — такое нередко бывает. Несмотря ни на что, приговор привели в исполнение, и я мог вздохнуть свободно. Конечно, некоторые угрызения совести я испытывал, но успокаивал себя тем, что то была воля провидения, и я тут ни при чем. Это было решение высших сил, и им, в конце концов, виднее. К тому же я знал, что смерти нет, и был за него спокоен. Какая жизнь ждала его тут? Грабежи, разбои, тюрьма — замкнутый круг. Возможно, в награду за эту несправедливость он получит более благополучную жизнь в будущем. Так я думал. А потом и вовсе перестал заботиться этой проблемой. Всё моё существо поглотили планы мести.

Я ходил в библиотеку, жадно читал светскую хронику, в надежде узнать хоть что-нибудь о Марте. И я узнал. О моей казни написали газеты. О Марте сначала ничего не было, видимо, она вела замкнутую жизнь. Только пара строчек в одной из местных газет — вдова мужа-убийцы ведёт затворническую жизнь.

Сообщения стали появляться примерно через год после моей «кончины». Она стала посещать светские вечеринки, сначала одна, потом в сопровождении более молодых мужчин. Довольно часто, если верить прессе, она их меняла. Она становилась эпатажной. Её обсуждали. Особенно злорадствовали по поводу кавалеров, которые были моложе её. Фирма моего отца работала, и Марта не знала стеснения в деньгах. Писали, что она берёт мальчиков на содержание в обмен на определённого рода услуги. Она сама называла это покровительством. Но, скорее всего, газетный шум мало её беспокоил — она избавилась от меня и жила теперь в своё удовольствие. Свобода и деньги развратили её, и она скинула маску. И вот, как-то раз, посмотрев на себя в зеркало, я понял КАК я отомщу ей. Я успокоился, я знал, что всё получится.

Больше о жизни в тюрьме мне нечего добавить, кроме того, что я отсидел весь срок, отличался примерным поведением. Сначала это очень удивило тюремную братию, ибо Алекс был забиякой, но потом мой сокамерник поведал им, что на меня снизошла благодать, и я переродился. Все привыкли, и я спокойно отсидел положенный Алексу срок — это единственное неудобство, которым я расплатился за новую жизнь. Но я не в обиде. Я сознаю, что за всё нужно платить, и эта плата ничтожна.

Вот тут я подхожу к тому, с чего я начал — я на свободе. И я точно знаю, куда я сейчас отправлюсь. Я мечтал об этом десять долгих лет. Я жажду увидеть Марту. Мерзавку Марту. Мне сейчас было бы пятьдесят один, значит ей сорок один. Она не молода, но, наверное, ещё красива. Я хочу видеть эту похотливую тварь, любительницу молодого тела. И я сделаю всё, чтобы она это тело получила.

Несмотря на всё, я хотел обнять её, почувствовать запах её волос, её кожи, услышать её голос. Я очень хотел её, даже спустя столько лет, даже не видя её, и не зная, какая она стала. Я не буду торопиться с местью, я буду ею наслаждаться.

При мысли о том, что скоро я её увижу, сердце моё готово было выпрыгнуть из груди. Я решил осмотреться и успокоиться, потому поселился недалеко от нашего дома. Каждое утро я выходил на прогулку. В тюрьме я заработал немного денег, и надеялся, что мне хватит их до того момента, когда месть моя будет завершена. Я очень на это надеялся. А пока я прохаживался вдоль МОЕГО дома и разрабатывал план. Я хотел увидеть Марту, изучить её привычки, её слуг, особенно меня интересовал шофёр.

Я хорошо помню, как увидел её в первый раз. Я не ошибся, она сохранила красоту. Она пополнела, погрузнела, но была ещё очень хороша. Зрелость очень шла ей, и я почувствовал, что она по-прежнему привлекает меня. Мне понравилось её тело, и это было хорошим знаком.

Шофёр её был молод и хорош собой, и поэтому я предположил, что она также иногда пользуется им. Сытая жизнь и скука развратили её, и она не брезговала никакими удовольствиями. Скорее всего, ей хотелось разнообразия, но среда, где она вращалась, не могла ей этого дать. К тому же, я и раньше замечал в ней тягу к простым людям, видимо, она вышла из той среды, сумела подняться, но природу не обманешь. В общем-то это не имело бы никакого значения, но для моего плана было как нельзя кстати.

Из дому она выходила не раньше полудня, садилась в машину и уезжала. Чтобы проследить за ней, мне пришлось взять машину напрокат. Чаще всего она слонялась по магазинам, делала покупки, иногда заезжала к какому-нибудь любовнику, которых у неё оказалось немало. Я был удивлён, но среди них были не только мальчики, но и вполне зрелые и даже пожилые мужчины. Я не мог понять, зачем ей столько и неужели её на всех хватает? Впрочем, виделась она с ними не так часто. Вечером она отправлялась на ужин в ресторан, но чаще на вечеринку, где нередко задерживалась до утра. Шофёр довозил её до дома, а на следующий день всё начиналось сначала.

Но иногда она уезжала с шофёром в отдалённую деревушку, они заходили в домик на окраине и могли пропадать там до вечера. Я хорошо изучил её жизнь, дальше следить не было смысла.

Среди её любовников меня особенно заинтересовал один — это был мужчина средних лет, достаточно красивый, холёный малый. Его она посещала чаще других, кроме того, они частенько обедали вместе. Я выяснил, что ему пятьдесят лет, у него жена и две дочери. Он имел своё дело, какое, я не стал выяснять, кажется, небольшой заводик. Он имел счёт в банке. Марта была его единственная любовница. Было видно, что он дорожит этой связью, ему приятно её общество, и он охотно проводит с ней время. За период моей слежки они даже успели съездить на море, в общем, наслаждались жизнью. Этот хлыщ приходил к Марте домой. Он один из всех бывал у неё дома.

Я решил подружиться с шофёром. Как-то раз, когда он ждал её возле дома очередного любовника, я припарковался недалеко от него. Я немного испортил машину, совсем чуть-чуть, чтобы любой мало-мальски профессиональный шофёр мог разобраться в поломке, и, сделав вид, что никак не могу завестись, подошёл к нему с просьбой о помощи. Он охотно помог мне, ему было скучно, и мы разговорились. Я пригласил его выпить чашечку кофе в соседнем заведении за мой счёт, и он согласился, не раздумывая. Я спросил, располагает ли он временем, он досадливо махнул рукой и сказал, что это часа на два, не меньше.

Мы сели за столик. О себе я сказал, что родом не из этих мест, приехал в город, хочу осмотреться и найти работу Я начал его расспрашивать. Он оказался весьма словоохотлив. Рассказал, что работает у Марты уже год и не очень доволен. Старая ведьма, как он выразился, раздражала его своей похотливостью. Работы было очень много, деньги она, конечно, платила, но ему хотелось большего. К тому же здесь, в городе, у него была невеста, они собирались пожениться, и ему очень не хотелось, чтобы она что-нибудь узнала о его связи с хозяйкой. Я спросил его, зачем же он тогда здесь работает? Он сказал, что хотел бы подкопить денег, чтобы уехать на родину, в деревню, купить небольшой домик, землю, завести детей, и жить в своё удовольствие. Нормальные человеческие желания. Я даже позавидовал ему. Я спросил, удалось ли ему накопить хоть немного? Он с гордостью ответил, что осталось совсем малость, и скоро мечта его сбудется — во многом благодаря щедрости Марты после постельных утех. Он по секрету сообщил мне, что после этого она всегда выписывала ему щедрые чаевые. Я настойчиво спросил, сколько же ему осталось ещё копить? Он ещё не знал об этом, но от этой суммы зависела его дальнейшая судьба. Если это окажется в моих силах, я отпущу его с миром. Он назвал совсем небольшую сумму. Я вздохнул с облегчением и расслабился. Мне не хотелось ломать жизнь человеку, который не сделал мне ничего плохого. Я подумал, что на первый раз хватит, и, чтобы не вызывать подозрения, быстро распрощался, сославшись на неотложные дела. Я был очень признателен ему, что, думая только о себе, он ни о чём меня не расспрашивал. Очевидно, ему хотелось излить кому-нибудь душу, и я тут подвернулся весьма кстати. Перед уходом я договорился встретиться с ним через пару дней, когда у него будет выходной, пропустить по стаканчику. Он с радостью согласился.

Мы встречались несколько раз в течение месяца, он всё время ныл, что ему надоело ублажать старую шлюху, что она изводит его в постели не хуже молодой, а он человек в общем-то не столь темпераментный, и это его утомляет. А тут ещё невеста объявила, что беременна, в общем, проблема на проблему.

И тут я решил, что момент настал. Я поведал ему, что видел его хозяйку издалека, и она произвела на меня неизгладимое впечатление. Я сказал, что был сражён ею наповал, а его рассказы ещё больше подогрели меня. Как человек южный, я обладаю бешеным темпераментом, а молодые девушки ломаки, и не могут доставить мужчине того истинного удовольствия, на которое способна зрелая женщина. Он очень удивился, но ничего не сказал, и видимо, ждал продолжения.

Я набрался смелости и выложил ему свою просьбу. Я сказал, что не против поработать вместо него шофёром, тем более что это моя профессия. Не дав ему возразить, я быстро произнёс, что у меня есть сумма денег, достаточная, чтобы он купил домик, и я готов дать немного сверху. Ему не нужно больше копить. Он будет свободен. Он заберёт невесту, и они уедут из города. Таким образом, все проблемы его будут решены.

Он был счастлив, но всё-таки спросил, неужели мне так понравилась толстая старуха, что я готов выложить за неё кругленькую сумму? Я кивнул. Я убедил его, что большего счастья мне и не надо, и это было правдой. Он согласился без лишних проволочек. Взамен я только попросил его представить меня ей и дать мне самые лучшие рекомендации. Я просил сказать, что он меня давно знает, мы из одной деревни и т. д. и т. п. А про себя он должен был сказать чистую правду, что женится и уезжает с женой в деревню. Думаю, она не должна возражать. Свежий любовник будет ей кстати.

Мы не стали откладывать дело в долгий ящик. Я вручил ему деньги, он в тот же день представил меня Марте. Как долго я ждал этого! Я очень волновался. А вдруг она что-то заподозрит? Хотя, конечно, это был абсурд. Только сумасшедшему могло прийти в голову, что меня можно узнать в теле двадцатисемилетнего мужчины, тем более, она знала, что семь лет назад я был казнён.

Даже сейчас, спустя много лет, мне трудно забыть эту встречу. Она не заставила себя долго ждать. И это я записал ей в плюс. К решению шофёра она отнеслась с должным уважением. Пожелала ему счастья. Дала немаленькое выходное пособие. Всё-таки она умела быть благодарной. Радости его не было предела. Теперь, наверно, он мог купить не только домик с землёй, но и скотину. На меня она посмотрела оценивающим взглядом. Я впервые за долгое время мог видеть её так близко. Она, несомненно, следила за собой. Лицо её было безупречно, разве что немного пополнело, как и фигура. Волосы были так же прекрасны, я не заметил ни одного седого. При взгляде на меня глаза её вспыхнули на миг огоньком страсти, но она быстро совладала с собой. Что до меня, то мне даже не пришлось особенно притворяться. Я горел неподдельным желанием. То, что спустя десять лет она снова будет моей, сводило меня с ума. Конечно, я рассматривал такой вариант, что она не возьмёт меня, чем чёрт не шутит. Я не особенно этого боялся, так как знал наверняка, что кого бы она ни взяла, ЭТИМ КЕМ-ТО БУДУ Я. Просто не хотелось лишних трагедий. Но она взяла меня. Видимо, я приглянулся ей с первого взгляда. Она сказала, что я могу приступить к работе с завтрашнего дня, а пока пусть коллега ознакомит меня с моими обязанностями.

Мы ушли. Её бывший шофёр только что не бросился мне на шею от охватившего его внезапного счастья. Он постоянно бормотал слова благодарности, говорил, что я ангел, что ему меня послал бог, что он до сих пор не может в это поверить. «А старуха-то оказалась, ничего, щедрая» — бубнил он в каком-то экстазе. Я запретил ему называть Марту старухой. Он извинился, успокоился и совершенно по-деловому рассказал мне о моих новых обязанностях, показал дом, машину, гараж.

Со смешанным чувством ходил я по комнатам. Здесь мало что изменилось. Разве что машина была более современной. Он рассказал мне об её особенностях, обслуживании, тонких местах, мы немного проехались. Управлял я отлично, хотя машина и была для меня немного непривычной. Видимо, тело Алекса сыграло свою роль. На прощание он ещё раз горячо поблагодарил меня, сказал, что век не забудет такой милости, и чтобы я всегда мог рассчитывать на него в трудную минуту. Он оставил мне свой адрес, и добавил, что если буду в тех краях, они с женой всегда рады меня принять. Я пожелал ему удачи, на том и расстались, довольные друг другом.

На следующий день я явился на работу ровно в восемь утра. Марта сама меня встретила, вручила расписание поездок, режим работы. У меня было два выходных в неделю. Если мне дорого снимать комнату, то я могу жить здесь, сказала она. Я с радостью принял это предложение. Она показала мне комнату прислуги. Странно и дико было жить в собственном доме в комнате прислуги, но я не роптал раньше времени. Денег у меня почти не осталось, и снимать комнату я действительно не мог. Главное заключалось в том, что я здесь. Первая часть моего плана удалась как нельзя лучше. Теперь я мог передохнуть и насладиться моей женой сполна, прежде чем приступить ко второй части плана. Я решил не торопиться и получше узнать мою Марту. Эту новую Марту, после десятилетней разлуки.

К работе я приступил в тот же день. Мы выехали из дома в полдень, проехались по магазинам, к любовникам не заезжали, пообедали в ресторане и к вечеру вернулись домой. Обычный серый, ничем не примечательный день. Следующий был похож на предыдущий с той только разницей, что мы заехали к её любовнику. Так продолжалось около двух недель. Ничего не происходило. Я думал, когда же она начнёт делать мне хотя бы намёки, и начинал скучать.

В начале третьей недели она сказала, что хотела бы сегодня прогуляться по окрестностям, и в город мы не поедем. Мы ехали по безлюдной дороге, ведущей в небольшую загородную деревеньку. Марта была одета в простое платье, но оно очень шло ей. Наверное, ей хотелось выглядеть моложе. Машин навстречу попадалось очень мало и создавалось впечатление, что мы одни. Меня охватила ностальгия, я вспомнил наши счастливые времена. Марта положила руку мне на колено, я внутренне напрягся. Она сказала мне какой-то комплимент, и я понял, что она готова. Я не мог и не хотел ждать, я не знал, сколько она будет ходить вокруг да около, и решил взять ситуацию в свои руки. Конечно, я рисковал, она могла возмутиться, уволить меня, но почему-то я был уверен, что этого не случится. Женщины чувствуют силу, она им приятна, подчинение силе у них в крови. И, видя, какие слизняки окружают мою жену, я был уверен, что она соскучилась по настоящему мужчине. В своё время я тоже, вероятно, был таким слизняком, поэтому она и избавилась от меня. Но ни моя смерть, ни мои деньги не принесли ей счастья. Мне было даже жаль её.

Я съехал с обочины в перелесок и остановил машину. Я привлёк её к себе и начал жадно целовать. Она не сопротивлялась. Она была, как воск в моих руках. Я целовал её плечи, руки, бормотал какие-то нежности, я почувствовал её горячее желание и овладел ею тут же, в машине. После этого она откинулась на спинку сиденья, поправила платье, и я понял, что не промахнулся. Ей это понравилось. Ни слова ни говоря, мы выехали обратно на дорогу и повернули к дому. Дома я поставил машину в гараж, прошёл к себе в комнату и лёг на кровать. Меня обуревали смешанные чувства, в которых мне трудно было разобраться. Я чётко понял одно: это была совсем не та Марта, с которой я расстался десять лет назад. Эту Марту я не знал. Она очень изменилась, я не заметил в ней прежнего цинизма, она была очень одинока. Наверное, ей не хватало любви, нежности, мужской заботы, иначе зачем ей столько мужчин? Что она искала в них? Она рисковала прожить пустую никчёмную жизнь. И, тем не менее, в ней появилась глубина. Эта Марта нравилась мне гораздо больше.

За два последующих месяца мы несколько раз ездили в небольшой деревенский домик на окраине деревушки, где никого, кроме нас, не было. Мы приезжали в обед и оставались до вечера. Я видел, как Марта счастлива. Я был совершенно искренне восхищён ею. Я не чувствовал разницы в возрасте, ведь мне было как-никак за пятьдесят! Я понимал, что Марта устала от фальши и удивлена моей искренностью. Кажется, она начинала не на шутку привязываться ко мне. Какая злая ирония судьбы! Пятнадцать лет назад всё было наоборот.

В моей душе тоже что-то шевельнулось. Я даже начал подумывать о том, не отказаться ли мне от мести. Мне двадцать семь лет, я молод, у меня всё впереди. Но каждый раз я гнал от себя эту мысль, хотя тоже начинал любить Марту. Я понимал, что у наших отношений нет будущего. Сколько могло это продолжаться? Год, два? Рано или поздно это должно было закончиться. Мы никогда не смогли бы быть вместе. Нравы того общества, где мы жили, никогда бы нам этого не позволили. Мы могли бы всё продать и уехать, но я не думал, что Марта может решиться на такое. Слишком сильно держала её паутина, слишком сильно погрязла она в предрассудках. Ей не выбраться. Она не сможет жить в глуши, без магазинов, без фальшивых подруг, без вечеринок. Время подвигов во имя любви для неё прошло. Самое большее, на что она способна, это тайком наслаждаться счастьем, которое так непрочно, так быстротечно. К тому же я был уверен, что мысль о разнице в возрасте и социальном положении не покидала её.

И тут мне снова начал сниться красный лев-змея. Он смотрел на меня пронзительными глазами, а шкура его светилась огненными всполохами. Я понял, что месть должна свершиться. Я немного поостыл к Марте, она это почувствовала, видимо, подумала, что у меня появилась молодая подружка. И хотя мы по-прежнему проводили время вместе в домике, и нам было очень хорошо, былая близость ушла. Я получал щедрые премиальные после каждого посещения домика. Это было глубоко противно. Неужели она так бесчувственна? Я снова сосредоточился на мести.

Мой план был связан с её другом, который посещал её дом. Я всё продумал, нужно было только дождаться подходящего момента.

Как-то раз я зашёл в гостиную. Мою гостиную. Там ничего не изменилось за десять лет. Я хотел увидеть статуэтку. Но её не оказалось на обычном месте. Я осмотрел всю комнату, льва-змеи нигде не было. Спросить об этом у Марты я не мог, поэтому оставил загадку неразгаданной.

И теперь мне оставалось только ждать благоприятного случая. Красный лев приходил всё чаще, и я понял: ждать осталось совсем недолго. Повинуясь какому-то безотчётному порыву, я купил пистолет, благо в оружии разбирался хорошо. Да и Алексу, скорее всего, оно было не чуждо. Мы выбрали отличный экземпляр. До поры до времени мне приходилось прятать его у себя в комнате.

Марта по-прежнему хорошо ко мне относилась, я был нежен с ней, и она не догадывалась, какая участь её ждёт. А я в полной мере ощущал на себе давление неизбежности. Мне показалось, что я такая же игрушка в руках высших сил, как и Марта. Мы оба пешки в их играх. Они забавляются, играя с нашими судьбами, даруя нам жизнь или отнимая её по своему усмотрению, бросая нас в ад или поднимая на небеса. В те дни я чётко усвоил, ЧТО есть смирение — это безусловная и безоговорочная покорность судьбе, это полное безразличие к тому, что с тобой будет дальше и будет ли вообще что-нибудь. Я — смиренный убийца. Я — клинок в ЕГО руках. Пусть будет так. Она заслужила это и должна быть наказана.

И день настал. Ещё с утра я почувствовал непонятную нервозность. Всю ночь я не мог толком уснуть и провёл время в полусне, полуяви. В эту ночь я не только увидел льва-змею, но и услышал голос. Голос сказал: «Он придёт сегодня. Будь готов».

Я всё понял. Я достал пистолет, проверил его, зарядил. Я сразу успокоился. Сегодня всё закончится и у меня начнётся новая жизнь. Я почти хотел этого. Тем более, что Марта уйдёт не совсем, какая-то её часть останется со мной навсегда.

После завтрака Марта сказала, что сегодня я свободен до вечера, она останется дома, и машина ей не потребуется. Я невольно залюбовался ею. Она была одета в шёлковую пижаму, минимум косметики на лице, волосы собраны в хвост. Она имела очень домашний вид, наверное, ему это нравилось, а может, не считала нужным излишне притворяться перед тем, кого давно знала, и кто любил её такой, какая она есть. Так она выглядела намного моложе и беззащитней. В глазах её я увидел такую тоску и безысходность, что снова пожалел её.

Он пришёл около четырёх часов дня, как раз к обеду. Я, конечно, никуда не уехал, а просто сидел в своей комнате. Они оставались в гостиной какое-то время, весело смеялись, обедали, пили вино. Потом голоса стихли, я уловил какую-то возню, чмоканье губ, понял, что они целуются и скоро отправятся в спальню.

Этот момент не заставил себя ждать. Приоткрыв дверь, я увидел, как они поднялись в комнату Марты. Я выждал немного, чтобы дать им раздеться и пошёл за ними. Дверь была не закрыта, Марте было некого бояться. Слуги были вышколены, и не мешали хозяйке. Хотя и запоры в доме не могли служить мне препятствием.

Я рванул дверь, она с грохотом распахнулась. Как я и ожидал, они лежали в постели и были весьма ошарашены моими появлением. Я не дал им опомниться, важно было не промахнуться, но и не задеть Марту, иначе весь мой план полетит к чертям. Наверное, у меня был очень зверский вид, потому что они смотрели на меня, как заворожённые, не в силах пошевелиться.

Я выстрелил ему прямо в лицо. Кровь брызнула в разные стороны. Второго выстрела было не нужно. Марта в ужасе прижимала руки рту, сдерживая крик ужаса. Я думал, она закричит, побежит вызывать полицию, но она молча уставилась на меня. Потом встала с постели, накинула халат и сказала совершенно спокойно: «Браво, ты настоящий мужчина. Ещё никто ТАК не ревновал меня».

Я молча наблюдал за ней. Она опрокинула рюмку виски и предложила мне. Я отказался. Почему она не бежит в полицию? — я был растерян, она рушила мой план. Тут она немного успокоилась и опять удивила меня: «Может, дождёмся ночи и зароем его в лесу? Я могу всё продать, мы уедем отсюда. Боже, боже, хоть один настоящий!» — теперь она рыдала и плечи её тряслись, она не могла поверить в случившееся. Она упала на колени, обняла мои ноги, её сотрясали рыдания. «Я люблю, люблю тебя!» — твердила она — «я не позволю, чтобы тебя забрали, мы всё скроем, никто не узнает, мы его увезём и оставим, как будто на него напали и ограбили, ооо» — так она бормотала, прижимаясь ко мне. Это не входило в мои планы.

Я наставил на неё пистолет и произнёс: «Вызови полицию, дура, или я прострелю тебе башку». Она подняла на меня полные слёз глаза, она ничего не понимала. Я повторил фразу. Она трясла головой и продолжала цепляться за меня, я отпихнул её ногой и позвонил горничной. Та вбежала, увидела нас, меня с пистолетом в руке, дико закричала, и, как следовало ожидать, побежала звонить в полицию. Я услышал, как она истерично рассказывает о случившемся, просит приехать немедленно, так как я угрожаю убить её хозяйку и могу сбежать. Но я не собирался бежать. Мы сели с Мартой на кровати, полиция должна приехать с минуты на минуту. Я решил, что пора.

Я закрыл глаза и тут же увидел красного льва-змею, прямо наяву. Я подошёл к Марте и крепко обнял её, она не сопротивлялась. «Зачем тебе это? — прошептала она — ты хочешь в тюрьму?».

Я кивнул и успел сказать, продолжая сжимать её в объятиях, что не хочу всю жизнь прятаться. Она теснее прижалась ко мне. Нас охватило пламя, красный лев-змея сжимал нас кольцами могучего хвоста всё сильнее и сильнее. Я смотрел в глаза Марте, и в какой-то миг всё исчезло, я не ощущал ни своего, ни её тела, только опаляющий жар огня и боль, как будто мы вместе горели на жертвенном огне. Я впал в забытье.

Очнулся я от стука ботинок по лестнице. К нам в комнату поднимались. Я открыл глаза и посмотрел вокруг. Я увидел Алекса, он сидел на кровати, глаза его были полны ужаса, он с удивлением рассматривал свою руку. Я посмотрел на свою, и понял, что переход свершился. Моя полная белая рука была унизана перстнями. Марта, теперь в образе Алекса, хотела что-то сказать и не могла произнести ни звука.

В комнату вошёл полицейский, он жестом приказал мне выйти, сам кинулся к Марте и надел на неё наручники. Она не сопротивлялась. А я спустился в гостиную и сел на диван. Марту вывели из комнаты. Она всё ещё была в шоке, в глазах Алекса стоял ужас. Она дико извивалась в руках полицейских и кричала не своим голосом (хотя, конечно, это был не её голос), указывая на меня, что это я убийца и они схватили не того.

«Я его взял!» — крикнул кому-то полицейский, и из-за угла показался ещё один страж порядка. Я сидел на диване, приложив к глазам платок. На все её выкрики со стороны полицейских не последовало никакой реакции, а я тихо пробормотал: «Бедный мальчик! Так был ко мне привязан! Так боялся, что я его уволю! Совсем сошёл с ума от ревности!»

Они увели её. Я посидел ещё какое-то время и пошёл обходить дом. Мой дом. Я заново вспоминал запахи, цвета, я заходил в каждый уголок. Конечно, за десять лет многое изменилось, но дух дома сохранился. Я даже был благодарен Марте за это. Только в зеркало я боялся посмотреть. Я боялся увидеть ЕЁ лицо, которое теперь стало моим.

Прошло какое-то время. Я начинал привыкать к новому образу. Хотя физиология женщины была мне чужда, я притерпелся и к этому. Временами я не понимал, зачем я сделал то, что сделал. Зачем мне всё это? Зачем мне тело сорокалетней женщины, эти деньги, этот дом? Какую жизнь я буду вести? И что эта жизнь может мне дать? Конечно, я вернул себе своё, справедливость восстановлена, но всё же что-то меня тревожило. Я решил сходить к Марте.

Добиться свидания было нетрудно. Я знал, что ей грозит смертный приговор, как и мне когда-то. Убитый мною хлыщ был уважаемым человеком в городе, у него остались жена и двое детей, и его смерть не могла остаться безнаказанной для простого шофёра. Денег у Марты не было, она не могла нанять хорошего адвоката, поэтому участь её была предрешена. Я не сомневался, что её казнят. Я хотел поговорить с ней перед смертью. Ведь ко мне она так и не пришла тогда, десять лет назад.

Я пришёл, и нас оставили наедине. Нас разделяла только решётка. Я заметил, как её покоробило, когда она увидела себя. Скорее всего, она уже всё поняла, потому как была необычайно спокойна. Она посмотрела на меня пустым взглядом и спросила, зачем я пришёл. Я растерялся и не знал, что сказать. Но через мгновение овладел собой и произнёс, что хотел увидеть её напоследок. Она горько усмехнулась. «Ты видишь меня каждый день. Я не оставлю тебя до самой смерти». Я оценил юмор. «Прости — сказал я ей — но ты сама виновата, зачем ты подставила меня?!»

Марта долго молчала, потом ответила: «Я не подставляла тебя, всё произошло так, как написано в обвинении. Ты убил их обоих в припадке ревности, ты был жутко пьян. Ты пришёл навеселе, мы ещё напились в тот вечер у камина, и ты ушёл спать. Я проводила тебя до комнаты, ты упал на кровать и тут же захрапел. Видимо, ночью ты встал, пошёл пострелять в сад, увидел свет в домике, ну а дальше ты знаешь. Пьяным ты бывал неуправляем и наутро ничего не помнил».

Я не поверил ей. Она опять врала. Я перестал её жалеть. Я сообщил ей, что видел её в тот день, видел всё, что она делала. Как она может это объяснить? Она равнодушно пожала плечами. «Это был сон. Всего лишь сон. И ничего больше».

Мне больше не о чём было с ней разговаривать. Я не мог переносить такое чудовищное лицемерие. Я спросил, не боится ли она смерти? Она опять равнодушно пожала плечами: «От судьбы не уйдёшь, годом раньше, годом позже, какая разница? Я устала, уходи». Напоследок я спросил, где мой лев-змея, который стоял на камине? Она ответила, что не знает, наверное, кому-то из гостей он приглянулся, и тот его унёс. Впрочем, эта статуэтка никогда ей не нравилась, поэтому она особенно не печалилась о пропаже.

Это был наш последний разговор. Кода я уходил, она издевательски бросила мне вслед: «Проваливай, старая дура! Уноси отсюда свои дряблые телеса!» и истерически захохотала. Наверное, приступы спокойствия у неё сменялись приступами истерии. Я понял, что она боится смерти и не может до конца поверить в реальность происходящего.

Как я и ждал, её приговорили. Приговор был приведён в исполнении без отсрочки.

Я хотел выбросить эту историю из головы и начать новую жизнь в теле Марты. Это оказалось не таким-то простым делом. Меня поразило, как скучна и пуста была её жизнь. Я разогнал всех любовников, под предлогом депрессии, так как не мог представить, что мне нужно ложиться с ними в постель, ведь в душе я оставался мужчиной.

Я начал интересоваться деятельностью нашей фирмы и понемногу вникать в дела. Постепенно я вошёл в управление и занялся делами сам. Это немного отвлекало меня. Но когда я начинал думать, что впереди у меня ещё много безрадостных, однообразных, пустых лет я начинал сходить с ума. Я буду стареть, у меня нет семьи, мне не для кого жить. Мужчины не привлекают меня, так называемые подруги раздражают. Что мне делать? Решение пришло само собой. Я взял на воспитание мальчика-сироту из приюта и жизнь моя приобрела некий смысл.

Я отдавал ему всего себя, ни в чем ему не отказывал, мы много путешествовали, он получил хорошее образование. Я сделал его своим наследником. Несмотря на то изобилие, которое я ему дал, он вырос хорошим человеком. Сейчас он уже взрослый мужчина, он женат, у него трое прелестных детишек, моих внуков. Я их обожаю. И они обожают бабушку. Мы живём все вместе в нашем доме. Жена его тоже мне нравится. Это простая, скромная женщина без лишних амбиций. Она следит за домом и детьми, я ей помогаю. Мы очень дружно живём. Впервые в жизни у меня настоящая семья, та, о которой я всегда мечтал. Можно сказать, что я обрёл счастье. Сын работает со мной в нашей семейной фирме, я уже стар (или стара?) и готовлюсь передать ему дела. Я хочу полностью посвятить себя внукам и прожить остаток жизни, наслаждаясь семейным покоем. В последнее время я плохо себя чувствую, и знаю, что конец мой близок. Я начал часто вспоминать Марту. Кстати, лев-змея, или Абрахас, это древнее персидское божество, через некоторое время после казни Марты вновь оказался на камине. Он смотрит неподвижными чёрными глазами в пустоту и золотистый хвост его, усыпанный бриллиантами, загорается, когда на него попадает солнце. Красная коралловая грива застыла в неподвижности вокруг сжатой пасти. Но во сне он ко мне больше не приходил, и я был этому несказанно рад.

Только сейчас, на закате жизни, мне не дают покоя последние слова Марты, о том, что это я убил шофёра и горничную. Всё чаще и чаще мне приходит в голову мысль, а что если это действительно был Я?! Тогда Марта пострадала незаслуженно, да и Алекс тоже. Я гоню эту мысль, но она возвращается снова и снова. Тогда я подхожу к льву-змее и пытаюсь заглянуть в его чёрные агатовые глаза, чтобы найти ответ, но они хранят непроницаемое молчание. Я не боюсь смерти, я жду её, чтобы там встретиться с Мартой и узнать, наконец, истину.

Изгоняющие дьявола

Священник торопился в церковь. Было воскресенье, и его ждала служба. Он долго рассматривал своё отражение в зеркале, то приближая, то отдаляя лицо. Потом тщательно причесал и уложил волосы и побрызгал себя духами. Запахам священник придавал особое значение. Он немного стыдился своей слабости, и никому о ней не рассказывал, но у него было особенно чувствительное обоняние. В магазине он всегда покупал самые дорогие духи, придирчиво выбирая аромат. Вот и сейчас он закрыл глаза, с наслаждением вдохнул запах и постоял немного, вбирая его в себя. Потом бросил быстрый взгляд на часы и поспешил выйти на улицу.

Было раннее утро, на траве блестела роса, а в воздухе вибрировал лёгкий туман. Священник немного замедлил шаг, чтобы полюбоваться утренним великолепием, но уже за забором снова ускорился. Машина стояла в гараже, но он предпочитал идти пешком. Это заменяло ему утреннюю зарядку. Он считал, что служитель церкви должен являть пастве пример во всём, в том числе просто обязан поддерживать хорошую физическую форму. Утренняя и вечерняя прогулки были самым подходящим и самым приятным средством для этого. Церковь, где он служил, находилась не очень далеко, но и не совсем близко, так что он к началу службы он успевал хорошенько взбодриться. Приход ему нравился. Он служил здесь относительно недавно, но успел полюбить его. Всё было чинно, благородно и спокойно, именно так, как он всегда мечтал. Райский уголок, где все любят и почитают Бога, а он доносит его голос до окружающих и счастлив этим. Ему нравились прихожане — такие благообразные и смиренные, чистенько и опрятно одетые. Он заливался перед ними соловьём, читая проповедь, то повышая, по понижая голос, картинно жестикулируя, эффектно запрокидывая назад голову, а они слушали, затаив дыхание. После такой проповеди священник чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Он нисколько не жалел, что выбрал эту профессию — должен же кто-то наставлять людей на путь истинный, так почему не он? Ему с детства нравилось торжественное величие церкви, звуки органа и тот особенный сладковатый запах, который он чувствовал, заходя сюда. Окончив школу, он знал, куда пойдёт дальше. Служить кому-то, кроме Бога, представлялось ему унизительным. Только слушая голос Бога, и вознося ему молитву, мог он ощутить всю полноту жизни. Это был его абсолютно сознательный выбор, и он им гордился.

В церкви священник легко взбежал на кафедру и разложил перед собой молитвенник. Он окинул взглядом паству, как делал всегда, прежде чем начать читать. Ему хотелось убедиться, что все взгляды направлены на него, впитать эту животворную энергию, ощутить важность момента и испытать истинное вдохновение. Он считал проповедь искусством, причём сложным и тонким. Сначала он обратил свой взор на задние ряды, постепенно продвигая его вперёд. Неожиданно его взгляд наткнулся на нечто, и он поперхнулся — в переднем ряду сидела женщина. Он никогда её раньше здесь не видел, а может, просто не замечал, но теперь она поразила его воображение. Женщина была одета в чёрное платье, а на голове красовался чёрный кружевной платок. Она, не мигая, смотрела на священника, вперив в него взгляд горящих чёрных глаз. Священник смутился и хотел отвести глаза, но женщина вздохнула, и он обратил внимание на её декольте. Декольте было таким глубоким, что грудь, казалось, сейчас выпрыгнет оттуда. При вздохе грудь слегка заколыхалась, тонкая материя на платье напряглась, и священник испугался, что она сейчас лопнет и явит пред его очи всю свою бесстыдную прелесть. Разум священника был возмущён и взбудоражен, но он взял себя в руки и начал читать проповедь, изредка бросая неодобрительные взгляды на женщину, стараясь избегать её декольте. Иногда он встречался с ней глазами, и ему казалось, что её взгляд прожжёт его насквозь. Он даже сбился пару раз, чего с ним никогда прежде не бывало, но быстро исправился, надеясь, что никто не заметит. В довершении ко всему, как раз в тот момент, когда священник бросил на женщину очередной осуждающий взгляд, она закинула ногу на ногу, и он увидел кусок чёрных кружев и полоску ослепительно белого тела. Священника бросило в пот, а в ногах появилась противная слабость. Он поспешил закончить проповедь, ему просто не терпелось избавиться от всего этого и уйти домой. Женщина в переднем ряду оказалась для него нелёгким испытанием. Ему показалось, что он почувствовал её запах — запах женщины, и не мог понять, приятен ему этот запах или противен. Волны дурноты постепенно накатывали на него, и в первый раз за много времени ему показалось, что в церкви чрезвычайно душно. Он не помнил, как сказал «Аминь», и сошёл с кафедры. Взяв в руку Библию, как средство защиты, он хотел быстро покинуть помещение церкви, но низкий грудной голос остановил его:

— Падре. Постойте.

Он повернул голову, уже зная, кому принадлежит этот голос, и боясь этого. Женщина смотрела прямо на него.

— Постойте. Мне нужно поговорить с вами.

Он обречённо вздохнул — бегство не удалось.

— Я слушаю тебя, дочь моя, — священник постарался, чтобы его голос звучал учтиво.

Женщина подошла к нему совсем близко, и он понял, что она не была ни развязной, ни вульгарной, как ему показалось вначале, а в самой глубине её бездонных глаз ему удалось уловить испуг и страдание.

Женщина опустила глаза, словно пряча от священника свою тайну, и на мгновение замолчала, не решаясь заговорить. Священник тактично ждал, не пытаясь её поторопить.

Наконец она собралась с силами.

— Мне нужна ваша помощь, падре. — Она оглянулась по сторонам.

Люди ещё были в церкви, и она понизила голос.

— Давайте отойдём в сторону, я не хочу, чтобы нас слышали посторонние.

Священник послушно проследовал за ней вглубь помещения, где никто не мог их услышать.

— В чем эта помощь, дочь моя? Я всецело к твоим услугам. — Священник приготовился слушать. — Может, ты скажешь мне своё имя?

— Меня зовут Валерия.

— Чудесно, дочь моя, что ты хотела? Говори, не бойся. Если это в моих силах, я помогу тебе. — Священник улыбался, стараясь расположить её к себе.

— Я одержима дьяволом, отец. Не спрашивайте меня, как случилось, что я позволила ему овладеть собой, но поверьте, это так. Иногда, ненадолго, мне удаётся ослабить его хватку, и я могу прийти сюда и просить вас… Просить о помощи. Прошу вас, помогите мне! — Она схватила священника за руку, и он почувствовал, какие ледяные у неё пальцы. От прикосновения мурашки побежали по всему его телу, но он старался не выказывать волнения.

Он растерялся. Его уютный мирок рушился на глазах, но самое плохое — он совершенно не знал, что с этим делать. Он сглотнул слюну.

— Чем я могу помочь тебе, дочь моя?

Женщина недобро усмехнулась.

— И это вы спрашиваете у меня, отец мой?! Я думала, вам известно, что делают в таких случаях. Но если вы забыли, то подскажу вам: я хочу чтобы вы провели ритуал изгнания дьявола. Я знаю, вас обучают этому. Вы должны это уметь.

Кровь бросилась священнику в голову, его качнуло, и он опёрся о спинку скамьи, чтобы не упасть.

— Мне нужно спросить разрешения… Это не так просто… — он говорил первое, что приходило ему на ум, и сам чувствовал, как жалко выглядит.

Но женщина не сводила с него глаз.

— Вот как? Значит, чтобы спасти гибнущую душу, вам необходимо разрешение? Даже если счёт идёт на часы, или даже на минуты? Разве вас не учили помогать ближнему? Разве не в этом ваше высочайшее предназначение, чтобы спасти бессмертную душу от посягательств нечистой силы? В то время, как несчастная душа мается в когтях дьявола, вы будете терять время, чтобы испрашивать разрешения у всяких болванов, которые давно забыли, кому и для чего служат? Они будут задавать вам дурацкие вопросы, сомневаться и колебаться, решать, что можно, а что нельзя? Да в уме ли вы, отец мой? Вот поэтому вы всегда проигрываете битву с Ним, потому что Он никогда и ни у кого не спрашивает разрешения! Он никогда не сомневается, он просто берёт то, что хочет, и всё. Неужели вы позволите ему выиграть и на этот раз? Я думаю, как раз в этом и есть ваш долг, а не в том, чтобы устраивать театр перед вашими прилизанными прихожанами. Не они нуждаются в вас, а я! Слышите — я! Никому на всём свете сейчас так не нужен Бог, как мне. — Женщина повысила голос. — Подумайте, падре!

От пламенной речи священнику стало не по себе.

— Но я никогда не делал этого, дочь моя…

Женщина оборвала его.

— Ничего, отец мой, всё когда-то происходит в первый раз. Возьмите всё, что нужно и приходите ко мне сегодня вечером. Простите за настойчивость, но вы моя последняя надежда…

Священнику вдруг пришла в голову какая-то мысль.

— Извини, дочь моя, а каким бесом ты одержима?

— Страсти. Бесом страсти. — Она подняла на священника глаза и пронзила его взглядом, от которого он покраснел до корней волос, а потом захохотала. — Вот мой адрес, — она протянула ему бумажку, — я жду вас вечером. Я очень надеюсь, что вы исполните свой долг служителя церкви. — С этими словами женщина повернулась, и, не оглядываясь, пошла к выходу.

Священник смотрел ей вслед, невольно отметив тонкую талию и широкие бёдра — как раз такие женские силуэты всегда нравились ему… Когда она скрылась из глаз, он, наконец, смог вздохнуть свободно. Сердце у него закололо, и он присел на скамейку. Если честно, то он не очень верил в дьявола. А сама процедура изгнания и вовсе представлялась ему нелепой. За всю жизнь он ни разу не сталкивался непосредственно с Сатаной, а все те ужасы, которые доводилось ему видеть, и о которых он слышал, были не более чем делом рук человеческих. Может, конечно, за ними и стоял дьявол, но во всеуслышание он об этом не говорил. Да, в общем-то, это общеизвестно, что все свои дела и Бог и Дьявол творят руками человека. И это невмешательство и есть единственное проявление божественного, какое мы знаем.

Он стряхнул с себя оцепенение и встал. Женщина ушла, и её чары перестали на него действовать. Он ещё не решил, как поступить. Вдруг он подумал, что женщина сумасшедшая, и решил навести о ней справки до вечера. С этой мыслью он вышел на улицу и пошёл к одному из своих прихожан, пожилому фермеру, с которым у него были приятельские отношения. Фермер казался священнику достаточно набожным, и он рассчитывал узнать что-либо об этой женщине.

Фермер немного удивился неожиданному визиту, но пригласил выпить чаю. Священник любезно согласился, и они уселись за небольшой столик под раскидистой яблоней.

— Ради Бога, простите, — священник чувствовал себя неловко, что отвлекает человека от работы, — я долго вас не задержу.

Фермер приободрил его любезной улыбкой.

— У меня всего один вопрос: кто та женщина в чёрном, сегодня она сидела на переднем ряду? Я никогда раньше её не видел…

Фермера, казалось, совершенно не удивил вопрос.

— Валерия? Она вдова, живёт здесь уже давно. Потеряла мужа несколько лет назад, и всё не может придти в себя. Бедняжка! Такая молодая… столько лет прошло, могла бы и успокоиться, а она… К тому же, ходили слухи, что он начал пить в последнее время, но это сплетни. Кому из нас не случалось напиваться иногда?

— А что вы можете сказать о ней?

— Да ничего. Живёт скромно, на отшибе. Ведёт почти затворнический образ жизни. Ни в чем предосудительном не замечена. Хорошая женщина. — Фермер пожал плечами, показывая всем своим видом, что не понимает, к чему священник задаёт ему вопросы. — А в чем дело?

— Да так. Она редко появляется в церкви.

— Да что с того? Валерия очень болезненна. После смерти мужа её еле откачали, а теперь её часто мучают лихорадка и мигрени.

— Всё понятно. Спасибо вам. Значит, вы считаете, что она абсолютно нормальна?

— Странные вопросы вы задаёте, падре. Валерия совершенно нормальна, как вы и я. Говорю же вам, смерть мужа её подкосила. Они очень любили друг друга.

Священник почувствовал, что дальнейшие вопросы бессмысленны, и вызывают, по меньшей мере, недоумение, а потому поспешил откланяться.

— До свидания, вы очень любезны. Чай вкусный, спасибо.

— Пожалуйста. Заходите, если что. — Фермер вытер руки и позвал жену убрать чашки.

Дома священник отыскал нужный молитвенник, и положил на видное место в коридоре. Он по-прежнему не придавал серьёзного значения предстоящему. «Слава Богу, что она нормальна, — подумал он, — и можно смело идти к ней. Возможно, она просто хочет излить мне душу, но стесняется делать это в церкви. Что ж, это мой долг, её выслушать и ободрить. А может, ей просто не хватает мужского внимания, и она желает признаться в этом своём грехе. Ничего страшного. Всё это естественно и понятно. Времена охоты на ведьм прошли, слава Богу». — Священник даже стал напевать себе под нос. Настроение у него явно улучшилось. Ему даже удалось немного поспать, и проснулся он бодрым и свежим. Время было как раз выходить из дома, и он решил ещё раз заглянуть в бумажку с адресом. Дом находился, и правда, на отшибе, и священник решил взять машину. Он трезво смотрел на вещи и понимал, что вряд ли слово Божье послужит ему защитой от детей Сатаны, от встречи с которыми на ночных дорогах никто не застрахован.

Доехал он без особых приключений, и позвонил в звонок на резных кованых воротах. Машину он почему-то решил оставить снаружи. Ворота открылись автоматически, и он прошёл внутрь по дорожке из розового гравия, который в лучах предзакатного солнца казался почти красным. Прямо перед ним на дорожку выпрыгнул из кустов огромный чёрный кот. Он громко мяукнул и скрылся в кустах на противоположной стороне. Священник вздрогнул, но не остановился. Только теперь он обратил внимание, что несколько кошек свободно бродили по всей территории сада, а пара жёлтых глаз сверкала из кустов. Даже на ступенях, ведущих к дому, сидела большая кошка, которая при его появлении с противным мяуканьем убежала в ближайшие кусты. Священник был удивлён, он не догадывался, что Валерия так любит кошек. Хотя, конечно, вряд ли это имело отношение к тому делу, ради которого он пришёл.

Валерия стояла на пороге в своём чёрном наряде, только волосы у неё были распущены, и мягкой волной ниспадали на плечи. Священник невольно залюбовался ею, ещё раз отметив про себя несравненную красоту Валерии.

— Добрый вечер, падре! Вижу, вы не испугались. — Священнику показалось, что она смеётся над ним, и он пожалел, что послушал её и пришёл. Но женщина смотрела серьёзно и немного печально, и он устыдился своих мыслей.

— Вечер добрый, дочь моя! Ты так пламенно говорила мне о моем священном долге, что я не мог не придти.

— Вот и славно. Заходите в дом.

Священник прошёл внутрь, и Валерия закрыла за ним дверь. Они прошли в комнату. Красивую, с большим вкусом обставленную комнату. Ковры, мебель, камин, всё было дорогим и достойным самых высоких похвал.

— Ты неплохо живёшь, дочь моя, — священник осматривался по сторонам.

— Да, отец мой, мой муж хорошо зарабатывал.

— Да, да, я наслышан. Ужасная трагедия! Но ты ещё молода, оставь мёртвым хоронить своих мертвецов.

Валерия усмехнулась.

— Действительно, ужасная трагедия. — Он взяла кочергу и поворошила угли в камине. — Вы принесли всё необходимое для ритуала?

— О, да! Конечно.

— Сядьте на стул. — Валерия указала ему рукой на стул в викторианском стиле. — Я хочу, чтобы вы кое-что знали. Перед вашим приходом я приняла большую дозу успокоительного, чтобы Он не мешал мне. Мой муж умер несколько лет назад, и это, как вы изволили выразиться, ужасная трагедия. Но трагедия не в том, что он умер, это я бы пережила с большим удовольствием, а истинная трагедия в том, что он после смерти продолжает сохранять власть надо мной. Мой муж был сущий дьявол. Никто здесь не знает об этом, потому что он тщательно это скрывал. Он очень заботился о том, чтобы у него была безупречная репутация. Видите всё это, — она обвела рукой дом. — Он занимался тёмными делишками, потом разбогател, и мы переехали сюда. Он специально выбрал этот дом на отшибе, чтобы быть подальше от людских глаз. Он не хотел, чтобы люди видели, как он издевается надо мной. Это было у него в крови. Стоны и мольбы жертв доставляли ему особое удовольствие. Чего только он со мной не вытворял! — Валерия закрыла лицо руками. — Я ненавидела его, я желала ему смерти. Он приводил домой самых грязных оборванцев, которые оказывали ему услуги, и расплачивался с ними моим телом. Это были грязные извращенцы. Он заставлял их проделывать это со мной на его глазах, а сам спокойно курил сигару. Он приводил сюда отъявленных проституток, причём выбирал самых отверженных. Он заставлял меня ублажать их вонючие тела. Господи! Я не могу больше говорить! — Она подняла на священника заплаканное лицо. — Поверьте, падре, это был ад! Я молилась, чтобы дьявол забрал его к себе. И он это сделал. О! Если бы я знала тогда, что дьявол ничего не даёт просто так! Лучше бы я умерла сама! В тот день он слишком много выпил, и начал приставать ко мне. Но от него так несло перегаром, что я не выдержала, и толкнула его. Он упал и стукнулся головой о камин. Он умер мгновенно. Я не испугалась и не расстроилась. Крови почти не было, удар пришёлся в висок. Я оделась, вышла на улицу, и пошла к подруге. Там я немного поболтала, и попросила её мужа проводить меня, так как уже стемнело. Он охотно согласился, и мы пошли. Как ни в чем не бывало, я открыла дверь, весело болтая. Я пригласила его выпить рюмочку, за компанию с моим мужем. Он ни о чём не подозревал, и легко согласился. Мы вошли, и я включила свет. Тело лежало на полу возле камина, и каждому здравомыслящему человеку было ясно, что мой муж мёртв. Я закричала. Я бросилась на тело, умоляя его не оставлять меня. Видимо, я чересчур хорошо сыграла роль, и Он снова услышал меня. И с тех пор не оставляет ни на минуту. Но тогда мне казалось, что всё удалось, как нельзя лучше. Мой провожатый вызвал врача, и тот констатировал смерть. Вскрытие показало, что он был очень пьян, и умер от кровоизлияния в мозг. Меня никто не обвинял, да и в чем я была виновата? Всё почитали нас образцовой парой, муж очень заботился, что люди думали именно так. Я старательно изображала безутешную вдову. Полагаю, мне это удалось.

Я собиралась уехать отсюда, как позволят приличия. Но всё вышло иначе. Вскоре после того, как его похоронили, я услышала голос. Это был Его голос. Он шептал мне ужасные вещи, он сводил меня с ума! Я поняла, что муж не оставил меня, я поняла, что он во мне. Понимаете — во мне! Всё стало ещё хуже, чем было. Тайком от всех я начала шляться по барам в поисках сомнительных знакомств. Он выбирал всякое отребье, которому я отдавалась за гроши. Я позволяла им делать с собой всё, что угодно, пока он не насытился. Он смеялся надо мной. Он вновь наслаждается тем, что делает. Падре! Он может заставить меня делать всё, что угодно! Вы обязаны мне помочь! Временами я не ведаю, что творю. Моё тело не принадлежит мне. Мой разум, как в тумане. Я не знаю, где он, а где я. В последнее время мне кажется, что я и сама начинаю получать от этого удовольствие. Я знаю, именно этого он и добивался — чтобы я окончательно погубила свою душу. В моменты просветления я пыталась покончить с собой, это страшный грех, падре, я знаю, — Валерия подняла руку, — не перебивайте меня! Но в последний момент что-то или кто-то всегда мне мешали, и я оставила эти бесплодные попытки. Я не хочу жить для него, падре, я предпочла бы умереть для себя, но он и это не позволяет мне. Прошу вас, падре, начните свой ритуал! — Валерия отошла в угол комнаты, и взяла себя руками за горло, будто почувствовала боль.

Священник слушал её, не перебивая. Он и верил, и не мог поверить. «Она сумасшедшая нимфоманка, — подумал он, — ей нужен не священник, а психиатр». А вслух он сказал:

— Сейчас, дочь моя, принеси мне воды.

Валерия ушла. Священник открыл книгу на нужном месте, и приготовился начинать. Через мгновение Валерия вошла в комнату, и священник почувствовал в ней едва уловимую перемену. Он шла, грациозно качая бёдрами, а её роскошная грудь слегка колыхалась в глубоком декольте. В руках она несла два фужера.

— Падре, я подумала, что вам лучше выпить. Это взбодрит вас. — Он протянула священнику фужер.

Он хотел отказаться, но взял его и отпил глоток. Напиток обжёг горло, и священник закашлялся. Валерия подошла к нему совсем близко. Он чувствовал её тяжёлое дыхание, и странный запах, исходивший от её тела. Валерия сделала приличный глоток из своего фужера, и поставила его на стол. Её тугая грудь упиралась прямо в священника, и он почувствовал необычайное возбуждение. Он сделал попытку немного отстраниться.

— Дочь моя, подожди… сейчас я прочту молитву… — промямлил он.

— Молитву? — Валерия захохотала. — Ну, если так нужно… можешь читать. — Она облизнула ярко-красные губы языком, показавшимся священнику жалом змеи. — Послушай, отец, я слышала, ритуал нужно выполнять обнажёнными… — Священник не успел оглянуться, как она скинула платье, и предстала перед ним совершенно голой. Она схватила голову священника обеими руками и впилась губами в его губы. Свет померк у священника в глазах. Валерия тесно прижималась к нему, и он ощущал все изгибы её стройного тела. Он хотел говорить, но горло издавало только нечленораздельные звуки.

— Отец мой, — Валерия тяжело дышала, её дыхание становилось зловонным, похожим на дыхание хищника, но священник не чувствовал этого, — сдаётся мне, что ваша сутана здесь совершенно лишняя. Я покажу тебе, падре, что такое настоящая страсть… — С этими словами она взяла его за воротник и с силой дёрнула в разные стороны. Она была очень сильной, и сутана упала к ногам священника.

И тут случилось ужасное. Он переступил через сутану и обнял Валерию. Им овладела такая страсть, которой он не испытывал никогда в жизни. Валерия лизнула его языком в лицо, как животное, а он в ответ, рыча, как дикий зверь, укусил её за ухо. Она прыгнула ему на спину, а он упал на колени. Они визжали и катались по полу, переплетясь телами, пока она не оседлала его, как наездница необъезженного жеребца. Священник почувствовал нестерпимую боль, когда его член вошёл в её лоно. Там было жарко, как в доменной печи. Он извивался под ней, но она ничего не замечала. Потом боль отступила, и он ощутил неземное блаженство. Из его горла вырвался крик, и Валерия удовлетворённо улыбнулась. Священника трясло, как в лихорадке. Валерия хохотала, как безумная.

— Любишь ли ты меня, падре? — Валерия сидела на нём, доставляя боль и наслаждение.

— Люблю… люблю… — он мог лишь стонать.

— Где же твой Бог, падре? — Она наклонилась к нему, её волосы упали ему на лицо, полностью загораживая свет. Он видел только её огромные, чёрные глаза, в глубине которых уже не мог заметить страдание. — Правда, твой Бог не смог бы подарить тебе такого блаженства? Такой святой боли? Ну?! Где он?!

Губы священника распухли, но он прошептал:

— Ты мой Бог… Ты дала мне всё… — и с этими словами канул в небытие.

Валерия встала с него, губы её скривились от отвращения, и она отвернулась.

На теле священника очутилась невесть откуда взявшаяся огромная чёрная кошка, потом оттолкнулась от него и с громким мяуканьем выпрыгнула в открытое окно…

Валерия оделась. Она старалась не смотреть в сторону распростёртого на полу голого мужского тела с широко раскрытыми от ужаса глазами. Она принесла жидкость темно-зелёного цвета в стакане и вылила священнику в рот. Он сделал вдох. Валерия забормотала что-то, потом вытянула руки в сторону тела и исторгла резкий гортанный крик. Тело священника поднялось на ноги и уставилось на неё невидящими глазами. Она повернулась и медленно пошла к выходу. Священник пошёл за ней. Они вышли за ворота. Валерия увидела машину священника и нахмурилась. Но потом внезапная догадка осенила её, она открыла дверцу со стороны водителя, подошла к священнику и что-то резко сказала ему. Он сел на водительское сиденье и завёл мотор. Валерия села рядом. Снова приказ, и машина тронулась с места. Они проехали несколько минут, и дорога начала забираться в гору, круто обрывавшуюся к морю. Машина остановилась, Валерия вышла, открыла дверцу водителя, что-то сказала ему, и закрыла её. Машина взревела, дёрнулась с места, пробила ограждение, и полетела вниз с обрыва… Валерия смотрела, как она, кувыркаясь, летит, ударяясь о каменные выступы. Внизу машина загорелась, а когда пламя охватило её всю, раздался взрыв… Валерия повернулась и пошла обратно.

Дома женщина бросила одежду священника в камин, и села напротив в глубокое кресло. В воздухе витал лёгкий запах серы. Ей стало холодно, и она набросила на плечи шаль. Поворошила угли в камине, следя за тем, чтобы одежда полностью сгорела. У неё начинался приступ мигрени. Валерия закрыла глаза, руки её бессильно упали на колени. Она не шевелилась, а из уголков её закрытых глаз показались слёзы. Они медленно вытекали на её ставшие бледными щёки, и бесшумно капали на глубокое декольте…

Священнику показалось, что он пробыл без сознания несколько секунд. Вдруг его тело стало лёгким и гибким. Он хотел встать, но почему-то приземлился на четыре конечности, которые были чрезвычайно пружинистыми. Он хотел открыть рот и что-то сказать, но с удивлением услышал, что издаёт только мяуканье. Он испугался и побежал. Окно было открыто, он легко прыгнул туда, и оказался в саду. Кошки жалобным мяуканьем приветствовали его. Он ответил им. Потом страх снова охватил его, и он забрался на дерево, подивившись, как хорошо это у него получается. Там он устроился на толстой ветке, свесив вниз лапы. Ему стало спокойно, он закрыл глаза и уснул, подумав напоследок, что завтра он проснётся в своей постели, и забудет весь этот кошмар. Он испытывал стыд от того, чем обернулся ритуал изгнания дьявола, но отбросил эти мысли. Он хотел спать. Постепенно все воспоминания испарились из его головы, а проблемы и страсти этого мира перестали его волновать… Утром он вместе с другими пушистыми собратьями побежал на звуки человеческого голоса, и с удовольствием попил свежего молока из миски…

Гибель священника наделала много шума. Обугленное тело нашли в машине, упавшей с обрыва. Никто не мог понять, зачем ему ночью понадобилось ехать в горы. Валерия целую неделю мучилась с приступом лихорадки. Когда она пришла в церковь, то выглядела бледной и похудевшей. Только глаза сияли ярче прежнего на белом лице. Новый священник, ещё совсем молодой, читал проповедь, когда его взгляд упал на глубокое декольте Валерии… Он смутился и отвёл глаза. Когда проповедь закончилась, он услышал низкий грудной голос за своей спиной: — Постойте, падре. Мне нужно с вами поговорить…

Кукольный театр

Они дружили, сколько себя помнили, с тех давних пор, когда начали ходить в школу. Два мальчика и две девочки. Ирэн, Лора, Борис и Вадим. В детстве они жили в одном дворе и ходили в одну школу. Но потом Лору и Бориса родители перевели в другую, потому что их семьи были очень обеспеченными и могли позволить водить детей в нечто более престижное, а Ирэн и Вадим остались в прежней. Но это не помешало их дружбе, и встречаться они не перестали, проводя вместе почти всё свободное время. У них было одно общее увлечение — пантомима, которой они занимались в студии.

Время шло, дети закончили школу, Лора с Борисом поступили в респектабельные институты, а Вадим с Ирэн решили делать театральную карьеру. Их включили в труппу театра со своим номером, который пользовался успехом у зрителей. Все признавали их пару очень многообещающей и перспективной. Лора с Борисом к тому времени оставили занятия пантомимой, так как учёба в институте отнимала много времени. Но при всей занятости друзья всё равно находили время для общения, и, как и прежде, охотно проводили время вместе. Они пристально следили за успехами друг друга и по-своему переживали, если у кого-то из них что-то шло не так. Хотя переживать по большому счёту было не за что: жизнь их текла гладко, и редко омрачалась печальными событиями. А если небольшая тучка и закрывала солнце, которое светило, она быстро улетучивалась, не оставив на чистом небосклоне и следа.

Так всё и шло своим чередом, как положено в жизни. Лора с Борисом закончили институты и объявили друзьям о скорой свадьбе. Жизнь Вадима и Ирэн проходила среди репетиций, гастролей, декораций, но и они решили не отставать и тоже объявили о своём решении пожениться.

Две роскошные свадьбы были сыграны в один день, и пары выглядели очень счастливыми. После торжества Лора и Борис отправились в новый загородный дом, подаренный им родителями, а Вадим и Ирэн в небольшую съёмную квартирку недалеко от театра. Но это, пожалуй, единственное существенное различие между ними. Никто никогда не замечал в их отношениях зависти или корысти. Да и разве дело в богатом доме? Жизнь Ирэн и Вадима была полна событиями, насыщена искусством, и считать себя неудачниками у них не было никакого основания. Ирэн была влюблена в то, что она делала. Каждое движение доставляло ей самой столько удовольствия, в ней было столько грации, что публика не уставала смотреть, как она извивается на сцене, словно змея, в чёрном обтягивающем трико и с зачёсанными назад волосами, которые делали лицо полностью обнажённым.

Но и после того, как они приобрели семейный статус, молодые люди продолжали встречаться, хотя и не так часто, как прежде. Их союз казался нерушимым и способным перенести любые невзгоды.

В это самое время Вадим неожиданно для всех увлёкся изготовлением кукол. Он немного остыл к пантомиме, в отличие от Ирэн, которая по-прежнему пылала страстью. Но страстью Вадима стали куклы. Он самозабвенно мастерил их, раскрашивал и одевал, у него было множество самых различных кукол на любой вкус. Скоро у него стали их покупать за вполне приличные деньги, а потом и заказывать. Вадим сократил присутствие в театре до минимума, полностью отдавшись куклам, и Ирэн пришлось искать нового партнёра. Но она не осуждала мужа, потому что считала, что нет большего счастья, чем заниматься любимым делом. А любимое дело у всех может быть разным. Что с того, что Вадим не любит пантомиму так, как она? Какое это имеет значение для их отношений? Она всегда будет самозабвенно любить мужа, что бы ни случилось. Она родилась, чтобы встретить его и полюбить, это Ирэн знала совершенно точно. Вадим — её судьба, а кто из смертных в силах отказаться от своей судьбы? Он — её плоть и кровь, они вросли друг в друга корнями, и разлучить их, значит убить. И брачная клятва со словами «пока смерть разлучит нас» была для неё не пустым звуком. Именно смерть и только смерть могла разрушить их священный союз. Только её принимала Ирэн в качестве разлучницы и соперницы. В любом случае Ирэн знала: Вадим всегда останется единственным мужчиной в её жизни.

У обоих пар пока не было детей, так как они были ещё молоды и хотели вкусить всё удовольствия жизни и насладиться сполна преимуществами юности.

Так шли годы. Ирэн играла на сцене, Вадим мастерил кукол, став самым известным и престижным кукольным мастером, Лора занималась их общим с Борисом хозяйством, Борис работал в конторе отца, собираясь перенять у него дела, когда придёт время.

Однажды Вадим на какой-то праздник смастерил для каждого из их компании кукол-близнецов. По одной кукле он оставил у себя, а других отдал друзьям, сказав, что хочет всегда иметь перед собой напоминание о каждом. И добавил, что в свою очередь хочет, чтобы у них тоже было постоянное напоминание о нём.

Ирэн тоже получила куклу и сразу влюбилась в неё. Она брала её с собой во все поездки, чтобы не забывать любимого мужа. Уже одно то, что его руки делали эту куклу специально для неё, наполняло Ирэн восторгом и благодарностью. Она помнила, что её точная копия находится перед глазами Вадима, и верила, что это часть её осталась там, возле него.

Но Вадиму стало мало просто мастерить кукол. Ему было грустно видеть, что они сидят без дела, в то время как могли бы рассказывать людям истории. Этих историй скопилось много в голове Вадима, и он жаждал отпустить их на свободу. Поэтому он задумал открыть кукольный театр, где куклы могли бы время от времени поведать зрителю занимательную историю. Он собирался делать это не ради денег, так хотела его душа, и Ирэн горячо поддержала его. И вскоре Вадим начал репетировать свой первый спектакль. Он репетировал его необычайно долго, но Ирэн не торопила мужа. Ведь это был его первый самостоятельный спектакль в жизни, и Ирэн прекрасно знала, что именно первые шаги бывают самыми трудными.

Наконец Вадим объявил о премьере. Но, увы, в назначенную дату ни Ирэн, ни Борис не могли прийти на спектакль. Ирэн уезжала на гастроли с театром, а Борис должен был срочно отбыть по делам фирмы. Из всех друзей только Лора была свободна и могла поддержать Вадима в этот знаменательный для него день. Но казалось, что Вадим вовсе не был огорчён. Сама постановка так увлекла его, он был так переполнен своим спектаклем, что отсутствие близких не могло омрачить его радости. Он умолял Ирэн не переживать по этому пустяковому поводу и спокойно ехать на гастроли. Он сказал ей по секрету, что её копия, кукла, задействована в этом спектакле, как и все остальные куклы-близнецы. Вадим уверил жену, что у спектакля, как он чувствует, будет большой успех, и она ещё успеет увидеть его. И Ирэн уехала. Уехал и Борис.

В назначенный час только Лора пришла в театр, чтобы посмотреть на творение Вадима. Она увидела на сцене близнецов тех кукол, которых Вадим подарил им когда-то. Это были главные персонажи пьесы, изображавшие четырёх друзей. Сначала Лоре показалось, что Вадим решил рассказать историю их жизни, и очень удивилась. Она не видела, что может быть интересного в их жизни, если рассказывать её со стороны? Но она быстро поняла, что ошиблась. Возможно, Вадим и решил использовать их образы для вдохновения, но история была совершенно другая.

Даже пугающе другая, сказала бы Лора. В этой истории бедный мальчик любил богатую девочку, а богатый мальчик бедную девочку. Но они никогда не признавались в своих чувствах, скрывая их, насколько это возможно. Бедный мальчик прекрасно знал, что богатая девочка ему не пара и им не суждено быть вместе. К тому же богатая девочка не выказывала к нему особого расположения, предпочитая ровню. Зато бедная девочка смотрела на мальчика влюблёнными глазами, не замечая ничего вокруг, и он покорился судьбе. Богатый мальчик также ничем не выдавал своих чувств, зная, что его родители будут категорически против. Он тоже плыл по воле течения, а оно несло его прямо в объятия богатой подруги. Так и распределились пары, так и сыграли свадьбы. Казалось, все забыли о детских чувствах и вполне счастливы в браке.

В спектакле бедные девочка и мальчик танцевали в балете, а богатые жили особой жизнью очень обеспеченных людей с вечеринками, дорогими машинами, домами и путешествиями. Но их связь не прерывалась, и они продолжали встречаться по выходным и праздникам, находя во встречах какую-то особую радость.

А вот дальше произошло нечто из ряда вон выходящее, и события в спектакле закрутились в совершенно другой плоскости. Лора смотрела, затаив дыхание, сама не понимая, почему простая на вид история так волнует её.

Богатый мальчик уехал по делам в другой город, где и встретил девочку, жену своего друга, которая по странному стечению обстоятельств тоже находилась в городе на гастролях, причём совершенно одна, без мужа, который остался дома. Богатый мальчик попал на постановку, где играла девочка, и вдруг неожиданно для себя понял, что любит её больше жизни. Все старые чувства ожили в нём, и он понял, что обязательно должен с ней объясниться…

Спектакль шёл, а в это самое время Борис гулял по Парижу. У него образовалось немного свободного времени, и он решил просто побродить по городу. Он шёл по старинным улочкам, мимо кофеен и скверов, и вдруг его как током ударило: он понял, что не любит больше свою жену. Вот так, в один миг он разлюбил её окончательно и бесповоротно. Ещё вчера он любил Лору, а сегодня это чувство казалось ему донельзя неуместным. Умом он, конечно, понимал, что вот так, сразу, он не сможет вычеркнуть из памяти всё совместно прожитые годы, но ничего не мог с собой поделать. Все чувства к жене угасли в нём, как будто в комнате внезапно выключили свет, и она погрузилась в кромешную темноту. Борис был напуган новым для него ощущением нелюбви, и стремительно образовавшейся вслед за этим пустотой. Жизнь его рушилась на глазах, словно карточный домик, или песочный замок, который слизала первая же накатившая волна. Борис не знал, почему это случилось именно с ним и именно сейчас, и что теперь будет, но не хотел об этом думать. Потому что с нелюбовью к нему пришло вдруг ощущение свободы. Ему показалось, что оковы, мешающие двигаться, упали к его ногам и теперь он сможет совершить головокружительный прыжок в мир.

Переполняемый новыми и противоречивыми для него чувствами, Борис не заметил, как оказался на узкой улочке. Его глаза наткнулись на афишу, и он с удивлением прочитал на ней имя Ирэн — её театр был в Париже на гастролях. Борис обрадовался, что сможет увидеть в чужом городе родное лицо и отправился в театр. Ему просто необходимо было хоть на чем-нибудь сосредоточиться. Он купил билет на спектакль и сел на место. Свет погас, и он увидел Ирэн, освещённую прожектором. Они с партнёром исполняли пантомиму, полную страсти и нежности. Зал рукоплескал, а Борис смотрел, как заворожённый, и ничего, кроме Ирэн, не видел.

Душевные потрясения этого вечера не кончились для него. Второй раз за сегодня он пережил откровение. Он понял, что любит Ирэн. И всегда любил. Он любил её с самого детства, с тех пор как они познакомились, но вынужден был загнать своё чувство подальше и никому не показывать. Общество требовало от него этого, и он заплатил непомерную цену. Он и забыл, как это чудесно — любить женщину. Ту женщину, которую выбрал сам. Борис любовался Ирэн и хлопал громче всех. Теперь та пустота, которая образовалась в нём, когда он разлюбил Лору, стала быстро заполняться новым чувством-любовью к Ирэн. Борис немного растерялся, ведь она была женой лучшего друга, но всё же решил зайти к ней после спектакля и пригласить на чашечку кофе. Он был уверен, что она не откажется скрасить одиночество в этом далёком городе.

И вот, когда занавес упал, Борис прошёл за кулисы. Как он и думал, Ирэн обрадовалась ему, и на предложение провести вместе вечер ответила согласием. Она тоже скучала вдали от мужа, и Борис был для неё как нельзя кстати. С ним можно было полностью расслабиться, запросто поболтать о доме и вообще о всякой ерунде. Для Ирэн он был старым проверенным другом, которого всегда приятно видеть.

Они зашли в маленький уютный ресторанчик с отличной кухней и заказали бутылку вина. Ирэн много смеялась и много пила. Она была искренне рада Борису и нечаянной встрече и не скрывала радости. Они выпили за успех спектакля Вадима, у Ирэн горели глаза и Борис не сводил с неё влюблённых глаз. Но Ирэн ничего не замечала. Она говорила о Вадиме, о его несравненном таланте и Борис вдруг с горечью понял, что Ирэн любит мужа. Это открытие неприятно поразило его, но он не подал виду. Ему совершенно не хотелось сейчас ни о чём думать, кроме того, что Ирэн рядом, и он может слушать её голос и видеть её лицо. Пока он решил довольствоваться этим, потому что Борис боялся напугать Ирэн своей любовью и потерять её навсегда. Он понимал, что любое неосторожное движение может нарушить хрупкое счастье и даже та тоненькая нить, что их связывает, может быть разорвана.

Когда они вышли из ресторанчика, смеясь и болтая, Вадим предложил Ирэн погулять по ночному городу. Ирэн, не задумываясь, согласилась. Они ходили по улицам, держась за руки, будто влюблённые. Но так казалось только Вадиму, а не Ирэн. Когда они порядком устали, Вадим уговорил Ирэн зайти в отель, где он остановился. До него, как оказалось, было рукой подать. Ирэн на мгновение задумалась, но всё же пошла. Очевидно, ей тоже не хотелось оставаться одной в этот вечер.

Они поднялись в номер Бориса и заказали бутылку шампанского и конфеты. Ирэн очень любила сладкое. В номере Бориса царил полумрак, что придавало их дружеской вечеринке особый шарм.

Тем временем Лора, которая жадно вслушивалась в реплики героев спектакля, почувствовала лёгкое беспокойство. Ей вдруг захотелось услышать голос мужа во что бы то ни стало. Извиняясь, она встала с места и вышла в фойе, чтобы позвонить. Борис ответил сразу, голос его был спокойным и ровным, и волнение Лоры улеглось. Она отругала себя за чрезмерную мнительность и вернулась в зал, чтобы досмотреть спектакль.

Там богатый мальчик пригласил девочку в отель. Они выпили вина, и мальчик не смог совладать с чувствами. Он насильно овладел девочкой, которая совершенно не хотела этого. После этого девочка ушла, а мальчик остался в номере. Он собирался извиниться на следующий день, но девочка сама пришла к нему. Он обрадовался, что она простила его и не держит зла, и впустил её. Но в руке у девочки оказался пистолет, она выстрелила в мальчика и убила его. А потом выбросилась из окна…

По прошествии времени бедный мальчик сделал предложение богатой вдове, и она ответила согласием. Оказывается, он с самого детства мечтал о роскоши и богатстве, но мечта оказалась весьма далёкой от реальности. Деньги липнут к деньгам, говорилось в известной пословице, и это правило срабатывало почти всегда. Но на этот раз случай помог ему получить вожделенные деньги и положение в обществе. А вскоре его жена заболела неизлечимой болезнью и скончалась, оставив ему всё состояние.

На этом история заканчивалась, и Лора вздохнула с облегчением. Она улыбнулась про себя, подумав, что такие страсти могут жить только в театре. В мире обычных людей им, как правило, не находится места. Но на то он и театр, чтобы показывать людям то, чего быть, в общем-то, не может.

Она горячо аплодировала, втайне радуясь, что спектакль окончен. Зло одержало убедительную победу. Хотя зло ли это? Разве не происходит такое в жизни сплошь и рядом? Разве мало в том круге, где она вращалась, людей, которые женились или вышли замуж по расчёту? И она с горечью призналась самой себе, что это скорее обычная практика, чем исключение из правил. Фальшивые улыбки, слова, вопросы, ответы на которые никого не интересуют, стали её повседневной реальностью.

Лоре стало страшно, но она взяла себя в руки. Нет, нет, её жизнь нормальна. Вполне нормальна. Многие мечтают оказаться на её месте, так чего же ей желать? Правда, было неприятно, что близкий друг в этом спектакле показал себя не с самой лучшей стороны, но опять она вынуждена была признать, что и такое, увы, не редкость. Да и разве часто мы можем различить зло, скрывающееся под маской добра? Все кажутся милыми и хорошими, пока не случается нечто непредсказуемое. И всё же спектакль оставил двойственное впечатление. Его недосказанность оставляла в душе лёгкое раздражение, будто зрителей в последний момент обманули и лишили самого интересного, но, возможно, это ей показалось. Лора зашла поздравить Вадима, а потом уехала домой.

Борис и Ирэн пили шампанское и ели конфеты. Они сидели так близко, что Борис чувствовал на щеке лёгкое дыхание Ирэн. Он мог так сидеть целую вечность. Но Ирэн взглянула на часы и притворно ужаснулась. Близился рассвет, и ей нужно было успеть на репетицию. Вздохнув, она сказала Борису, что ей пора, и добавила, что вечер был чудесный. Это просто счастье, что она встретила его в день премьеры спектакля Вадима. Ей так нужно было выговориться, а кто, как не старый друг, поймёт её лучше всего. Она поцеловала Бориса в щёку, и ему показалось, что к нему прикоснулись раскалённым железом. Разум у Бориса затуманился. Он не мог отпустить её сейчас. Вот так, одну. В нём проснулась страсть, дикая, первобытная и необузданная. Он ждал её много лет, и теперь должен получить компенсацию.

Борис грубо схватил Ирэн за плечи и притянул к себе. Потом страстно поцеловал в губы. Она извивалась и сопротивлялась в его объятиях, но всё же он был мужчина и был сильнее. Ему удалось овладеть ею. Когда всё закончилось, Ирэн осталась лежать на кровати с пылающим лицом и порванными чулками. Борису было стыдно, но он ни о чём не жалел. Отголоски страсти ещё бушевали в нём, и он был готов броситься на Ирэн снова. Наконец она встала, молча собралась и ушла, не сказав ни слова. Борис не удерживал её, понимая, что будет только хуже. Он упал на кровать и уснул. Он собирался извиниться позже и признаться Ирэн в своей давней любви, полагая, что это сможет хоть как-то его оправдать в её глазах. Он хотел на коленях умолять её простить его. Он безумно любит её, и поэтому не смог сдержаться. Она должна понять, что он не сможет жить без неё. Он позвонит ей завтра вечером, когда она немного успокоится. Так будет лучше.

Но ждать до вечера ему не пришлось. Ирэн позвонила ему сама и попросила разрешения прийти. Борис страшно обрадовался звонку. Ирэн не держит на него зла! Возможно, она тоже любит его. Он был счастлив, когда на стук в дверь распахнул её, и впустил Ирэн. Борис хотел обнять её, но она отстранилась, и он начал догадываться, что всё не так просто, как ему казалось. Ирэн молча, не раздеваясь, прошла в комнату, Борис следом за ней. Он уже открыл рот, чтобы просить прощения, но вдруг Ирэн обернулась, и Борис увидел, что в руке её мелькнула чёрная сталь револьвера. Он удивился, он думал, что она шутит, и даже улыбнулся. Но раздался выстрел, и Борис упал, как подкошенный. Он не успел даже испугаться и совершенно ничего объяснить. Но, по всей видимости, Ирэн его объяснения были не нужны. Она скользнула равнодушным взглядом по телу старого друга и прошла к сейфу, где торчал ключ. Она открыла его и вытащила оттуда всё, что там было. Молча бросила это в горящий посередине комнаты камин, затем стянула с руки тонкую перчатку и бросила туда же. Пусть все думают, что его ограбили.

«Пока смерть не разлучит нас…», вспомнила она слова свадебной клятвы, и горько усмехнулась. Вот она и разлучила. Как всё нелепо вышло! Конечно, она виновата сама. Зачем она пошла к нему в номер? Он был для неё только старым другом, не более. Но Борис думал иначе. Он видел в ней женщину. Она очень виновата, как она сможет жить с этим? И сама себе отвечала: никак. Она никак не сможет с этим жить. Потому что с этим жить нельзя. Она не сможет больше заниматься любовью с мужем, не сможет играть в театре. А что тогда ей остаётся? И снова ответ напрашивался сам собой: ничего. Ей больше ничего не остаётся. Но всё это сейчас не имеет ровным счётом никакого значения, потому что время, когда можно было повернуть назад, упущено. Но, в конце концов, это не страшно, потому что любовь не умирает. Любовь живёт всегда. Она всегда будет любить Вадима. Просто ей придётся подождать его немного на берегу. Она не хотела, чтобы это произошло так быстро, но ничего не поделаешь. Что для вечной и неизменной любви один миг? Они всё равно будут вместе, рано или поздно. Никто не должен знать об этой истории. Особенно Вадим. Надменная Лора снова выйдет замуж и ещё будет счастлива, но и она не должна узнать. А самая большая гарантия того, что никто ничего не узнает, это уничтожить всех действующих лиц разыгравшейся трагедии. Герои сами выбрали судьбу и сами пошли по этой дороге. Никто больше не должен пострадать. Тайна умрёт вместе с ними, и не будет сломанных судеб. Жизнь — это временно, и смерть, так или иначе, ждёт каждого. А скорбь пройдёт.

Ирэн положила револьвер рядом с трупом, подошла к окну и распахнула его. В комнату ворвался ветер и растрепал волосы Ирэн. Но она не задумалась ни на миг. Перегнувшись через подоконник, она оторвала ноги от пола…

Тело Ирэн глухо ударилось об асфальт, а её чёрные, как ночь, глаза неподвижно смотрели в небо, и нельзя было догадаться, о чём именно она думала в последний момент перед ударом…

Лоре позвонили на следующий день после спектакля и сообщили о смерти мужа. Ей сказали, что его убили из-за денег. Она держала в руках трубку и слушала чужой равнодушный голос, говоривший такие страшные вещи. Этот голос взял на себя ответственность убедить её в том, что Бориса больше нет. Голос был очень настойчивым. Он говорил, что в момент ограбления Борис был в номере не один, а с артисткой театра пантомимы по имени Ирэн, его давней знакомой. Очевидно, они болтали по душам, отмечая встречу, когда ворвались преступники и застали их на месте. Бориса застрелили, а девушку выбросили из окна. «Зачем? — тупо переспросила Лора. — Зачем из окна?» Голос замялся. «Очевидно, чтобы не поднимать лишнего шума, — ответил он, — два выстрела уже слишком. Наверное, они не ожидали встретить кого-либо в номере, а встретив, растерялись. Но следствие пока идёт, — заверил голос, — мы отрабатываем разные версии. Мы сообщим вам, если станет известно что-либо конкретное. До свидания, мадам». Голос умолк, а трубка загудела. Лора хотела заплакать, но отчего-то не смогла. Она закурила сигарету и подумала, что теперь она тоже вдова. Богатая вдова. Как персонаж Вадимова спектакля.

На похоронах Вадим всячески поддерживал Лору. Он не отходил от неё ни на шаг, и она была ему за это благодарна. Её беспокоила мысль, что Ирэн была в номере у Бориса, но Вадим заверил её, что это дурацкая, нелепая случайность. Что же здесь такого, что они встретились в чужом городе и решили посидеть у Бориса в номере? Тем более в день премьеры? Разумеется, им хотелось отметить это событие. Они же старые друзья, знают друг друга тысячу лет! Что плохого могло быть в этой встрече? Разве Лора, встретив Вадима вдали от дома, не поступила бы так же? Никто не виноват в случившемся. В мире полно преступников, они каждый день убивают и грабят свои жертвы. Ужасно, что жертвами стали их самые близкие люди, но назад дороги нет. Смерть, так или иначе, ждёт всех. Что там, за поворотом? Никто не знает. Сначала необходимо повернуть. Поэтому нужно быть стойкими.

Лора внимала Вадиму, и находила в его словах немало правды. Да, да, всё так… и всё же, это ужасно несправедливо! Вадим пожимал плечами: кто знает, что справедливо, а что нет? Возможно, за короткое время они исчерпали весь ресурс счастья, отпущенный на долгие годы, и расплатились за это? Лора находила это жестоким.

После этого Вадим стал часто бывать в доме Лоры, а через год после смерти Ирэн и Бориса сделал ей предложение. Сначала она неприятно поразилась, но, подумав, согласилась. Кто, как не Вадим знает её лучше кого бы то ни было? Они с детства вместе, они пережили совместное горе, и именно это пережитое горе бросило их в объятия друг друга. Кто поймёт её лучше, чем Вадим? Он, как и она, потерял близкого человека и ему тоже наверняка сложно справиться с потерей. Они будут поддерживать друг друга, будут вспоминать Ирэн и Бориса, и в конце концов эти воспоминания перестанут приносить им боль. Тогда они смогут начать новую жизнь, свободную от теней прошлого.

После скромной свадьбы Вадим переехал в огромный дом Лоры, но маленькую квартирку всё же оставил за собой, сказав Лоре, что там у него мастерская. Лора не возражала. Им предстояло ещё привыкнуть друг к другу, принять чужие привычки и странности.

На удивление легко Вадим вписался в новую жизнь. Он посещал вечеринки и рауты, купил дорогую машину, и стал часто пропадать из дома. Он вёл достаточно вольную жизнь, не пропуская никаких удовольствий, которые можно было бы купить за деньги, разумеется. Лора оправдывала его, говоря себе, что не может оправиться от шока, хотя не хочет себе в этом признаться. Она не осуждала Вадима, утешая себя тем, что прошло ещё очень мало времени, чтобы раны зажили как следует. Они и сама тосковала по Борису, иногда плача в подушку по ночам. К тому же она в последнее время чувствовала себя очень скверно.

Поход к врачу стал для Лоры полным потрясением. Она оказалась неизлечимо больна. Так сильно, что жизнь её буквально висела на волоске, готовом оборваться в любой момент. Дома она рассказала об этом Вадиму, он выразил сочувствие и сказал, что обязательно найдёт хорошего врача. На миг Лоре показалось, что ему совершенно всё равно, что она умирает, но она отогнала эту мысль, приписав её своей разыгравшейся от болезни мнительности. Вадим был ласков с ней, он сказал, что и врачи могут ошибаться, а в конце концов запретил ей думать о худшем.

Лора начала курс лечения. Она немного приободрилась, но поскольку лечение не давало результатов, энтузиазм Лоры угасал на глазах. Ей становилось всё хуже.

Как-то раз, дождливым осенним вечером, Лора сидела перед камином, завернувшись в плед. Ей было тоскливо и одиноко, и она вдруг подумала, что вполне может умереть вот так, в кресле, одна. Лора много раз набирала номер Вадима, но телефон не отвечал. Тогда Лора отчётливо поняла, что Вадим абсолютно равнодушен к ней. Он никогда не любил её, он всегда хотел только две вещи — деньги и свободу. Это открытие поразило её, и совершенно некстати она вспомнила спектакль Вадима. Сюжет заново проплыл перед её глазами, и Лора вдруг увидела в нём свою собственную историю. Всё так, как и в их жизни. Ирэн и Борис умерли при очень странных обстоятельствах, они были вместе в последний день, и одному Богу теперь известно, что там произошло. Она вышла замуж за Вадима и теперь больна.

Лору будто оглушили. Ей показалось это невероятным и совершенно нереальным, но чём больше она об этом думала, тем больше укреплялась в мысли, что кто-то внёс в их жизнь свои коррективы. Этот кто-то — Вадим, он режиссёр спектакля. Лора убеждала себя, что всё это вспышки её больного воображения, но мысль, зародившаяся однажды, уже не давала ей покоя. Она с трудом слезла с кресла, нашла ключ от квартирки Вадима и вызвала такси, моля Бога, чтобы его там не оказалось.

Ей повезло, и квартирка была пуста. Лора нашла там куклу, изображавшую Вадима, и прижала к себе. Потом, опомнившись, бросила куклу на пол и начала топтать ногами и рвать на части. Не помня себя от бешенства, она оторвала кукле голову и только потом рухнула без сил на пол. Через несколько минут она очнулась, вызвала такси и вернулась домой, оставив растерзанную куклу лежать посреди комнаты. Ей даже в голову не пришло, что Вадим может прийти сюда и увидеть всё это безобразие собственными глазами. По какой-то даже ей неведомой причине она знала, что Вадим больше сюда никогда не вернётся…

А в этот самый миг, когда Лора упала в обморок на пол в квартирке Вадима, его шикарный автомобиль вдруг перестал слушаться руля и увлёк хозяина прямо на встречную полосу, где прямо на него летел огромный грузовик…

От машины и от самого Вадима почти ничего не осталось. От удара его голова отделилась от туловища и вылетела в лобовое стекло…

А Лора неожиданно почувствовала себя лучше. Она снова посетила врача, и оказалось, что её болезнь не столь ужасна, как показалось вначале. Она вполне поддаётся лечению, и врач горячо заверил Лору, что скоро она будет совершенно здорова.

Кукол, доставшихся ей в наследство от Вадима, Лора заперла в чулане, и больше никогда к ним не прикасалась…

Мезозой

Мужчина сидел в бунгало на побережье океана и пил кокосовое молоко прямо из ореха. Он наслаждался. Он был счастлив. Ещё недавно только мечтал о путешествии в рай, и вот мечта сбылась. Небольшие курортные острова, недалеко друг от друга, с шикарными отелями и бунгало прямо на берегу, воплотили все самые смелые чаяния. Мужчину звали Том, и он был простым электриком на подстанции. Мечта его исполнилась неожиданно и нетривиально. Руководство подстанции решило наградить Тома внушительной премией за особое рвение, проявленное им при устранении последствий аварии, случившейся на подстанции. Борясь с техногенной катастрофой, Том ни о чём таком и не думал, но, получив премию, очень обрадовался. Его жена Сара, конечно, хотела тут же прибрать денежки к рукам, но Том решительно воспротивился. Ещё чего не хватало! Хозяин он в доме, в конце концов, или нет?! Возмущению Тома не было пределов. Он долго кричал на Сару, а в конце посоветовал ей выбросить из головы все крамольные мысли о его деньгах и не тянуть к ним свои жадные руки. Сара всплакнула для порядка, но быстро успокоилась: она знала, что если Том что-то задумал, то непременно исполнит. Денег, конечно, жалко, но муж дороже. Тем более такой, как Том — тихий, добрый и покладистый. Про мечту Тома побывать на островах Сара знала и махнула рукой — пусть поступает, как хочет. Том более что и деньги шальные… А значит, истратить их нужно так же: быстро и со вкусом. Поэтому она благословила мужа на туристическую поездку.

И Том не пожадничал. Он взял дорогую путёвку — одноместное бунгало прямо на берегу океана. Вечером и утром, когда особенно тихо, Том сидел на веранде и слушал рокот волн, накатывающих на белый песок. В такие моменты сердце Тома на мгновение переставало биться и замирало от счастья. Там, где Том жил, не было моря, но почему-то Том любил его и постоянно тосковал о нём. Это началось ещё в детстве, когда родители первый раз отвезли его на море. С тех пор голос прибоя не замолкал в его сердце. Море стало самой большой привязанностью Тома. Когда он вырос, то хотел уехать куда-нибудь на побережье и попытать там счастья. Устроиться на шхуну рыбаком, или ещё кем. По большому счёту, ему было всё равно. Но жизнь, как известно, диктует свои правила. Сначала их бросил отец, и Том стал помогать матери воспитывать младших братьев и сестёр, потом умерла мать, и Том остался с малолетними сёстрами и братьями на руках. Чтобы прокормить их, он и пошёл работать на подстанцию. Когда дети выросли, казалось, можно заняться своей жизнью, но он встретил Сару и женился. Так и покатилось: мечта отдалялась всё дальше, переходя в раздел сначала трудновыполнимых, а затем и вовсе фантастических. Надо признаться, что Том уже смирился со скучной и серой жизнью, и даже находил в ней некоторый прелести, но уж что-что, а отдых у моря Том не собирался отдавать никому. И здесь Саре уж точно лучше помалкивать.

Том допил молоко и снял одежду, оставшись в одних плавках. Было раннее утро, и у него вошло в привычку совершать перед завтраком морские купания. Том надел ласты и маску, прошлёпал до полосы прибоя и бросился в прозрачную воду. Он ожесточённо работал руками и ногами, стремясь удалиться как можно дальше от берега. Периодически Том нырял, рассматривая богатый подводный мир, где всё удивляло и восхищало его. Ему хотелось стать одной из рыб, красиво расцвеченной и юркой, и так же, как она, свободно плавать в необозримых океанских просторах… Том гонялся за рыбками, стараясь взять в руки и рассмотреть поближе, но они легко разбегались и застывали неподалёку, словно дразня. Том так увлёкся, что совершенно забыл о времени. А когда вынырнул, то не увидел берега. Поначалу это его не испугало и не расстроило. Он перевернулся на спину и полежал на воде, смотря в небо и ни о чём не думая. Потом Том нырнул снова и поплавал среди кораллов и водорослей, опять наблюдая за морскими обитателями.

Затем Том вынырнул и поплыл, просто размеренно шевеля руками и ногами. Ему казалось, что если он будет просто плыть, то рано или поздно всё равно приплывёт к своему бунгало. Но он плыл уже долго, так долго, что начало темнеть и небо над головой покрылось свинцовыми тучами. Странно, но Том совершенно не чувствовал усталости, продолжая дрейфовать в бескрайнем море. Каким-то чудом ему удалось не впасть в панику, и он продолжал размеренно работать руками и ногами, стараясь не думать о том, что случится, если он не увидит берега.

Вскоре последние мысли исчезли из его головы, и он совершенно перестал о чём-либо беспокоиться. Вода напоминала колыбель, такой была тёплой и уютной. Тому было хорошо, как никогда. Иногда он удивлялся, но удивление быстро исчезало, уступая место блаженной радости бытия. Днём Том плыл, ночью спал, качаясь на волнах. Через какое-то время он почувствовал голод и решил нырнуть, чтобы поискать пищу. Неожиданно для Тома тело его стало гибким и обтекаемым. Мимо него проплыла мелкая рыбёшка. Молниеносным движением Том схватил её, вынырнул на поверхность и засунул в рот, не потрудившись даже оторвать плавники. Вкус сырой рыбы понравился Тому, и он нырнул за новой добычей. Насытившись, Том подремал, покачиваясь на воде, а потом возобновил путь в неизвестность. Но неизвестность теперь нисколько не волновала Тома. Он наслаждался величественным покоем, царившим вокруг, не нарушаемым ничем, и оттого казавшимся незыблемым и фундаментальным.

Том уже не помнил, сколько времени провёл в воде. Он где-то потерял маску и ласты, но это было совершенно неважно. Теперь Том ощущал себя частью водной стихии и заботился только о еде и отдыхе. Он всё больше времени проводил под водой, а между пальцами у него появилось что-то напоминающее перепонки. Том был счастлив, он не двигался ни к какой цели, а просто жил, ощущая себя частью целого, его элементарной частицей. Он ничего не хотел и ни о чём не думал, он даже начал забывать, кто он такой и как его зовут. Временами он ещё смотрел в небо, но потом забросил и это занятие, найдя его бесполезным и малоинтересным. Иногда он засыпал в густых водорослях, нежась, словно на мягкой перине. Порой Тому казалось, что уже прошли века, а порой — считанные дни. Солнечный диск вставал над горизонтом и снова садился, день сменялся ночью, в этом смысле ничего не изменилось.

Но однажды произошло нечто. Том лениво плыл, временами переворачиваясь на спину, чтобы поглядеть на небо, как вдруг ему показалось, что он услышал слабый рокот, как будто волны накатывали на какую-то преграду. Том очнулся от дремоты и усиленно заработал руками. Он вдруг некстати вспомнил, что давно не видел сушу, и в его душу закралась тоска. Воспоминания о прошлой жизни всколыхнулись в нём с новой силой, и он поплыл прямо на нарастающий шум. Скоро по воде побежали белые барашки, и перед глазами Тома предстал жёлтый песчаный берег, уходящий в горизонт и напрочь лишённый растительности. Волны накатывали на песок гигантскими языками, и, лизнув, с шипением отступали обратно. Том подплыл к самому берегу и собрался встать на ноги и выйти из воды, но не смог. Ослабевшие конечности не слушались, он неловко рухнул в воду и пополз, извиваясь всем телом и хватая пальцами горсти песка. Это отняло у него много сил, и он остановился прямо возле кромки воды. Солнце припекало, тело Тома быстро высохло, кожу стянуло и стало покалывать. Было неприятно, и Том сполз в воду. Прикосновение волн было ласковым и принесло облегчение.

Убаюканный и обессиленный, Том уснул прямо в полосе прибоя. Проснулся он, когда солнце поднялось высоко, и обнаружил, что его отнесло в море. Том с наслаждением понырял и порезвился в глубине среди водорослей и мелких рыбёшек. Но зов суши, не умолкая, звучал в его голове, и он снова сделал попытку выбраться. На это раз попытка была более успешной. Том дополз до одиноко стоящего камня и ценой неимоверных усилий сел, опираясь спиной. Так он провёл время до вечера, терпя мучительную боль от солнечных ожогов и страдая от жажды. Ночью он уснул, а утром с первыми лучами снова скатился в воду, чтобы насладиться прохладой и поесть.

Так продолжалось несколько дней, пока Том не научился ползать и немного стоять на неверных ногах. По песку ползали странные создания, похожие на крабов или жуков, и Том научился их ловить и утолять голод. Ведомый непонятной силой, Том пополз по песку вдоль линии прибоя, боясь удаляться далеко от моря, в котором он часто отдыхал от полуденного зноя. Спал он теперь на суше. Кругом по-прежнему царило безмолвие, не нарушаемое ничем и никем. К своему удивлению, Том совершенно не тяготился одиночеством и не испытывал страха. Его единственной целью было движение по песчаному берегу, и он полз и полз.

Однажды на море разыгрался шторм, и Том просидел на берегу целый день. От нечего делать он принялся наблюдать за странным существом, отдалённо напоминающим ящерицу. Существо быстро бегало по песку, постоянно меняя направление, и Том из любопытства пошёл за ним. Сначала он полз, потом попытался встать и медленно пошёл, качаясь на отвыкших от ходьбы конечностях. Первые шаги дались ему с трудом, но потом он пошёл увереннее и быстрее. Временами он падал на колени и полз, по старой привычке, но ходить на двух ногах показалось удобнее, и он старался встать. Увлечённый попытками наладить прямохождение, Том совсем упустил из виду существо, заинтересовавшее его вначале. Он немного устал и собрался отдохнуть, когда обнаружил, что море совершенно скрылось из вида. Вокруг него, спереди и сзади, простирался песок, бело-жёлтый и сверкающий. Испугавшись, Том начал крутиться, в надежде обнаружить морской берег, с которым сроднился, но ничего не увидел.

Быстро темнело, сгущались тучи, становясь в сумерках прямо угрожающими. Вскоре пошёл дождь, и засверкали молнии, которые ударяли в песок то тут, то там. Том запаниковал. Он упал на четвереньки, пытаясь обнаружить хоть что-то, напоминающее убежище. Через несколько минут, когда первая волна страхов схлынула, и Том вновь обрёл способность соображать, он увидел невдалеке нагромождение камней, где при желании можно было укрыться от непогоды. Том в два прыжка оказался возле них и обнаружил, что среди глыб имеется вход, в который он смог свободно пройти.

Том забрался в пещеру и забился в дальний угол. Стихия снаружи ревела и бесновалась. Удары молний чередовались с раскатами грома небывалой силы, шум воды, льющейся с небес, напоминал грохот водопада. Том дрожал от холода и страха и с тоской вспоминал морскую стихию. Как же тепло, спокойно и тихо среди густых водорослей! Как приятно качаться на волнах и спать, убаюканным их едва заметным движением! Зачем ему понадобилось на эту сушу? Чего он добился? Теперь он дрожит от холода, голода и ужаса в тёмной пещере и совершенно не представляет, что дальше. Конечно, нужно было навсегда остаться в море, стать его обитателем и просуществовать до конца своих дней.

Но опять Нечто не позволило ему сделать это. Это злое Нечто показало ему кусок суши, и он выбрался на неё, потому что в глубине души всегда знал: он сухопутная тварь, и его место здесь, на земле, а не там, в воде. Он практически заново научился ходить, и в отместку море исчезло.

По стене пещеры ползло отвратительного вида существо, и Том поймал его, прикончил и съел. Потом подставил ладони, собранные в горсть, под струи дождя и напился. Тревога уступила место безразличию, и Том заснул. Утром дождь не прекратился, не прекратился и вечером, и на следующий день, и ещё через день… Том питался другими, более слабыми обитателями пещеры и запивал дождевой водой. От скудного питания и ограниченного движения он ослабел и стал много спать. Он просыпался только для того, чтобы поесть и снова засыпал. Часы бодрствования становились всё короче, а часы сна всё длиннее. Том перестал различать день и ночь и потерял счёт времени. Однажды он проспал несколько дней, а когда открыл глаза, то изумлению его не было предела: дождь закончился и в пещеру пробился оранжево-жёлтый солнечный луч.

Том вылез наружу и сощурился от яркого света, затопившего всё вокруг. Но это были не самые удивительные перемены. Вокруг пещеры теперь высились густые заросли неизвестных растений с громадными листьями. Том отшатнулся, поражённый изобилием зелени там, где совсем недавно не было ничего, кроме жёлтого песка. Пока Том рассматривал это великолепие, высоко в небе раздался крик, напоминающий карканье. Том поднял голову и увидел гигантскую птицу с хвостом, похожим на крокодиловый, и с перепончатыми крыльями. Вид птицы показался Тому устрашающим, и он поспешил юркнуть обратно в пещеру. Существо с противным скрежетом покружилось над местом, где укрылся Том, и, не найдя того, что искало, улетело, громко хлопая крыльями. Том опять высунулся наружу. Растительные заросли привлекали, и он собрался на разведку.

В отличие от безмолвия морских глубин, здесь было весьма оживлённо. Отовсюду до чутких ушей Тома доносились непонятные звуки, скрежет, писк. Он вздрагивал от каждого шороха, но продолжал двигаться вперёд, осторожно раздвигая заросли и приседая на корточки при первых признаках опасности. Что-то подсказывало ему, что буйная зелень не так безобидна, как может показаться на первый взгляд.

Том преодолел приличное расстояние, и решил, что на первый раз достаточно. Он собирался повернуть назад, как вдруг услышал, как что-то большое с шумом продирается через заросли, прямо на него. Испуганный Том укрылся в листьях, но любопытство взяло верх, и он выглянул наружу. Через пару минут из зарослей показалась голова, а затем и туловище гигантского ящера, изображение которого Том видел на картинках в прошлой жизни. Ящер издал пронзительный крик и покрутил головой. Том вжался в землю, моля Бога, чтобы ящер его не заметил. Все его познания об этих существах сводились к тому, что они необычайно кровожадны. Услужливая память быстро воспроизвела в мозгу картины из кинофильмов о реликтовых животных, где они с аппетитом поедали человеческих существ, которые исчезали в пасти, даже не успев вскрикнуть. Но ящер прошёл мимо, не удостоив Том вниманием, и он вздохнул с облегчением, а потом и вовсе рассмеялся: глупо было сохранить ему жизнь только для того, чтобы им позавтракала доисторическая рептилия! Том вышел из укрытия и пошёл в сторону пещеры. Ящер находился неподалёку, и Том услышал, как он хрустит сочными листьями.

По пути Том подобрал острый камень и сломал толстую ветку. Кое-как ему удалось заострить один конец, чтобы соорудить что-то вроде копья. В пещере Тому удалось поймать какое-то существо, он съел его и улёгся спать.

На следующий день Том решил, что должен пробираться вперёд, чтобы найти водоём. Жажда мучила, и он выпил росу с большого листка. Потом взял копьё и пошёл наугад, надеясь на лучшее. Теперь он не обращал внимания на звуки, наполнявшие заросли. Он сам превратился в охотника. С помощью копья ему удалось убить зазевавшегося мелкого ящера, похожего на змею. Том аккуратно ободрал шкуру и съел. Вкус мяса понравился ему гораздо больше, чем вкус тварей, которыми он питался последнее время. Том издал победный клич и двинулся дальше. Первый успех радовал.

Том крутил головой во все стороны, боясь пропустить что-то важное, и вдруг заметил, что на некоторых деревьях висят плоды. Том присел в тени большого листа и решил понаблюдать. Через некоторое время заметил, что одни плоды, несмотря на яркую окраску, летающие обитатели этого мира не трогают, а другие охотно едят, усевшись на ветки. Однажды даже устрашающего вида ящерица сорвала с дерева плод и, чавкая, съела. Том тоже решил попробовать. Вкус у плода был немного вяжущим, но сочным и сладким, и Том, давно не евший такой пищи, с наслаждением съел.

Через несколько дней путешествия, Том достиг берега реки, величественно катившей мутноватые воды среди обрывистых берегов. Возле реки было не так жарко, дул ветерок, и радости Тома не было предела. Он прошёлся вдоль берега и отыскал пологий спуск. Вода в реке была тёплой, и Том выкупался возле берега, а потом уселся на песке. Он хотел найти безопасное убежище, где мог провести достаточно долгое время. Вдруг вода рядом с Томом забурлила, он инстинктивно отскочил, и гигантские челюсти сомкнулись в воздухе, едва не зацепив Тома за руку. Он не успел испугаться, и не помнил, как оказался наверху обрыва. Внизу в бессилии царапал короткими лапами песок огромный крокодил.

Том поспешил ретироваться, боясь, как бы крокодил не добрался до него. И пошёл вверх по течению реки, надеясь дойти до истока и поселиться там. Ночевал он теперь на деревьях, кои стали в изобилии встречаться на пути. Их мощные стволы уходили корнями глубоко в землю, а кроны были раскидистыми и густыми. От дерева к дереву тянулись плетущиеся растения, чьи стебли были тонкими, но очень прочными. Том научился перемещаться по ним, ловко орудуя руками и ногами. Ел он теперь в основном плоды, изредка охотясь на мелких существ. Ящерицы, большие и маленькие, населявшие лес, не причиняли ему никаких неудобств. Том научился прятаться от больших и избегать встреч с теми, кто умел летать. К тому же он быстро обнаружил, что почти все, кто обитал здесь, были травоядными и мало интересовались его персоной. Крокодил, конечно, был исключением, но он жил в воде и, избегая купаний, Тому вполне удавалось с ним не встречаться. Он пока не нашёл сухой и тёплой пещеры, но надеялся найти такую в верховьях реки. На горизонте он уже видел макушки голубоватых гор, и добраться до них было его целью. По мере продвижения вперёд характер реки менялся, она становилась более бурной, а местность более холмистой. Том рискнул снова выйти на берег и поймать рыбу в ставшей прозрачной воде. Горы теперь виднелись отчётливо, их вершины скрывались в толстом слое серо-белых пушистых облаков.

Но путь до гор, несмотря на кажущуюся близость, занял продолжительное время. Тому очень хотелось добраться как можно скорее, потому что по ночам стало холодать, и он мёрз на деревьях. Окружающая фауна тоже претерпела изменения и стала более агрессивной. То тут, то там Том натыкался на обглоданные свежие кости, и понимал, что хищник бродит совсем рядом. Он почти не спускался на землю, полагая, что жизнь на деревьях намного безопаснее. Здесь у него почти не было врагов, а густые кроны скрывали его от летающих плотоядных. Правда, однажды Том наткнулся на самую настоящую рептилию. Он устроил себе удобный ночлег на раскидистой ветке и заснул. Проснулся оттого, что его правая нога занемела. Он хотел пошевелить пальцами, но с ужасом увидел, что лодыжку обвила огромная змея. Тварь дерзко уставилась на Тома изумрудными глазами, ежесекундно выбрасывая изо рта раздвоенный язык. Том похолодел и замер, боясь лишний раз пошевелиться. Змея посидела немного на его ноге, потом, видимо учуяв что-то более подходящее, молниеносным движением развернула кольца, сжимавшие лодыжку, и исчезла в густой листве. До самого утра Том не мог уснуть, возбуждённый неожиданной встречей. Но когда волнение улеглось, справедливо рассудил, что чёму быть, тому не миновать, и снова стал безмятежно засыпать на ветках деревьев.

И вот наступил тот счастливый день, когда Том добрался до подножия гор. Он осторожно спустился на землю, и, пригибаясь и оглядываясь по сторонам, начал исследовать местность в поисках подходящей пещеры. Через некоторое время ему это удалось, и он забрался внутрь, предусмотрительно завалив вход камнем и прикрыв снаружи ветками для маскировки. Изо мха он соорудил мягкую постель, а из шкуры неизвестного животного, подобранной на месте пиршества плотоядного хищника, сделал одеяло. В пещере было тепло и сухо, и Том был счастлив, что смог комфортно разместиться. Он обошёл все уголки пещеры, чтобы вовремя заметить незваных гостей и принять меры по их удалению. Хотя, откровенно говоря, незваным гостем здесь был он сам, но Том не собирался никому уступать. Он принёс в пещеру заострённые камни и палки на случай, если придётся держать оборону.

Бродя по окрестностям, Том обнаружил недалеко от пещеры небольшой водопад и озерцо с кристально чистой водой. После этого он, соблюдая все меры предосторожности, ходил сюда за водой и купаться. Вода была холодной, но Тому это нисколько не мешало. Самое большое преимущество озерца было в том, что там не было крокодилов. Но всё же, заслышав хруст веток или просто почуяв неладное, Том всегда вылезал из воды и убегал, рассудив, что конфликт с кем бы то ни было не в его интересах.

На дне озерца Том обнаружил существ, напоминающих улиток, достал одну и попробовал съесть, на свой страх и риск. Мясо было жёстким, но вполне съедобным, и Том стал использовать его в пищу. Дни тянулись за днями, однообразные, похожие один на другой как листья одного дерева. Вечерами, лёжа на импровизированном ложе, Том размышлял, зачем он здесь и почему Всевышний сыграл с ним такую шутку. Он терялся в догадках, что за миссия возложена на него, и есть ли она вообще, эта миссия? Том не слышал никакого небесного голоса, который бы подробно объяснил ему, что произошло, не видел вещих снов и тому подобной чепухи. Изменения, произошедшие с ним, были фундаментальны и безмолвны, как рыба. Том никогда не был силён в истории, но кое-что и был способен сообразить. Целые эпохи проходили перед его глазами за считанные дни, и он чудесным образом мог встроиться в каждую… Первое время он часто просыпался ночами, убеждённый, что всё, что с ним происходит, сон. Но, увы, новый мир простирался перед ним во всем первобытном величии и красоте. Воспоминания о старой жизни постепенно стирались из памяти, оставляя лишь чувство лёгкой грусти от безвозвратности ушедшего. Новый мир не отторгал его, и Том чувствовал некую связь с ним.

Однажды утром Том проснулся от холода. Он натянул на себя шкуру, которой укрывался, и вышел наружу. Дул ледяной ветер, а небо было затянуто свинцовыми тучами. Дрожа от озноба, Том насобирал много веток и мха и заделал щели в пещере. Он побежал к озеру и постарался выловить побольше улиток, на случай, если придётся долго пережидать непогоду, а потом вернулся в пещеру и завалил вход камнями и ветками.

Удовлетворённый работой, Том лёг на мох и укрылся. Самое большее, что он мог сделать в такой ситуации, это смиренно ждать того, что должно случиться. Ветер за стенами пещеры завывал на разные голоса, подобно волчьей стае, и Том подумал, что неплохо бы развести огонь, как первобытные люди. Он напряг память, и она услужливо предоставила ему сведения из учебников истории.

Том, кряхтя, встал со своего ложа, выбрал толстую ветку, выдолбил в ней дырку и вставил туда прут. Он начал бешено вращать его ладонями, но результат был ничтожным. В месте соприкосновения прута и ветки появились признаки тления, но огонь не разгорался. Том не сдавался, ладони горели, лоб покрыла испарина, но он продолжал трудиться. Через довольно продолжительное время ему удалось, наконец, добиться маленького язычка пламени, который весело побежал по прутку. Том, обрадованный удачей, поднёс к зародившемуся огню ещё веток, и тот с аппетитом проглотил их. Скоро в пещере пылал большой костёр. Стало тепло, и Тома разморило. Он обложил костёр камнями, чтобы огонь не разбегался по пещере, и заснул.

Проснулся он от холода. Костёр уже догорал, и жизнь в нём едва теплилась. Том подбросил веток, чтобы поддержать горение и согреться. Снаружи бушевала непогода, и Том увидел, что в самом низу пещеры появилась тоненькая полоска белого цвета. Он подошёл ближе и потрогал её пальцем. Конечно, это был снег, как он сразу не догадался! Холод значительно осложнял жизнь. Теперь Тому нужна была одежда и огонь. И если с огнём можно было как-то справиться, то с одеждой было гораздо сложнее. Нужно убить животное, чтобы содрать с него шкуру и надеть. Том с трудом представлял, как может справиться с этой задачей в одиночку. Ему страшно было выглянуть наружу, потому что он с трудом представлял себе, какие животные теперь там водятся и что из себя представляют. Временами до ушей Тома доносились жуткие завывания, и тогда он забивался подальше в угол пещеры, подкладывая в костёр побольше веток: он вспомнил, что хищники боятся огня. Но оставаться всё время в пещере было нельзя, и когда ветер стих, Том потихоньку высунул нос наружу. Снег растаял, но было прохладно, хотя и ярко светило солнце. Том посмотрел на вершины гор — они сияли ослепительной белизной.

Том отправился к водопаду и обнаружил, что он всё ещё на месте, вместе с озерцом. Том напился ледяной воды, и услышал в поникших зарослях злобное рычание. Он спрятался за валун, и оказалось, кстати: к озерцу вышло чудовище, напоминающее тигра. Оно потянулось и зевнуло, обнажив непомерного размера зубы. У Тома затряслись поджилки. На его счастье, ветер дул не в его сторону, и чудовище, напившись воды, снова скрылось в лесу.

Том поспешил вернуться в пещеру. У него оставались запасы улиток, он поджарил их на костре и съел, обдумывая, что делать дальше. И чем больше он думал, тем больше приходил к выводу, что нужно возвращаться на равнину. В предгорьях холоднее, а на равнине более тёплый климат. Тем более что река впадала в океан, который долго мог хранить тепло, и Том рассчитывал продержаться там некоторое время. Он стал готовиться в поход. Из длинной палки соорудил копьё, наконечником которого служил острый камень, крепко прикрученный к древку гибким и тонким стеблем. От шкуры Том отрезал куски кожи и обмотал ноги, а саму шкуру обернул вокруг тела.

И вот, ранним утром, одевшись и взяв копьё, Том решительно отодвинул камень, закрывающий вход в пещеру, и снова отправился в путь. На это раз его внутренний голос молчал, не собираясь подсказывать Тому, правильно ли он делает, возвращаясь обратно. Но всё же неумолимый рок опять внёс в планы Тома коррективы. Перед дальней дорогой Том решил завернуть к озерцу и наловить улиток, чтобы питаться в дороге. За всё время мытарств обоняние Тома обострилось, и на подходе к озеру он уловил незнакомый запах.

Крадучись, Том приблизился к озеру и обмер, боясь упасть в обморок. Возле воды лежала женщина. Она была едва прикрыта листьями и совсем окоченела. Женщина тихо постанывала и находилась без сознания. Том осторожно приблизился к ней и заглянул в лицо. Женщина была не красивой, но крепкой на вид. Том поднял её на руки и отнёс в пещеру, где снова развёл огонь. Про себя он назвал её Сарой, потому что очень скучал по жене в последнее время.

Через день женщина очнулась. Он села на моховой постели и испуганно уставилась на Тома. Том улыбнулся, и, едва ворочая непослушным языком, сказал, что его зовут Том. Женщина закивала, и на том же языке ответила, что её зовут Сарой. Том поразился совпадению, но не стал заострять внимания. Он спросил, как она попала сюда и что случилось? Сара ответила, что она спокойно и счастливо жила в деревне с мужем и тремя детьми, когда однажды утром ей вдруг захотелось прогуляться в лес за грибами. Она так увлеклась поиском, что заблудилась. Ей было страшно, она долго плутала в чащобе, пока не выбилась из сил.

Потом вдруг неожиданно для себя заметила, что растения, которые её окружали, ей абсолютно незнакомы, да и дороги тоже исчезли в зарослях неизвестных растений, и Сара очутилась словно в осаде. Она продиралась сквозь джунгли, что окружили её со всех сторон, и шла наугад, питаясь фруктами с деревьев и прячась от диковинных существ, которых иногда видела. Одежда её истрепалась, было жарко, и она сняла её, чтобы не стесняла движений. Потом вдруг резко похолодало и пошёл снег, Сара начала мёрзнуть и спряталась в пещере. Там было теплее, но не было еды и воды. Собрав последние силы, Сара покинула пещеру и добралась до озерца, где и потеряла сознание. Так они и встретились с Томом. Том поведал ей свою историю, И Сара слушала его, подперев подбородок рукой. Она была счастлива, что нашла Тома, а Том был счастлив, что нашёл её. О том, чтобы двинуться сейчас в путь, не могло быть и речи, так как Сара была очень слаба.

Том взвалил на свои плечи ответственность за обоих, и теперь вечерами выходил на охоту, а Сара поддерживала огонь в очаге. Он научился выслеживать и убивать травоядных животных, избегая встреч с хищниками. К тому же Том смастерил отличное копьё и топор, которое и пускал в дело. Из шкур убитых животных он соорудил одежду себе и Саре, а оставшимися Сара украсила пещеру, настелив их на пол и на постель. Мясо они жарили.

Вечерами они рассказывали друг другу о своей прошлой жизни, и Том понял, что у них с Сарой много общего. Она была такой же простой женщиной, как и он, много работала и не имела привычки жаловаться на жизнь. Том почувствовал влечение к ней, и как-то раз, будто невзначай, обнял её. Сара положила ему голову на плечо. Тогда Том, осмелев, поцеловал её в губы. Сара откликнулась, и они слились в долгом страстном поцелуе.

Так началась их супружеская жизнь. Они делили постель, Том охотился, Сара хлопотала по дому. Обсуждая, что делать дальше, он решили пробираться к океану, когда Сара совсем окрепнет, и стали потихоньку готовиться к походу. Но когда всё было почти готово, Сара, смущаясь и краснея, объявила Тому, что ждёт малыша. Том не верил своим ушам, но Сара уверяла его, что ошибки быть не может, как-никак она мать троих детей. Том прослезился от радости и весь вечер то и дело гладил Сару по животу. О походе к океану не могло быть и речи, и они остались, рассудив, что здесь не так и плохо. Тем более что погода установилась умеренно-прохладной, и в принципе достаточно комфортной.

Перед самыми родами живот у Сары раздулся до невероятных, как казалось Тому, размеров. У него в прошлой жизни не было детей, и всё, что он переживал в связи с беременностью Сары, было для него впервые. Сара же оставалась спокойной. Она убеждала Тома не волноваться, ведь она выносила троих, и прекрасно справится с четвёртым. Чувствовала она себя великолепно, и считала, что у них родится мальчик. Понемногу её спокойствие передалось и Тому и они с нетерпением ожидали прибавления.

В положенный срок Сара благополучно разрешилась от бремени двойняшками — девочкой и мальчиком. Том, следуя руководящим указаниям Сары, сам принял роды и завернул малышей в шкуры. Дети были крепкими и розовыми, они сучили ручками и ножками, и Том расплакался от умиления. Малюток решили назвать Мария и Николас, потому что так звали детей Сары. И хотя хлопот значительно прибавилось, Том был по-настоящему счастлив.

* * *

Молодой археолог Ричард сидел на раскладном стуле и потягивал охлаждённый апельсиновый сок. Пластмассовые ножки стула прочно стояли на африканской земле. От жары Ричарда разморило, и он клевал носом. В африканские земли его занесла одна навязчивая идея, с которой он носился последнее время. Ричард интересовался мезозоем и происхождением человека. Он считал, что Африка имеет полное право считаться колыбелью человеческой цивилизации, и потому неустанно рыл горячий жёлтый песок. Ричард писал диссертацию, которая должна была всколыхнуть весь научный мир и принести ему мировую известность как учёному. Ричард не жалел ни сил, ни времени, ни денег, хотя многие многозначительно крутили пальцем у виска, показывая на него. Но Ричард был выше насмешек и спокойно сносил остроты. Он знал, что когда пробьёт его час, насмешники разом умолкнут, пристыженные и посрамлённые. И тогда Ричард в свою очередь насмеётся вволю. А пока он молчал и рыл. Высокий африканец подошёл к нему и окликнул.

— Сэр… вы спите?

Ричард вздрогнул и разлепил веки.

— Нет, что ты. Что случилось?

— Там что-то нашли, вам нужно это увидеть.

У Ричарда радостно забилось сердце: неужели свершилось? Но он не выдал волнения. Зачем заранее делать выводы? Сколько раз он вот так обретал надежду и вновь терял её. Ричард чувствовал себя немного усталым и разочарованным. Наследство отца таяло на глазах, а он ни на шаг ни приблизился к заветной цели. Пожалуй, если так и дальше будет продолжаться, придётся свернуть работы на неопределённое время. А этого Ричарду хотелось меньше всего. Он встал со стула и отставил в сторону сок.

— Ну, показывайте, что вы обнаружили?

Африканец пошёл впереди, величественный, как корабль, а Ричард в белой панаме шёл следом. Возле внушительного размера ямы они остановились и наклонили головы, чтобы рассмотреть, что там делается. Внизу копошились рабочие. Ричард спустился по приставной лестнице в яму и вопросительно уставился на них. Они прошли много исторических пластов, у них были находки, в том числе и ценные, вроде костей гигантских ящеров, но Ричард знал: это всё не то. Он искал следы человека, а их не было. Он прекрасно знал, что человек появился гораздо позже, чем динозавры, но упорно отказывался в это верить. Теперь они как раз раскопали мезозой. Один из рабочих, сидящий на корточках в углу ямы, подозвал Ричарда к себе. Он подошёл и сел рядом. Рабочий аккуратно расшвырял песок кисточкой, и Ричард увидел небольшой кусочек окаменевшей смолы с вросшим туда серебряным католическим крестиком…

Кольцо саламандры

— Прости, детка, но лично к тебе я не испытываю ненависти, — молодой человек сжимал железной хваткой горло девушки с ярко-рыжими волосами.

Девушка силилась что-то сказать, пытаясь судорожно глотнуть хоть каплю воздуха, но пальцы молодого человека сдавливали нежную шею всё сильнее. Лицо девушки посинело от напряжения, губы вытянулись в безобразную щель, а пальцы конвульсивно то сжимались в кулаки, то разжимались. Наконец по телу девушки прошла судорога, и она обмякла в руках молодого человека. Он опомнился, разжал руки и отбросил девушку от себя, словно держал в руках медузу. Она отлетела в угол и застыла там, похожая на тряпичную куклу с посиневшей шеей и упавшей на грудь головой. Молодой человек не удостоил её даже взглядом. Он тотчас бросился искать что-то, а когда нашёл, лицо его просияло. Это оказалось старинной книгой в кожаном затёртом переплёте. Молодой человек прижал книгу к груди, и на сей раз обратился к девушке, по-прежнему не глядя на неё.

— Вот видишь, дорогая, я же просил, я умолял тебя отдать её мне, и зачем было так упрямиться? Это ты вынудила меня так поступить с тобой, милая. Ты же знаешь, если я чего-то захочу, я всё равно добьюсь. И теперь, детка, если ты умерла, в этом виновата только ты. Мне жаль, но лучше не стоять на моем пути. Я думал, ты понимаешь это… но в последний момент ты не оправдала моих надежд, и теперь ты валяешься в углу, словно разбитая статуэтка. Но это не моя вина, прости…

Молодой человек потоптался на месте в нерешительности, а затем поспешно вышел. Он шёл по тёмным улицам, улыбаясь самому себе и крепко прижимая книгу к груди. Дома он не раздеваясь и не снимая башмаков, прошёл в комнату и торопливо раскрыл книгу. Он быстро нашёл то, что было ему нужно, и торопливо пробежал глазами по строчкам. По мере прочтения лицо его выражало всёвозрастающее разочарование. Он много раз прочитал одно и то же место, полистал книгу ещё, потом упал в кресло напротив камина и открыл книгу на первой странице. Он читал до вечера следующего дня, а когда закончил, его выразительное лицо исказила гримаса злобы. Он бросил книгу на пол и закрыл лицо руками.

— Чёрт! — пробормотал он себе под нос. — Это всё я и так знаю. Зачем тогда эта ненормальная скрывала её от меня? Одной страницы не хватает, но это ерунда. Всё остальное изложено весьма подробно. Чёрт! Я ничего не понимаю! — Он тихо застонал и откинулся на спинку кресла. Посидев так некоторое время, он вдруг резко вскочил, схватил с вешалки пальто и выбежал на улицу.

Ноги сами принесли его в ту антикварную лавку, в которой он побывал накануне вечером. За стойкой стояла женщина, она приветливо улыбнулась вошедшему и обратилась с дежурным вопросом:

— Чем могу быть вам полезна? У вас какие-то проблемы? Бросила девушка?

Молодой человек окинул её хмурым взглядом.

— Где Агнесса? Обычно она стоит здесь за стойкой.

Женщина тяжело вздохнула.

— А вы ей кто? Что-то я вас раньше не видела.

— Я её друг, я приходил только когда она была здесь. Мы довольно тесно общались, если вы понимаете, о чём я.

Женщина кивнула.

— Как же не понять, вы и есть тот таинственный знакомый Агнессы, увлекающийся магией. Она пару раз упомянула о вас.

— Ну и? Где она? Вчера у нас должно было состояться свидание, но она не пришла. Я собирался сделать ей предложение, и поэтому беспокоюсь.

Женщина вдруг всхлипнула и вытерла слезу.

— С нашей Агнессой, нашей кроткой овечкой, произошло несчастье. Какой-то маньяк, очевидно, ворвался сюда и пытался её убить. Не знаю, зачем. Он немного разворошил тут вещи, но ничего не украл. Во всяком случае, я не ничего не заметила. Зато бедняжка Агнесса в ужасном состоянии.

— В ужасном состоянии?! Но она жива?!

Женщина вздохнула.

— Жива, слава Богу! Я вовремя подоспела. Но вряд ли это можно назвать полноценной жизнью. Агнесса впала в кому, и сколько она там останется, никому не известно. Она там, в комнате. — Женщина вытянула руку в направлении тяжёлого занавеса бордового цвета, закрывавшего дверь. — Вы хотите посмотреть на неё?

Молодой человек замялся.

— Пожалуй… Она может слышать?

Женщина пожала плечами.

— Откуда мне знать? Но доктор велел с ней общаться так, будто она слышит. Говорит, это помогает выйти из комы. Поэтому думаю, ей не повредит, если вы поговорите с ней.

Молодой человек ничего не ответил и прошёл за занавес. На резной кровати, застеленной кружевным кремовым бельём, лежала Агнесса. Молодой человек на мгновение застыл в дверях, не решаясь войти, но потом тряхнул волосами и решительно подошёл к постели. Лицо Агнессы было опухшим, глаза закрыты. На шее виднелись чёрно-красные кровоподтёки, придававшие облику Агнессы зловещий вид. Она выглядела словно восковая кукла, раскрашенная сумасшедшим художником. Молодой человек отвёл взгляд. Его настигло запоздалое раскаяние. Руки его слегка дрожали, а подушечки пальцев начало покалывать, словно они вспомнили, что делали накануне. Но молодой человек пересилил себя и сглотнул слюну.

— Здравствуй, Агнесса! Мне жаль, что так вышло. Тем более, что книга мне не пригодилась. Зачем ты прятала её от меня? Ты просто вывела меня из себя! Мы собирались пожениться, детка, так к чему эти секреты? Я, конечно, ужасно вёл себя, и был непростительно груб с тобой, но ты же жива. А что мне оставалось делать? Что? Ты же знала, как мне нужна эта книга. Как мне нужны деньги! Я целыми днями рассказывал тебе об этом! Но ты была упряма, ты ничего не хотела слушать! Я твердил тебе, что у меня мало времени, что они убьют меня, если не получат своих денег, но тебе было всё равно! Ты мило улыбалась и говорила своим ангельским голоском, что всё наладится! Как наладится?! Как, я тебя спрашиваю?! Я должен был отдать им деньги или золото, на худой конец, и тогда они бы оставили меня в покое. А тебе было всё равно, умру я или нет! Но теперь всё кончено! Да, милая, всё пропало! Скоро я присоединюсь к тебе… Прощай! — Молодой человек наклонился и поцеловал Агнессу в губы. На мгновение ему показалось, что её губы приоткрылись, а веки дрогнули, и он отпрянул от девушки, испугавшись. Сердце его билось, как птица в клетке. Он стал пристально всматриваться в Агнессу, но быстро убедился, что ему только показалось, что Агнесса подаёт признаки жизни. Она лежала неподвижно, словно покойница с бледным восковым лицом и плотно сомкнутыми губами. Ярко-рыжие волосы обрамляли лицо девушки так, что оно казалось объятым пламенем. Молодой человек поспешно вышел.

Женщина за прилавком окликнула его.

— Эй, мистер! Как она?

Молодой человек остановился и подошёл к женщине.

— Меня зовут Виктор, — он что-то торопливо черкнул на бумажке, которую достал из кармана. — Вот мой адрес. Прошу, дайте мне знать, если она очнётся… это очень важно.

— Разумеется. Разумеется, дорогой. Я сразу дам вам знать. Так вам ничего не нужно?

— Большое спасибо! Нет, пока нет… — Виктор вышел на улицу.

До полуночи он бесцельно бродил по городу, временами заходя в дешёвые забегаловки и выпивая там по парочке рюмок виски. Потом вернулся в свою убогую комнатушку и сел в кресло перед камином. Отчаяние настолько захватило его, что ему стало совершенно всё равно, что с ним будет. Ему очень не хватало Агнессы, её мелодичного голоса, он искренне верил, что она простит его, если только придёт в себя. Он раскаивался в своём деянии и желал Агнессе скорейшего выздоровления. Незаметно для себя он уснул, согретый пламенем камина. Во сне он увидел Агнессу. Она улыбалась ему доброй, сочувствующей улыбкой. Виктор протянул руки ей навстречу.

«Агнесса! Я так рад! Прости меня, дорогая! Я был не в себе… На меня нашло затмение. Но что это за книга? Там ничего нет! Глупышка, зачем ты прятала её?»

Агнесса заговорила тихим шелестящим голосом.

«Ты не призвал саламандру. Без этого ничего не получится. Я пыталась тебе сказать это, но ты отмахивался. Там нет одной страницы, где говорится об этом».

«Но почему ты не сказала мне об это раньше? Мы бы всё уладили и были счастливы. Это ты вырвала страницу?»

«Нет, книга всегда была такой. Страница утеряна. Ты обещал жениться на мне, а потом я бы открыла тебе тайну. Саламандра не каждому приходит на помощь. Только тем, кого она сочтёт достойным. Но я помогу тебе. Завтра в полночь призови саламандру и смешай всё в нужных пропорциях».

Агнесса исчезла, а Виктор проснулся. Он протёр глаза, не веря случившемуся, но сон был таким реальным, что от возбуждения его лихорадило. Не в силах сидеть на месте, он выбежал из дома и направился в ближайшую забегаловку. Там заказал бутылку виски, с которой просидел до вечера, но нисколько не опьянел.

Вернувшись к себе, Виктор спустился в подвал, где ставил опыты, и разжёг печь, не скупясь на поленья. Затем приготовил смесь, поставил в печь и начал ждать. Ровно в полночь он начал призывать саламандру. Пламя в печи гудело, Виктор с покрасневшими глазами всматривался в него, надеясь хоть что-то рассмотреть. От напряжения картинка перед глазами начала заволакиваться туманом, ему показалось, что пламя вышло за пределы печи и начало складываться в некое подобие женской фигуры. Юркая фигурка танцевала причудливый танец вокруг коробки со смесью, порхая словно огненная бабочка. Виктору показалось, что он слышит тихий смех, напоминающий перезвон колокольчиков. Он потряс головой и протёр глаза. Фигурка пропала, Виктор провалился в глубокий сон. Когда он проснулся, пламя в печи потухло. Виктор вытащил банку и открыл её с сильно бьющимся сердцем. На дне лежал странный камень темно-синего цвета. Он не был похож на золото, и Виктор почувствовал себя обманутым. В сердцах он швырнул камень о стену, но, успокоившись, поднял и начал внимательно рассматривать. Камень был тяжёлым и скользким на ощупь. Он оставлял на подушечках пальцев синий след. В первый раз из опытов, которые ставил Виктор, хоть что-то получилось, и он сжал камень в кулаке. Возможно, нужно работать дальше и это всего лишь первая стадия. Ему хотелось спросить Агнессу, но связь с ней была односторонней, и ему оставалось только ждать.

Он прождал несколько дней, практически не вставая из кресла перед камином, то просыпаясь, то засыпая. Он почти ничего не ел и сильно похудел. Глаза у него ввалились, а щёки покрылись щетиной. Но Агнесса не приходила. Она словно насмехалась над Виктором, окружив его непроницаемым молчанием. Виктор был на грани отчаяния. В один из вечеров он не выдержал и снова побежал в антикварную лавку.

Женщина за прилавком сразу узнала его.

— Ах, это вы! Хорошо, что вы зашли.

— Как Агнесса? Ей не лучше? Я хочу сказать, она не пришла в себя? От вас не было известий, и я очень нервничал.

Женщина сделала печальное лицо.

— Нет, ей не стало лучше. Я бы сразу же вам сообщила, об этом вам не следует беспокоиться, уж поверьте. Бедняжка выглядит, как покойница. Хотя, как мне кажется, слегка порозовела. Хотите навестить её?

— Да. Мне хочется её видеть.

Виктор порывисто откинул занавес и вошёл в комнату Агнессы. Она по-прежнему неподвижно лежала на кремовых простынях. Виктор подошёл к девушке и взял её за руку. Рука была едва тёплой, но жизнь в ней чувствовалась. Виктор сел на краешек кровати и прочувствованно заговорил.

— Ах, Агнесса! Зачем ты мучаешь меня снова? Я ждал тебя, терпеливо ждал, но ты видно забыла обо мне. Зачем ты решила посмеяться надо мной? Для чего мне это камень? Я даже не знаю, что с ним делать. И уж тем более, он не способен мне помочь! Кто его купит? Я пропал, Агнесса! Пропал! Я знаю, ты вправе наказывать меня, я дурно поступил с тобой, но неужели тебе ни капельки не жаль меня? Если я расплачусь с долгами, то смогу жениться на тебе, когда ты придёшь в себя, и мы ещё будем счастливы. Ты можешь не верить мне, но я говорю правду. Я люблю тебя, Агнесса, люблю, несмотря ни на что. Ты моя единственная надежда. Помоги мне! — Он вложил в последние слова столько боли и отчаяния, что даже каменное сердце дрогнуло бы. Но Агнесса не подавала никакого знака, что слышит. Виктор посидел ещё немного, держа девушку за руку, потом тяжело вздохнул, поднялся и вышел.

Женщина за прилавком с нетерпением ожидала его. Ему не хотелось говорить, но она сама окликнула его.

— Уже уходите?

— Да, — Виктор замешкался. — Она всё в том же состоянии. Мне тяжело её видеть такой. Я пойду, пожалуй.

— Я вас понимаю и не осуждаю. Надеюсь, всё же она придёт в себя, рано или поздно. Ничего не хотите купить?

Виктор собирался отрицательно мотнуть головой, но потом передумал.

— Возьму снотворное. Не могу спать в последние дни. Бессонница измотала меня.

— Это правильно. Крепкий сон вам сейчас не помешает. Невооружённым глазом видно, как вы себя изводите! Вот, пожалуйста! — Женщина протянула Виктору бумажный пакетик с порошком. — Выпейте на ночь и будете спать, как убитый.

— Спасибо. — Виктор вынул деньги и положил на прилавок. — Вы очень любезны. Я буду ждать известий от вас.

— Непременно. — Женщина хотела добавить что-то ещё, но тут в лавку зашёл покупатель и Виктор поспешно вышел.

Дома он сел в любимое кресло перед камином и выпил порошок. Ему не хотелось ждать наступления темноты. На этот раз его надежды не были пустыми. Он сразу увидел Агнессу. Она стояла и смотрела на него. Виктор радостно приветствовал её.

«Дорогая! Наконец-то ты навестила меня! Но помучила, признаться, изрядно! Ну и поделом мне, я на тебя не обижаюсь. Скажи мне, детка, что это за странный камень? И что мне с ним делать?»

«Это промежуточная стадия. Чтобы получить золото, тебе нужно обручиться с саламандрой».

«Обручиться с саламандрой? Как это?»

«Просто. Тебе придётся станцевать с ней брачный танец и надеть ей на палец кольцо. Только так ты сможешь получить то, что хочешь. Другого пути нет. Возьми свой перстень с рубином и надень ей на палец. Тогда она исполнит всё, что ты захочешь».

«Как? Как я смогу сделать это?»

«Пригласи её на танец, она обнимет тебя, и тогда ты сможешь надеть перстень. Это всё, чем я могу помочь тебе. Завтра в полночь ты можешь призвать саламандру».

Виктор хотел спросить ещё что-то, но Агнесса исчезла. Виктор открыл глаза. Завтра в полночь. Что ж, он обручится, если это нужно для дела.

В назначенное время Виктор спустился в подвал, положил камень в банку и закрыл крышкой. Разжёг печь и поставил банку туда. Ровно в полночь начал призывать саламандру, заклиная её явиться как можно быстрее. Огонь в печи ярко вспыхнул, так что Виктор непроизвольно закрыл глаза и отпрянул. Но, боясь пропустить ту, что так усиленно призывал, тотчас широко распахнул их и стал пристально всматриваться в огонь. Скоро в самой глубине пламени он увидел гибкую женскую фигурку, кружащуюся в сумасшедшем танце. Виктор решительно протянул руку в огонь, приглашая даму на танец. Огонь не причини ему боли, и Виктор смело протянул обе руки к танцующей юркой фигурке. Саламандра подошла ближе, и Виктор услышал тихий смех, напоминающий перезвон колокольчиков, и увидел её огненные глаза. Заворожённый взглядом, он взял саламандру за руку, быстро надел ей на палец загодя заготовленное кольцо с рубином, и обнял её. Языки пламени подхватили их, и они закружились в дьявольском танце. Саламандра льнула к нему, и Виктору казалось, что в какое-то мгновение они стали единым целым. Он чувствовал себя огненной стихией, которой подвластно всё. Они кружились всё сильнее, всё неистовее, огонь вокруг бушевал со страшной силой. Жар пожирал Виктора изнутри, но ему было так весело, как никогда раньше. Он смеялся, снопы искр вырывались из его широко раскрытого рта, саламандра всё крепче прижималась к нему, кольцо с рубином иногда мелькало в огненном круговороте, пламя вырвалось из печи и вовсю бушевало в комнатушке. Виктор, намертво сросшийся с неукротимым духом огня и ставшим с ней единым целым, не слышал и не чувствовал ничего, кроме гула вошедшего в полную силу сытого пламени. Разгоревшийся пожар полностью уничтожил лабораторию Виктора вместе с хозяином…

* * *

В тот момент, когда огонь, полностью насытившись, затих и успокоился, оставив после себя только почерневшие, закопчённые стены и стойкий запах гари, Агнесса, до этого не подававшая признаков жизни, вдруг открыла глаза и попросила пить. Женщина, стоявшая в тот момент за прилавком, опрометью кинулась в комнату и принесла девушке стакан воды…

Несколько позже Агнесса и та самая женщина, а её звали Оливия, сидели на заднем дворе антикварной лавки и пили травяной чай. Агнесса была ещё слаба, но силы уже возвращались к ней. Она заметно порозовела, а синяки на шее полностью сошли. Оливия отхлебнула чай из голубой фарфоровой чашки.

— Как же я рада, милая Агнесса, что ты начинаешь возвращаться к жизни! Грешно так говорить, но я почти потеряла веру…

Агнесса смутилась.

— Ну что ты, Оливия! Ты показала себя настоящей подругой! Я никогда этого не забуду. Спасибо тебе.

Оливия опустила глаза.

— Ты знаешь, даже не знаю, как сказать тебе… это ужасно, но всё равно тебе станет известно… тот парень, твой жених… он…

Агнесса перебила её.

— Сгорел у себя в лаборатории. Уснул во время очередного опыта. Я предупреждала, что его увлечение не доведёт до добра. Так же, как и страсть к игре…

— Но откуда ты знаешь? Я не хотела тебе говорить, пока ты окончательно не окрепнешь…

— Я тоже умею читать. Газета попалась на глаза…

— Ты так спокойно говоришь об этом… он сказал мне, что вы собирался жениться на тебе…

— Возможно. Я не говорила тебе, но мы часто ссорились… он слишком многого хотел. Я собиралась порвать с ним в ближайшее время. Он хотел всё и сразу, а это не по мне…

— Ну надо же… а мне показалось, что он очень беспокоился о тебе, когда ты была без сознания… приходил несколько раз, говорил с тобой. Мне думалось, он искренне привязан к тебе.

— Он умел притворяться, это получалось у него весьма ловко. А беспокоился, скорее всего, по старой привычке… я мало что для него значила. Он любил удовольствия и деньги. За то, что на них можно купить удовольствия. Конечно, он не был достоин высокого чувства. Жаль, что я сразу этого не поняла…

— Ты говоришь, он играл? — Оливия задумчиво потёрла переносицу. — Мне так не показалось… он выглядел вполне прилично… немного хмурым, но я приписала это его озабоченности твоим состоянием.

— Не стоит так много времени уделять его персоне, Оливия! В конце концов, каждый получает то, что заслуживает. — Агнесса взяла двумя пальцами чашку с чаем и Оливия заметила у неё на пальце изящное кольцо с рубином.

— О! Какое красивое! Откуда это у тебя? Что-то я раньше не замечала… Дай посмотрю! — Оливия схватила Агнессу за руку, намереваясь снять кольцо, но девушка испуганно отдёрнула руку.

— Не надо! — И добавила уже мягче. — Оно дорого мне. Не стоит снимать его с пальца.

Оливия обиженно передёрнула плечами.

— Как хочешь. Я только хотела посмотреть… откуда оно?

— Виктор подарил. На нашу помолвку… эта единственная память о нём. Хоть он и был ничтожным человеком, всё-таки когда-то я любила его… и даже собиралась замуж… мне не просто расстаться с ним, что бы я ни говорила…

— Прости, дорогая… конечно, я понимаю тебя. Разбитое сердце, и всё такое. Любой девушке непросто терять жениха, какой бы он ни был. Тем более если он трагически погиб. Мы всегда склонны идеализировать покойников…

Агнесса задумчиво потёрла кольцо.

— Ты права, как всегда. Но не стоит и слишком унывать по этому поводу. Виктор не единственный мужчина на свете. Когда-то я всё равно забуду его.

— Непременно, дорогая, непременно! А сейчас быстренько ложись в постель, тебе нельзя много времени проводить на ногах! Иди, милая, иди, а я уберу со стола.

Агнесса удалилась, а Оливия, напевая себе под нос, начала составлять чашки на поднос.

Content

Ольга Морозова
Замок

Замок

Месть

Изгоняющие дьявола

Кукольный театр

Мезозой

Кольцо саламандры